Великие приключения происходят от малых причин.

А. В. Суворов

Кондратьева Инга Львовна

Корделаки

* * *

По всему саду разливался неотвратимый аромат капустной кулебяки. Ах, эти старосветские усадьбы, скрип половиц, суета во дворе от приезда гостя, старомодные угощения, желание угодить, идущее от самого сердца. Мило. Как мило здесь, вдали от суеты города, его грубых условностей, бездушных зачастую отношений, повсеместного торжества выгоды. То ли дело полуденный отдых перед обильным обедом в саду у гостеприимной пожилой помещичьей пары, которая ловит каждое слово столичного гостя, наперебой предлагая ему отведать «ещё и этой наливочки» из разнокалиберных графинчиков зелёного стекла. Эх! А не бросить ли всё – эти рауты и балы, сделки и векселя, верховые прогулки в утреннем парке и лёгкий флирт на балюстраде бельэтажа в сумерках на закате.

Впрочем, зачем же бросать так уж всё сразу? Прогулки и закаты вполне можно сохранить в реестре удовольствий, даже сменив стиль жизни на сельскую пастораль. Купить именьице, завести холмогорочек[1]. Парное молочко на столе, плотные молочницы перед взором. И да что там крестьянки! Соседка! Аппетитная соседушка, обладающая рядом достоинств, одним из которых всенепременно должна быть беспечность супруга и его долгие отъезды «по делам». Или вовсе не обременённая семейными обязательствами остроумная вдовушка? Но нет. Нет! Это может повлечь за собой возникновение упрёков, предъявление претензий и ожидание обязательств. Нет. Случайность! Вот та муза, преданность которой Илья Казимирович хранит с момента вступления во взрослое половодье светской жизни. Ей он и останется верен, покуда нрав его, свободный от страстей, будет по-прежнему уравновешивать силу порывов и желаний натуры со слабостью увещеваний и назиданий совести. Равновесие души! Вот его штандарт на грядущие годы.

Граф был молод, но не юн. Иссиня-чёрная шевелюра его была, по всей видимости, наследием от испанских или итальянских предков, а о греческой линии родства напоминал выдающийся нос – красивого рисунка, составляющий с высоким лбом почти прямую линию, лишённую ложбинки у бровей. То есть представить графа в пенсне и седым было делом явно затруднительным. Сейчас он вальяжно развалился на уютной горсти плетёного кресла в саду своих недавних знакомых и, внимая речам хозяина, наслаждался минутами передышки и покоя. Жизнь Илья Казимирович вёл довольно бурную, светскую, насыщенную, но полностью подчинённую лишь одной воле – своей собственной.

– Скажите, дорогая хозяюшка! – обратился гость к супруге хозяина. – А спустится ли к столу упомянутая Амалия Модестовна? Или она не выходит?

Разговор за наливками только что коснулся родственницы радушных хозяев, точнее будет сказать – хозяина. Павел Семёнович Куницын был представителем рода древнего, но к периоду описываемых событий уже захудавшего. С заслуженной гордостью демонстрируя, бывало, своим гостям галерею фамильных портретов, наличие коей, согласитесь, является редкостью в средней полосе России, а не в каком-нибудь там Виндзоре, он иногда сам путался в соотношении и очерёдности многочисленных предков, число коих в прежних поколениях достигало, говорят, до пятнадцати душ.

К возрасту принятия наследства вместе с Павлом Семёновичем пришёл в здравии лишь его младший брат Пётр. Женились Павел Семёнович со своей Харитой Всеволодовной ещё по благословению стареньких родителей, а вот брата под венец вёл уже он сам. Но недолго продлилось супружеское благополучие Петра Семёновича и Амалии Модестовны. Пётр Куницын, избрав стезю служения отечеству на поле брани, честно выполнил свой долг и в своё время геройски дошёл до Парижа. Вернулся израненный, но живой, женился по душе, и почил на руках своей молодой супруги всего год назад, в семейном тепле и уюте.

Вдова поселилась в семье мужниного брата, и Куницыны-старшие души в ней не чаяли, приняв вместо дочери, так как собственных детишек им бог не дал. Амалия Модестовна была нынче дама цветущего возраста и здоровья, и, как успел заметить при непродолжительной беседе Илья Казимирович, ещё и обладающая живым обаянием и способностью вести нескучную беседу. Этого хватило, чтобы, возвращаясь нынче из сугубо деловой поездки и следуя из некоего губернского города обратно в столицу, граф вспомнил рассказ недавних своих знакомцев об их летнем проживании в N-ской волости, и, пересёкши границу оной, свернуть с дороги в усадьбу Куницыных.

* * *

А знакомство произошло так. С неделю назад был Илья Казимирович с визитом в известном салоне баронессы Туреевой. Это была молодая дама, прожившая в своё время в замужестве всего с год, обладающая характером своевольным, умом пытливым, а темпераментом взрывным. Понятие «вдова» к этой зеленоглазой стремительности применить бы мало кто осмелился – в тоске или печали её никто не видел ни дня, на приемах её грациозная фигура мелькала, энергично перемещаясь из зала в зал, а пришедшие в голову идеи воплощались незамедлительно. Внешность баронессы каждый описал бы по-своему, потому что она постоянно находилась в движении, а чего-то особо примечательного выделить в ней было сложно.

Спорить о том, была ли она красива, мы не станем, отметим только, что свойством её являлась та манера общения, которая, если не отталкивает сразу, то после второй-третьей беседы, наполненной колкостями и намёками, начинает притягивать с неимоверной силой и может приковать к себе намертво. Непослушные её пряди того оттенка, что художник нарёк бы тициановым, а в простоте зовут медным, всегда норовили вырваться из любого порядка и доставляли своей хозяйке массу хлопот.

Салон Туреевой знаменит был тем, что одинокая дама вела образ жизни загадочный и от посторонних глаз сокрытый, а гости у неё бывали всё сплошь из когорты таинственных предсказателей, целителей и астрологов. Сама хозяйка владела способностью отыскивать потерянные предметы и безошибочно предсказывать брачные пары сезона. В начале зимы она устраивала вечер, на котором желающими родителями девиц на выданье вписывались на карточках имена невест. Хозяйка салона наносила на оборот имя будущего супруга, либо ставила прочерк, если считала, что девица останется в этом сезоне незамужней. Записки тут же, принародно, замуровывались в вазы и, чтобы не было соблазна сказать, что их после вскрывают для корректировки и подтасовок, раздавались уважаемым и облечённым доверием господам на хранение. На следующий год эти хранилища вскрывались, и покуда ещё ошибок не случалось. Кроме того, в обществе сложилось мнение, что любой брак, предсказанный этим способом, обречён стать счастливым.

Завистники злословили, что всё это умение от того, что ещё покойный муж привёз баронессе из Франции колоду карт от самой мадемуазель Ленорман[2], и Туреева просто по цифрам рождения вычисляет наилучшие соотношения претендентов, но удостовериться в этом никому случая пока не представлялось. Госпожа Туреева умела так оборвать разговор в нужном ей месте, что собеседнику ничего не оставалось, как вовремя ретироваться без потерь, либо покорно принять перемену темы. Её побаивались, ею восхищались, к ней стремились. Попасть в салон баронессы было делом нелёгким, а постоянных её гостей можно было пересчитать по пальцам одной руки. Граф Илья Казимирович Корделаки впервые попал к ней в дом ещё будучи гусаром и достиг отношений почти приятельских, посещая салон уже наверно лет пять.

Тот вечер был посвящён одному заезжему из Москвы магу, провидящему будущее, читающему знаки на ладонях, да ещё и утверждающему свою возможность общения с потусторонним миром. Этакому последователю Калиостро[3], что опередил время на полвека в умении, которое впоследствии назовут спиритизмом. Дом полон набился вдов и сирот-бесприданниц, которые каждая либо через одну желали узнать, не оставил ли им муж или родитель неоткрытого наследства либо тайного клада.

Застолья в этом доме были не приняты, но в гостиной подавали напитки и лёгкие закуски, была устроена курительная комната и стояли два ломберных столика, а общество собиралось изысканное. Пока дамы ждали очереди на тайные сеансы личного общения с усопшими родственниками, коих собравшимся обещано было не более двенадцати за вечер, и гадали, кому повезёт со жребием, а кто уйдёт несолоно хлебавши, сопровождавшие их мужчины поигрывали по маленькой и обменивались последними сплетнями не хуже своих подопечных. Илья Казимирович затерялся среди них и исподтишка рассматривал соискательниц.

Были хорошенькие, были дурнушки и красавицы, но только две из пришедших сегодня гостий вызвали его неподдельный интерес. Первая была совсем молодая барышня, почти дитя, с белёсыми шелковистыми волосами, уложенными нынче во взрослую прическу, которая вовсе не шла ей. Тонкая прозрачная кожа её была такой белизны, что на ум сразу же приходили предания да сказания, которые в детстве перед сном ему частенько нашёптывала кормилица. То ли напомнила ему эта девица байку о поляхе-берегине, что вся в белом выйдет вдруг из зарослей спелой пшеницы навстречу грибникам да прохожим и будет умолять их уйти скорей не оглядываясь, потому что здесь играется свадьба. А оглянешься – раздастся топот, заблещут огненные шары среди колосьев, поднимется откуда ни возьмись ветер-ветрило да унесёт тебя за сто вёрст. То ли удивила она Илью Казимировича сходством своим с русалкой, что только что окончила песню, заманив на дно зазевавшегося парня. Что-то болезненно-надломленное было в этой барышне, будто положил на неё глаз упырь-кровопийца да покамест передумал.

Вторая дама была полной ей противоположностью – пышна, румяна и в совершенстве подходила на зримую роль доказательства сторонников теории витализма[4]. Цвет волос она имела пепельного оттенка, а глаза – то ли синие, то ли серые и с каким-то фиалковым отблеском. И, хотя никаких ярких красок в её портрете обнаружить было нельзя, все полутона были настолько гармоничны между собой, что давали ощущение свежести и природной подлинности. Жизненные силы почти ощутимым образом наполняли всё её существо, и непонятно было, что делает здесь эта роза среди увядших букетов и пыльных бумажных цветов. Илья Казимирович подсмотрел, кто из мужчин подходит к ней время от времени, и в два слова познакомился с сопровождающим её пожилым господином. Они выкурили по трубке, и граф уже знал про вдову всё. Здесь она оказалась по банальной причине: вскоре, как миновал сороковой день после кончины мужа, она потеряла своё обручальное кольцо и мучилась этим неимоверно. Илье Казимировичу стало почему-то приятно, что цель общения с покойным не была меркантильной или вызвана тоской. Он сошёлся с Куницыным ближе, был представлен вдове, перемолвился с нею парой фраз и уже к концу вечера получил открытое предложение навещать их имение при любой оказии.

* * *

Задержавшись в тот вечер чуть дольше остальных гостей, выражавших лично Туреевой свои восторги, Илья Казимирович дождался внимания хозяйки салона и после обязательных комплиментов спросил у неё про бледную барышню.

– Корделаки, вы неисправимы! – засмеялась хозяйка салона. – Хотите, я угадаю ещё и пару к вашему интересу? Это только что отбывшая госпожа Куницына, которая не вытянула жребия и не попала на сеанс. Ведь я права?

– Вы известная сибилла[5] и знаток душ, дорогая! Я обязательно спрошу у вас удивлённо и восторженно: «Как? Как вам это удаётся?», но сначала утолите мой первый интерес. Потому что бледная барышня тоже собирается покинуть нас, как я вижу. Увы! – и граф притворно вздохнул. – Всем, на кого пал мой сегодняшний взгляд, не повезло и в выборе Фортуны им было отказано. Ах, ах!

– Почему вы нравитесь мне, Корделаки, так прежде всего потому, что не льстите, как большинство недалёких угодников. Да и ваш цинизм импонирует мне, он не безжалостен, а порой и напитан самоиронией. Бледная дама – дочь моего двоюродного дядьки. Да! Что вы смотрите так удивлённо? У меня тоже могут быть родственники, я живая, Корделаки.

– Пардон! – Илья Казимирович действительно на миг остолбенел. – За время нашего знакомства ни один из них даже не упоминался, поэтому мне простительна секунда замешательства, не так ли? – баронесса свысока кивнула ему и улыбнулась лишь одним краешком рта. – Так она – ваша родственница? И что же за вопрос она хочет задать вашему покойному дядюшке? Или самой богине Фортуне? Вы, я думаю, могли бы пропустить её на сеанс по-свойски.

– И не подумаю! – отвечала Туреева. – Это пошло, прежде всего. Даже справедливость здесь ни при чём. И о чём она страждет, я тоже понятия не имею. Хотите, я вас познакомлю, спросите сами?

– Хочу! – с воодушевлением ответил Илья Казимирович.

– Нет, – задумчиво похлопала себя по губам сложенным веером Туреева. – Мы поступим лучше! Пройдите в мой будуар и ждите окончания приёма. Да не тушуйтесь так, милый граф! У меня нет на вас альковных планов.

– Да это-то меня вовсе не напугало, а обрадовало бы, – не совсем удачно стал оправдываться что-то уж больно часто сегодня удивляющийся гость.

– Пфуй! – Туреева хлопнула его веером по спине и с улыбкой непонятного назначения, по которой единственно понял Илья Казимирович, что на него не сердятся, направилась к гостям.

Расчёт баронессы был точен, и беседа с ними по обязанности не затянулась и десяти минут – отворилась дверь кабинета, который нынче хозяйка уступила для индивидуальных сеансов заезжему гастролёру, и из неё вышли заплаканная дама преклонных лет и сам нынешний предсказатель.

– Господа! И, конечно, милые дамы! Прошу прощения, – во всеуслышание вещал он, – но обещанные квоты иссякли, прошу дать отдых вашему покорному слуге.

Вокруг раздались разочарованные вздохи и восклицания, потом не охваченные предсказанием дамы обступили господина мага со всех сторон и совершенно по-детски стали клянчить у него «ещё только один вопросик задать». На то, видимо, и был рассчитан показательный выход к народу, чтобы по закону жанра осчастливить пару-тройку соискательниц, а потом уж удалиться на покой восвояси. По благостной улыбке посланца потустороннего мира было понятно, что он в уме уже отбирает тех нескольких просительниц, коих желает удостоить счастья, но тут вмешалась хозяйка.

– Дорогой магистр! – баронесса великодушно улыбнулась, а маг бросился целовать ей руку. – Я ценю ваше мужество! Вы, не щадя своих сил, отдавались сегодня интересам моих гостей. Мы все благодарим вас за это.

Раздались возгласы одобрения и поддержки. Магистр раскланялся. Туреева продолжала:

– Я понимаю, как много энергетических сил тратится во время сеансов, – маг свёл брови домиком и закивал, как бы требуя сочувствия. – Мы не смеем настаивать на продолжении. Но, быть может, у вас хватит сил выполнить мою личную просьбу?

– Я весь к вашим услугам, мадам! – предсказатель понял, что продолжения не будет и потерял к гостям всякий интерес.

– Дамы и господа, я, надеюсь, вы с пониманием отнесётесь к моему капризу, – Туреева с чуть виноватой улыбкой обращалась теперь к собравшимся. – Наш гость наутро покидает город, и мне самой хотелось бы воспользоваться его талантами. Оставьте его мне, господа! Простите и благодарю.

Никто и не подумал возражать баронессе, которая предоставляла заезжей знаменитости кров, стол и апартаменты для выступлений на всём протяжении его пребывания в столице, оставляя за хозяйкой заслуженное право на последний сеанс. Гости стали откланиваться.

– Но, постойте, магистр! – баронесса сделала вид, будто какая-то мысль только что осенила её. – Я думаю, будет не совсем справедливо насладиться моим правом единолично. Скажите, если я попрошу вас устроить публичный сеанс, то скольких гостей вы сможете удержать своим вниманием одновременно? Обещаю, что каждый задаст не более трёх вопросов.

– Не более семи человек, госпожа, – отвечал магистр.

– Отлично! Прошу вас сделать себе небольшой перерыв и, я думаю, мы продолжим через четверть часа у меня в будуаре. В кабинете уже слишком душно. Я прощаюсь с вами, господа, и буду рада видеть у себя вновь. Пригласительные билеты вам доставят посыльные.

Гости стали расходиться.

– Полина Андреевна, не желаете ли войти в наш избранный кружок? – спросила Туреева свою родственницу, выражение лица которой было таким грустным, что не понятно было – это из-за того, что не оправдались её сегодняшние надежды, или оно присуще ей по жизни.

– О господи! – прошептала та, и на лице её отразилось нечто вроде озарения или вспышки, но снова было не совсем ясно, чем это вызвано – радостью, страхом или просто неожиданностью. Спустя миг она решительно ответила: – Да! Благодарю вас!

– Полина Андреевна без меня никуда не пойдёт! – вступил вдруг в дамский разговор худощавый господин преклонных лет, одетый в костюм времён императора Павла, причём с напором и страстью, вовсе не уместными в светском салоне. – Я её опекун, милостивая государыня!

– Можете называть меня просто «госпожа Мария», уважаемый Ардалион Тимофеевич! – отвечала ему Туреева. – В силу вашего возраста и нашего дальнего родства я позволяю вам это. Так значит это вам поручил заботы о Полине Андреевне дядюшка Андрэ?

– Какие годы! – пожилой господин доброжелательного расположения не принимал. – Сил моих сто крат хватит на завещанное Андреем. Я, право, храню к вам истинное уважение, дорогая хозяйка, но не испытывайте моего терпения, пожалуйте пониманием, будьте любезны! И какие такие родственные отношения? Нет никаких отношений. Я опекун, и только!

– Ну, будет, будет. Как вам будет угодно, я в родственницы не набиваюсь. Хорошо, вы станете четвёртым приглашенным. Надобно ещё троих, – и Туреева оглянулась по сторонам.

Из соседней залы к парадной лестнице направлялся наверно самый экзотический из сегодняшних гостей. С прямой осанкой наездника, холодным взглядом воина, трудно определимым возрастом из-за раскосого, непривычного славянскому взору разреза глаз, в богато расшитом национальном одеянии, он чиркал по мрамору пола подковами сафьяновых сапог.

– Господин Нурчук-хаир! – окликнула его хозяйка салона. – Вы ещё не ушли, к счастью. Хотите принять участие в европейской забаве? Ведь именно для этого вы ездите ко мне, вы сами говорили.

– Почту за честь! – на хорошем русском языке отвечал тот, поклонившись.

– Могу я попросить вас, сударыня, о снисхождении? – набралась вдруг смелости одна из не ушедших до сих пор гостий, молодая дама в лиловом платье явно парижского покроя. – Не три! Обещаю – один только вопрос. Но для меня это вопрос жизни и смерти. Примите меня в свой круг, милая Мария Францевна!

– Да-да, я вас помню, – приветливо отвечала ей Туреева. – Мой покойный муж служил в департаменте вместе с вашим батюшкой, не так ли? Они вместе были с посольством во Франции. Прошу, пройдёмте. Ах, да! – и она ещё раз обвела глазами залу, которая к тому моменту совсем опустела.

– Прошу и вас, корнет! – произнесла баронесса в пустоту и не оборачиваясь повела избранных к будуару.

От камина отделилась незамеченная никем прежде фигура и последовала за ними. Как оказалось, чуть ли не с самого начала вечера там простоял, прислонившись к боковой стенке каминной облицовки и оставаясь почти недвижимым, некий молодой военный человек невысокого роста, бледный и молчаливый, сливаясь цветом лица с мрамором.

* * *

Когда узкий круг приглашённых на последний сеанс гостей расположился в будуаре хозяйки, отворилась дверь, и вошёл несколько растерянный виновник сборища.

– Право, не знаю, дорогая хозяюшка… Ваше пожелание было столь поспешно, что, право, я затрудняюсь… Что же я здесь могу? – предсказатель растеряно разводил руками. – Все зеркала и магические предметы остались в кабинете. Если только по линиям руки?

– Уважаемый магистр! – указала ему Туреева на стопку листов и чернильницу. – И по ладоням, и по звёздам. Я, думаю, вы в своём цепком уме держите расположение многих светил, а применить его к конкретным датам рождения или событий, озвученных гостями, вам будет несложно? Можете делать записи и вычисления. Зато обещаю, что среди этого избранного общества вы сможете отдохнуть от царства мёртвых. Я прошу при мне спрашивать только о будущем, господа, не тревожа прошлое.

– Да-да, конечно! Я храню в памяти главные перемещения звёздных позиций и соотношение зодиакальных знаков, – воодушевился было магистр. – Но только на ближайшие месяцы, от силы – год. Если будут нужны долгосрочные прогнозы, то мне нужно сверяться с картами неба и производить подсчёты.

– Ну, так и давайте сами ограничим круг предсказаний ближайшим временем. Не далее года вперед. Согласны, дамы и господа? – свободно обратился к собранию кайсацкий князь, и по его виду никак нельзя было понять, насколько серьёзно относится он к происходящему.

– И вообще, господа, давайте относится к данному сеансу, как к развлечению, не более, – в тон ему продолжила хозяйка. – Вопрос – ответ. Всё просто. Кто начнёт?

– Позвольте предварить, пока кто-то решается, – снова вмешался гадатель. – Господа, составляйте свои запросы так, чтобы они касались непосредственно вопрошающего, а не иных лиц. И как можно точнее выражайте главную мысль. Начнём? Прошу, молодой человек! – и он указал на поднятую руку корнета.

– Есть женщина, которая кажется мне недостижимой. Что можете вы, магистр, сказать о ней? Это так? – во всё время тирады корнет пожирал глазами Марию Францевну, невозмутимость которой не давала ни малейшего подтверждения тому, что вышесказанное хоть как-то может относиться непосредственно к ней.

– Вы одержимы своими страстями, молодой человек, – укоризненно заметил ему маг, чей возраст уже созрел для нравоучений. – И дурно слушали меня. Только о себе просил я спрашивать у строгих завес будущего. Только касающиеся лично вас обстоятельства могут открыть звёзды! Я – всего лишь толмач с их языка на доступный вашему пониманию. Попробуйте спросить снова.

– Простите! Скажите, снизойдёт ли ко мне благодать и расположение одной дамы, чей образ стал для меня и высочайшей наградой, и величайшим испытанием чувств. Могу ли я надеяться? – корнет так теребил в руках батистовый платок, что в этот момент тот порвался с довольно неприличным звуком и раздались робкие смешки.

– Вы слишком возбуждены, сударь! – маг, напротив, нахмурился. – Вы своими всплесками можете навредить сеансу. Остыньте пока. Я вернусь к вашему вопросу чуть позже. Но замечу прямо сейчас, что для ответа на него нужно иметь более точное понимание предмета. Прошу. Кто готов?

Воцарилась тишина, и Корделаки подумал, что пришло время оправдать доверие Туреевой. Он вызвался.

– Господин маг, не ответите ли вы на такой мой вопрос. На будущей неделе, в четверг, я выезжаю из города по делам. Увенчается ли моя поездка успехом, состоятся ли намеченные планы характера коммерческого?

Магистр явно обрадовался вразумительному вопросу, уточнил у Корделаки некоторые числа и обстоятельства – его рождения, начала упомянутых переговоров и суть направленности коммерции, дабы вопросить её покровителя в зодиаке. Потом он в уме сделал некие вычисления и, улыбнувшись, отвечал.

– Уважаемый граф! Поездка порадует вас не только выигрышным торгом, но и принесёт некие плоды, не предусмотренные заранее и находящиеся совсем в иной жизненной сфере. Это будет встреча. Приятная встреча. Если говорить на языке звёзд, то на обратном пути вам будет покровительствовать не только Меркурий, но и Венера.

Граф поклонился.

– Можете продолжать, сударь, – магистру было явно приятно общаться с понимающим субъектом. – Ещё два вопроса с вашей стороны.

– Да, если честно, что касаемо меня самого, то вопросов возникает мало. Моя жизнь кажется мне хоть и не рутинной, но вполне устоявшейся. А конкретный интерес на ближайшее время я уже огласил.

– Зря вы так уверены в неколебимости судьбы, сударь, – маг хитро прищурился. – Производя сейчас некие подстановки светил в начертанный для вас на небосводе путь, я видел большие перемены в ближайшем будущем.

– Перемены? – Илья Казимирович заинтересовался. – Ну, вот и второй вопрос! Я думаю, что требовать от светил конкретных дат, имён и фактов – не умно. Но спрошу так. Какой стороны жизни могут коснуться эти перемены наисильнейшим образом? Моего места жительства, дел, мировоззрения? Может быть – финансов?

– Если быть точным, то почти всех, сударь, – на секунду возведя взгляд к потолку, отвечал гадатель. – Но верховодит этими переменами всё та же пресловутая богиня Венера. Но должен предупредить вас – до времени возможного достижения гармонии, ей сильно будет препятствовать Марс.

– Марс – покровитель битв и сражений, насколько я помню? Но сейчас наш государь не ведёт военных действий, и вряд ли они возможны в обозримом будущем, – размышлял вслух Корделаки. – Тогда, видимо, имеются в виду мои собственные боевые события, личные. Дуэль?

– И это ваш третий вопрос, сударь! – кивнул магистр. – И ответ мой точен и прост. Да. Дуэль состоится, причём ещё до того времени, как ляжет снег. Не спрашивайте об исходе! Во-первых, вы исчерпали лимит предсказаний. Но даже если бы вы были хитрее и вопросы составляли более продумано, на этот я всё равно не дал бы ответа. Это не предрешено. Это зависит от обстоятельств. Прошу, господа, подготовиться следующего, пока я с вашего позволения глотну воды.

– Ну, тогда следующая – я, – улыбнулась Туреева. – Начиная эту затею, я и не предполагала, что три вопроса о себе – это так много. Пока два, магистр. Третий я оставляю за собой.

– Прошу вас, дорогая баронесса, я весь – внимание! – поклонился маг.

– Знаете ли, моя жизнь в последнее время стала казаться мне довольно однообразной и скучной, – начала было Туреева, и в комнате послышались различные звуки и междометия, выражающие что угодно, только не согласие и одобрение.

– Побойтесь бога, милейшая Мария Францевна, – решился вслух возразить один только Корделаки на правах старого друга. – Уж вам ли жаловаться! Встречи, постоянные гости, загадки. Где уж тут скучать?

– Спасибо, что перебили, господин Корделаки, – Мария Францевна, кажется, вовсе не рассердилась. – Вы вовремя остановили меня, а то моя речь действительно становилась похожа на обычные жалобы. Я хотела не этого. А вам могу возразить, что любое однообразие приедается, будь оно хоть сто раз загадочным, праздничным или необычным для всех остальных, – тут она повернула лицо к гадателю. – Милый магистр, речь не об этом! Я просто сообщила то, что, после долгих раздумий для меня стало свершившимся фактом. Мне скучно, и я хочу поменять образ жизни. А вопрос мой таков. Выбрать мне для этого стезю чисто романтическую и с головой окунуться в бурный роман? – Корнет после этих слов задышал ещё чаще и чуть не свалился на пол, егозя на сидении стула. – Или начать важное большое дело? Оно давно зреет в моей душе, а средств у меня хватит на задуманное, я надеюсь. Воплощённые его результаты могут принести не только несколько лет созидания мне, но и пользу отечеству впоследствии. Что скажут звёзды?

– Милая баронесса, я вам и без звёзд могу сказать – выбирайте любовь! – Магистр, слушая её, даже заломил руки. – Дела оставьте мужчинам! Наслаждайтесь амурными подвигами в вашу честь, выберите себе нового спутника, ведь все положенные сроки траура давно миновали. Живите!

– Я ничего другого и не ожидала от любого мужчины, – засмеялась баронесса. – Именно поэтому я прошу совета не у вас, а у расположения звёзд. Что говорят они?

Если маг и обиделся, то виду не показал. Он подошёл к столику и, сделав несколько записей, провёл между ними длинные стрелы. Задумался.

– Баронесса, ваш путь так запутан и так зависит от других людей и обстоятельств, что чёткой картины я не вижу. Единственное, о чём могу сказать с уверенностью, это о том, что планета Венера верховодит в течение всего обозначенного нами для предсказаний периода. И она согласна со мной. Но вы желаете точности. Позвольте посмотреть на вашу ладонь?

– Прошу! – отвечала Туреева, смело протягивая магу руку, и он довольно долго её рассматривал.

– Нет, дорогая баронесса. Никаких дел в ближайшее время я вам начинать не советую. Да это и не удастся. Как я уже говорил, совсем скоро вас затянет водоворот встреч, путешествий и событий, не всегда от вас зависящий. Пока этот клубок не размотается, ни о каких долгосрочных проектах можно даже не думать. Простите, если не угодил.

– Да что вы, милый мой. Не вы же движете светилами! – снова рассмеялась хозяйка. – Я на вас вовсе не сержусь. Но я в растерянности. Мой второй вопрос зависел от того, какой из двух путей вы мне предскажете. Я уступаю место следующему соискателю. Может быть, вы, мадемуазель? – обратилась она к даме в лиловом. – Вы так настаивали. Может быть, вы просто не решаетесь? Прошу вас!

– Да, действительно. Благодарю! – сдавленным голосом произнесла та. – Как я и говорила раньше, я согласна на один всего лишь ответ. И это действительно касается жизни и смерти. Уважаемый предсказатель! Можете ли вы с точностью сообщить мне – жив ли один человек? От этого зависит… Зависит судьба трёх человек. Их жизнь!

– Дорогая моя, не могли бы вы уточнить, кем именно этот человек доводится вам? – Дама покраснела и замотала головой, и маг растерянно продолжал: – Дело в том, как я и говорил раньше, я могу увидеть предписанное лишь тому, кто непосредственно присутствует на сеансе. Я не отказываю вам в ответе, мадемуазель, просто мне нужны зацепки. Факты. Как это всё соотносится с вами лично?

– О! Может быть, поможет это? Я спрашиваю про молодого мужчину, у него синие глаза и тёмно-каштановый цвет волос. Непосредственно со мной он расстался три месяца назад, уезжая по незначительному поручению. Он обещал вернуться не позднее, чем через две недели после отъезда. И с тех пор от него нет даже письма.

– Писем нет, – задумчиво и как бы прикидывая что-то в уме проговорил маг. – Но, может быть, у вас есть иные предметы, которых касался он непосредственно, или вещь, принадлежащая ему ранее?

– О, да! Вот, прошу вас! – дама сняла с руки и протянула магу кольцо.

Тот покатал его в руках, как пасхальное яичко, потом застыл на время, зажав кольцо между ладонями, потом прижал его плоской верхушкой ко лбу. Эти манипуляции, на удивление, вызвали неподдельный интерес прежде невозмутимого Нурчук-хаира.

– Ваш протеже жив, – вещал маг.

– Жив! – обрадовалась сиреневая барышня и тут же сникла. – А почему же тогда он не вернулся? Мы ещё увидимся с ним? Когда?

– Вот видите, сколько вопросов! – магистр отнял перстень от лица и теперь потирал глаза пальцами другой руки, как будто от сильной усталости. – Не спешите, мадемуазель, не всё так радужно. Его жизнь уже подвергалась, да и сейчас находится в постоянной опасности. Рядом с ним неотлучно присутствует какая-то женщина.

– Женщина! – дама в лиловом схватилась за горло, как от удушья. – С ним – женщина? Это невозможно!

И она свалилась в обморок так быстро, что никто даже из сидящих рядом не успел её поддержать. Шаль змеёй соскользнула с её плеч, и с тихим звуком упали на паркет веер и маленький расшитый бисером мешочек с руки. Первыми к ней бросились корнет и Корделаки. Они вдвоём пытались поднять даму с пола, но только мешали друг другу.

– Корнет, встаньте! – распорядилась хозяйка, чтобы унять суматоху, затем указала на закрытую дверь в соседнюю комнату. – Граф, отнесите её в мою спальню.

Корнет, услышав про спальню, весь затрясся и нервно утирал теперь пот со своего лба.

– Корнет, соберите её вещи и сопроводите нас. Господа, мы вернёмся, как только устроим нашу подопечную. Кто-нибудь! – баронесса позвонила в колокольчик и тут же прибежала горничная. – Воды в мою спальню. Быстро! И пошлите за врачом.

* * *

Они вернулись втроём где-то через четверть часа. За время их отсутствия в будуаре почти не нарушалось молчание, все прислушивались к суете за стеной. Только раз Ардалион Тимофеевич позволил себе язвительное замечание сквозь зубы:

– Не хватало только вляпаться в столичный скандальчик. Всё ваши капризы!

– Я просила вас только доставить меня сюда. Посещение сеанса было вашим собственным желанием, – не совсем почтительно для подопечной отвечала ему бледная Полина Андреевна.

Нурчук-хаир с усмешкой наблюдал за этой сценкой, а магистр, пользуясь передышкой, откинулся в кресле. Но вот все, за исключением потерявших сознание, снова собрались в будуаре.

– Прошу вас, корнет, – предложила хозяйка слово молодому военному человеку, после того как все расселись по своим местам. – Надеюсь, происшествие отвлекло вас от излишней одержимости, и вы сумеете спокойно и коротко сообщить нашему магистру ваши чаяния?

– Да, баронесса, вы так добры, – кусал губы молодой человек. – Я, собственно, остаюсь при своём интересе, уважаемый предсказатель. Какие уточнения вы пожелали бы знать?

– Любые, связующие предмет вопроса с вами. Когда последний раз видели, может быть, знаете примерное удаление от вас на сегодняшний день, её место положения? Также пригодились бы – описание, или, быть может, какая-то её вещь, переданная вам?

– О, боже! – корнет снова потёр лоб и скривил рот в какой-то загнанной улыбке, а потом стал озираться по сторонам – Когда мы расстались? Да мы же… Нет! Никаких предметов она мне не давала вовсе. Разве об этом можно даже помыслить! Но их столько…

– Корнет, одумайтесь! – Корделаки понял, что сейчас может произнести этот влюблённый сумасброд, и только молил бога, чтобы о том же не догадались и остальные присутствующие.

– Какого чёрта! – взбеленился корнет.

– Я просто хотел напомнить вам, сударь, что в пылу страстей вы можете нанести удар репутации предмета вашего, так сказать, вожделения, – тут граф непроизвольно глянул на хозяйку, та смотрела прямо на него, а вовсе не в пол и не на корнета, как он опасался. Илья Казимирович продолжил уже спокойней и более размеренно, на ходу подбирая аргументы. – Если вы дадите нашему предсказателю описание места, где может находиться ваша дама среди множества других людей, то это вряд ли поможет гаданию. Если же вы определите её место расположения с непререкаемой точностью, то сомнений в том, кто она и где находится, не останется не только у магистра, но и у всех присутствующих. Поберегитесь!

– Сударь! Вы мне угрожаете? – разъярённый корнет вскочил со стула и схватился за рукоять сабли.

– Сядьте, корнет! – Туреева сделала успокаивающий жест рукой в его сторону. – Право, господа, прошу у вас прощения. Я, видимо, ошиблась, пригласив корнета и понадеясь на его разум. А вы, молодой человек, если прислушаетесь, то поймёте, что граф во многом прав. Спрашивайте о себе, чёрт побери!

Почти укрощённый её словами, корнет снова плюхнулся на стул, но желваки ходили у него под кожей, и он всё ещё поскрипывал зубами и бросал разъярённые взгляды в сторону непрошенного советчика.

– Дорогой магистр! – сквозь зубы съехидничал корнет. – Оставим дам в покое, ей-богу! Вы тут предсказали дуэль одному из гостей. Мой вопрос! Может быть, звёзды расположены так, что я тоже буду принимать в ней непосредственное участие?

– Покажите вашу руку, молодой человек, – маг всего лишь мгновение подержал ладонь юноши в своих руках. – А ведь вас тоже ждут разительные перемены. Вы остепенитесь, молодой человек. Заведёте семью.

– Я не о том вас спрашиваю, что будет через сто лет! – снова вспылил корнет, вырывая руку. – Я задал конкретный вопрос, ведь именно таких вы, кажется, жаждали?

– Ах, да, та дуэль, – магистр поджал губы. – Ну, что ж. Да! Вы будете участвовать в том поединке. Несомненно! – корнет тут же, со взглядом победителя взглянул на докучавшего ему Корделаки, но маг продолжал: – И всё же, вы, видимо, очень забывчивы, сударь. Никаких ста лет. Всё сказанное сегодня сбудется в течение одного лишь года. Кстати, ваша будущая избранница находится в эти дни в непосредственной близости от вас. Это я тоже вижу! Вот вам от меня вместо первого утраченного вопроса. Так-то! Будет ли третий?

Сказать, что корнет был удивлён, это погрешить против истины. Он был совершенно ошарашен, контужен, если хотите. Он находился после слов мага в некой прострации и не понимал радоваться ему, возмущаться или злорадствовать по поводу напрасных усилий соперника. А на данный момент он уже полностью перевёл Корделаки в стан соперников. Остальные участники собрания смутно чувствовали какую-то неловкость положения, но, благодаря полнейшей невозмутимости хозяйки, напасть на след никак не могли.

– Последует ли третий вопрос, молодой человек? – терпеливо вопрошал маг. – Или отложим?

– Потом, потом, – отмахнулся корнет, смакуя весть о скором воссоединении с дамой сердца.

– Ну-с, кто следующий? Может быть, вы, господин? – обратился магистр к Ардалиону Тимофеевичу.

– Я в балаганах участия не принимаю, милостивый государь, – брезгливо ответствовал старик. – Я здесь нахожусь исключительно по зову долга, неся ответственность за вверенную мне душу. Прошу вас, сударыня, насладитесь! Ведь за этим вы тащили меня через полстраны?

– Всего-то – вёрст двести или чуть больше, – не захотела смолчать его подопечная.

– Двести семьдесят восемь, если быть точным, – барон, видимо, привык, что последнее слово всегда должно оставаться за ним. – И помните данное вами обещание!

Он хотел сделать некий широкий жест в сторону Полины Андреевны, но тут трость выскользнула из его потных рук и со стуком брякнулась о паркет. Только что униженный магистр, хоть был и не молод, но тут же метнулся поднять палку старику, тем самым указав ему на возраст, чтобы хоть как-то быть отмщённым.

– Прошу вас, вот ваша опора, – с изысканной любезностью поклонился маг, но тут лицо его переменилось, видимо, даже за те короткие мгновения, что предмет пребывал в его руках, он успел что-то сообщить о своём хозяине. Маг не удержался от ехидного замечания: – А опекунство-то ваше ненадолго!

– До конца октября, если быть точным, – насмешкой скривив рот, ответствовал опекун. – Не пытайтесь меня эпатировать, шут вы этакий!

– Но позвольте! – Магистр был возмущён, а подопечная Ардалиона Тимофеевича побледнела, кажется, ещё сильнее, если таковое возможно. – Опекунство не имеет временных пределов, а сроков своей жизни не может знать никто. Даже вы, милостивый государь! Это вы и пытаетесь нас эпатировать, выказывая такое пренебрежение к неизбежному!

– Ну, вот! Теперь вы меня уже и похоронили! – жутко неприятным смехом зашёлся старик. – Этому не бывать. Статус опекунства изменится на… Но, довольно! Вы залезли на абсолютно частную территорию, сударь! Вы не имеете никаких прав обнародовать любые сведения, даже мнимые или воображаемые, но касающиеся меня и моей чести, если я сам не потребую их от вас.

– Нет уж, милостивый государь! – не на шутку разошёлся обиженный маг. – Вы делаете посмешище из моего искусства, причём именно, что принародно. Так извольте ж дать мне возможность защищаться! Сударыня, прошу вас подать мне вашу руку, – обратился он к Полине Андреевне и та, как заворожённая, протянула ему ладошку. Маг дотронулся до неё, перевернул вверх линиями судьбы, но тут старик вскочил с места и замахнулся на магистра тростью. Ладонь девушки выскользнула из пальцев гадателя, он отскочил в сторону.

– Право слово, господа! – хозяйка всерьёз озаботилась происходящим. – Ну не ведите себя как взбалмошные дети! Это переходит уже все границы приличия. Милый магистр, успокойтесь. У вас здесь достаточно почитателей, которые верят в ваши умения и восторгаются ими. Каждый имеет право на своё мнение, простите барона Качинского.

Услышав это имя, почему-то внимательней взглянул на старика Нурчук-хаир. Потом он перевёл взгляд на его подопечную. Но тут же снова потерял к ним всякий интерес, вернувшись в свою бесподобную, чуть насмешливую бесстрастность. Но маг не смог так сразу успокоиться, страсти кипели не слабые нынче.

– Не статус опекуна поменяет барышня, а…

– Я сказала, довольно! – прервала его Туреева. – Вы забываетесь. Прошу продолжить сеанс, но только с согласия каждого, и только в рамках оговорённой им темы. Спасибо, магистр. Не обижайтесь.

Тот отошел к окну, потом к столику, выпил воды и вернулся.

– Простите, господа. Прошу вас, мадемуазель!

Полина Андреевна покосилась на опекуна и еле слышно произнесла:

– Если уж так вышло. Если мне всё же выпал жребий попасть на этот приём, то я спрошу… – Она, довольно надолго замолчала, потом подняла глаза и продолжила, как бы через силу: – Я имею некие обязательства, которые тяготят меня. Есть ли возможность избежать… Можно ли как-то отказаться от обещанного? Или…

– Вы дали слово! – сквозь зубы процедил её опекун. – Честное благородное слово!

– И я сдержу его! – почти со слезами воскликнула Полина Андреевна. – Вы всё присваиваете себе, барон. Всё, что видите и слышите! Я, может быть, говорю вовсе о другом нынче!

– И о чём же, позвольте узнать? – старик перешёл от угроз в тон насмешливый. – Перед кем это у вас могут быть ещё какие-то обязательства без моего ведома?

– О господи! Это невыносимо! – вздохнула Полина Андреевна и с тоской посмотрела по сторонам, как бы ища поддержки или одобрения.

– Сударь, раз вы изволили дать своё согласие на данную забаву, то уж держитесь достойно, – не выдержало нежное сердце корнета. – Не обижайте барышню, дайте ей дослушать!

Барон не повел даже бровью, на голос не обернулся и не изволил заметить сей реплики. Лишь поморщился, как если бы над его ухом прожужжал комар или иная незначительная мошка. Но воцарившаяся тишина дала магистру возможность продолжать.

– Милая барышня, как я уже говорил ранее, всем обозримым периодом будет руководить владычество сил Венеры, но тропы её очень извилисты. Поэтому если ваше обещание касается дел амурных, как я могу догадаться, исходя из вашего возраста, а значит и интересов, то ясности там нет никакой! Всё меняется от действий, поступков, а иногда даже слов или мыслей людей, связанных с вами многочисленными нитями. Вы бы могли рассмеяться, узнав, какое на самом деле влияние оказываем мы порой одним лишь взглядом на изменение судьбы случайного прохожего. Или соседа по креслу в театре. Или даже на тех, кто случайно оказался на одном сеансе предсказаний. Простите, тут я бессилен. Спросите что-нибудь более конкретное.

– Нет-нет! – бледнея всё явственней, отвергла подозрения мага Полина Андреевна, и Туреева испугалась, что вот-вот получит второй обморок в доме и дурную славу своим вечерам. Хотя последнее волновало её меньше всего. Полина Андреевна продолжала с какой-то горестной усмешкой: – Нет, к любви моё обещание точно не имеет никакого отношения. Так что же? Избежать условия нет никакой возможности?

– Вы говорите загадками, милая барышня, – явно симпатизируя ей, мягко отвечал маг. – Но, позвольте вашу руку ещё раз? Да. Вижу. Вы были поставлены перед жестоким выбором и дали слово под давлением. Но от этого оно не становится менее крепким. Избежать его вам может помочь только единственное обстоятельство. Единственное!

– Какое? – шёпотом спросила девушка.

– Всё то же пресловутое покровительство Венеры, – грустно улыбался ей маг. – Любовь! Истинная и чистая любовь, мадемуазель.

Опекун презрительно хмыкнул себе под нос.

* * *

– Ну-с, вот очередь дошла и до вас, господин Нурчук-хаир! – хозяйка наклоном головы указала на предсказателя князю, и тот улыбнулся ей с достоинством равного и приятного собеседника. – Удивите нас точностью азиатских формулировок, прошу.

– Как прикажете, госпожа, – Нурчук-хаир развернулся всем телом к гадальщику: – Я спрошу сразу о трёх вещах. Цвет. Цифра. Цель. Всё остальное я сам пойму, исходя из годового ограничения.

– Вот это краткость! – восхитился корнет. – Позвольте позаимствовать у вас один из вопросов, сударь?

– Расстанусь с ними без всякого сожаления, – глаза азиата стали, кажется, ещё уже. – Но первенство ответа за мной.

– Так точно! – корнет как лицо восторженное и подвластное впечатлениям, по всей вероятности, попал под обаяние необычного гостя и глядел на него теперь взглядом восхищённым. Маг улыбался.

– Не совсем ясен третий ваш интерес, князь, но мы дойдём и до него. На первый вопрос ответ «красный». Число… Цифру надо бы уточнить…

Он подошёл к столику и начертал что-то на листе, а после порвал его на две примерно равные части. Каждую из них он сложил пополам, написанным текстом внутрь и, зажав между пальцев, предложил на выбор гостю. Тот, не колеблясь, взял правую половину, развернул и рассмеялся.

– Благодарю вас, добрый господин! – сказал он магу.

– Вот именно так только и возможно относиться к этому представлению! – скривился в подобии улыбки и барон Качинский. – Наша хозяйка права – потеха, развлечение, фарс. Это смеху подобно, и только! И вы замечательно делаете, что потешаетесь, сударь. Такая отсталость в выборе досуга среди нашей молодёжи, вероятно, рисует всё российское общество в ваших глазах неким ортодоксом? В наши времена предпочтения отдавались более благородному препровождению времени, мы все свои порывы посвящали служению государю и Отечеству. Ах, право, иногда становится совестно за новое поколение!

– Если вы изволите обращаться ко мне, барон, – отвечал ему Нурчук-хаир, – то позвольте сначала представиться, мы незнакомы: князь Нурчук-хаир. Я родился в России, сударь! Мой отец приехал сюда впервые более сорока лет назад. И я довольно хорошо знаю и страну, и людей разного возраста в ней. В силу моих задач – а я уже многие годы продолжаю переговоры с государем, начатые ещё моим батюшкой – я вхож в различные сферы жизни, причём не только столицы. И я рад заметить вам, милостивый государь, что патриотов среди нынешнего поколения не стало меньше. Я видел немало достойнейших молодых людей, которыми Россия вправе гордиться. Но моё мнение таково, что всему в жизни должно быть отведено своё время и место. Человек, который наслаждается итальянской оперой на театре не перестаёт в это время любить свою родину, как мне кажется. Просто сейчас мы собрались здесь по определённому поводу.

– Ну да, ну да, – Ардалион Тимофеевич всё никак не сдавался. – Именно поэтому вы изволили обсмеять этот жалкий фокус? Будто бы вам что-то действительно говорит вытянутая цифра! Пф! Да под любое число можно подвести что угодно и выдать за предсказание!

– Например? – спокойно спросил азиат.

– Ну, например, если шесть, то столько будет щенков в помёте, если тысяча, то пудов в амбаре.

– Я знаю, что за выбор был сделан мной только что, – со спокойным достоинством отвечал князь. – Я смеялся лишь количеству усилий, вложенных в одно дело, хотя всё может оказаться гораздо ближе и проще, судя по этой цифре. Я смеялся не над самим предсказанием, а над собой. Над той иронией, с которой поступает судьба с нами, независимо от наших усилий. Поверьте мне на слово, барон, но особенно всё это веселит меня в вашем присутствии. Предвидя ваше возмущение, я заранее приношу извинения, но не скажу, отчего так. Оговорюсь только сразу и заверяю всех присутствующих – ничего вас порочащего я в виду не имею. Я не собираюсь во всеуслышание заявлять о сути этого моего интереса, но десятикратная разница в числах могла бы убедить вас в осознанности моего понимания? Магистр, будьте любезны, предъявите другой жребий!

Тут князь развернул вытянутую им бумажку и показал собравшимся. То же самое проделал и маг, хотя оставшуюся у него часть листка он уже успел скомкать. На одной половине было начертано число двадцать восемь, на измятой части – двести восемьдесят. Барон Качинский весь пошёл красными пятнами, но никто не стал больше уделять конфузному инциденту внимания.

– Итак, цель? – продолжил воодушевлённый магистр. – Уточните, что вы имели в виду, сударь? Грубо говоря, куда или на что вам направить тетиву лука или какой тропой легче дойти до мишени?

– Что именно, мне ведомо, – кивнул Нурчук-хаир. – Как быстрей и лучше достичь, это я и хотел сказать. Так что по вашему сравнению точнее будет – про тропу.

– Можете показать мне вашу руку, князь? – спросил гадатель.

– Вынужден отказать вам в этом, простите, – с мягкой улыбкой, но очень твёрдо отвечал Нурчук-хаир.

– Даже не буду спрашивать почему, – чуть склонился в поклоне магистр, видя достойного собеседника, не желающего раскрывать свои тайны. – Тем более – настаивать. Я знаю в силу рода своих занятий, как иногда оказывается, что просишь у судьбы проводника, а она подсылает к тебе палача. Осторожность – часть мудрости. Может быть, тогда в моих руках могла бы оказаться какая-то вещь, связанная с той миссией или дорогой, что уже ведут вас к цели?

После секундного замешательства князь достал из потайного кармана эмалевый медальон весь усыпанный драгоценными камнями и протянул магистру. Тот проделал с ним уже известные нам манипуляции и вернул владельцу. Барон Качинский побледнел не хуже своей подопечной.

– Женщина! – вещал предсказатель. – Вас поведёт женщина. Следуйте за ней неотступно и слушайте во всём. Она приведёт вас туда, куда вы стремитесь быстрее всех богинь и покровителей. А узнать вы её сможете…

– Благодарю! – прервал его с улыбкой князь. – Вы уже подсказали мне способ, я узнаю.

Маг удивлённо сдвинул брови, припоминая весь разговор, но так и остался в недоумении. Тут не выдержал долгого забвения корнет:

– Магистр! За мной ещё один вопрос. Я беру вопрос князя – назовите мне цвет!

Предсказатель вздохнул, закатил глаза к потолку и побрёл к столику собирать разбросанные бумаги. Уже почти прибравшись, он, как бы между делом, произнёс:

– Белый. Из двух предложенных вам к выбору цветов выбирайте белый, молодой человек. Ну что, дамы и господа? – магистр выпрямился и приложил одну из ладоней к сердцу. – На этом мы простимся, или у кого-то остались невыясненные моменты?

– За мной остался один вопрос, – улыбнулась ему хозяйка. – Но его я задам вам под строжайшим секретом! Доброй ночи, господа! Благодарю за великолепный вечер. Корделаки, если можете, задержитесь на пару минут, у меня к вам будет поручение.

– Я тоже весь к вашим услугам, баронесса! – метнулся к ней корнет.

– Благодарю, я всегда помню об этом, милый Серж, – мягкой улыбкой остановила его хозяйка. – Обещаю прибегнуть, но не сегодня. Прощайте!

Она вышла из будуара вместе с графом, за ними магистр. Понурому корнету, оставшемуся в одиночестве, не оставалось ничего, как сойти по лестнице вслед за остальными гостями. Спускаясь, он всё время оборачивался и метал молнии взглядов в сторону Корделаки, который оставался в верхнем этаже. Хозяйка подошла к магистру и что-то кратко спросила его на ухо. Тот снова попросил у неё посмотреть ладонь, она дала, и предсказатель тут же ответил утвердительно. Баронесса улыбнулась. Маг откланялся.

* * *

– Благодарю, что выполнили мою просьбу и задержались, – Туреева после ухода гостей стала как-то мягче и, если такое слово применимо к этой женщине – «домашней».

Корделаки принял это за тот факт, что она сбросила излишнее напряжение, которое любой человек надевает как маску перед скоплением народа. Ему было отчего-то приятно так думать, ведь это указывало не некую степень доверия. А быть в доверии у такой персоны как баронесса, граф почитал за честь. Но, однако, часы уже пробили три четверти второго ночи. Баронесса, как будто читала все мысли по его лицу, потому что слегка усмехнулась и спросила:

– Вы же не боитесь быть скомпрометированным, граф?

– Ну, что вы, баронесса! – всё ещё полушутливо отвечал он ей, хотя заметил, что привычное обращение к нему по фамилии, она в этот раз заменила титулом.

История возникновения между ними этого фривольного, почти панибратского обращения уходила корнями в самое начало их знакомства и ни о чём не говорила окружающим. Это было просто результатом забавного случая и ничего более. Баронесса позволяла себе такую вольность с ним только без свидетелей и тем показывала графу его приятельское положение у неё в доме. Хотя от одной только её интонации смысл произнесённого слова мог изменяться до противоположного, и граф никогда не мог понять, когда она начинает злиться, а когда просто потешается над собеседником.

– Ради вас я готов на всё, даже на угрожающие мне перемены всего и вся, как наобещал мне сегодня ваш маг, – продолжил граф и бросил на баронессу вопросительный взгляд: – Или магистр? Вы ведь так его называли? Почему? Это же вовсе разные вещи, не так ли?

– Он один из первых, кто ещё год назад получил это звание новым российским установлением, – отвечала Туреева, жестом приглашая графа проследовать в комнаты. – Он действительный магистр. Магистр философии. А то, что наш гость демонстрировал сегодня – занятие по велению его души. К тому же, не скрою, оно приносит ему доход больший, чем философские трактаты. А я расположена к этому человеку и хотела помочь. Имея такую возможность, я использовала её, устроив ему ряд вечеров в столице. Но, полно! Мы с вами сегодня непозволительно много шутим о вещах, которые могут на эти шутки ответить. Довольно. Я попросила вас остаться, потому что видела, насколько внимательно наблюдали вы сегодня за моими гостями.

– А вы, видимо, ещё внимательнее за мной? – граф сказал явную глупость и тут же сам понял это по румянцу, покрывшему кожу щёк баронессы. Он перестал испытывать её терпение. – Простите! Видимо, сказывается усталость. Я сказал непозволительную дерзость.

– Вы устали? Ах! Надо было оставить корнета! – баронесса явно злорадствовала.

– Ну, не казните! А то я не посмею сказать более ни слова! Смилуйтесь! – граф припал на колено и покаянно повесил голову. – Я весь полон сил, внимания и готов выполнить всё, что вы пожелаете.

– Хорошо, – Туреева хлопнула его сложенным веером по плечу. – Вы прощены, поднимайтесь. Ваша сегодняшняя наблюдательность очень мне на руку. Скажите, кто сопровождал гостью, что лежит сейчас в моей постели под опекой доктора?

– Не припомню ни разу, чтобы она за вечер перемолвилась словом хоть с одним мужчиной. И никакой компаньонки с нею рядом я не заметил, – Илья Казимирович озадаченно нахмурился. – Похоже, она приехала без сопровождения?

– Вот и то, что никого не осталось в залах, все разъехались, а о ней никто так и не спросил, говорит об этом, – баронесса вздохнула. – Просьба моя состоит в том, что я попробую сейчас расспросить её, если она в состоянии говорить, а после надо будет сообщить её родственникам или домашним. Или сопроводить до дома, если разрешит врач. Об этом я вас и прошу. Вы сможете всё сделать наилучшим образом с вашими тактом и деликатностью. Съездите?

– Всенепременно, – отвечал граф, вглядываясь в лицо баронессы после её последних слов про деликатность и не понимая, не продолжает ли она поддевать его.

Но нет, кажется, это было сказано на полном серьёзе.

– Тогда располагайтесь, Корделаки! – Туреева указала на маленький столик. – Вон там фрукты и шампанское. Может велеть подать чего-нибудь посущественней? Ну, как хотите. Я не знаю, как быстро смогу получить от пациентки нужные нам сведения, всё-таки она не совсем здорова. А я даже имени её не знаю, только то, что она дочь академика де Вилье. Ну, ждите!

* * *

Баронесса еле слышно отворила двери в собственную спальню и вошла, уже на пороге без слов обратив вопросительный взгляд на лекаря. Тот покачал головой.

– А что, доктор, приходила она в себя хоть ненадолго? – шёпотом спросила хозяйка.

– Приходила, но толком ничего не сказала, – так же в полголоса отвечал тот. – Мечется, как в бреду. Но жара нет.

– Что скажете, будет возможность отвезти её домой?

– Хотя я не вижу явных признаков какого-либо недуга, – врач машинально почесал переносицу, сдавленную пенсне, – но я не советовал бы её сейчас подвергать любым усилиям. Слишком сильным было душевное потрясение. Если есть возможность, дайте ей полежать до утра, пусть поспит – я дал ей успокоительных капель.

– То есть вы хотите сказать, что она здорова? – с надеждой спросила Туреева.

– Конечно, ведь данное состояние отклонением от нормы в медицине не считается, – улыбнулся ей врач.

– Как? Потеря памяти и последовавшая за этим беспомощность стали считаться нормой, дорогой доктор? – баронесса удивлённо округлила глаза. – Это новости в медицине, по крайней мере для меня.

– Я не то имел в виду, – доктор теперь протирал снятые очки салфеткой. – А кем доводится вам данная особа? Она ваша родственница?

– Нет, она моя гостья, – отвечала Туреева удивлённо. – Но какое это имеет значение для постановки диагноза, простите?

– Дело в том, – врач оглянулся на больную. – Дело в том, что состояние вашей гостьи я назвал бы… деликатным… Отсюда и обмороки. Но, смотрите – она приходит в себя.

– Доктор, не могли бы вы оставить нас наедине? – спросила хозяйка, если и удивлённая словами врача, то никак не изменившая своего заботливого отношения к лежащей на постели женщине.

– Да-да, и я бы отдохнул, с вашего разрешения?

– Вам покажут комнату, прошу. Вы же не оставите нас и останетесь до утра?

Доктор поклонился и вышел, уведённый вызванной горничной, а Туреева присела прямо на край кровати.

– Милая, вы меня слышите? – Мария убрала со лба лежащей дамы прядь волос, которая падала той прямо на глаза. – Вы можете отвечать? Хотя бы кивните.

– Могу, мне просто очень стыдно за доставленное беспокойство, – отвечала больная, чуть повернув голову к Туреевой, и слеза выкатилась из уголка её глаза.

– Бросьте! Что за глупости! А вот вам вовсе не нужно волноваться ни о чём сейчас. Вам в вашем положении нужно соблюдать спокойствие.

– О, боже! – дама в лиловом прикрыла рот ладонью. Когда её укладывали, то расстегнули ворот платья, но раздеть полностью так никто и не посмел. – Это доктор вам сказал? Я пропала!

– Никуда вы не пропали, – Мария говорила с ней терпеливо, как с ребёнком, и приветливо улыбалась. – Наоборот, вы скоро продолжитесь в вечности, милая. А что до вашей тайны, она так ею и останется. Просто теперь вы не одна, у вас появился друг, и вместе нам легче будет помочь и вам, и вашему малышу сохранить и здоровье, и достоинство, и секреты. Ведь это не единственный ваш секрет, я угадала?

– Да… Но как вы… Ох, простите, я так плохо соображаю нынче, – больная смахнула влагу с ресниц. – Спасибо вам, милая Мария Францевна. Папа всегда говорил о вашей семье только в восторженных выражениях. Вы очень добры! Вы не судите меня за мою… легкомысленность?

– Я хочу вам помочь! – рассмеялась хозяйка. – Судебные и иные разбирательства давайте оставим на потом. Для начала назовите ваше имя, дорогая госпожа де Вилье. И почему про вашего батюшку вы говорите в прошедшем времени? Насколько я помню, это ещё вполне цветущий мужчина, надеюсь, он здоров?

– Более чем, – отвечала де Вилье. – Просто наши отношения несколько… Мы отдалились друг от друга. Дело в том, что три года назад отец повторно женился. Его избранница всего на пять лет старше меня, но мы с ней так и не сошлись близко. Не то, чтобы я её совсем не приняла, я, конечно же, хочу счастья своему отцу. Просто нам было очень сложно ужиться с ней вместе – я хотела сохранить многое из того, к чему привыкла с детства – уклад в доме, мебель, предметы. Как было при матушке. По шутке фортуны новую супругу отца зовут так же, как и меня, Елизаветой. Две Елизаветы де Вилье оказались полными противоположностями по вкусам. Она желала менять всё, начиная от посуды и заканчивая обивкой, чтобы не оставалось никаких воспоминаний о прошлом. Отец очень мучился от нашего несогласия, и наконец мы нашли компромисс. Уже второй год я живу, вроде, как и в семье отца, но в отдельном флигеле со своим штатом слуг. То есть я пользуюсь полностью отцовскими конюшнями и кухней, но прислуживают и наводят порядок те, кто придерживается моих вкусов. Поверьте, так стало проще всем. И мы… И мы почти подружились с моей мачехой. Теперь иногда даже выезжаем вместе – в оперу или на приёмы.

– Но сегодня у меня вы были без компаньонки, не так ли? – спросила баронесса.

– Да. Я думала в толпе гостей этого никто не заметит. Мне удалось раздобыть приглашение к вам, но через друзей, а из семьи никто об этом не знал. Потому, что… Потому, что…

– Потому, что мы подходим к самому деликатному моменту, не так ли? – Туреева смотрела на свою визави спокойно и серьёзно. – Вы расскажете мне вашу историю?

– О, боже! – Елизавета де Вилье полностью скрыла своё лицо в ладонях. – Боюсь, у меня нет другого выхода. И я так устала мучиться сомненьями в одиночестве! Тем более, что ещё недели две-три – и скрывать происходящее станет невозможно. У меня больше нет сил, и я хочу, чтобы ситуация разрешилась уже хоть каким-нибудь образом.

– Вы неправы про сокрытие тайны, – вслух размышляла Туреева. – Можно найти повод и отправить вас в деревню. Правда время не подходящее, лето кончается, вот-вот зарядят дожди.

– Господи! – заломила руки Елизавета де Вилье. – Да что мне за дело до дождей! Я б уехала куда угодно – хоть в глушь, хоть в тюремный замок, лишь бы там знать, что с ним всё в порядке.

– Ну, вот мы и добрались до героя нашего романа, – снова улыбнулась Мария.

– Простите, но имени его я вам пока не назову, – Елизавета гордо вскинула голову.

– И не надо, Лиза. Позвольте мне вас так называть? Пусть он будет господин N.

– Спасибо. Мария? Так? Спасибо за ваше терпение и такт. Вас мне послало небо! – гостья вздохнула, собралась с силами и начала свою повесть. – Мы познакомились два года назад, когда дома у нас была вовсе невыносимая обстановка. Случайно, на балу. Потом встретились на прогулке. Договорились ещё видеться. Это невозможно рассказать! Спустя пару встреч мы оба уже понимали, что никого важней друг друга для нас на всём свете нет и не будет больше. Мы понимаем с полуслова мысль, которую ещё не высказал другой. Мы одинаково думаем, одинаково видим и оцениваем многие вещи, мы любим одну и ту же музыку, стихи. Это как волшебство. Вы знаете, как это бывает, когда понимаешь, что по-настоящему живёшь, только, когда этот человек рядом? А всё остальное – только ожидание!

– Знаю, – тихо произнесла баронесса.

– Тогда вы поймёте меня! Он уезжал. Уезжал ненадолго и по поручению довольно обыденному – что-то о покупке дома, но не для себя, а для своих поручителей. Но меня отчего-то обуял вдруг такой страх, как будто мы расстаёмся на вечность. Он успокаивал меня, потом обнял. Потом…

– Не продолжайте! – Мария видела, что её гостья сейчас может снова сорваться в истерику. – Я сама могу представить себе, что было «потом». Я была замужем. Но, скажите… Он человек благородный? Из общества?

– Конечно! Как вы могли подумать иное! – возмутилась рассказчица.

– Тогда я не понимаю, почему бы ему не просить открыто вашей руки? Или у вас совсем не было времени? Или то кольцо, что сегодня…

– Нет-нет! Это кольцо мужское. Я носила его только на перчатку, всё боялась, что соскользнёт. Оно не залог любви, оно залог доверия между нами. Уезжая, чтобы всё же успокоить меня своим скорым возвращением, он отдал мне перстень – знак его статуса, который является и печатью одновременно. Он сказал, что цель его поездки – сообщить хозяину о том, что оговорённая ранее продажа не состоится и поэтому ему не потребуется скреплять никаких бумаг. Олонецкая область – это не так далеко от Петербурга. При всех дорожных случайностях мы отводили на поездку не более дней десяти-двенадцати. По возвращении я вернула бы ему перстень, а он открыл бы наши отношения всем, более не страшась никаких препятствий. «Выход всегда можно найти!» – сказал он напоследок. А вот теперь я не вижу выхода. И прошло уже три месяца. И какая-то женщина рядом с ним! – она снова зарыдала.

– Что же это за препятствие? – спросила Туреева. – Не может же быть, чтобы он был уже женат?

– Нет, – Елизавета пытливо посмотрела в лицо собеседнице, как бы прикидывая, можно ли той доверять. – Он не женат. Он – католик.

– О, боже! – выдохнула Мария и улыбнулась. – А вы, было, меня совсем уж напугали! Давайте думать в первую очередь о том, что подвластно нам сегодня. Я думаю, прежде всего, надо сообщить о вашем местонахождении домашним. Не так ли? Утром, не обнаружив вас, они могут поднять шум. Мой доктор будет хранить молчание, друг, которого мы пошлём с сообщением – тоже. За него я ручаюсь. Скажем, что мы с вами подружились и заболтались за полночь. При отсутствии у вас постоянного круга общения, я думаю, это будет правдоподобно?

– Тем более, я надеюсь, что это уже стало правдой? Да, Мария? – Елизавета с надеждой заглянула в глаза хозяйке дома. – Благодарю! Вы спасаете меня!

– Напишите пару строк отцу и ложитесь. Завтра мы подумаем, как быть дальше.

* * *

Взяв записку, Мария собралась уходить.

– Вы не подадите мне мой ридикюль, я хотела бы привести себя в порядок? – попросила Лиза.

– Конечно! И я пришлю горничную, она принесёт вам что-нибудь, чтобы переодеться на ночь. Хотите умыться?

Де Вилье кивнула, роясь в своем дамском мешочке, что подала ей со стола Мария, и вдруг застыла в немом ужасе.

– Что? – заметила это выражение лица хозяйка. – Что ещё случилось?

– Кольцо! Его здесь нет!

– Я не видела его, – отвечала Мария. – Даже не представляю, как оно выглядит. Вы, вероятно, так быстро потеряли сознание, что не успели забрать его у магистра?

Она позвонила в колокольчик и явившимся слугам дала распоряжения и на счёт белья, и по поводу поисков кольца.

Корделаки, уже почти заскучавший за закусочным столиком, заметил поднявшийся в доме переполох. Он только успел встряхнуться, исполнившись любопытством, как из дверей спальни к нему вышла сама баронесса.

– Этот бурный день никогда не кончится! – сказала она графу.

– Согласен! Пусть он длится вечно, лишь бы быть рядом с вами, – Корделаки чмокнул руку, протягивающую ему листок бумаги.

– Сейчас не до комплиментов. Поезжайте по этому адресу, постарайтесь не напугать родственников нашей подопечной. Легенда такая – загулялись, заговорились, осталась в гостях. Ни слова об обмороке! Всё легко и этак по-гусарски. Ну, вы умеете!

– Благодарю за доверие, мадам!

Тут к ним приблизился старенький дворецкий, осколок прошлых веков и правил.

– Что там, Гаврила Никодимыч, нашли? – баронесса явно относилась к старому слуге с почтением.

– Никак нет, барыня! Весь будуар перевернули. Все залы и лестницы осмотрели. Ковры поднимали. Нет, как нет никакого кольца! Другое что – вот то обнаружили!

– Что другое? Что это? Где нашли? – хозяйка взяла протянутый ей в виде свёрнутого свитка листок бумаги.

– Записка, по всей вероятности, – докладывал дворецкий. – Вскрыть не посмели, барыня. Нашли заткнутой за колчан охальника, прости господи!

Корделаки вопросительно посмотрел на Турееву, пока она бегло просматривала строчки послания.

– Ну, это подождёт до завтра, – решила она о письме. – Вот, как всё закрутилось-то, а, Никодимыч? Что вы так смотрите на меня, Корделаки? «Охальник» – это посланник обещанной магистром Венеры, она не дремлет уже, как видите. Ступай, Никодимыч! – отпустила она слугу.

– И я посланник, и он посланник… – пытался шутить граф. – Да! События устремились бурным потоком. То ли ещё будет!

– Вы видели у подножия лестницы скульптуру? – спросила баронесса. – Это дар моего свёкра – ещё во времена его знакомства с графом Юсуповым, он упросил того снять копию. Я так восхищалась этой композицией, что он подарил нам её к свадьбе. Никодимыч называет её «срамом» и запрещает стирать пыль в вестибюле незамужним горничным, «дабы не глазели».

– Амур, пробуждающий поцелуем Психею?

– Да-да, именно.

– Вы знаете, баронесса, а в чём-то я с Никодимычем согласен.

– Ах, граф! Припомните лучше, что вы ещё молоды и полны сил!

– Ваше пожелание как-то связано с сюжетом упомянутой скульптурной группы?

– Пфуй! Что это вы сегодня пошлите, граф? – поморщилась Мария Францевна. – Моё пожелание связано с тем, что вам предстоит съездить не в один, а в два адреса. Успокоив родственников мадемуазель де Вилье, вы отправитесь на постоялый двор у заставы и разбудите нашего магистра. Во всяком случае, вы должны успеть переговорить с ним до его отъезда из города, он собирался выезжать со светом, оттого и ночевал уже не здесь. Вероятно, по растерянности он прихватил с собой перстень, по которому делал предсказанье. Привезите кольцо сюда, голубчик, пока мадемуазель де Вилье находится у меня. Я вас не очень загрузила поручениями?

– Отвечу словами корнета. Я всегда к вашим услугам, мадам! – и Корделаки резво сбежал по лестнице.

* * *

Корделаки ехал верхом неспешным шагом по ночным улицам города. Отчетливо слышны были в тишине все четыре удара копыт о мостовую. Размеренный цокот стал чуть глуше, когда он проезжал по плашкоутному мосту, Васильевский остров остался позади. Ехать было недалеко – нужно было лишь миновать Исаакиевскую площадь, да свернуть в переулок. Старый собор уже разобрали, а новый только начинали возводить – кроме забора, окружающего место строительства, ничего нельзя было разглядеть.

А город оказался не так пуст, как думалось в начале пути. Вот навстречу всаднику показались редкие прохожие – двое подвыпивших мужиков что-то возбуждённо продолжали обсуждать прямо на ходу. Чуть позже Илье Казимировичу встретилась иная пара – тётка, одетая наспех, явно спросонья, тащила за шиворот упирающегося подростка. Тот постоянно оглядывался, и тогда она давала ему подзатыльник. Корделаки проследил за направлением любопытствующего мальчишеского взгляда, и сам явственно увидел, что небо за домами цвет имеет гораздо светлее, чем положено ему быть в столь поздний час. Тут, вылетев у него из-за спины, со звоном промчались мимо две пожарные подводы подряд и в происхождении зарева не осталось больше никаких сомнений. «Вот же не повезло кому-то!» – с неясной тревогой подумал наш посланец, и теперь ударов копыт стало слышно лишь по два – он пустил коня рысью.

Подъехав к указанной улице, Илья Казимирович увидел нужную ему ограду – чугунные ворота её были нараспашку, вокруг стояла толпа зевак, а во дворе усадьбы де Вилье раздавались крики, валил клубами дым и царила невообразимая суета. Горели они. Посреди размеренной работы пожарной команды, бестолкового мельтешения слуг и дворовых, стоял посреди двора, застыв в неподвижности, седой, но не старый ещё мужчина и с ужасом смотрел на вырывающееся из окон флигеля пламя. Вокруг него суетилась молодая дама в накинутом на ночное одеяние капоте, пытаясь увести его в дом.

– Михель! Пойдём, ты простудишься. Всё равно ничем помочь нельзя, делается всё возможное. О, боже! Если б знать! К бесу все эти ковры и сервировку, пусть бы было, как было, – её досада явно была искренней, а не плакала она и держалась только оттого, что опасалась ещё больше расстроить своего спутника. – Жила бы с нами! Это всё я, это всё из-за меня. А так – она всё одна, да одна. Гадала, небось, как всегда, вот свечку и не затушила…

– Иди, Лизонька, иди. Я тут постою, – совершенно не слыша, что ему говорит жена, оцепенело продолжал своё наблюдение кошмара обезумевший отец. А, по всей вероятности, это был именно он.

Корделаки понял, что несмотря на трагедию, ему придётся вмешаться. Он спрыгнул с седла на землю и не дождавшись никого из прислуги, сам привязал коня к прутьям ограды – тот мог взбрыкнуть и убежать от вида огня. Корделаки решительно подошёл к супружеской паре.

– Прошу прощения за визит не ко времени, но, думаю, моё сообщение будет сейчас как нельзя кстати, – Корделаки приветствовал пару, на миг опустив голову в поклоне. – Я имею честь разговаривать с бароном де Вилье, хозяином дома?

– Что вам нужно от него сейчас, молодой человек? Кто вы? Вы видите, у нас несчастье! – молодая дама всячески защищала мужа от новых потрясений. – Вы так не вовремя! Что за дела могут быть среди ночи?

– Простите, мадам! Я не представился. Илья Казимирович Корделаки, граф.

– К вашим услугам, граф, – продолжала диалог одна лишь мадам де Вилье, её муж по-прежнему находился в прострации. – Но, может быть, вы заедете в другое время? Пощадите нас. Неужели что-то может быть важнее и срочнее, чем… – и она перешла на шепот: – У барона там осталась дочь. Поймите же его состояние!

В этот момент к ним подбежал брандмейстер.

– Барин! Тётку какую-то вытащить удалось, – доложил он. – Тучная! Живая вроде, дышит. Угорела малость. Ты, барин, скажи – сколь народу в том здании ночует? А? Первый этаж мы прочешем, а на второй уж поздно, не обессудь, не пошлю я своих молодцов – за так сгинут. Это уж как выгорит всё, потом.

– Выгорит всё, – эхом отозвался академик.

– Михель! Михель! – схватила его за локоть и затрясла супруга. – Очнись! Кто ещё ночевал сегодня во флигеле? Вспоминай!

Она вгляделась в опустевшие глаза мужа, и, поняв, что нужны меры действенные, размахнулась и шлёпнула его всей ладошкой по щеке.

– Лизонька! Ты никогда не дралась прежде, – удивлённо обводил взглядом окружающих людей барон, постепенно приходя в себя. – Что? Что ты спросила?

– Кто там, кроме Лизы? – кратко переспросила жена.

– Так Кузьминишна, конечно. И Дашка с Глашкой. Да и то, если в людскую не ушли, как барышню уложили. Более никого не должно быть.

– Кузьминишна – это старая няня, её вы и спасли, – чётко докладывала мадам де Вилье пожарному. – Ищите, ещё две горничные девушки. И сама хозяйка, – тут она прикусила губу и почти расплакалась.

– Девицы две при входе, в первой комнате, говорят, сидели, ждали чего-то. Да задремали. Собака с ними ещё была, кудлатая такая. Всё тявкала, говорят, она их и разбудила. Все сами спаслись, выбежали сразу, как сверху потянуло. Напуганные ревут там… А, хозяйка… Спальня-то на втором? – тихо спросил он.

Баронесса кивнула, старый пожарник только зажмурил глаза. Тут Елизавета де Вилье разрыдалась, больше себя уже не сдерживая. Её муж, вернувшийся в разум, тоже понял этот молчаливый диалог, и сейчас должно было последовать что-то ещё более ужасное, но тут вмешался Корделаки.

– Господа! Выслушайте меня, это важно! Барон! Ваша дочь не ночевала во флигеле. Да вы понимаете меня? Слышите?! Её нет во втором этаже. Её вовсе тут нет сейчас. Вот письмо. Она собственноручно писала его на моих глазах с час назад. Живая и невредимая!

* * *

Над водой стелился туман, и робкий городской рассвет крался по улицам и площадям вслед за скачущим к окраине всадником. Корделаки до сих пор улыбался, вспоминая, как ему удалось вырваться из многострадального дома де Вилье, где сегодня ужас сменился случайной радостью, и откуда его никак не желали отпускать, считая посланником высших сил. Дочь в записке просила прощения у отца, за то, что без спросу посетила вечер баронессы. Она оправдывалась тем, что, зная пренебрежительное отношение всех домашних к её пристрастию к гаданиям, не посмела тревожить их просьбой сопровождения. И что любезная хозяйка оставила её гостить до утра. Мачеха прославляла своеволие падчерицы, а отец обещал поставить пудовую свечу за здравие баронессы и той гадалки, что выманила его дочь в роковой вечер из дому. Только это обстоятельство и позволило графу выскользнуть из благодарных объятий де Вилье – он объяснил свою спешку визитом к той самой гадалке, то бишь – гадателю, и был с благословениями отпущен.

Подъехав к постоялому двору, одновременно исполняющим и роль первой почтовой станции, граф увидел не свойственное такому раннему часу скопление народа перед входом. Различив полицейские мундиры, он дал себе слово больше ничему сегодня не удивляться. Здесь тоже явно что-то произошло или происходило в данную минуту. Корделаки спешился и пожелал войти, но был остановлен приставом и с пристрастием допрошен о цели визита. Граф лишь усмехнулся в ответ, напомнив, что не обязан отчётом, но может назвать постояльца, к коему имеет личное дело. Должностное лицо приняло доводы, но услышав имя и звание магистра, вместо того, чтобы успокоиться и пропустить случайного посетителя внутрь, округлило от возмущения глаза, а потом и щёки, засвистев в казённый свисток. Сбежались низшие чины, и Корделаки был задержан. «Тьфу, ты, неладная! – думал он, пока его под руки вели к начальнику. – Что ж за силы разбудил магистр своим гаданием, что они даже к нему самому дорогу застилают непонятного рода препятствиями?»

Начальником оказался знакомый Илье Казимировичу генерал, что само по себе вызывало разного рода недоумения. Сам обер-полицмейстер? В пять утра? По гостиничной краже поднят?

– Ну, слава богу! Хоть один вменяемый человек нашёлся, – обрадовался Корделаки. – Приветствую вас! Надеюсь, вы мне объясните, дорогой Кондратий Львович, что здесь происходит?

– Нет, это я попрошу вас, молодой человек, объяснить мне причину вашего визита сюда. И сдать мне все письма или иные послания, буде такие у вас найдутся! Добровольно. Дабы не подвергаться обыску, – генерал был строг и суров, и знакомства своего никак не объявлял.

– С ума, что ль съехали все в этом городе? – Корделаки, не дождавшись приглашения, сам сел на стул у стены и заложил ногу на ногу. – Кондратий Львович! Вы же несколько часов назад изволили сражаться со мной в картишки на вечере у баронессы Туреевой? Ваши же дочь с супругой изволили мне вчера полчаса излагать историю вашего путешествия в первопрестольную! Что переменилось? Что за тон вы взяли нынче, дорогой обер-полицмейстер? Да! Сегодня явно странная ночь!

– Вы, видимо, не представляете насколько, молодой человек! – пожилой генерал промокнул платком испарину на лбу. – Подняли чуть свет! Меня! Извольте сказать без выкрутасов, что за дело у вас до московского магистра философии? Ведь именно им вы интересуетесь?

– Им интересуется одна дама, – снизошёл Корделаки до ответа не вполне выспавшемуся генералу. – А я всего лишь её посыльный.

– И что это за послание? Прошу передать его мне сейчас же! – генерал протянул руку. – И назовите имя пославшей вас дамы.

– Генерал! – граф порадовался, что Туреева не написала никакой записки магистру, а то ведь ещё и впрямь обыщут того и гляди. – Надеюсь, вы понимаете, что требуете невозможного? А послание – это вопрос. Но вам его тоже знать незачем. Что здесь, чёрт возьми, происходит?

– Да сядьте, сядьте, голубчик, – генерал утомился и понял, что ничего не добьётся таким образом. – Я, надеюсь, могу доверять вам, сударь! Происходит то, что кто-то сегодня уже задавал вопросы нашему приезжему гостю. Раньше вас. Причём с пристрастием. У него проломлена голова, а весь номер перевёрнут вверх дном. Так-то, молодой человек…

– Этого не может быть! – Корделаки, действительно, ожидал чего угодно, но не этого. – Это вы мне роман какой-то цитируете! Мы всё-таки в цивилизованное время живём, в столице! Девятнадцатый век на дворе! Какой допрос с пристрастием? Это гостиница! За стеной люди. Что ж, никто ничего не слыхал, что ли?

– Никто. Ничего, – отвечал понурый генерал. – Помогите, голубчик! Может ваше поручение как-то связано с нападавшими? Что произошло с того времени, как мы все разъехались от баронессы? Кстати, я отсюда поеду к ней, возможно, что-то кроется во вчерашнем её последнем сеансе для узкого круга. Ба! Да ведь вы были и там? Ну, рассказывайте, рассказывайте!

Илья Казимирович понял вдруг, что ему сей же час нужно защитить не только саму пославшую его Турееву, которая и так очень близко оказалась к происшествию, но и недомогавшую гостью, которую полиция может застать у баронессы и привязать к расследованию. А ещё и этот пожар! Нет. Слишком много всего накручено, чтобы подвергать подозрению и опасности слабых женщин. Сначала он должен сам во всём разобраться.

– Так магистр убит? – вопросом на вопрос ответил он генералу.

– Жив. Но очень плох, его уже увезли, надо было срочно оперировать. Но надежда есть, говорят. Нашли скоро – не успел истечь кровью. Без сознания, конечно, опросить не представляется возможным. Но, может быть, через пару-тройку дней…

«Тогда тем более!» – про себя подумал граф, а вслух сказал:

– Боюсь, я в этом вам вовсе не помощник, простите, генерал. Я знаю о вчерашнем вечере столько же, сколько и вы. А про мои ночные переговоры с дамами, ещё раз простите, но я ничего доложить вам не могу, уж будьте любезны понять. Заверяю вас только, что до отъезда магистра был уполномочен сделать у него одно забытое уточнение по предсказанию. Чисто женское любопытство, ничего более! Писем не имею – всё на словах, ибо пустяк. Но во всём остальном располагайте мною по вашему усмотрению, генерал! Я сейчас спешу в город, у меня там ещё одна встреча. Вы здесь надолго? Может что-то надо отвезти или передать? Вы ведь не станете меня задерживать?

– Не стану, голубчик, – генерал снова вздохнул. – И сам знаю вас неплохо, да и вы, если бы не дай бог и замышляли что-либо, вряд ли стали назначать ещё одну встречу так подряд. Видимо, вы действительно заскочили сюда на минутку. А посыльных у меня хватает, благодарю. Ступайте, не держу вас более. Да и… Да и ограбление тут причиной, скорей всего. Все драгоценности исчезли – даже с рук все перстни поснимали. Ах, злодеи! Давно такого не припомню. Позорят мой город!

* * *

Корделаки говорил генералу и правду, и неправду одновременно. Никакой встречи у него назначено не было. Если не считать того, что в любом случае он должен был утром посетить дом Туреевой, выполнив её поручение. Просто обстоятельства позволили ему перенести этот визит на столь ранний час. Что уж теперь! Он гнал Вулкана галопом, чтобы успеть предупредить баронессу, её гостью и что-то решить до приезда полиции.

Вдруг впереди он увидел такие же клубы пыли, какие и сам оставлял за собой – кто-то съехал с городской мостовой на просёлочную дорогу, ведущую к заставе. В совпадения граф после прошедшей ночи верить был не склонен и посчитал так спешащего верхового путника хоть каким-то образом, а связанным с давешним нападением.

– Стойте! – закричал он всаднику, поравнявшись с ним. Тот послушался. – Не сомневался, что увижу знакомое лицо! Приветствую, князь! Не поделитесь ли вашим интересом к столь ранним прогулкам? Уж не к нашему ли магистру так спешите вы в рассветный час?

– Приветствую и вас, граф! – отвечал Нурчук-хаир. – По вашим словам и выражению лица догадываюсь, что я опоздал. Он хотя бы жив?

– Даже так! – не желая открывать свои карты, насмешливо отвечал Корделаки. – Вы могли предвидеть нападение? Уж не вы ли его и организовали?

– А сейчас скачу в одиночестве проверить результаты? – не обидевшись, расхохотался кайсак. – Нет, граф. Наоборот, я ехал предупредить, а может и сопроводить магистра на пути. Но я непозволительно долго складывал в уме одно с другим, и меня опередили.

– Кто, если не секрет? И что такое вы складывали? Простите, не посчитайте за пустой интерес, но здесь замешана…

– Дама! – снова смеялся князь щёлочками своих пронзительных глаз. – Да не одна! Вы мне симпатичны, граф. Не могу сказать всего, ибо это действительно секрет. Но я вчера мельком видел то кольцо, что держали в руках последовательно одна из гостий, а потом и наш маг. Если с ней всё в порядке, то, вероятно, я на ложном пути. Но я очень близок к мысли, что у магистра побывали именно почитатели кольца. Если, конечно, это то кольцо, о котором я думаю, хотя оно вряд ли могло оказаться в женских руках. При случае спросите у молодой дамы в лиловом, не было ли на том перстне похожего знака? – и князь достал из-за пазухи вчерашний медальон. Теперь Корделаки смог тщательно его разглядеть. – Прошу вас, граф, если вам станет что-либо известно по данному поводу, вспомните про меня! Во-первых, вы не понимаете, куда вас могут завести эти тайны и знаки. А я более осведомлён и мог бы, не раскрывая сути, помочь вам избежать лишних опасностей. Во-вторых, никогда не помешает ещё одна сабля или пистолет. А я свободен и готов к путешествиям и приключениям. Особенно в такой компании, как вы, граф. Ну, и в-третьих, я искренне предлагаю вам дружбу.

– Благодарю.

Так как князю больше нечего было делать на заставе, они вместе вернулись в город. Расставаясь, князь ещё раз напомнил:

– Жду известий от вас по своему городскому адресу сегодня до полуночи. Потом вынужден буду покинуть город по делам. Но намерен вернуться к первому осеннему маскараду.

– Как, уже назначен один из традиционных восьми? В Зимнем дворце, так рано? Или в Гатчине? – поинтересовался Корделаки. – Не слышал. Жаль.

– Нет, на сей раз в Петергофе, – отвечал Нурчук-хаир. – Но повод тот же – сборы для наших славных воинов. Я, знаете ли, вхожу в число устроителей. Ловим, так сказать, последние тёплые деньки. Это будет через десять дней. Если не произойдёт ничего тревожного раньше, то прошу отыскать меня там, я пришлю вам приглашение на два лица. Меня вы сможете узнать по маске Арабского Принца. Вы успеете подготовиться, граф?

– Благодарю за приглашение! Я думаю, что какой-нибудь из прежних костюмов мне ещё в пору! Я раньше частенько отдавал дань подобным развлечениям.

Они раскланялись, не сходя с коней, и разъехались в разные стороны. Корделаки устремился к особняку Туреевой и потом долго стоял у запертых ворот – в приличном доме никто не вышел на звонки в такую пору. Отъехав от центрального въезда за угол, дабы не привлекать внимания, Корделаки стал осматривать забор и нависшие над ним ветви деревьев. Благородное животное снова оказалось привязанным к чему придётся, уже второй раз за ночь. Возмущённый таким обращением Вулкан заржал и попытался встать на дыбы. Но хозяин похлопал его рукой в перчатке по могучей шее и что-то прошептал на ухо. Конь согласился подождать. Корделаки, вспомнив гусарские годы юности, встал ногами на седло успокоившегося скакуна и разом перемахнул через широкую каменную ограду. Уж на стук-то в стекло боковой двери тут же вышел слуга! Им оказался заспанный Никодимыч в ливрее, накинутой на исподнее и со свечой в руке.

– Господин дворецкий, отоприте! – сквозь стекло взывал граф. – Я с поручением был послан вашей мадам. Срочно доложить надо, не терпит!

Старик неодобрительно покачал головой, но дверь отпер. Предупреждая старческое ворчание, ранний гость сдвинул брови и огорошил старика вопросом:

– Служилый?

– Так точно! – от неожиданности отрапортовал Никодимыч.

– Звание?!

– Отставной ротмистр лейб-кирасирского Её Величества полка! – старый вояка решил уточнить: – Ныне – лейб-гвардии Кирасирский полк. Тяжёлая кавалерия, да… Да мы с генерал-поручиком Туреевым ещё…

– Никодимыч! – граф положил руку на плечо преданного слуги. – Ничего не спрашивай, сам пока не разобрался. Но лошадей готовь! Вели – и верховых, и дорожную карету, по обстоятельствам. Так, чтоб барыня в любой момент отбыть могла. Понял меня?

– Так точно! – вытянулся во фрунт дворецкий.

– Ну, иди, буди барыню.

– Да уж вы со своим конём сами, кого хочешь разбудите! Приветствую вас, Корделаки, – хозяйка собственной персоной спускалась со второго этажа, одетая по-домашнему, но с изысканной тщательностью.

– Вы великолепны в любое время суток, дорогая Мария Францевна! – восхищённо оглядывал её граф.

– Гаврила Никодимыч, будь любезен – вели коня графа во двор перевести, а нам кофе пусть в библиотеку подадут. Ступай, – и она указала графу рукой на соседнее помещение. – Прошу присаживаться. Привезли? Давайте.

– Это библиотека? – с удивлением осматривался, ранее в первом этаже нигде не бывавший гость.

– Да, я наслышана, – с улыбкой отвечала Туреева. – С вашей, по всей вероятности, не сравнить? Говорят, у вас по лестницам надо подыматься, чтобы добраться до верхних полок. Так ли это?

– Да, знаете, я привык несколько к иному под тем же названием. Но наше собрание книг имеет столь давнее начало, что…

– Вы как будто оправдываетесь там, где нужно гордиться, – остановила его Туреева. – Не стоит, граф. Лучше покажите мне её при случае.

– Всенепременно!

Тут горничная принесла поднос с кофе и свежими булочками, и от их запаха Корделаки понял, насколько он голоден. Ведь ужина у него так и не случилось. Он сглотнул слюну.

– Милая, попроси на кухне приготовить что-нибудь по-быстрому, наш гость голоден! – сказала девушке хозяйка.

– Нет-нет! – стал отказываться Корделаки. – Спасибо, но всё потом. Вы сами поймёте сейчас, что времени очень мало. Не до еды.

– Агаша! Тогда просто хлеба и холодного мяса, или что там осталось от ужина. На это времени вовсе не надо, сама, даже не проси кухарку, – всё-таки велела баронесса горничной, и та, кивнув, убежала. – Ну, так что?

– Новости невесёлые, милая баронесса. Через час или даже ранее у вас тут будет полиция с дознанием. Я уж подвергся. После вчерашнего сеанса начались дела больно уж заковыристые! И хотелось бы мне свалить всё на матушку вашего «охальника», но испытываю твёрдую уверенность, что скорее человеческими стремлениями объяснится это впоследствии. Магистр без сознания после нападения на него неизвестными. Ограблен. Кольца естественно нет. У вашей протеже дома переполох – дотла сгорел флигель, где она изволила ночевать последнее время. Все живы, слава богу. Не удивлюсь, если и там ограбление окажется. Сдаётся мне, что сие кольцо тому причиной. Что думаете по этому поводу?

– О, боже! – даже баронесса с её невозмутимой трезвостью ума и восприятия, оторопела. – Может быть, совпадение?

– Ну, гадайте, гадайте. Сейчас генерал прибудет, так вместе погадаете. И про вчерашнее предсказание на сеансе подробно ему доложите. Кто, что, кому. Отчего обмороки, грабежи и пожары у ваших гостей так внезапно случаются.

– Ох! Про неё-то я и не подумала! – нахмурилась Туреева. – А что магистр, плох?

– Пока неизвестно.

– Что же нам делать? – совсем растеряно спросила баронесса.

Такой её граф не видел никогда и только сейчас понял, насколько её порывистость и целеустремленность были результатом характера, а не природы. Ему хотелось сейчас защищать и оберегать её, как маленькую девочку.

– Я думаю, самое лучшее – уехать куда-нибудь, хоть на пару дней, – мягко посоветовал он. – Бог даст – магистр оправится и опишет своих мучителей, тогда хоть ясно станет с какой стороны идёт беда. А так только вас потревожат, да ваших гостей вчерашних.

– Хорошо. Хорошо! Это вы умно решили, Корделаки, – Туреева закусила губу, что-то прикидывая в уме и постепенно становясь собою прежней. – Отвезите барышню де Вилье домой. Не могу вам открыть всего, что она рассказала мне нынче, но просто поверьте мне и постарайтесь не волновать её понапрасну. Ночное происшествие у них дома скрыть, конечно, не удастся, но как-нибудь помягче донесите. Пусть съездит, успокоит домашних, соберёт кое-какие вещи. Я увезу её вечером в имение. Думаю, её близкие согласятся – подальше от потрясения, да и жить ей вовсе негде теперь. Или снова с ними, или всё равно куда-то переезжать. Пусть привыкнет пока. Я напишу письмо барону.

– А как же вы? Как же полиция? Не хотите ли уехать немедленно?

– Так я не бегу ни от кого, Корделаки, – уже придя в состояние собранного спокойствия отвечала баронесса. – Отвечу на все вопросы. Я предупреждена, теперь спокойна – спасибо вам за это. Не беспокойтесь за меня. И вы, верно, забыли о записке, присланной мне таким загадочным способом? Хотя её и передал Амур, она, не удивляйтесь, от дамы. Мне надо будет сделать визит до отъезда. Ну, вот, Корделаки. На этом мои поручения к вам завершены. Будьте свободны, я очень вам благодарна за помощь.

Граф отвёз мадемуазель де Вилье домой, ещё раз выслушал восторги и благодарности её родных, помог ей уговорить их на поездку с баронессой в деревню и совершенно опустошённый вернулся наконец к себе домой. Он так устал, что не хотел уже ни есть, ни спать. В разгар дня он вышел на балкон второго этажа, откупорил бутылку «Вдовы Клико», напитка, который он уже лет пять, с момента его появления в России, предпочитал всем остальным. За белыми балясинами балюстрады виднелся пышный сад. Прямо как был, в сапогах, Илья Казимирович прилёг на оттоманку, отпил из бокала и стал смотреть на последние летние лучи солнца, пронизывающие только ещё начинающую желтеть листву. Постепенно дремота сморила его.

А когда граф проснулся от вечерней прохлады, то всё произошедшее с ним прошлой ночью показалось ему далёким или даже как будто придуманным. Жизнь приняла свои привычные очертания. Больше ничего особенного не происходило, и через несколько дней он, как и намеревался, отбыл в соседнюю губернию в назначенную ранее деловую поездку. Там граф и вовсе заскучал, а возвращаясь, вспомнил о новом своём знакомстве и свернул в усадьбу Куницыных, попавшуюся ему на пути.

* * *

И вот он сидел за столом в саду, первые опадающие листья планировали прямо в вазу с огромными краснобокими яблоками и иногда с лица приходилось стирать прилетавшие невесть откуда невидимые нити паутины. Куницыны-старшие потчевали его наливками, обед накрывался в доме и оттуда тянуло различными аппетитными запахами, царствовал над которыми аромат кулебяки. Тут граф и задал вопрос о вдове, не к месту припомнив вдруг свои чувственные мечты о деревенских радостях. Старики заверили, что невестка их выйдет к гостю обязательно, просто сейчас надо было распоряжаться приготовлениями в доме, а все хозяйственные дела она сегодня взяла на себя. В голосе их, наперебой нахваливающих вдовушку, сквозила почти родительская гордость, как будто речь шла не о зрелой женщине, а о повзрослевшей внезапно дочери.

И вот подали обед, за ним неспешная беседа продолжилась на темы мирные и непорочные. После гостю показывали дом и сад, затем последовал непременный самовар – чай, пышки, варенья. Деревенская неспешная жизнь, как ребёнка за руку плавно подвела их всех к голубым сентябрьским сумеркам. «Небось, они тут и спать с курами укладываются, – подумалось городскому гуляке, у которого с темнотой только и начиналась активная часть светского общения – рауты, вечера, визиты. – Об этом я как-то не подумал…»

– Как нам с невесткой-то повезло! – искренне радовалась Харита Всеволодовна. – И с нами поговорит, и новостей принесёт. И по дому – такое мне облечение!

Илье Казимировичу нравилось, как слушает панегирики сама Амалия Модестовна. Она не смущалась, не тушевалась, но и не вела себя, как отчаявшаяся девица на выданье, нарочито демонстрируя все свои достоинства сразу. Она была спокойна и невозмутима, изредка улыбалась старикам, не мешала им продолжать свои хвалы, как бы пережидая неизбежное. Этим она неуловимо напомнила Илье Казимировичу баронессу, умевшую всегда сохранять позицию чуть насмешливого наблюдателя, которая очень импонировала вкусу графа. Только у Кунициной не было и налёта той городской жёсткости, что незримо сопровождает самую нежную деву среди толпы созерцателей и ценителей. Как маска, как панцирь, как доспехи. Нет. Здесь в сгущающемся сумраке деревенской тиши таковое доверительное поведение казалось единственно возможным, самым верным и природным. Это разоружало, и расслабляло, и окутывало…

– Да! Амалия Модестовна своим согласием жить с нами скрасила стариковскую скуку. Но и сама она молодец, не киснет. В губернском собрании видную роль играет, во всех благотворительных вечерах деятельное участие принимает, сборы организует, ведёт жизнь общественную, бурную, – нахваливал вдову и деверь. – Всё-то они там спорят, или музицируют, или прогулки для общества устраивают. Так что и нас, стариков, бывает прихватывают.

– Вот как! – искренне заинтересовался граф губернскими развлечениями. – А что это за прогулки? С выездом каретами или пешие? Так называемые пикники? А что ж, когда лето кончится?

– Да по-разному бывает, – ответила сама вдова. – Если без малолетних деток, то бывает, что и конные.

– Как! – граф слегка покраснел, потому что в уме своём посчитал склонную к полноте Амалию Модестовну к седлу непригодной, а теперь боялся обнаружить это в беседе. – Вот бы знать, что вы выезжаете, так мы могли бы ещё днём осмотреть окрестности верхом.

– Это не поздно будет сделать завтра, граф? – вдова спрашивала, как бы между делом, совершенно не жалея об упущенном. – У Павла Семёновича великолепная конюшня, право слово! Есть из чего выбрать.

– Сожалею, но с рассветом вынужден буду отбыть в город, – графа ничто не подгоняло, но какой-то внутренний голос подсказал ему нынче эти слова. – Только ваше непревзойдённое радушие и гостеприимство, дорогие хозяева, позволили мне свернуть с пути. Но дела – есть дела! А хорошенького понемножку!

– Тогда едемте сейчас! – Амалия Модестовна решительно встала. – Дорогой Пал-Семёныч, брать ли с собой дядьку Касьяна или пусть спит?

– Да ты, душенька, сама тут каждый кустик знаешь уже. Хоть в ночное со всем табуном посылай. Не трогай старика. Я прикажу, так Филька сам взнуздает. Тебе Липку седлать? А вам, граф, подобрать что-нибудь из одежды?

– Да у меня с собой всё есть. Почиститься бы только! – у Ильи Казимировича загорелись глаза от перспективы даже простой верховой прогулки. Всё будет, чем занять себя до сна!

Ему выделили комнату и камердинера. Через полчаса он был готов и вышел к конюшням. Амалия Модестовна уже сидела в седле, под ней гарцевала, как успел заметить взглядом знатока граф, довольно резвая кобылка. Гнедая масть её отдавала чуть в розовый оттенок, который присущ резным изделиям из липовой древесины. А, возможно, это лишь показалось графу в заходящих лучах пурпурного заката и было лишь плодом его воображения. Ему же предназначался конь мастью темнее и гуще, выносливый и лёгкий в поводу. Граф с Амалией Модестовной миновали подъездную аллею и скрылись за листвой придорожного кустарника. Старики остались коротать время за чаем одни.

* * *

– Скажите, кличка лошади как-то связана с её мастью, милая Амалия Модестовна? – спросил граф, чтобы как-то завязать беседу.

– Да, этот оттенок – гордость конюшен Пал-Семёныча, он устойчиво прослеживается уже в третьем поколении, – отвечала ему Амалия Модестовна.

– То есть можно говорить о собственной породе? – спросил граф. Куницина, не ответив, улыбнулась. – А чем ещё развлекается ваш родственник в то время, пока вы ведёте такой бурный образ жизни?

– О! Не применяйте к нему столь снисходительный тон, – улыбаясь, ответила вдова. – Вы не смотрите на его кажущуюся приверженность своему возрасту. Пал-Семёныч только и открыл мне радости бытия, при муже-то я жила гораздо спокойней и тише. Только сейчас я начинаю полностью наслаждаться всем тем, что есть вокруг, и тем, что я есть сама. Пал-Семёныч обычно ведёт активную переписку, к нему бесконечно ездят какие-то порученцы. Просто сегодня выдался такой вечер. Вы застали нас за расслабленным отдохновением, граф. А так – тут всё кипит порой. Пал-Семёныч даже завидовал нашему с мужем жилищу и всегда нахваливал его уединённость. Не то, что здесь! Хотя наше имение и располагалось гораздо ближе к городу. Но, скажите, как вам Магистр? Это я выбрала его для вас.

– Он великолепен! Благодарю.

Граф любовался темнеющей листвой, благородным животным, несущим его по незнакомой дороге, своей спутницей. Сев в седло, Амалия Модестовна вдруг преобразилась. Если полнота при ходьбе делала её движения несколько плавными и даже медлительными, то верхом вид её стал уверенным, движения точными и стремительными. «Вот, что значит – жена офицера, хоть и бывшая!», – подумал граф.

– А куда ведёт эта аллея? – спросил Корделаки.

– К реке! Желаете осмотреть? Там нынче тихо…

Они свернули и через десяток минут неспешного шага оказались на берегу. Тьма стала уже почти непроницаемой, от воды шёл лёгкий туман, поверхность реки казалась недвижной.

– Хотите развести костёр? – тихо спросила Амалия графа, и ему в ту же секунду показалось, что они перенеслись в какой-то неведомый мир, где даже голоса звучат по-иному.

– Мне кажется, огонь не слишком угоден жителям той страны, куда вы завлекли меня, чаровница! – Граф похлопал себя по карманам. – Да это было бы и довольно затруднительно, так как у меня нет с собой кресала.

– Всё необходимое есть в ольстрах[6]. И трут тоже. Кроме самих пистолетов. Но в правом бушмате[7] вы можете найти походный нож, – кажется, Куницина говорила всё это на полном серьёзе, хотя выражения лица её в темноте и не было видно. – Но раз вы не боитесь темноты, то я буду вашим проводником. Сойдёмте? Дайте вашу руку, граф!

– Вы берёте с собой снаряжение воина, даже отправляясь на короткую прогулку? – удивлённый Илья Казимирович спрыгнул на землю и, проведя рукой под седлом, убедился в сказанном только что вдовой. – Но зачем? Разве здесь опасно?

– Никто не знает, где и когда может настигнуть опасность или необходимость, – в голосе Амалии Модестовны снова послышалась улыбка, она спрыгнула, опершись на руку графа, и обратилась уже не к своему спутнику, а к его коню. – Ведь так, Магистр?

Конь фыркнул, как бы подтверждая нелепость любого иного мнения, кроме высказанного хозяйкой. Граф внезапно вспомнил про другого магистра, про странную ночь, случившуюся с ним несколькими днями ранее, и подумал, что и эта обещает быть не совсем обычной. В подтверждение своим мыслям он услышал вопрос.

– А вы, как и все, не купаетесь после Ильина дня, граф? – спрашивала вдова, накрепко привязывая свою лошадь к стволу неразличимого в темноте дерева.

– Право слово, даже не знаю, как ответить на ваш вопрос, сударыня, – недоумевал Корделаки, почти машинально повторяя все её движения. – Я не задавался им, если честно. Я привык думать об этом дне, как о своих именинах, а не как о конце лета. А что, вода уже сильно студёная сейчас?

– Как парное молоко, – ответила Амалия снова шёпотом, и графу померещилось неразличимое в тумане пение русалок вдали. – Хотите убедиться?

У Корделаки задрожали какие-то жилки внизу живота, настолько неожиданным, но и не двусмысленным было предложение. «Прямо, как гимназист, вот позорище-то! – подумал он, но ни слова не вырывалось из его пересохших внезапно губ. – Может она шутит? Дразнит?» Но Амалия, не обращая внимания на его молчание, уже расстёгивала пуговки на корсаже. Вот она перекинула пышную юбку амазонки через седло Липки, и, проделав ещё несколько недоступных пониманию Корделаки движений, осталась в пене кружев, почти светящейся в темноте. Сделав пару шажков к воде, она хмыкнула, сказала: «Намокнет!» и, стянув белоснежное через голову, швырнула сие в графа. Разум его держался в привычном месте нахождения из последних сил.

– Не бойтесь, граф, я вас не трону, – раздался голос Амалии вперемешку с всплесками воды. – Идите, здесь пологий спуск и ровное дно. А не то я прикажу, и вас сюда силком затянут русалки!

Она засмеялась, а граф явственно стал различать голодные взгляды ундин сквозь ветви прибрежных зарослей. Огни-светляки моргали из тьмы и ждали его решения. «А иди оно всё!» – эта связная мысль была последней в голове Ильи Казимировича. Он срывал с себя одежду, не жалея пуговиц и петель, чувствовал острые остовы травы под босыми ногами, обжигающий холод реки и внезапно окутывающее тепло воды, когда плечи его скрылись под её толщей. Он несколькими сажёнками проплыл к середине потока, потом вернулся, окунулся с головой и почувствовал покалывающую бодрость во всём теле. Огляделся.

Над водой было светлее, чем у зарослей на берегу. Какое-то свечение исходило то ли от парящего тумана, который им так и не удалось разогнать полностью, то ли от отражающегося неба. Всплеск раздался совсем не с той стороны, где он ожидал отыскать свою купальщицу. Он обернулся. Амалия была от него шагах в пяти по земным меркам, или в одном сильном гребке здесь. Он не решался приблизиться к ней, ведь самое ужасное – это неверно понять даму. Вода доходила ей почти до подбородка, он и в темноте явственно различал молочную белизну её покатых плеч, но тут она сама стала то ли приближаться к нему, то ли вырастать из воды.

Не было слышно ни плеска, не заметно было никаких её движений, только руки, казалось, неподвижно лежали на поверхности воды, как бы держась за неё. Наверно она перебирала по дну ногами и мелкими шажками сокращала расстояние между ними. И вот она протянула руку и дотронулась до него. «Амалия!» – только успел выдохнуть Илья Казимирович, как она, словно истинная русалка, шлёпнула чем-то плоским по воде, развернулась мгновенно, лишь задев его горячей кожей плеча по груди, и уплыла с шумом и смехом. «Ну, не хвостом же!» – совсем ополоумел граф. Следующая мысль была ещё более трезвая: «Да нет, она же тёплая!», а потом он и вовсе перестал думать.

Они гонялись друг за другом вплавь и на мелководье. Сначала случайные, короткие прикосновения доставались графу невзначай и между делом. Распалившись, он стал злиться той природной разновидностью гнева, которая требует немедленного действия. Он догнал и схватил её грубо, сильно, пережимая пухлые предплечья. Впился губами в рот, она не сопротивлялась. Он отпустил её руки, и они тут же заскользили по его шее, затылку и волосам. А сам он уткнулся взглядом в её оголённую грудь и разум, и так оставшийся на берегу, уходил теперь всё дальше и дальше.

Амалия не могла не чувствовать его желания, так крепко и часто теперь они прижимались друг к другу, но никаких решительных знаков не подавала, а сам он не смел её обидеть. Она только целовалась с ним страстно, иногда её колени подгибались, и Илье Казимировичу приходилось подхватывать её. Он уже изучил все изгибы её талии и бёдер, и ему безумно хотелось большего. Он приподнял её с силой, она обхватила его ногами, и так, верхом, понес её на глубину. Ему было тяжеловато, но некие силы так бушевали в нём, что он готов был сейчас на что угодно. Тут в зарослях заголосила какая-то некстати проснувшаяся птица. Амалия соскользнула, став на дно, и решительно отстранила его руки: «Довольно». Они вышли на берег, она собрала свою одежду и, куда-то уходя, велела: «Не ходи за мной!».

Корделаки, весь полный неудовлетворённого желания, делал неимоверные усилия, чтобы не злиться. Он оделся и ещё долго ждал, пока вернётся вдова. Он помог ей сесть в седло, и они направились в обратный путь. Почти всю дорогу они молчали, но перед последним поворотом к дому, Амалия остановила Липку.

– Я не знаю, что ты думаешь обо мне сейчас, но не перебивай! – она протянула ладонь и коснулась пальцами его губ, уже пытавшихся возразить. – Я ни с кем не была после смерти мужа. Может, ты составил не совсем верное мнение о местном обществе из сегодняшних рассказов, но заверяю тебя – там для меня ничто подобное невозможно. Недопустимо! Слишком много глаз и последствий. Только то, что ты завтра уедешь…

– Там, где мы познакомились, мне сказали, что ты переживала по поводу потерянного обручального кольца, – всё-таки перебил её Корделаки. – Для тебя ведь это важно?

– Да, я хотела бы отыскать его. Я думаю, тогда он меня совсем отпустит…

– Муж?

Она кивнула.

– А ты никогда не думала выйти замуж ещё раз? – осторожно спросил её граф.

– Не за тебя, милый! – улыбнулась она в темноте. – И вовсе не думала до сегодняшнего дня. Знаешь, я действительно сильно изменилась за этот год. Здесь. Мне кажется, что я совсем не знала себя раньше. Теперь лишь узнаю. И мне пока от этого хорошо. Я узнала свои способности и силы. А сейчас узнаю… – она запнулась. – Сейчас узнаю свои желания. Может, когда-то я вновь захочу иметь рядом надёжного спутника и друга. Но не сейчас. Так что не бойся, милый. Я тебя не ловлю!

– Амалия, прекрати! Я вовсе не это имел в виду.

– Поцелуй меня ещё! – лошади танцевали странный вальс, пока их седоки были чем-то заняты так близко друг от друга, отпустив поводья. – Хочешь, я приду к тебе сегодня ночью?

Граф задохнулся от вновь накатившего желанья. Через час она пришла.

* * *

Настырный луч солнца разбудил Илью Казимировича раньше, чем тому хотелось. Он с удовольствием повалялся бы в постели ещё часик, а то и другой. Но что это? Простыни были чужими, занавеси незнакомыми, и это солнце в глаза! На его руке лежала тяжесть, которая делала её почти неподвижной – он попытался шевельнуться и тут всё вспомнил. Распущенные волосы Амалии стелились поверх одеял и покрывали всю его грудь. Её рука лежала поперек его живота – белая, пухлая, похожая на тесто вчерашней кулебяки. Илье Казимировичу даже почудился запах начинки. На лбу его выступила испарина. «Как удачно я вчера про отъезд-то!» – подумалось ему, и он стал осматривать пути к отступлению.

Сильным было желание умыться. Ещё лучше – полностью погрузиться в воду и смыть с себя остатки ночных удовольствий, лёгкий налет стыда и этот преследующий его запах капусты из пирога. Бэ! Пойти, что ли на речку искупаться? Но тогда его визит затянется ещё минимум на полдня. Нет! Надо прямо сейчас! Он стал потихоньку освобождать руку, Амалия проснулась и села рядом с ним.

– Доброе утро! – она потирала спросонья глаза, поэтому лицо её было полускрыто.

Он чмокнул её в рассыпавшиеся по плечам волосы. Она посмотрела на него, внимательно и долго, потом улыбнулась.

– Я заспалась тут с тобой. Хотела ещё ночью уйти к себе, чтобы дать тебе поспать утром.

– Ну, что ты! Не уходи, – из одной только вежливости произнёс Корделаки.

– Не лги! – она встала и накинула валявшийся рядом на полу капот, сброшенный туда накануне в порыве страсти. – Ты потому только ещё не мчишься по дороге, что не знаешь, кем из слуг распорядиться. Спи ещё. Я велю приготовить тебе мою ванну, а сама спущусь вниз. Позавтракаешь и поедешь. Я не позволю тебе убежать.

Амалия удалилась, и он слышал сквозь плохо прикрытые двери, как она давала указания проснувшимся горничным.

– Гостю наполните мою ванну. Да погорячей, чем всегда! Касьяна попроси – он воды нагреет и натаскает. Как будет готово – буди барина. Я буду внизу.

«Ещё и умная!» – подумал Корделаки, зарылся лицом в подушки и спал крепко-крепко, пока его не разбудила горничная.

Дело в том, что родословная Ильи Казимировича наполнена была такими ингредиентами, что характер его хоть являлся чаще всего человечным и доброжелательным, но не становился от этого менее путанным и норовистым. Начало семейному древу положил некий грек Корделаки, прочно обосновавшийся в Российской империи, и с тех пор в семье рождались мальчики, сумевшие сохранить фамилию, но не чистоту греческой крови. Сам пращур со своей русской избранницей родили единственного сына, который женился на неистовой испанке, и этот союз дал отпрысков, которые выбирали себе спутниц исключительно по любви. Один из предков, войдя в возраст юношеского искания, отправился путешествовать и домой вернулся уже с женой-итальянкой, темпераментной и дерзкой. Это был прадед Ильи Казимировича. Их сын, прадеда и итальянской прабабки, привёл в дом гордую мадам польских кровей, та назвала сына Казимиром, а тот, в свою очередь, привёз из Архангельской губернии матушку Ильи Казимировича, урождённую поморку. Сейчас уже все его родственники покоились на семейном погосте, но кровь их перемешалась и текла в жилах ныне здравствующего потомка, время от времени являя миру все свои грани.

То, что нравилось Илье Казимировичу во вторник, могло им же быть искренне освистано в пятницу, если на вещь или явление смотрели попеременно, то южная горячая безрассудность, то северная холодная расчётливость. Он мгновенно загорался, но, так же быстро и остывал. Он увлекался искренне и бурно, но охладевал к избранному занятию иногда до забвения. Но, надо отдать Корделаки должное, взятые обязательства он выполнял неукоснительно, а начатые дела всегда доводил до логического завершения.

Получив двадцати трёх лет наследство, он выдержал положенный срок траура, разделяя его с боевыми товарищами, а через год подал рапорт и снял мундир. Располагая огромными фамильными средствами, он, всё же не мог усидеть совсем без занятий – немного, но удачно занимался коммерцией, брался за решение и устройство чужих дел, для удовольствия продолжал собирательство, начатое предками и вёл, вот уже сколько лет, образ жизни свободный, но не праздный.

К сожалению, его частая переменчивость распространялась и на отношения с женщинами. Может потому он, один из их рода, так поздно задержался в холостяках. Он мог ухлёстывать, добиваться предмета страсти месяцами, мог быть галантным или порывистым, мог влюбиться в проходящую мимо женщину с единого взгляда, но любая из них начинала раздражать его – кто сразу, кто немного погодя, но до сих пор это случалось непременно. И он шёл по жизни, не оставляя своих поисков, но и особо не страдая от отсутствия матримониальных планов.

Корделаки отмок в ванне, плотно позавтракал вместе со всеми Куницыными, спустившимися к столу, чувствуя себя при этом абсолютно непринуждённо. Он сел в дорожную коляску полный умиротворения – телесного и душевного – и искренне сожалел, что прощается с этим семейством, видимо, надолго. Впереди был Петербург, друзья, дела, встречи. Деревенская идиллия оставалась позади.

* * *

Петербург, словно приревновав своего сына к сельским развлечениям, встретил графа стремительно, не дав опомниться и прийти в себя с дороги. Дома Корделаки ждало письмо. На конверте, кроме слова «срочно» не значилось ничего.

– Это точно мне? – спросил он своего камердинера.

– Так точно, барин! Ещё утром принесли, велели непременно в руки отдать.

– Кто принёс?

– Так… Посыльный. Молодой человек. Вроде как дворянин по наружности. Но уж больно молод. Голосок совсем мальчишеский.

– И усы не растут? – уточнил Корделаки. – Так, может, то переодетая барышня была?

– Ах, ты ж, голова моя седая! – камердинер, что служил ещё при родителях нынешнего графа, хлопнул себя по лбу, забыв субординацию. – А ведь то и может быть, как это я сразу то недотумкал!

– Только письмо отдал, ничего на словах не передавал? – Илья Казимирович уже вскрыл конверт и прежде всего посмотрел на подпись.

– Так сначала то вас самого требовали. А уж, как я сдался и сказал, что не просто вы не принимаете, а и не возвращались вовсе, так тогда только приготовленное письмо дал. Дала.

– Не могла ж она сама… – Корделаки собрался прочесть всё целиком, но сначала отпустил слугу. – Ступай. Всё верно сделал.

В письме было следующее: «Дорогой граф! Нам необходимо срочно переговорить. Бумаге я не доверяю. Найдите любой способ увидеться со мной, как можно скорее. Жаль, что баронесса Туреева в отъезде, у неё это было бы наиболее удобно. Ваша М. Т.»

Всё было непонятно! Верней, ясно было, что письмо написано самой баронессой. Возможно, что именно она и была тем переодетым посланцем, а письмо было заготовлено на случай, если её не пустят в таком обличии к графу. Но к чему эти маскарады? Кстати, о маскарадах! Граф позвонил.

– Кроме этого письма за время моего отсутствия приносили что-нибудь? Почта была?

– Так точно! – доложил дворецкий. – Всё у вашего сиятельства на столе в кабинете.

– Благодарю.

Корделаки прошёл в кабинет и кроме трёх незначительных депеш обнаружил обещанное приглашение на два лица от кайсацкого князя. Бал-маскарад должен был состояться назавтра вечером.

Граф переоделся с дороги, велел было седлать, но вспомнил сцену с конём у ограды и передумал. Негоже было привлекать к себе лишнее внимание, особенно когда женщина предупредила об этом. А стремянному своему наказал у всех верховых в амуниции проверить наличие ножей, огнив и пороха с пистолетами.

– На войну, барин? Али в поход собрались? – обрадовался засидевшийся дома слуга, тоже бывший кавалерист.

– Просто никто не знает, где и когда его настигнет опасность или простая необходимость. Надо быть наготове! – отвечал барин.

– И то – добре! – согласился слуга, потом поняв, что барин уходит от конюшни пешком, скривился и произнес укоризненно: – Неужто, на ваньке поедете? Ваше сиятельство!

– Ничего, дружище! – граф натягивал перчатки. – Иногда полезно. Чванство – паче гордыни.

Граф сошёл с извозчика загодя и пешком, присматриваясь к обстановке, дошёл до владений Туреевой. Забор был глухим. Судя по тишине за ним, хозяева действительно ещё не возвращались. Он дёрнул шнур у ворот скорее для очистки совести, почти уверенный в том, что, как и в прошлый раз к нему никто не выйдет. Но ошибся. Выскочивший на крыльцо некто – но не Никодимыч – к воротам даже подходить не стал, а лишь крикнул издалека в сторону графа:

– А ну, геть отсюдова, я сказал! Не принимают! Нет никого в доме! Ещё раз затрезвоните, ей-богу, свистну городового! И как не стыдно! А ещё военный человек… – и за слугой парадная дверь захлопнулась.

Всё стало понятно – скорей всего здесь только что ошивался корнет. Корделаки вздохнул и начал обходить непроницаемую стену со стороны переулка. Там, где ветви перевешивались через неё, он привычным уже маршрутом перелез через преграду, хотя без коня это и было сделать гораздо сложнее. Попав во двор, граф не стал, как в прошлый раз стучаться и идти напролом, а вспомнил строки из письма: «любым способом». Он обошёл особняк кругом, и, примерно представляя расположение комнат во втором этаже, заметил еле-еле пробивающийся между портьерами свет. Её спальня? Кажется, да. Или смежный будуар. Если не вглядываться специально, то заметить освещение было довольно сложно, видимо, предпринимались специальные меры, чтобы дом казался нежилым.

Подобрав с земли горсть камешков, Корделаки сунул их в карман, и, глупо хихикнув, полез по стене. Где, используя лепнину и украшения вместо упора, где, цепляясь за нити дикого винограда, а где и просто с помощью одной только ловкости, он быстро продвигался вверх и вскоре оказался на маленьком балкончике с кованной чугунной оградой. Но до заветного окна было далеко, а карниз столь узок, что даже ногу не поставишь. Тут и пригодились боеприпасы. Кидать их почти параллельно стене было крайне сложно, и большая их часть упала обратно на землю, не достигнув цели. Но вот одно попадание! Второе. Свет потух вовсе. Потом чуть заметно дрогнули занавеси, видимо, кто-то смотрел в щель между ними. Потом долго ничего не происходило, и вдруг отдёрнулась штора у него за спиной и скрипнула балконная дверь.

– Быстро! – скомандовала баронесса.

Граф проскользнул внутрь и огляделся – они стояли в полутёмной Малой зале.

– Баронесса! Что бы вы ни поведали мне в дальнейшем, я уже благодарен вам по гроб жизни! – вещал Крделаки восхищённым шёпотом. – Вы заставляете меня совершать безумные вещи! А я уж, было, думал, что всё подобное осталось позади, и я вовсе забыл, что такое удаль. Извольте приказать мне добыть для вас что-нибудь чудесное – в каком-нибудь зловещем подземелье или прямо из-под облаков. Только что я испытал неимоверное ощущение витязя, уцепившегося за бороду карлы.

– Вы тоже читали эту прелестную сказку в «Сыне Отечества»? – баронесса приподняла брови и стала похожа на шаловливую Людмилу, как её представлял себе Илья Казимирович. – Да! Всех сокровищ мне не надобно, а вот шапка-невидимка не помешала бы. Скажите, вас никто не видел?

– Нет-нет! Тайна полностью соблюдена. Мне даже удалось не столкнуться с корнетом, ведь это он был здесь недавно?

– Бедный мальчик! – Мария вздохнула. – Это просто напасть какая-то. Ни разница в возрасте его не останавливает, ничто. Я уж думала, что, чем больше препятствий, тем упрямей он будет лезть на рожон, и решила подпустить ближе, чтоб ему наскучило. Так нет! Ходит.

– Окститесь! Какой возраст! – Корделаки впервые посмотрел на Марию Францевну с этой точки зрения и понял, что она, действительно, молода. Если бы не его сельское приключение, он, наверно, так и думал бы о баронессе, как привык, как было всегда – как о друге. Но тут он сравнил двух вдов и осознал, что, пожалуй, они с Амалией ровесницы. Он набрался смелости и задал вопрос, который и под дулом пистолета не произнёс бы ещё неделю назад: – А вы не думали, мадам, повторно выйти замуж?

– За кого? За корнета? – Мария Францевна обомлела. – Вы с ума сошли, Корделаки?

– Да нет, это я так… Вообще… – граф смешался и сделал неопределённый жест рукой в воздухе. – Так что произошло за время моего отсутствия? Что за срочность? И что за таинственность? – быстро сменил он тему. – Судя по запаху, вы недавно жгли письма. Или секретные договоры? Вы так таинственны, мадам! Дорогая баронесса, скажите, вы, случаем, не заморский лазутчик?

– Пойдёмте! – она вывела его в анфиладу, и, пройдя по ней, они остановились у дверей будуара. – Начнём с того, что ясней всяких слов.

* * *

Баронесса распахнула дверь будуара, запах гари стал более явственным, а взгляду графа предстала картина полнейшего разорения. Все ковры были подняты, мебель перевёрнута, картины сорваны со стен, пол усыпан черепками ваз и валяющимися повсюду канделябрами, каминными статуэтками и бумагами. Шкатулки были пусты, ширма сломана, обивка стен во многих местах висела клочьями, а занавеси на окнах почернели от копоти.

– Примерно такая же картина и в кабинете, где проходил сеанс магистра для публики, – рассказывала баронесса. – Спальню удалось отстоять только благодаря расторопности остававшихся в доме слуг, огонь не успел перекинуться дальше. У меня служат замечательные люди! Это всё произошло в первую же ночь после моего отъезда.

– Вас ограбили?

– Да, всё, что было на виду, забрали – браслеты, кольца, другие повседневные побрякушки. Но я не так глупа, чтобы держать фамильные драгоценности, где попало. Их не нашли.

– Но кто посмел? – граф был и возмущён, и озабочен пришедшей только что мыслью.

– Мои люди заметили огонь, но не успели застать грабителей, те скрылись раньше. Вы думаете?..

– Вы тоже так думаете! – граф посмотрел ей в глаза. – Слишком похожая картина. Это они же!

– Да-да, возможно. А ведь меня предупреждали! И не только вы. Но об этом позже.

– Теперь я почти уверен – им нужно кольцо вашей протеже, – Корделаки понимал, что положение становится всё серьёзней, и ночные визитёры останавливаться не собираются. – Кстати, как она поживает?

– Я оставила её в здравии. Собираясь в город, я не стала посвящать Лизу в подробности, а просто сослалась на срочное дело. С ней остался Никодимыч и другие слуги. Надеюсь, она в безопасности.

– И что, Никодимыч отпустил вас сюда одну? – граф начинал злиться.

– Что значит «отпустил»? Я же не маленькая девочка, и это не я у него, а он у меня служит. Я не спрашивала!

– Выдрать бы вас, взрослая девочка! Вы хоть понимаете, как рисковали? – ноздри графа раздувались как у боевого коня перед атакой. – Вы, небось, ещё и ночевать здесь собираетесь?

– А что такого? – Мария Францевна была упряма. – Если бы они хотели, то уже вернулись бы прошедшей ночью. Нет. Они второй раз не приходят, так что не волнуйтесь за меня.

– Ну и чёрт с вами! Сами ищете приключений – сами и расхлёбывайте после. Зачем тогда вам я сдался?

– Ну, не сердитесь, граф! – баронесса стала теребить его за рукав. – Ну, это не идёт к вам вовсе! И потом, я же предприняла меры. Я переоделась!

– Наслышан! – граф все ещё дулся.

– Ну, вы, правда, мне очень нужны!

– И зачем сие инкогнито? От кого скрываетесь, мадам?

– Прежде всего от полиции, – ответила Туреева. – Слуги не посмели заявить о происшествии без моего ведома, но если я объявлюсь тут открыто, то мне придётся это сделать первым же делом. А на объяснения с полицейскими, ну, вовсе сейчас нет времени! Потом мне гораздо выгодней, чтобы все думали, что меня по-прежнему нет в городе.

– Все?

– Все. И корнет. И грабители. И тот, кто прибудет в город завтра, хотя он-то обо мне и понятия не имеет вовсе. А я о нём – самую малость. Но всё же.

– Кто же это?

– Надо всё изложить вам по порядку. Ну, выслушайте же меня, прошу.

Они присели. И баронесса поведала следующее.

В то утро, когда Корделаки увёз домой мадемуазель де Вилье, баронесса, оставшись одна, перечитала вчерашнюю записку, переданную с Амуром. «Милая баронесса! Я пишу это письмо в гостинице, отправляясь на сеанс магии, на случай, если мне не удастся объясниться с Вами лично. Вы хоть и дальняя, но всё же сестра мне. Заклинаю всем, что есть для Вас святого и взываю к родственному расположению! Вовсе не сеанс предсказаний был целью моего дальнего путешествия, за которое я теперь должна заплатить такую непосильную цену, нет. Лишь одно желание попасть в Ваш дом и увидеть Вас. Мне необходимо переговорить с Вами с глазу на глаз. Мой опекун не отходит от меня ни на миг, да за пару минут и не изложишь всего, что мучает меня уже не первый месяц. Уделите мне хотя бы половину часа. Пользуясь пребыванием в столице, я назавтра попрошу отвезти меня в полдень к модистке. Я вовсе не знаю города, но спрошу самую лучшую. В силу сложившихся обстоятельств, я уверена, он не посмеет мне отказать. Если бы Вы были так добры ожидать меня там. Но знайте! Если он увидит это письмо – я погибла. Если Вы сами откроете ему нашу переписку, не приняв её всерьёз – я погибла. Если Вы просто не придёте – погибну и я, и ещё один человек. Мне не к кому обратиться более во всём мире. Уповаю на Вашу милость. Ваша дальняя родственница, Полина Андреевна Салтыкова».

Надо ли говорить, что после таких увещеваний одно только любопытство привело бы любую женщину к назначенному свиданию. Уже с одиннадцати утра Туреева дефилировала в своей карете по той улице, на которой находились оба конкурирующих салона, чьи только имена и могли назвать Салтыковой как «лучшие» в этом сезоне. Благо – оба находились в пределах видимости друг от друга, в самом модном нынче месте Санкт-Петербурга. Зайти в оба Туреева могла свободно, но посчитала заблаговременные визиты лишними, дабы не вызывать ненужного интереса. Салтыкова не была постоянной клиенткой, первый её визит растянется по времени надолго, так что Мария Францевна посчитала, что в любом случае успеет сориентироваться. Прятаться от барона Качинского баронесса тоже сочла не совсем умным – случайное её обнаружение вызвало бы подозрений гораздо больше.

Туреева высматривала карету барона, а привёз опекуна с его подопечной гостиничный экипаж. Но баронесса всё равно заметила, как они остановились, как сошли, как барон подал руку и сопроводил нервно оглядывающуюся спутницу внутрь дома и вскоре вернулся один. Значит, она поступила правильно! Выждав с четверть часа, баронесса сошла на мостовую и отпустила кучера, велев ждать её за углом сколь надо. А сама прогулочным шагом, раскрыв зонтик над головой, проследовала к салону мадам ле Мюлье. Она бы и вовсе вошла туда, минуя барона, не узнай он её сам. Он выпучил глаза и слетел с подножки экипажа на землю, как вихрь, забыв про свой возраст.

– О, боже! Вы напугали меня, барон, своей стремительностью, – Туреева сделала вид, что сильно напугана и остановилась, прижав руку к сердцу. – От неожиданности я даже забыла поприветствовать вас! Здравствуйте, милый родственник! Ах, да, вы же отрицаете наличие между нами каких-либо связей. Ну, тогда просто. Добрый день, барон! – она протянула руку, и барону ничего не оставалось, как пожать ей кончики пальцев. Баронесса не давала сопернику выиграть ни пяди и продолжала наступление. – Но что вы делаете здесь, в этом царстве фантазий и вожделений светских модниц, дорогой мой? Я и не догадывалась, что вы – дамский угодник. Ведь только дама способна оценить творения мадам Анриетты. Хотя именно на вас, на мужчин, устремлены в конечном счёте все наши совместные с ней усилия, изыски и старания. Вы желаете сделать кому-то подарок? Пройдёмте вместе, я готова составить вам протекцию, я здесь как у себя дома.

– Приветствую вас, баронесса, – скрипучим голосом отозвался недовольный барон. – Но это как раз я хотел поинтересоваться вашим появлением здесь.

– Моим появлением здесь?! – удивление на лице Туреевой было столь искренним, что даже барон смешался. – А где ж мне ещё появляться! Лето кончилось, надо готовиться к сезону и встретить его во всеоружии. Странно, что вы отказываете мне в том, чего считаете достойным свою даму. Или прикажете мне шиться у Гризаль?

– Не имею понятия кто это! – отвечал ошарашенный натиском барон. – Не смею вас больше задерживать. Если увидите Полину Андреевну, то поторопите её, будьте любезны. Её нет уже с полчаса!

– А! Так это её вы привезли сюда? Какой вы заботливый опекун! Это действительно лучший салон города. Но как же я увижу её там? Её примерка только началась, а я вряд ли попаду с ней в одни руки, мои мерки там все давно учтены. Но, барон! – Туреева вдруг сделалась серьёзна. – Вы плохо представляете, что такое первый приём у модистки. Полина Андреевна выйдет оттуда еще о-оооочень нескоро. Что она собралась заказывать? Одно-два платья? Или гардероб?

– Полностью гардероб, – барон запнулся. – И подвенечное платье.

– Ах, какая прелесть! – баронесса всплеснула руками. – Ну, тогда, на вашем месте я поехала бы в любой ресторан и провела время лучшим образом, чем сидение на солнцепёке в коляске. Это долго, барон. Очень долго! Но кто тот счастливец, что получит мою родственницу в жёны? Она ничего не говорила вчера. Ах она скрытная душа!

– Счастливец я, – коротко ответил барон, и Туреевой понадобилось всё её самообладание и светское воспитание, чтобы не выразить тех чувств, которые вызваны были этим заявлением.

– Мои поздравления. Так значит, вы ещё какое-то время задержитесь в столице? – спросила она, чуть придя в себя. – Это приятно! Надеюсь, вы как-нибудь согласитесь отобедать у меня вместе?

– Нет-нет! Мы отбываем через день-два. Нечего тут прохлаждаться, у нас обоих ещё много дел в замке.

– В замке?

– Полина Андреевна унаследовала от батюшки замок на озере.

– Ах, да! Замок дядюшки Андрэ. Но ведь он, кажется, передавался по какому-то там договору?

– Ах, баронесса! – вдруг расплылся в улыбке барон, что делало его лицо ещё более зловещим. – Оставим эти меркантильные материи. Так вы говорите нам надо остаться. Для чего?

– Как же! Для получения сегодняшнего заказа, – и Туреева растеряно указала на дверь модистки.

– Как? – удивился в свою очередь барон. – Разве надо долго ждать? Я думал, что «лучшее» подразумевает и «быстрое».

– Ну, что вы, барон! – Мария Францевна снова села на своего конька. – «Быстро»! Тогда вам нужен салон готового платья, зачем же такие деньги платить? А тут – всё степенно и обстоятельно! Сегодня Полина Андреевна только выберет фасоны, материи и отделку. За многим из выбранного пошлют заказ в Париж. А уж после получения оного приступят к самому делу. А, чтобы платья сели идеально, потребуется ещё несколько примерок. А как же!

– Надеюсь, они успеют к свадьбе? – барон потёр лоб. – Вы просвещаете меня, милая баронесса, в таких вещах! Я и не подозревал…

– А что, день уже назначен?

– Точно нет, но событие должно произойти до конца октября. Полина Андреевна дала мне в этом твёрдое слово.

– Не беспокойтесь, я потороплю мадам Анриетту, она всегда очень благосклонна к невестам. Позвольте откланяться и передавайте Полине Андреевне от меня привет и поздравления, если мы с ней разминёмся. Прощайте.

* * *

– Дорогая моя Анриетта! Как приятно, что вы лично вышли встретить меня, – баронесса привычно расположилась в одном из кабинетов салона, когда к ней спустилась сама хозяйка. – Скажите, какой доход приносит ваше заведение? Ну, например, сколько стоит ваш день?

– Мадам хочет перекупить у меня моё дело? – с улыбкой спросила модистка.

– Мадам хочет арендовать его. Этого хватит? – Туреева выложила из кошелька деньги. – У вас сейчас обслуживается одна молоденькая барышня. Узнать её можно по очень бледному цвету лица. Прошу вас, Анриетта, проводите её сюда после всех ваших дел, нам хотелось бы спокойно поговорить без помех. И устройте так, чтобы нас не могли застать врасплох, а ваши девушки, при случае, правильно отвечали интересующимся лицам на расспросы про любую из нас. Благодарю! Вы всегда были очень сообразительны!

– Может быть, прикажете подать чай, мадам? Или кофе?

– Лучше лимонаду! – обмахивалась Туреева. – Сегодня не по-августовски жарко! И пусть нас не беспокоят, хорошо?

Она терпеливо ждала, пока в дверь не вошла бледная Полина Андреевна.

– Здравствуйте, моя милая, – Мария взяла её руки в свои. – А вы, оказывается, невеста?

– О, боже! Вы уже знаете? Откуда? – глаза Полины Андреевны наполнились слезами.

– Я встретилась с ним у входа. Не пугайтесь! Он ни о чём не догадался. Мы можем сказать ему, что и вовсе не виделись сегодня, если вам так будет легче.

– Спасибо вам, что пришли. Не знаю, с чего и начать, – Салтыкова, так настойчиво добивавшаяся встречи, теперь, получив желаемое, кажется, растерялась.

– Давайте присядем, – предложила Туреева. – Начнём с главного. Свадьба.

– Ах, это. Да, по мере приближения срока это становится всё важней. Когда я обещалась, имело вес нечто более значительное. Жизнь человека. Условие замужества стало платой за поездку в Санкт-Петербург. А ведь в начале лета я даже не помышляла о подобном, хотя и Пендоцкий, и сам Ардалион Тимофеевич вслед за ним убеждали меня в смене статуса опекаемой на положение жены с самого начала.

– Простите, – баронесса остановила начавшую повествование взахлёб Полину. – Дорогая моя, я не очень хорошо знаю положение вещей. Я помню вашего батюшку по его визитам и подаркам, когда была ещё девочкой. Но я уже давно упустила ваше семейство из виду, даже о кончине дядюшки Андрэ узнала много позже. Кто такой Пендоцкий и что вы называете началом?

– О господи! – вздохнула Полина, присела, опустила глаза и немного помолчав снова посмотрела на Марию: – А ведь началом я назвала то, что по сути является концом. Кончину папеньки, когда я осталась одна. Мы жили довольно уединённо. В округе нет больше дворянских семей – только мы да дом барона Качинского. Они с папенькой родственники, хоть барон и не терпит упоминания об этом. Не знаю, что тому причиной. Может быть, зависть? Наш дом, конечно, гораздо больше и богаче, да ещё и стоит посреди озера на острове – Качинский всё время величает его замком. Мне кажется, что он для него имеет гораздо большую привлекательность, чем я сама. Ни о каких чувствах между нами, как вы понимаете, не может идти и речи. Я всегда смеялась над его притязаниями и легко переводила всё в шутку. Но тут подвернулся этот случай, и Качинский выдвинул мне ультиматум.

– Что за случай, Полина Андреевна?

– Вокруг наших домов сплошные леса, переходящие в болота. Никаких развлечений, кроме верховых прогулок, практически нет. Лето – единственное время, когда можно насладиться прогулками пешими. Я очень хорошо знаю окрестности, так как ещё с детства исходила там все тропы, а при желании могу пройти по болотам там, где пришлый человек сразу попадёт в трясину. В детстве, подобно крестьянским детям, я набирала целые туеса клюквы и морошки. Я всегда жду первых тёплых дней и могу пробыть в чаще до сумерек. И в тот день я привязала Арбалета на опушке, а сама бродила невдалеке, собирая на полянах цветы. И вдруг мимо нас проскакал всадник. Это было так неожиданно, что я даже приняла его за одного из тех мифических героев, что действуют только в древних сказаниях. Он скакал не по дороге, а сокращая путь, прямо через лес. Я тут же поспешила домой, потому что ехать он мог только к Качинскому или ко мне. Барон на правах опекуна навещает меня в любое угодное для него время. В этот вечер они прибыли втроём: гонец, барон и Пендоцкий. Пендоцкий – всегдашний спутник барона Качинского, он то ли его друг, то ли слуга… Знаете, Мария Францевна! Он так давно живёт в доме барона, что, мне кажется, он был всегда. Они вместе охотятся, вместе выезжают в гости, вместе проводят свои химические опыты – у барона в доме целая лаборатория. И мне он так же неприятен, как мой вынужденный опекун. Я до сих пор не понимаю, что заставило отца написать то злосчастное завещание! Может быть, он рассердился на меня за что-то и решил проучить или припугнуть? Я не помню уже… Он точно переписал бы завещание снова! Но, как назло, внезапно умер через неделю после приезда нотариуса прямо у меня на руках.

– Скажите, а что стало причиной смерти дяди Андрэ? – Марии явно не понравилось подобное совпадение.

– Сердечный приступ, – отвечала Салтыкова. – Пендоцкий врач, и он сам констатировал диагноз. Действительно, у отца даже посинели лунки ногтей, я держала его мёртвую руку, я видела. Так, говорят, бывает от сердца.

– Так что гонец?

– Ах, да! – очнулась от горестных воспоминаний Полина. – Они оба принимали гонца с почестями, а ко мне привели, как я поняла, на смотрины. Нет, не подумайте, не на мои! Барон Качинский всё нахваливал уединённость моего жилища, его обособленность, вместимость и неприступность. Кажется, они хотели предложить замок в качестве резиденции для кого-то очень важного. Но синьор Джованни, именно так звали гостя, был равнодушен к похвалам и при мне пару раз произнёс, что дело уже решённое. В тот вечер он мало обращал на меня внимания, сказал всего несколько фраз, больше по этикету, чем от души. Вообще было видно, что он не расположен сходиться ни с кем ближе, а желает поскорее покинуть наши края. Он всячески подчёркивал, что всего лишь посланец и роль свою уже исполнил. Его продолжали уговаривать, но он согласился остаться всего лишь до утра, да и то не под одной крышей с незамужней дамой, а там, где он оставил коня и своё снаряжение. Визитёры откланялись, я осталась одна. Я видела, что, уходя, оба – и Качинский, и Пендоцкий – были сильно недовольны, если не сказать злы. Утром я забыла про всё и снова ускакала в лес, хотя погода была гораздо хуже, чем накануне. По всей вероятности, собиралась гроза. Меня это не пугало. Гуляя, я услышала топот копыт. Уже понимая, что это вчерашний гость, чтобы не смущать его лишними прощаниями, я укрылась с Арбалетом в зарослях. Всадник проскакал мимо, я уже хотела было выходить из моего лесного укрытия, как снова раздался цокот. Кто-то скакал вслед.

– Судя по вашему рассказу об уединённости жилья, это не мог быть не кто иной, как ваш опекун, – замечание баронессы вопреки её внешнему бесстрастию показало, насколько внимательно слушала она рассказ своей дальней родственницы. – Или его напарник.

– Вы правы. Это были они оба. Они окликнули господина Джованни, тот остановил коня, и все они спешились.

* * *

– Я что-то забыл? – спросил у них итальянец.

– Да! Вы забыли! – наступал на него мой опекун, уже не скрывая своих намерений. – Вы забыли выдать мне бумагу! И поставить на ней священную печать!

– Вы с ума сошли, сударь? – гонец хотел развернуться и сесть в седло. – Мы всё обсудили вчера! Выбрано другое место для посольства, да и вы не являетесь более собственником этого дома. Он по любому исключается из соискателей. Прощайте, господа!

– Нет! Вы никуда не уедете! – взвизгнул Пендоцкий.

– Ваша настойчивость переходит всяческие границы, господа! – гонец взялся за узду и закинул ногу в стремя. – Не пытайтесь долее задерживать меня, иначе я буду вынужден доложить об этом. Ведите себя достойно положению Донатов ордена!

– Отдай печать! Сам ты нам вовсе не нужен! – заголосил Пендоцкий и, ухватив посланника за одежду, повалил его на землю.

Они сцепились в драке. Я чуть не закричала, когда заметила блеснувшее лезвие ножа. Тут мой опекун вытащил из-за пазухи пистолет, подошёл ближе к дерущимся и, улучив момент, выстрелил в упор.

Наступила тишина, потом из-под тела посланца выполз Пендоцкий.

– Обыщи его! – скомандовал Качинский.

Они выворачивали покойнику карманы и дорожные сумки, ругались между собой, шарили по земле рядом с телом, но того, что искали, так и не нашли. Тогда они стали вслух думать о том, как поступить дальше.

– Не может быть! У посланника должна быть печать! – не верил тому, что они так опростоволосились Пендоцкий. – Наверно, вывалилась при борьбе. Ах, да! Проверь ещё перстни на руках – она может быть на одном из них!

– Ничего нет. Без толку убили. Как глупо! Теперь всё стало ещё хуже, – мрачно излагал мой опекун. – Но сними с него все знаки отличия, мало ли что.

– Ничего не стало хуже! – шипел Пендоцкий, снимая с тела медальон, орденские кресты и кольца без печатей. – Надо сделать вид, что ничего не произошло. Он вообще к нам не приезжал! Не являлся! И не знаем мы ничего о перемене места! Откуда? Мало ли где он мог сгинуть по дороге. Только не на обратном пути, как мы хотели представить, а по дороге сюда! Слава богу, его никто тут не видел. Кроме твоей овцы!

– Она никому не скажет. Я её никуда не выпущу отсюда. Это ерунда, забудь.

– Тогда надо избавиться от тела и всё. Великий Магистр должен и будет избран! – Пендоцкий перестал суетиться, выпрямился, и на его лице на мгновение даже отразилось что-то величавое. – Твои шансы по-прежнему высоки. Вставай!

И они потащили тело убитого по направлению к ближайшему болоту. В эти минуты я только молилась, чтобы Арбалет не издал ни звука, а сама я смогла удержаться от крика. Я привязала своего коня, хлопками по крупу услала подальше коня посланника, а обе другие лошади давно ушли сами. Стараясь не шуметь, я последовала за злоумышленниками. Но они так были уверены в том, что никого из людей нет на сто вёрст кругом, что не услышали бы, даже если какая-то веточка и хрустнула под моей ступней, приняв это за шум разбредшихся коней.

Они запыхались и, протащив ношу сколько могли, бросили гонца на самый край трясины. Все знают, что хоть быстро, хоть медленно, но то, что болото получило в свои объятия, оно уже не отдаст никогда. Поэтому, не прилагая больше усилий, мучители удалились и стали ловить сначала лошадь гонца, а потом и своих. Через несколько минут всё стихло. Я лежала за какой-то кочкой и плакала, понимая, что больше никогда не смогу гулять в этом лесу, как прежде, зная, что на дне трясины покоится не упокоенная христианская душа. И что вообще прежняя жизнь для меня невозможна! Ведь мой опекун, ближайший мне человек – убийца.

Я видела, как тело, лёжа на зелёном матрасе болотной толщи, постепенно прорывает её своей тяжестью. Сначала ушёл в тёмную глубину правый сапог, потом вся нога выше колена. Начала проваливаться и вторая нога… Мне становилось страшно наблюдать за этим медленным погребением, но я смотрела, как заворожённая, и не могла уйти. Когда холод воды коснулся открытой кожи на руке посланника, он застонал. Откуда в этот миг взялись во мне те силы – я не знаю до сих пор.

Я подлетела к нему и, ухватив сначала за одежду, потом за плечи, стала тащить на себя. Сколько времени мне понадобилось, я не помню, одна мысль только и была тогда – не соскользнуть к нему. Бог помог мне, и я вытащила гонца на твёрдую землю. Сама рухнула рядом и пролежала так довольно долгое время. Я подумала, что нужно идти за подмогой, но вы, вероятно, уже понимаете, почему это было невозможно. Так же я осознавала, что моих сил больше ни на что не хватит. И я пошла туда, куда ходить нельзя.

* * *

– Бедная вы моя! – Туреева искренне восторгалась этой худосочной девочкой, оказавшейся исполненной такой силы воли. – Хотите передохнуть? Выпейте лимонаду.

– Благодарю. Но мой организм ослаблен, и врач не разрешает мне пить ничего вне дома, только специально приготовленное питьё.

Салтыковаа достала из мешочка на руке маленькую фляжку и отхлебнула глоток.

– Это какое-то лекарство? – спросила Туреева.

– Скорее настой. По вкусу – простая вода, только чуть слаще и пахнет фиалками. Мой доктор наготовил мне в дорогу целую бутыль.

– Так ваш доктор – Пендоцкий? – была ошеломлена Мария Францевна. – Вы не боитесь вреда от его снадобий?

– Не будет же он вредить невесте своего обожаемого напарника? Да и нет там у нас других докторов, – грустно улыбнулась Полина Андреевна.

– Но не буду вас больше перебивать! Говорите. Говорите! Что сталось дальше с раненым?

И Полина Салтыкова продолжила рассказ.

– Ещё в детстве, гуляя по лесу, я несколько раз видела её издалека. Странная женщина, скорее уже старуха, бродила по болоту и собирала какие-то корешки. Меня она замечала, но никакого интереса не проявляла и подойти не пыталась. Чего не скажешь обо мне. Любой ребёнок любопытен, тем более при таком отсутствии общения, как у нас в глуши. Я спросила про неё у отца, он аж побелел от страха. Это была ведьма. Папа тогда пытался запретить мне всяческие походы в лес, но я выждала время, перестала задавать вопросы и всё забылось. Заговорили мы с ней только спустя пару лет. Видимо, она мудро выжидала моего взросления. С ним-то как раз и была связана первая наша встреча. Я росла без матери, среди мужчин. Служанки не совсем толково объяснили мне перемены, происходящие с моим телом, они больше хихикали и говорили иносказательно. И, когда я по-настоящему стала девушкой, то сильно испугалась крови. Произошло это именно в лесу. Я сидела и плакала, решив, что умираю, и тут возникла она. Бесшумно и вроде как ниоткуда, хотя я-то лес слышу прекрасно. Она протянула мне пучок каких-то травок и велела заварить, если будет сильно болеть живот, но не делать этого, пока я могу терпеть сама. Ещё она сказала, что так происходит с каждой женщиной, и что теперь это будет повторяться каждую луну. Я ей не поверила, но через месяц всё повторилось. Потом Арбалет повредил колено, и она помогла вылечить его, хотя конюхи говорили, что его надо пристрелить, потому что лошадь с такой травмой никогда уже не станет прежней. В общем, мы стали редко, но общаться, и об этом не знала ни одна живая душа. Со временем она даже показала, где на болотах укрыто её жилище. Туда я и побежала в тот страшный день. Вместе мы кое-как взвалили посланца на седло Арбалета, чтобы перевезти к ней. Тем временем вокруг образовалось уже целое кровавое пятно, да и мы сильно натоптали, мучаясь с бессознательным телом. В этот момент, как благословение, хлынул сильнейший дождь и смыл все следы за нами. Илмэйтар, так зовут лесную жительницу, стала выхаживать раненого. На нём не было живого места, множество ножевых порезов и колотых ран, содранная кожа там, где его тащили по корягам, и тяжёлое ранение в плечо, чуть выше сердца. Пуля прошла навылет, но ведьма сказала, что надо ждать сорок дней, чтобы понять, отпустят ли его духи смерти обратно к живым. И мы ждали. Она была при нём неотлучно, а я прибегала к ним при первой возможности, выполняя все указания Илмэйтар – приносила кое-что из дома и собирала в лесу недостающие для лечения растения. Сначала раненый лежал пластом, недвижим и безмолвен. Через несколько суток он стал гореть в жару и бессвязно бредить, перемежая русские слова с итальянскими. Дальше всё шло попеременно – то в нас просыпалась надежда, он был спокоен и казалось вот-вот придёт в себя. То он снова впадал в бред, метался, и дыхание его становилось прерывистым и свистящим. На сороковой день он впервые в бреду произнёс несколько членораздельных слов. «Магистр должен быть избран», «храни этот крест» и имя. Он назвал женское имя.

– Вы назовёте мне его? – спросила баронесса, не смея пока верить своим догадкам.

– Но это было ваше имя, мадам! – Полина Андреевна посмотрела на неё с такой надеждой, что баронесса ощутила в груди почти отчаянье.

* * *

– Совсем другое имя ожидала я услышать от вас, – баронесса всё-таки продолжала что-то сопоставлять в уме. – Среди моих многочисленных знакомств нет человека по имени Джованни. Или это фамилия? Скажите, а вы сами не видели того медальона или каких-то знаков на гонце, когда он был у вас в гостях живым и здоровым?

– К сожалению, нет, – ответила Полина Андреевна. – Я только и ждала дня, когда смогу всё рассказать вам. Когда я услышала из его уст знакомое имя, я тут же стала думать, как устроить нашу встречу. Я стала намекать опекуну, а потом и просить о поездке в столицу, да так, что он понял, что это имеет для меня важность и значение. Сначала он просто наотрез отказывал, но после, видимо, по совету Пендоцкого, поставил условие. Он тратит деньги и время на поездку, но по возвращении я становлюсь его супругой. Мне было дорого время, и я согласилась. Дала слово. Теперь я только на вас уповаю, потому что просто огласить деяния моего опекуна я не посмею никогда. Я случайно слышала их разговор с Пендоцким перед отъездом, не про меня вовсе, нет. Но тот наставлял его перед поездкой и давал ему указания. Как я поняла, и в городе, и по всей дороге у Пендоцкого есть свои люди, причём такого плана, что не остановятся ни перед чем – «на все случаи», как сказал он барону, сообщая, где и как их найти. Я боюсь, что не проживу и дня, даже если меня оградят от самого барона Качинского.

– Милое дитя! Мы уже испытываем его терпение и нам пора расставаться, – Мария была под впечатлением от рассказа Полины, но понимала, что сейчас предпринять им действительно нечего. – Обещаю, что сделаю всё возможное по вашему делу. И прежде всего хочу заверить вас в моём полном восхищении вашей силой, выдержкой и самообладанием. Я горжусь, что мы находимся в родстве! Многое будет зависеть от того, что решит ваш опекун – остаться здесь или увезти вас обратно в ваши болота. В любом случае дайте мне знать об этом. Пишите открыто. Мы сейчас договоримся о тайном языке, и все будут принимать написанное за простую женскую болтовню. Маргаритка – цветок из венка невесты. Если вы упомянете её, то я пойму, что вас увозят. Розы – мои любимые цветы, говоря о них, вы сообщаете мне, что пока остаётесь рядом. Можете при случае вспомнить наше родство, а я его не скрываю, и предложить мои услуги по ведению вашего заказа у Анриетты, если он всё-таки увезёт вас отсюда. Это станет дополнительным поводом для переписки между нами. Ничего не бойтесь! До конца октября ещё уйма времени. И да! На крайний случай опасности. Ядовитые лилии! Напишите про них! Я пойму, что вам что-то угрожает и нужно действовать срочно.

– Благодарю вас, мадам! Вы внушаете мне надежду, – Полина Андреевна за время их беседы, кажется, даже сменила цвет лица на более жизненный. – Но это ещё не всё! Перед самым моим отъездом произошло чудо! Раненый ненадолго пришёл в себя. Сначала он долго вглядывался в меня, но видимо, не узнал вовсе и спросил кого-нибудь из мужчин. Он был очень слаб и задыхался. Я пыталась объяснить ему его положение и невозможность привлекать кого бы то ни было из-за смертельной опасности. Он не слушал. Тогда я разозлилась и сказала, что мужчины рядом есть, но это именно они его пытались убить. И что они непременно доведут дело до конца, если он только высунется с болота. И что я еду в Петербург по его же делам, и лучше бы он не терял напрасно силы, а указал на друзей, которые смогут ему помочь. Он, кажется, осознал серьёзность своего положения и из последних сил сказал: «Благотворительный бал в честь пострадавших воинов. Там обязательно будет Канцлер. Найдите его!». И снова погрузился в беспамятство.

– А, значит моего имени среди друзей он не повторял?

– Нет. А расспрашивать было уже некого – он забылся.

– Может быть, припомните, как именно вы услышали про меня впервые? – баронесса прикусила губу. – Он называл меня «Мария» или только по фамилии?

– «Туреева»! – Салтыкова даже кивнула головой в знак того, что это она помнит точно. – Он сказал что-то типа того: «Если баронесса Туреева напишет наши имена, то тогда уж точно…». Но что «тогда» я не поняла.

– Ах, вот как! – Туреева рассмеялась от радости. – Вы не представляете, милая, насколько мы сейчас продвинулись к разгадке тайны! Позвольте, я вас поцелую. Надежд наших только что прибавилось. До свидания, выходите первой.

Баронесса вернулась домой исполненная желания действовать, а именно подробно расспросить Елизавету де Вилье про перстень и имя её избранника. Она в тот же час поехала бы к ней, но её задержало ещё одно небольшое событие. При входе в дом её встретил сам Никодимыч, оттеснив ливрейного лакея и сообщив, что барыню дожидается гость.

– Давно? – спросила Мария Францевна своего верного дворецкого.

– Да уж гораздо более часа будет. Он почти вслед за вашим отъездом и пришёл! Мы предупреждали, что вы только уехали, а он ни в какую! Не поддался! Не пущали, да разве ж ему откажешь! Уж не серчайте на нас, барыня… Расположился ждать. Попросил не беспокоить, сказал, что воспользуется случаем подремать в кресле. Вроде как ночь не спал.

– Каков же этот господин? Пожилой? – Туреева отдала лакею зонтик и перчатки и улыбкой отпустила.

– Никак нет! – Никодимыч неодобрительно покачал головой. – Это азиат ваш!

– Нурчук-хаир? – удивилась баронесса. – Подремать в кресле… Точно он?

– Он, он! – семенил за ней вверх по лестнице Никодимыч. – Устал, видать. Даже споткнулся. Вот на этом самом месте. Я уж извинялся, по всему судя – я и не доглядел. Моя вина! Прошу, говорю ему, прощения! С вечера, по всей вероятности, ковёр завернулся, как поиски-то шли.

– Нурчук-хаир? – снова изумилась хозяйка. – Споткнулся? Да, ну! И что он?

– А он только спросил, что искали. Я говорю – драгоценность одну. Он: «Нашли?». Никак нет, говорю. Мы его в Синей гостиной расположили, что рядом с вашими апартаментами. Так ли?

– Так, так. Всё так, Никодимыч! Спасибо, иди.

Баронесса миновала двери спальни и будуара и вошла в гостиную. Бодрый, жизнерадостный и полный сил Нурчук-хаир с улыбкой бросился ей навстречу целовать руку.

– Я рада видеть вас в здравии, князь! – протянула она ему ладонь. – Вы прямо сияете весь! Отдых в моём кресле явно пошел вам на пользу. Чем могу служить?

– Это я надеюсь услужить вам, дорогая баронесса, – они присели за круглый столик из карельской березы в кресла, обитые синим бархатом. – Ночные события и утренние размышления по их поводу привели меня к мысли, что ваш дом может подвергаться опасности нападения. Виной тому вчерашний сеанс предсказаний и одна вещь, побывавшая на нём. За ней теперь охотятся.

– Кольцо мадемуазель де Вилье? – приподняла брови баронесса.

– Так точно! – Нурчук-хаир смотрел на неё восхищенно. – Я каждый раз убеждаюсь в вашем блестящем разуме и острой проницательности, мадам. Надеюсь, вы отнесётесь серьёзно к угрозе проникновения и предупредите слуг? Не смею вам советовать, но безопасней бы было, если вы сами смогли уехать отсюда хотя бы на несколько дней.

– Я благодарю вас, князь! Это очень мило, что вы заботитесь о моём благополучии. Но хочу вас успокоить. Во-первых, через час я уезжаю, это было решено ещё с утра. И потом… Кольца этого нет в доме! Его искали и не нашли.

– Не нашли – не значит, что его нет, – ироничная улыбка мелькнула на губах князя, но он тут же стал серьёзен: – Тем более, это вряд ли известно тем, кто желает его забрать во что бы то ни стало. Но вы уезжаете – и это главное.

И князь встал, явно собираясь откланяться.

– Как! – всплеснула руками баронесса. – И это всё, ради чего вы ждали меня почти два часа?

– Дорогая баронесса! Я считаю вас своим другом, – Нурчук-хаир чуть склонил голову набок, смотря на баронессу пристальным взглядом своих раскосых глаз, но тут же снова расплылся в улыбке. – А что такое два часа, чтобы предупредить друга об опасности? Я ухожу успокоенным. Прощайте!

* * *

– Вот, таков мой рассказ! – закончила повествование баронесса и посмотрела на Корделаки.

– И что, ваша гостья подтвердила эти догадки?

– По некоторым причинам я не могу открыть ей всю картину и спросить напрямик. Но она нарисовала мне знак, что был на перстне – восьмиконечный крест. А полное имя её избранника… Нет, не скажу. Но поверьте, я всё больше убеждаюсь, что Полина Андреевна рассказала мне трагическую историю пропажи именно жениха де Вилье.

– Восьмиконечный крест, Канцлер, Магистр… – задумчиво перечислял Корделаки. – Я не особо силён в тайных обществах. Масоны? Иллюминаты?

– Всё гораздо проще, – посмотрела на него Туреева. – Мальтийский орден, ещё недавно вполне признанное сообщество Госпитальеров. Только я думала, что после смерти императора Павла они прекратили деятельность в нашем государстве. А может просто перестали быть на виду. Кстати, вы не знаете, кто был избран Великим Магистром после него?

– Да я и про него-то не знал, – развёл руками Илья Казимирович. – Он умер, когда я был в таком возрасте, что подобные вещи интересуют только, если про них говорят в семье. У нас не говорили. А вам тогда и вовсе было…

– А мой отец был Рыцарем, я почти уверена, – заявила вдруг Мария Францевна. – И дядюшка Андрэ тоже, по всей вероятности. Но это, действительно, было так давно… Значит, сейчас Орден существует без Гроссмейстера и готовятся его выборы? По всей вероятности, в этом как-то заинтересован барон Качинский. И какую-то роль играет родовой замок Салтыковых. Надо искать этого Канцлера, пусть спасает своего раненого посланца.

– И какова моя роль в этой пьесе? – спросил Корделаки.

– Все мои компаньонки глупы и ненадёжны для такого предприятия. Я выбрала вас, – безапелляционно командовала баронесса. – Достаньте до завтра билеты на благотворительный вечер и сопроводите меня туда. Мы будем искать Канцлера вместе. Я узнавала, бал будет костюмированным, так что мы приедем туда неузнанными. Верней – я. А вам, граф, придётся пожертвовать собой, снять маску при входе и подтвердить моё дворянское происхождение. Возьмёте вы на себя такой труд?

– Не знаю, не знаю, – Корделаки впал в глубокую напускную задумчивость. – Всего сутки на получение билетов? Да ещё и костюмы надо раздобыть. Не собираетесь же вы считать за маску переодевание в мальчика?

– А что, вы думаете этого недостаточно? – расстроилась Мария Францевна.

– Ну, почему же! – продолжал мнимые раздумья граф. – Этого вполне хватит, чтобы провести спросонья подслеповатого камердинера. Ну, а если вас пригласит на танец ваш бывший любовник?

– Вы говорите дерзости, граф! С чего вы взяли, что у меня… А хотя… – баронесса покраснела.

– Вы считаете, меньшей дерзостью было бы предположить их отсутствие? – граф ходил по самому краю допустимого, не понимал сам, зачем он это делает, но остановиться уже не мог. – Ах, да, конечно! Какие ж танцы? Вы же будете в мужском платье!

– Вы несносны! Уходите! – Туреева разозлилась всерьёз.

– Ну, простите. Мне почему-то захотелось подразнить вас, – честно признался Корделаки. – А то вы были этакая распорядительница. Вершительница Судеб! Вот вам и образ на завтрашний бал. Не нравится? Ну, хорошо, давайте подумаем вместе – пускай не знакомый мужчина, а знакомая женщина. Вас легко узнает любая ваша подруга или та же компаньонка, окажись они там. Никто же не переодевается на балах всерьёз для того, чтобы не быть узнанным. Это игра! Но, если ваша цель действительно такова, то надо отнестись к этому серьёзней. Предлагаю надеть сразу два костюма, чтобы с середины вечера можно было исчезнуть в одном и появиться в другом обличии.

– Для подобного действительно мало времени. Никто не успеет пошить за день целых два костюма. Да ещё ваш – третий. Хотя это и умно, – Мария замолчала, а после подняла взгляд на собеседника. – Но я так поняла, вы согласны?

– С одним условием.

– Вы сегодня явно не в ладу с галантностью, граф, – вздохнула Туреева. – Хорошо, говорите с каким.

– Сегодняшнюю ночь вы проведёте у меня.

Баронесса сначала подумала, что она ослышалась.

– Вон отсюда! – она вся вспыхнула пунцовым румянцем и, вскочив, указала графу на дверь.

– Милая Мария Францевна! Простите меня, я – олух! – ничуть не смущаясь и вальяжно развалившись на диване, Корделаки никуда не собирался. – Я не учёл ваш сегодняшний рассказ… Вы всё ещё возбуждены им, и видимо, вам в голову пришли параллели в выставлении условий. Но, если бы вы были чуть спокойней, то услышали, что я сказал «у меня», а не «со мной», простите за такую дерзость в уточнении. Заверяю вас в моём полнейшем преклонении перед вами! Я ни в коем разе не хотел покуситься на ваши честь и достоинство, вы неверно поняли меня. Каюсь! Просто мне подумалось, что… Мы с вами уже нарушили столько пунктов светского этикета… Моё восхождение на балкон, ваш утренний визит в мужском обличии в мой дом, эта вот беседа наедине, без свидетелей. Неужели вы думаете, что после всего этого, я оставлю вас тут одну сегодня? Вот здесь, на пепелище? Вы с ума сошли! Да мне плевать теперь на все условности! Или я остаюсь здесь и охраняю вас, или мы вместе перебираемся ко мне в дом. Выбирайте. Но у меня вы будете не в меньшей безопасности, надеюсь, моего слова дворянина вам достаточно?

– Все равно. Это как-то… Неприлично! – упиралась баронесса.

– Так вас же нет в городе! Значит, вы никак не можете находиться в гостях у холостого мужчины и тем себя скомпрометировать. Это будете, как бы не вы. А у меня есть целая гардеробная со всеми карнавальными костюмами, что были в моей жизни, начиная с младенческих, – соблазнял граф. – Сказочные, заморские, невиданные. Есть там не только мужские, но и дамские. Ещё моих бабушек! Герои, царевны, боги, сильфиды, фавны. Сапоги, плащи, шляпы! Выбор богат! Соглашайтесь. Мы проговорим с вами до утра, разбирая их. Вам не угрожает ничего более, как споткнуться завтра не выспавшись. А захотите спать – я дам вам самый большой ключ со связки моего дворецкого. Запирайтесь на здоровье, где хотите!

– Ах, вы, плут! Целая гардеробная… – баронесса погрозила ему пальчиком – А делали вид, что раздумываете. Не удивлюсь, если у вас на столе в кабинете и пригласительный билет на маскарад уже лежит-дожидается!

– Не удивитесь? – продолжал ёрничать граф. – А мне так хотелось вас поразить этим обстоятельством. Ну, поедемте смотреть на билет!

– Вы серьёзно?

– Абсолютно! Лежит на столе. В кабинете.

– Да! Вам удалось удивить меня, Корделаки! А как же мы попадём туда? – видимо, уже решившись на главное, Туреева теперь цеплялась за какие-то мелочи. – Я же не могу велеть закладывать, если меня нет! Или всё это время ваш конь бродит где-то у меня под забором?

– Никак нет. Я прибыл на простом извозчике, – граф довольно ухмылялся. – Хотите попробовать? Сейчас представляется прекрасная возможность продемонстрировать мне ваши успехи в переодевании. И, думаю, в том самом вашем заборе есть какая-нибудь потайная калитка, чтобы выпустить в тихий переулок двоих загулявших господ? Мне бы вовсе не хотелось брать с нами ещё и корнета. Собирайтесь!

* * *

Они вкусно поужинали у графа и теперь, разморённые, вели неспешную беседу в Охотничьем кабинете. Сначала граф показал всё оружие, висящее на стенах. И, к удивлению, баронесса часто узнавала страну и даже год выделки старинных мушкетов, кривых турецких ятаганов, а также сабель и палашей недавней войны. Потом хозяин показал ей собрание картин, потом посуду и другой фарфор.

– Раненый в бреду вспомнил о вашей способности предсказывать браки, – любопытствовал Корделаки, вертя в руке вазу на приземистой ножке. – Скажите, а как вы это делаете, баронесса?

– О! Только обещайте сохранить мой секрет.

– Обещаю, – граф заглянул в пустующее чрево фарфорового сосуда. – Если вы напишете моё имя на обороте той, кто сможет сделать меня счастливым.

– Вы зря снова смеётесь над теми вещами, которые могут сами вернуться к вам в любой момент и посмеяться над вами. Есть материи, которые не надо трогать без необходимости, – укорила его Туреева.

– Например?

– Например – любовь, – тихо ответила она.

– Вы так серьёзно относитесь к своим предсказаниям? И как же вам удаётся поймать за хвост ту самую… Простите, больше не буду, раз вам неприятно, – граф сменил тон беседы. – Как можете вы заранее сказать, что между двумя людьми возникнет чувство? Ведь это божественный дар, не так ли?

– Конечно, – баронесса тянула паузы между словами, как будто на ходу решая, что можно сказать вслух, а что не надо. – Но, знаете, граф… Иногда чувство возникает задолго до того, как его обладатели сами признаются себе в этом. Надо только уметь наблюдать.

– И вы умеете замечать любовь раньше самих влюблённых? – изумился Илья Казимирович.

– Иногда.

– Это сложно?

– Иногда.

– Понятно, вы не раскроете всех своих тайн, сибилла, – он засмеялся. – И что же? Достаточно одной любви и вашей записи? И всё всегда складывается в пользу влюблённых?

– Иногда я хитрю, – созналась баронесса. – Если я вижу, что девушке предназначают партию с другим человеком, я оставляю оборот пустым. А до будущего года есть время, за которое многое может поменяться – могут передумать родители, может что-то проясниться между тремя запутавшимися сердцами.

– Но любовь – это обязательное условие для ваших предсказаний?

– Иногда.

– Вы совсем запутали и меня, баронесса! – граф налил себе вина.

– Дело в том, что бывает так, что я вижу, насколько подходят друг другу двое, но сами они так далеки – либо из-за имущественного положения, либо из-за вражды родственников, что даже помыслить о союзе не могут. Тогда своей запиской я как бы подталкиваю их присмотреться друг к другу. Даю понять – смотрите, может быть ещё и так! Пробуйте, это возможно! За последние пять лет два брака случились именно таким образом.

– Не подскажете чьи?

– Нет, – улыбнулась баронесса.

– Ну, тут уж позвольте не поверить вам, пророчица! – граф поднял бокал в честь здоровья собеседницы. – Как же приглядываться, если вазы с записками вскрываются только после сезона, а пред ним как раз запечатываются? Откуда же им знать, что там?

И тут баронесса расхохоталась.

– Вы так наивны, Корделаки? Серьёзно?

– Не понимаю вашего веселья, – чуть не обиделся он.

– Как вы думаете, почему я не храню предсказания у себя?

– Ну, чтобы вас не заподозрили в том, что вы можете их вскрыть и изменить написанное в любое время. Только не обижайтесь, прошу!

– Было бы на что! – хмыкнула баронесса. – А, как вы думаете, что с моими вазами делают те, кому они попадают на хранение? Ну?

– Не хотите же вы сказать… Не может быть! Такие достойные люди?

– Их вскрывают, дорогой мой! – Туреева вовсю веселилась. – Все без исключения. Кто в первую же ночь, кто мучается борьбой между любопытством и благородством дольше, но исход един. Самые стойкие хранители продержались с месяц. Я даже удивлялась тогда, почему так долго ничего не происходит!

– А что-то должно происходить? – Корделаки действительно чувствовал себя сейчас наивным подростком.

– Ну, глядите! – баронесса стала помогать себе жестами. – Сначала они говорят себе: «Я только посмотрю сам. И – никому больше!», потом тайна начинает распирать хранителя, и он делится по секрету с кем-нибудь наиболее доверенным. С женой. С матерью прописанной невесты. С соседом по министерскому креслу. С модисткой, наконец! Те, в свою очередь, хранят секрет недолго. Через несколько дней это доходит до самих молодых. Они начинают по-иному смотреть друг на друга, думать об избраннике чаще, при встречах смущаются и опускают глаза. Да ещё и ловят на себе многозначительные взгляды «посвящённых в тайну», замечают их перешёптывание и смешки. На первом же, в крайнем случае на втором балу между парой уже происходит объяснение. Дальше – дело времени.

– То есть?

– То есть большинству людей свойственно следовать ходу пьесы, которую для них придумали другие, если этот ход не противоречит их внутренним потребностям.

– Да, баронесса! – Корделаки смотрел на неё с восхищением. – Иногда мне становится рядом с вами не по себе. Боюсь спросить про украденные предметы.

– Ваша вдова? Кольцо? – взгляд баронессы стал колючим, голос ехидным, а губа приобрела презрительный изгиб.

– Я ни слова не сказал про вдову! – граф с ужасом почувствовал, что уши его пылают, и только молил про себя, чтобы краска не залила лицо и шею. – А что, вы могли бы отыскать его?

– Пф! – фыркнула баронесса и отвернулась к окну.

– Милая Мария Францевна! – Корделаки старался, чтобы голос его не фальшивил. – Я не понимаю, что вызвало такую вашу реакцию, право?

– Хорошо! Я скажу вам как, – теперь она вещала металлическим голосом, глядя в плотно зашторенные окна. – Но тоже при одном условии!

– Боюсь даже спросить – каком? – граф старался не глядеть на неё, а Туреева обернулась и теперь жгла его глазами.

– Так вот, – она села напротив графа и как будто снова успокоилась. – Я научу вас, как найти кольцо вашей вдовушки, а вы непременно выполните после этого одно моё указание! Согласны?

– Если это в моих силах, – ответил граф.

– И вы не правы на счёт краденых вещей, их я как раз не ищу. Я могу помочь, только, если между мной и потерянным предметом нет больше ничьей воли. Неважно – злой или нет. Даже если кто-то захотел подшутить и спрятал драгоценность намеренно, тут я бессильна. А условие моё такое. Если то кольцо до сих пор находится в доме, где его потеряли, и с помощью моих указаний вы вместе отыщете его там, то в тот же день вы пойдёте к ювелиру, граф, купите пару обручальных колец и будете носить их при себе день и ночь, повсеместно.

– Отыскав одно приобрести пару? Какое странное условие, – заметил Корделаки.

– Но вы его принимаете?

– Да!

– Скажите, вы помните, что делали последнее перед тем, как отправиться сегодня ко мне?

– Да, заходил на конюшню дать распоряжения.

– А непосредственно перед этим?

– Ну… Спускался с парадной лестницы, выходил из дома.

– Перед этим?

– Одевался у себя в комнате.

– Точнее. Вы что-то упустили!

– Даже так? Ах, да, конечно! Взял у лакея перчатки и шляпу. Но как вы?.. – запнулся граф.

– Что было перед одеванием?

– Позвольте, я намеренно пропущу этот момент, – снова чуть не покраснел Корделаки.

– Хорошо. До этого?

– Просматривал письма.

– Раньше?

– Говорил с камердинером. Нет! Если в обратном порядке, то сначала – с дворецким.

– Перед этим?

– Вы снова смущаете меня, баронесса! Я был… Не могу сказать при даме. Вы понимаете, я прибыл с дороги. Очень спешил…

– Не продолжайте. До этого?

– Поднимался по лестнице, – устало вздохнул граф, утомлённый этим допросом.

– До лестницы?

– Отдал перчатки лакею. Нет. Я их даже не снимал… Я так торопился. И дверь мне открыл камердинер, а не… Постойте!

– Вот, граф! Если бы вы сегодня потеряли что-нибудь, скорей всего это было бы где-то в районе вашего приезда домой, но сейчас вы бы вспомнили все подробности. Это делается примерно так. Попробуйте, блесните перед своей мадам! Только избавьте меня от встреч с нею, прошу. Я ей помогать не намерена.

– Как вы это делаете, баронесса? – снова спросил граф, чтобы отвлечь её от опасной темы.

– Просто человеческая память устроена так, что из неё могут исчезать целые куски. Если возбуждённый человек стремится к какой-то цели, то остальное в это время размывается в его сознании и становится второстепенным, настолько оно обыденно. Вы могли сегодня утром отдать перчатки вовсе чужому человеку и не заметить этого, если бы он был телосложением, запахом одеколона и одеждой похож на вашего лакея. Вы бы даже не вспомнили потом, куда делись ваши перчатки! Или бывает наоборот, когда из повседневной привычной жизни человека отвлекает какой-то яркий момент. Один мой страждущий гость не мог найти привезённый из-за границы редкостный музыкальный инструмент, флейту. Это не колечко вам. Последнее, что он помнил, это то, как собирался похвастаться флейтой перед местным священником, как уже приготовился идти к нему, как достал и протёр футляр у себя на столе в кабинете. А потом он услышал крики с улицы, но из окон не видел, что происходит, и поспешил узнать о том у дворовых. Оказалось – за оградой понесли чьи-то кони. Тогда он, забыв про всё, выбежал за ворота, потому что его дети часто играли на мостовой. С ними всё обошлось, а вот флейты, вернувшись в кабинет, он не обнаружил. Неделю владелец искал её по всему дому, грешил на слуг, потом пришёл ко мне. Возвращаясь в воображении по шажкам обратно, он вспомнил, как уже перед самым уходом в гости вместе с инструментом спустился в погреб, решив порадовать священника хорошим куском окорока. Именно оттуда он выбежал на шум во дворе. Так как это было действие редкое для него, то оно стёрлось из памяти более ярким событием – опасностью от лошадей на улице. Вернувшись от меня к себе домой, он обнаружил инструмент в целости и сохранности среди колбас и бутылок с вином.

– Я завтра же куплю кольца, обещаю вам, – граф поклонился с подобострастием. – Хотя и не понимаю смысла этого действия.

– Ах, прекратите, граф! – теперь устало вздохнула и баронесса. – Покажите мне мою комнату, давайте уже ложиться?

Корделаки проводил её на дальнюю половину дома, сам зажёг свечи в канделябрах и откланялся. Уже затворяя за ним двери, баронесса с какой-то странной тоской в глазах произнесла и вовсе не известно с чего сказанную фразу:

– Действительно! Что ли женились бы вы уж скорей, Корделаки!

* * *

Граф настоял, чтобы баронесса не ехала верхом. Теперь он скакал рядом со своей же каретой. Поиски их завершились тем, что они с баронессой подобрали себе по два костюма. Туреева после долгих раздумий решила пренебречь простейшей маскарадной уловкой смены одежды своего пола на противоположный, и не удержалась от соблазнительного и богато расшитого наряда Шахразады. Граф оделся гусаром. Да-да, ещё только выйдя из полка, он так тосковал по недавнему боевому прошлому, что заказал себе карнавальный наряд практически неотличимый от подлинного, только таким сочетанием расцветок рейтуз, ментика и доломана не смогло бы похвастаться ни одно из когда-либо существовавших формирований. В своём давешнем губернском путешествии ему не удалось побриться, а, вернувшись в Петербург, он тотчас же унёсся из дому. Так что к нынешнему вечеру у него образовались уже вполне осязаемые усики, и образ был завершён.

Вторым, верхним костюмом, по общему размышлению, могли стать только какие-нибудь плащи или широкие накидки. Граф выбрал себе тёмно-синее одеяние звездочёта. Баронесса, не найдя ничего более подходящего, остановила свой взгляд на ярко-красной мантии с колпаком, прикрывавшим лицо полностью, и с прорезями для глаз. Отыскав среди вороха пик, секир и прочего оружия, не имеющего отношения к подлинности, огромный бутафорский топор, Туреева заткнула его за простую, грубую, толщиной в палец верёвку, послужившую поясом, завершив тем свой костюм палача,

– Если вы не забудете при ходьбе чуть шире ставить ноги, то в этих сапожищах вполне можете сойти за мужчину. Вы ведь так к этому стремились! – предварил их выход на публику Корделаки. – Но тогда не забывайте и про голос.

Они прибыли на маскарад, когда основная часть гостей давно съехалась. Уже начинало темнеть. Приближённые к императорской фамилии в ожидании ходили по залам, отведённым для гуляний, а прочие гости рассеялись по аллеям сада. И вот раздались призывы глашатаев, и под звуки оркестра роговой музыки на аллеи выехала кавалькада со свитой, приветствуя всех приглашённых. Возглавляли вереницу ярких персонажей хозяева вечера – Марс и Беллона, в коих те, кто смел, позволили себе узнать великокняжескую чету.

– Неужто сама она? – раздался удивлённый мужской возглас в толпе гостей рядом с баронессой и графом.

– Она, она! – отвечал невидимому собеседнику женский голос. – А кому ж ещё быть-то!

– Да как же… – настаивал первый голос. – Говорят, что дитё она недавно потеряла, да в Константиновском дворце слёзы льёт.

– Ничего не попишешь, а обязанности! Принимать гостей из императорской семьи кто-то должен, а старшие-то братья в своей Польше сидят, носа не кажут.

– Ты это, давай-ка, цыц! – мужской голос перешёл на шёпот. – Не твоего ума дело! Вот я и смотрю, она бледненькая какая. А, так всегда цветок цветочком!

– Ба! Да это ж маска на ней! – и голоса удалились вовсе.

Туреева и Корделаки остались на месте, оно было выбрано очень удачно – с краю подъездной аллеи и напротив дверей дворца, которые были распахнуты. На фоне льющегося из них потока света было хорошо видно всех входящих и выходящих.

– И как вы собираетесь узнать среди этой ряженой толпы незнакомого вовсе человека? – спросил вдруг осознавший всю абсурдность их авантюры граф.

– Не знаю, – отвечала баронесса. – Я пока не думала об этом. Вы – мужчина, могли бы что-нибудь придумать в конце концов!

– Великолепно! – Корделаки закатил глаза. – Ну, давайте хоть оглядимся. Вы никого тут не признали пока? В залы нам скорей всего не попасть, там будут только те, кто приглашён на ужин.

– Никого не вижу из знакомых. Надо походить, послушать ещё разговоры, – Туреева облокотилась на руку графа, чтобы поправить сползшее голенище сапога.

– Баронесса, баронесса! – шёпотом стал вразумлять её граф. – Палачи не ищут опоры у своих спутников, вы забываетесь. И, кстати, о голосах. Будьте любезны басить. И как прикажете величать вас в этом обличии?

Палач моментально выпрямился, тем более, что к ним как раз приближалась кавалькада хозяев бала. На Марсе, поверх туники, всех атрибутов и регалий божества, была надета кираса с латами, выкрашенными чёрной краской. Каска офицера Лейб-гвардии Кавалергардского полка с выбитым государственным гербом на налобнике и чёрным же плюмажем по всей видимости должна была напоминать собравшимся о битве, произошедшей восемь лет назад в эти же дни. Поводом собрания был сбор средств увечным воинам минувшей войны.

Беллона приветствовала гостей на всём протяжении пути, посылая благожелательные взмахи то в одну, то в другую сторону. За главной парой – кто на повозках, кто в открытых колесницах, а кто пешком – следовал кортеж сопровождения. Жрицы Богини Войны, одетые в чёрные одежды и колпаки, очень напоминающие тот, что был нынче на баронессе, размахивали двойными секирами. Воины в доспехах всех времён и народов бряцали разнообразным оружием. Фавны, сирены и прочие нумины[8] создавали неимоверную суматоху, лично приветствуя и обнимая стоящих на обочине масок. Перемежали божеств, воинствующих рыцарей и амазонок представители различных народов в ярких национальных костюмах, пестрящих всей широтой палитры.

Избыток украшений из золота и драгоценных камней искрился, отражая огни зажжённых вдоль дорожек парка светильников и факелов. Шум и свет сопровождали шествие и медленно удалялись вместе с ним. Несмотря на обилие чёрного цвета, процессия вовсе не казалась траурной, а только, может быть, лишь слишком торжественной для повода повеселиться.

– Вы только с цветом не угадали! – заметил граф. – А так могли бы слиться с приближёнными богини. А вот, кажется, появляются и знакомые!

Из удаляющейся вереницы заморских гостей, сопровождающих божественных особ, пробирался к краю процессии Арабский Принц. Он на ходу, не останавливаясь и не снимая маски, крикнул Звездочёту: «Времена года!» и его увлекла за собой ликующая свита.

– Это точно нам? – удивилась Мария Францевна.

– Надеюсь, – ответил ей Звездочёт и на всякий случай огляделся.

– А как же вас узнали в маске? – низким голосом спросил Палач.

– Думаю, что у Арабского Принца тут неплохие шпионы, а у них, в свою очередь, прелестные отношения с привратниками, которые видели моё лицо, – граф улыбнулся. – Теперь только остается найти то, что имелось в виду под временами года.

– Если бы вы были – она, я пошёл бы за вами на край света! – вдруг услышали они совсем рядом знакомые интонации.

– А почём тебе знать, миленький, что я не она? Здесь возможно всё! – очень молодая, по всей вероятности, особа, одетая в платье цвета розовой зари, расшитое звёздами, и в розовом же домино, тянула за руку невысокого Трубочиста куда-то в сторону нижнего парка. – Пойдём со мной, там можно найти уютную беседку, и может быть, ты угостишь меня чем-нибудь сладким?

– Не-ееет, – капризно тянул Трубочист. – Найди себе приятеля повеселее. Я потерял аппетит с тех пор, как думаю о ней. Я даже на ужин не собираюсь идти, ведь это так прозаично. Еда! Я хочу уединиться в полумраке, чтобы оттуда глядеть на свет и представлять её в каждой проходящей маске. Я узнал бы её из сотни других! Из тысячи! Но она уехала. Её нет нынче в городе, и это невозможно! Я могу только грезить и мечтать.

– У тебя, миленький, есть приглашение на ужин? – тут же расхотела гулять его спутница. – Возьми меня с собой, я умоляю тебя! Там же будут все-все приближённые Его величества. Я принесу тебе удачу, вот увидишь! Только проведи меня туда!

– Милая Аврора! Вы сияете ярче всех на небосклоне, и вы – одно из самых лучших украшений этого праздника. Поверьте, вы достойны лучшего ценителя, – Трубочист вздохнул. – Мне нечего дать тебе, дитя! Моя душа опустошена и…

– Противный! – перебила его нетерпеливая Утренняя Звезда. – Там можно увидеть то, о чём завтра будет говорить весь Петербург! Разные кушанья, напитки, музыка и убранства! Говорят, там устроен Морской зал, Охотничий зал, зал Времён Года и галерея Коломбины. И всего этого я не увижу только потому, что вам, сударь, угодно страдать? Зачем тогда вообще вы приехали туда, где люди веселятся и танцуют? Вы несносны! И ваша дама права, я бы тоже от вас сбежала!

Она топнула ножкой и осталась на месте, лишь поправив громоздкий и немного аляповатый головной убор, сплошь усыпанный, как и всё её одеяние, блестящими звёздами, самая крупная из которых возвышалась над её личиком, скрытым под маской. Тут её легко задел плечом проходящий мимо Звездочёт. Он был так расстроен этим обстоятельством, так мило извинялся и раскланивался, что тут же был прощён.

– Милая Аврора! Наше столкновение вовсе не случайность! – всё не уходил Звездочёт, слегка раскланиваясь со спутником Утренней Звезды. – Как вы повелеваете всеми звёздами, что освещают путь странниками и влюблённым, так я предсказываю пути этих самих звёзд. Мы – родственные души, и я могу угадать ваше желание. И не только угадать, но и исполнить. Скажите, ведь вам нестерпимо хочется танцевать? Позволит ли ваш кавалер украсть вас у него ненадолго? Умоляю! Всего одну лишь польку или мазурку! И я верну вас тому, кто каждую ночь встаёт на цыпочки на краю крыши или залезает на самую высокую трубу, лишь бы попробовать дотянуться до вас!

Аврора была очарована такой поэтической лестью в её честь, вот теперь праздник действительно начинался и для неё. Она уже сделала пару шагов в ту сторону, откуда звучал оркестр музыки танцевальной, но Звездочёт, пропустив её вперёд и приобняв за талию, вопросительно смотрел на Трубочиста. Тому ничего не оставалось, как согласно кивнуть головой.

– Благодарю вас, великодушный герой! – продолжал Звездочёт свои напыщенные речи. – А в залог я оставляю вам моего друга. Не бойтесь его! Это не призвание, а всего лишь маска на один вечер. Зовите его…

– Сеньор дон Вердуго, – из полумрака вышел Палач, а Звездочёт со своей новой спутницей тут же растворились в толпе гуляющих гостей.

* * *

Танцуя с Авророй, Звездочёт всё больше поддавался её живому очарованию. И, хотя она отвечала ему часто невпопад и не всегда понимала шутки графа, в ней было столько заразительного куража и какого-то бездумного задора, какие только и уместны на подобных увеселениях, что он подумал, не всё ли равно, раз с ней сейчас так просто и весело. Она скользила в его руках, кружилась, иногда вынужденно прижималась и заливисто смеялась почти постоянно. Корделаки тут же на ходу решил, что баронессе надо прибавить времени на расспросы корнета, и одним танцем его общение с Авророй не обошлось.

В это время другая пара уходила по аллее всё глубже во мрак парковых дорожек.

– Вы, я вижу, грустите, молодой человек? – спросил дон Вердуго Трубочиста глухим грудным голосом и потянулся за своим бутафорским топором – Хотите, я прерву ваши страдания одним ударом?

– Вы шутите, дорогой сеньор, – горестно улыбнулся корнет, а это был именно он. – А, тем не менее, я бы многое отдал, чтобы избавиться от тоски в моём сердце. Меня разрывает желание говорить с ней. Я должен. Должен сказать ей об одной вещи! Но она ускользает от меня. А ведь я хотел только найти повод говорить с ней, быть ей полезным. А получается вот так! Это действительно становится невыносимо!

– И что же стало причиной ваших мучений? – баронесса увлекала корнета под сень деревьев, где узнать её было меньше возможностей. – Не можете сказать ей – скажите мне. Поведайте всё умудрённому опытом другу. Я слуга самой Смерти, так что мне Хандра или Разлука!

– Вы всё упрощаете, дорогой дон Вердуго, – Трубочист явно не желал расставаться со своим томлением. – Прародительницей моей боли является яростная соперница вашей повседневной госпожи, её вечный и лютый враг – Любовь!

– Ха-ха! Любовь! – хлопнул Палач собеседника по спине. – Вы не представляете, мой юный друг, какое количество пыток подарила она в мой арсенал. Так что, и с ней мы – друзья. Не хотите кончины мгновенной, так давайте растянем удовольствие. Вы будете мне рассказывать о вашей избраннице, а я слушать и внимать. Но поверьте, нет ничего невыносимей, чем долгие речи на пустой желудок. Не желаете ли сначала подкрепиться чем-нибудь?

– Право, я не знаю, – растерялся корнет, вдохновлённый перспективой благодарного слушателя, что для него сейчас было высочайшей ценностью. Да и, признаться, он сам уже порядком проголодался, а перед этим солидным субъектом не стоило притворяться, он же не дамочка с хрупким сердцем. – У меня есть жетон, позволяющий вход во дворец, а там накрыты столы. Если бы не ожидание вашего друга и моей дамы, мы могли бы пройти туда.

– Вы действительно не замечаете жизни вокруг, милый мой, – теперь Палач положил руку на плечо Трубочиста и так продолжил путь. – Печаль застит вам глаза, а так нельзя, вы много не видите! Все сроки давно прошли, мазурка отзвучала. Если б они хотели, то давно вернулись бы на это место. Но маскарады для того и созданы, чтобы знакомиться, танцевать, скрываться, терять и находить друг друга. Пойдёмте! Я уверен, что мы ещё встретим их сегодня, и не раз.

Войдя в покои дворца, наша пара следовала через вереницу помещений. Корнет давно бы уже обосновался в любом из них, но сеньор Вердуго, бросая изредка короткие замечания: «Здесь очень шумно» или «Какое здесь яркое освещение, слепит глаза!», увлекал его всё дальше. При этом он внимательно разглядывал всё, что встречалось им по дороге – интерьеры, кушанья и гостей. И вот они дошли до огромного зала, который не был набит людьми до отказа, как крайние при входе. Каждая из его четырёх частей была оформлена под соответствующее время года, а прислуживали гостям дриады и богини, оплетённые зелёными, жёлтыми или красными листьями.

– Остановимся здесь! – велел Палач. – Пройдёмте в ту нишу, где вовсе свободные столы.

Им подали вина, но дон Вердуго не стал пить. Он остался в своём капюшоне, даже не откинув его на плечи. Трубочист же не отказал себе в удовольствии и наполнил бокал. Они вели неспешную беседу, когда через их зал проследовали глашатаи праздника. Они оповещали всех о том, что ровно через час в саду состоится забава карусели и звали её участников начать подготовку прямо сейчас.

– А я думал, что карусели давно уже не устраиваются, – сказал Трубочист.

– Да, чаще этим грешили наши бабушки и деды, – отозвался Палач.

– Как! И женщины тоже? – удивился Трубочист, видимо, в силу своего возраста.

– Просто в нашем поколении трудно найти даму, умеющую метать дротики, – чуть усмехнулся Палач и тут же умолк, заметив проходящих через зал Времён Года распорядителей бала. Одним из них был Арабский Принц.

– Простите, мой юный друг, я ненадолго покину вас, – дон Вердуго встал из-за стола. – Именно по поводу карусели желаю я сделать кое-какие уточнения. Побудьте здесь, я тут же вернусь.

Баронесса, стараясь не забывать о походке, тяжёлым шагом отправилась навстречу Принцу, тот удивлённо посмотрел на гостя, которого по началу не признал, но тут обязанности устроителя взяли верх, и он расплылся в приветливой улыбке.

– Чем могу служить, сударь? – спросил он у Палача.

– Могли бы вы уделить мне пару минут наедине? – шёпотом ответил тот.

– Какая таинственность! – продолжал улыбаться Арабский Принц и указал гостю на пустующий столик. – Не смею вам отказать, ведь это и есть привилегия сегодняшнего вечера.

Они присели, но Палач не спешил с речами, а лишь вглядывался в маску Принца.

– Так что же? – выжидал Принц, а Палач рассматривал его всё пристальней.

– Это вы, Нурчук-хаир? – вырвалось вдруг у баронессы. – О боже!

– Позволено ли будет и мне узнать вас? – невозмутимо спросил Принц.

– Нет-нет-нет! Ни в коем случае! – паниковала Туреева. – Меня вообще, как бы нет в городе, я в отъезде и об этом знают все мои друзья. А здесь я по делу!

– По делу на маскараде? – князь откинулся на спинку стула. – Вы неподражаемы! Но, я смотрю, вы, как всегда в паре с корнетом?

– Что вы! Он понятия не имеет, кто с ним ужинает. Умоляю вас, князь, сохранить мое инкогнито, – баронесса смотрела сквозь прорези колпака жалостливо и просительно. – Просто он стал единственной возможностью попасть сюда. Вы же назначили встречу графу Корделаки, не подумав о том, что у него нет жетона!

– Да, это я как-то упустил из виду, – согласно кивнул Нурчук-хаир. – Обязанности устроителя так обременительны, что вечно возникают какие-то новые мелочи, препятствия или напасти, на всё не хватает памяти. Простите, но где же он сам?

– Танцует с каким-то розовым домино с Вифлиемской звездой во лбу! – довольно пренебрежительно скривив губу, ответила баронесса.

– Милый Палач, да вы ревнуете! – развеселился Арабский Принц. – Но возвращайтесь к своему кавалеру, я попробую найти их и приведу сюда. До карусели ещё достаточно времени.

* * *

Теперь они впятером сидели за столиком в зале Времён Года и вели общий, ни к чему не обязывающий разговор.

– А я всем драгоценностям предпочитаю бриллианты! – восторженно заявила Аврора в продолжение завязавшейся темы о камнях и их свойствах.

– Да, камень чистый, но, говорят, молоденьким девушкам он не даёт выйти замуж. Его можно носить только уже счастливым людям. Это камень королей! И, знаете ли вы, что он обладает магической силой, только, если вам его подарили? – спрашивал её Арабский Принц. – Его нельзя украсть. И даже купить или продать.

– Я думаю, никто из присутствующих и не собирался ничего красть, уважаемый Принц, так что ваша сентенция ни к чему. Кстати, можно ещё получать бриллианты по наследству, – поправил его Палач. – А мне больше нравится глубокий цвет изумрудов.

– Я слышал, изумруды обостряют дар предвидения, – вставил реплику и Звездочёт.

– Это камень мореплавателей и путешественников, – заметил Трубочист. – Или я спутал его с сапфиром?

– Нет-нет, всё верно, – подтвердил Палач. – Сапфир – это камень власти, его носили жрецы Юпитера. Он помогает в достижении целей.

– Вот он, полюбуйтесь! – Арабский Принц вытянул руку с перстнем, на котором красовался камень красивого синего цвета.

– Юпитер? А что носили жрецы Марса, хозяина сегодняшнего вечера? – любопытствовала Аврора. – Надо угождать тому, кто у власти сейчас.

– Несомненно – это камень, внушающий силу и бесстрашие льва. Камень воинов! – отвечал ей Принц.

– Кровавый рубин! – уточнил Палач. – Кто-нибудь угодил нашему нынешнему покровителю? Я у себя вовсе не держу рубинов, я их побаиваюсь.

– Каюсь, не придал значения, выбирая украшения для вечера, – вытянул руку с рубиновым перстнем Звездочёт. – Это вышло случайно.

– Случайностей не бывает, милый Звездочёт, – сказал ему Принц с улыбкой. – Видимо, вам сегодня покровительствует сам Марс, вот и всё!

– Я бы предпочёл покровительство Венеры, – пошутил Звездочёт.

– Никто не знает, на каком поле ждут вас очередные победы, сударь, – парировал Принц. – Возможно, боги объединят свои усилия.

Беседа то продолжалась, то затихала, к столу всё подносили и подносили очередные блюда и напитки. Аврора не прекращала заливаться серебристым смехом, Звездочёт угощал её всё новыми лакомствами и подливал в бокал вина. Трубочист смотрел на них с затаённой грустью и периодически вздыхал. Палач просто умолк, а Принц наблюдал за всем этим с расслабленной улыбкой. Им прислуживала Помона, и каждое её появление почему-то вызывало у корнета невольную неприязнь. За столом все скоро заметили это и стали подшучивать.

– Чем вам не угодила наша хозяйка, дорогой Трубочист? – лениво спрашивал его Арабский Принц.

– Когда мы выбирали это место, я даже не обратил внимания, что за время года нам выпало? – вопросом на вопрос отвечал молодой человек.

– Это владения Осени, – осмотревшись по сторонам, определила Аврора. – Вам не нравится этот сезон, милый Трубочист?

– Мне при ней становится как-то не по себе, – ответил корнет.

– Ни вы, дорогая, ни наш друг ещё не дожили до того времени, чтобы суметь оценить плоды зрелости, – Принц смотрел на Аврору, отщипывал виноградины и по одной закидывал себе в рот. – Ваше время – Весна!

– Может быть, эта пора – всего лишь часть разнообразия природы, и вы склонны приписывать ей не существующие достоинства и пороки, господа? – перевёл разговор в другое русло Звездочёт, заметив, как напряжённо выпрямил спину Палач при упоминании молодости собеседников. – А вам, сударь, скажите, чем-то не угодила сама богиня? Вы каждый раз морщитесь именно при её приближении.

– Да, все эти листья и гроздья отчего-то вызывают у меня непроизвольную досаду или тоску, – передёрнул плечами корнет. – Что-то неуловимое. А мы не могли бы переместиться в другую часть залы? Может быть – в Лето?

– Как видите, народу собирается всё больше, вряд ли нам теперь удастся отыскать свободное место, – повёл руками по сторонам Звездочёт. – Терпите. Вспомните, в чём вина Помоны перед вами и постарайтесь её простить.

– А может быть, это вы провинились перед Осенью, молодой человек? – Арабский Принц устремил свой пронзительный взгляд через прорези маски. – И то, что вы испытываете при виде богини плодородия, всего лишь угрызения совести?

– Ах! А не выпить ли нам ещё? – воскликнул вдруг Трубочист и все кроме Авроры заметили, что шея его покрылась пунцовыми пятнами.

– Да-да! – захлопала в ладоши Утренняя Звезда. – Как вы вовремя подумали об этом, миленький!

– Простите, но для этого я буду вынужден подозвать к столу столь антипатичную вам богиню, – рассмеялся Принц. – Вы позволите?

Тут к нему подлетел явно чем-то озабоченный Арлекин.

– Что-то случилось? – предварил его сообщение Арабский Принц. – Нужно ли об этом знать моим гостям, подумайте?

– Ах, да что уж теперь! – Арлекин махнул рукой. – Графиня Корсакова только что подвернула ногу!

– Боже мой! Она сильно страдает? – всполошился Принц.

– Вы же знаете её характер! Она мужественно перенесла врачебные услуги и не захотела покинуть бал. Её усадили в повозку, и она продолжает веселиться с гостями сидя. Но! – Арлекин развёл руками. – Теперь её выход в арабской кадрили невозможен. У вас нет пары для карусели, сударь!

– Милый Арлекин! А что входит в нынешнюю программу карусели, позвольте поинтересоваться? – вступил вдруг в разговор Палач. – Дело в том, что среди гостей присутствует одна моя знакомая… Если задания не сильно пугающие, думаю, можно будет попросить её помочь вам, дорогой Принц.

– Четыре кадрили, сударь! – докладывал Арлекин по-военному. – Русская, арабская, индийская и китайская. Для мужчин испытания в стрельбе из лука, срубании голов и метании копий, для дам – набрасывание колец на копья, метание дротиков и для всех – конская выездка и национальные танцы.

– Срубание голов – это вам близко, сеньор Вердуго! – улыбнулся Звездочёт.

– Но ведь не хватает дамы! Причем тут я? – огрызнулся Палач. – Арабская говорите… Если господин Звездочёт ненадолго покинет благородное собрание и сопроводит сюда мою даму, то думаю у вас есть шанс, Принц.

– Буду вам премного благодарен, сеньор Вердуго! – с нотками восхищения в голосе отвечал Арабский Принц о чём-то догадываясь.

– А вы не можете сделать это сами, дон Вердуго? – наивно спросил Трубочист.

– К сожалению, я вынужден покинуть ваше блестящее общество насовсем, господа! – откланялся Палач. – После того как мы отыщем нужную нам даму, я отправлюсь к каретам и отбуду с праздника, дорогие мои. Благодарю всех за приятное общество!

– Но как же так! Мы только начали такой милый разговор, – Трубочист явно и искренне расстроился. – И вы не увидите своей знакомой в кадрили…

– Не грустите, мой юный друг! – напутствовал дон Вердуго своего визави. – Держите голову выше, пока она на ваших плечах! Упущенное сегодня может обернуться находкой завтра! Оставляем на ваше попечение мадемуазель Аврору. Ведь господин Принц не принадлежит себе, а только своим обязанностям. Думаю, вы все встретитесь теперь уже у амфитеатра. Прощайте!

Корделаки и Туреева вышли в парк.

– Какого чёрта вам нужно у карет? – граф был недоволен тем, что его выдернули из-за стола и разлучили с интересом сегодняшнего вечера. – Мы потеряем полчаса, пока вернёмся оттуда.

– Такого, что у меня там остались туфли, диадема и домино, а без них маска Шахразады не завершена. Вы же тоже кивер не таскаете с собой! Или вы передумали менять наряд? Ну, конечно! Звезда и Звездочёт! Кто же нарушит такую гармонию.

– Я не пойму, вы упрекаете меня в чём-то? – Корделаки недоумевал. – Сами-то вы продвинулись в своих поисках хоть на вершок? Как нам поможет ваше катание на лошади в розыске Канцлера? Я не понимаю!

– Вы вообще ничего не понимаете! – бросила ему упрёк баронесса.

Тут они подошли к скоплению карет и повозок и с помощью служителя, представляющего нынче Фаэтона, стали отыскивать свою. К их удивлению, до сих пор подъезжали гости. Пока баронесса что-то мудрила с одеждой внутри кареты, граф стал свидетелем прибытия троих таких припозднившихся масок. Явно немолодая пара – мужчина и женщина в обычных масках – были наряжены в боярские костюмы минувших времён и с достоинством проследовали мимо графа. Следом шла статная молодая дама, видимо их дочь. Её наряд был очень в духе сегодняшнего собрания – она олицетворяла богиню победы Викторию, держала в руках золотой венок и чуть отстала от своих спутников. В эту минуту Шахразада протянула графу руку, он помог ей спуститься со ступенек, и неожиданно дамы оказались почти лицом к лицу. Вернее – маска к маске. Это длилось всего секунду, после они одновременно чуть опустили головы в приветствии и разошлись. Корделаки с изумлением наблюдал этот немой диалог, но ничего не понял.

– Кто это был? – спросил он баронессу, когда богиня Виктория удалилась на значительное расстояние.

Шахразада долгим взглядом посмотрела на него сквозь домино, усыпанное алмазной крошкой и оттого посылающее миллион лучиков в глаза собеседнику, и ответила погодя:

– Понятия не имею!

И они направились к амфитеатру, где уже в предвкушении зрелища собралась шумная любопытствующая толпа.

* * *

Граф вручил баронессу заботам Нурчук-хаира, а сам занял место среди стоячих зрителей. Корнет с Авророй оказались на противоположной стороне арены, и он, заметив их, всё же не решился пробираться так далеко, тем более, что им достались сидячие места на дерновых скамьях. Состязания начались. Все участники являлись ловкими наездниками, и в первой части выделить кого-то в фавориты было довольно сложно. Но вот уже мужчины срубили саблями мешки, плотно набитые соломой с многочисленных манекенов, вонзили свои копья в деревянные щиты, и настала очередь дам-напарниц набрасывать на них кольца. Шахразада отыскала в толпе смотрящих чалму Звездочёта и, посылая в ту сторону горделивые взгляды, начала бросать кольца.

– Вы предсказываете судьбу всем, дорогой Звездочёт? – прозвучал вдруг прямо над ухом графа тихий бархатный голос, точно ему откуда-то знакомый.

Он обернулся и увидел золотую маску богини Виктории. Корделаки тут же забыл и про Аврору, и про сражающуюся с китайскими соперницами Шахразаду. Он покачал головой, как бы, не веря своим глазам, и тут же позволил даме увлечь себя вдаль от шума и огней.

Шахразада делала успехи, и сама понимала это по одобрительному гомону зрителей. Она ещё раз посмотрела в сторону Звездочёта и увидела рядом склонившуюся золотую фигуру, которая своей грудью нависла над его плечом. Очередное кольцо не попало в цель, а упало на землю. Баронесса прикусила губу. Следующим испытанием были дротики. Шахразада мужественно держалась какое-то время, пока шла подготовка колесниц, но потом не выдержала и всё-таки посмотрела ещё раз на то место, где стоял граф. Там никого не было. Тогда она разозлилась, сосредоточилась и стала метать точно в цель.

– Амалия, это вы! – Звездочёт держал богиню Викторию за обе ладони и рассматривал со всех сторон. – А я вас вовсе не признал там, у карет. Но откуда вы тут?

– Добирались из имения, не заезжая в городской особняк, поэтому так опоздали. Нет, я не жалею, хотя хотелось бы успеть потанцевать. Но вы не поверите, граф! – смеялась она. – Инициатором поездки сюда была вовсе не я, а Пал-Семёныч! А вы тут уже вполне освоились? Погуляйте со мной по парку, прошу вас, мне отчего-то вовсе не хочется на люди.

Они спустились в парк и ходили по его дорожкам от фонтана к фонтану, мило болтая ни о чём, как старые приятели. На открытых полянах они замечали шатры и беседки, убранные коврами и покрывалами – часть публики не разъезжалась по домам, а до рассвета предавалась виночерпию и иным, иногда сомнительным удовольствиям. Многие именно за этим и ездили на маскарады. Граф заметил вдруг румянец, проступающий из-под маски Амалии. Он огляделся и догадался, что она могла понять дефиле между местами, обустроенными под случайный ночлег, как намёк. Ему самому стало неудобно, и он увлёк её к Руинному каскаду и шутихам, совсем в другую часть сада, на ходу меняя тему разговора.

– Вы ведёте меня прямо к драконам в пасть, граф? – спросила Куницина.

– Они охраняют свои сокровища, и им нет дела до одной богини и одного смертного, прогуливающихся внизу. Я веду вас к римским фонтанам, чтобы вы почувствовали себя как дома, дорогая Виктория!

– Хорошо бы и смертным уметь так беречь свои сокровища, – вырвалось у вдовы замечание, которое можно было понять двояко.

– Ты жалеешь, о том, что было? – после затянувшегося молчания спросил Корделаки.

– Нет. Не жалею. Вовсе, – тихо ответила она.

– Сними маску.

Вдова сняла золотую маску, Илья Казимирович обнял её за талию и, прижимая к себе всё плотнее, поцеловал долгим поцелуем. Она выронила маску на траву и одной рукой обняла его за шею. Так они застыли на некоторое время, и стоящие напротив статуи не возражали против этого. Плутон и кто-то слева от него, наверно жрец – те, как мужчины, хорошо понимали происходящее, Олимпия и Помона стыдливо отвернулись и смотрели в другую сторону, а остальным и вовсе было плохо видно издалека. Но вот волшебство притяжения кончилось и тени разделились.

– И что мы будем делать с этим дальше? – шёпотом спросил граф.

– Вспоминать, – так же тихо ответила его спутница. – Я думаю, что ни тебе, ни мне не нужна пошлая интрижка? А просыпаться каждое утро вместе мы явно не готовы и уже знаем это. Мы дали друг другу немного тепла и много-много сил для того, чтобы идти дальше. Так?

– Так, – ответил Илья Казимирович, и они медленно побрели по аллее назад. – Всегда восхищался умными женщинами. А что твоё кольцо? Нашлось?

– Нет, – вдова вздохнула. – И думаю про него надо забыть. Слишком много времени уже прошло. Надо смириться и с этой утратой.

– Знаешь, мадам Туреева рассказала мне на днях свой способ поиска пропавших вещей. Хочешь попробовать?

– Баронесса Туреева? – тон вдовы был неясен графу. – Она уже доверяет вам такие вещи? Что ж…

– Не думаешь ли ты… – граф остановился. – Между нами нет ничего…

– Тс-сссс! – Амалия приложила палец к его губам. – Во-первых, это не имеет значения. Уже не имеет, – она улыбнулась. – Во-вторых, никогда не говори при одной женщине про другую!

– Я просто не хотел, чтобы ты думала про неё плохо. Она тебе не соперница.

– Я не думаю про неё плохо. Потому что я ей не соперница, – снова улыбнулась Амалия. – Так что за способ?

– Возвращение назад маленькими шагами. Давай присядем, – граф указал на скамью среди поляны. – Ты хорошо помнишь тот день, когда видела кольцо последний раз?

– Я помню, когда обнаружила, что его нет на руке. Я его вовсе не снимала после венчания. Никогда.

– Никогда вообще?

– Даже, когда купалась.

– Тогда давай начнём с того момента, когда ты заметила пропажу.

– Это было уже в имении Пал-Семёныча, – начала припоминать Амалия. – Он приехал за мной неожиданно, я собрала всё самое необходимое и ночевала уже у стариков. Утром, умываясь, я поняла, что кольца на руке нет и испугалась. Начала искать и нигде не нашла. Мои остальные вещи привезли позже, их укладывали горничные, – она говорила медленно, как бы вспоминая ход событий. – Но и там кольца не было!

– Ты больше не ездила в старый дом? – спросил граф.

Амалия покачала головой.

– Нет. Не было повода и случая. Я почти весь год прожила в имении стариков, а это от нашего с мужем поместья даже дальше, чем от городского особняка. Вот отсюда до старого дома – близко. Всего вёрст семь-восемь. Можно поехать хоть сейчас, – и она засмеялась. – Но вряд ли мы что-то отыщем в тёмном и, уже год как заброшенном доме.

– Я просто думал, что на месте ты могла бы вспомнить что-то, что было тогда необычным или внезапным.

– Нет, не помню такого, – она даже закрыла глаза из усердия. – Была осень. Скучно. На кухне варили варенье. Я пришла проверить и захотела попробовать. Вот тебе и необычное! – Амалия снова рассмеялась. – Я редко захожу во владения слуг. А потом приехал Пал-Семёныч. Всё.

– Давай вспоминай обратно, – граф взял вдову за руку. – Вот где ты услышала, что кто-то приехал?

– Да там, в кухне, и услышала.

– И что ты сделала?

– Сняла передник, чтобы не выглядеть перед гостями кухаркой, – улыбалась Амалия. – И пошла смотреть, кто прибыл.

– Ты была в переднике? Как горничная? – тоже улыбался граф, представляя вдову в кружевном накрахмаленном фартучке, обметающую картины перьевой метёлкой.

– Не смейся! Мне пришлось, я боялась за платье. Девицы на кухне такие неуклюжие – одна из них, снимая пенки с варенья, вместо блюдца стряхнула их мне прямо на руку. Было горячо, но хорошо, что кожу не обожгло.

– Бедная моя! Покажи.

– Да не увидишь ничего, прошло всё сразу, и следов не было вовсе, – она протянула ему ладонь. – Да тут и темно.

– Вот на эту руку?

– Да.

– На которой было кольцо?

– Да! Да! Да! – она принялась целовать его во все щёки, виски, ухо и куда попало. – Я всё вспомнила! Ты – волшебник! А твоя баронесса – прелесть!

– Амалия, прекрати! – смеялся граф. – Ты ведёшь себя как ребёнок! Ты думаешь, оно до сих пор там?

– Я теперь хотя бы знаю, с кого спрашивать! – она решительно встала. – Я не могу терпеть и ждать. Я еду прямо сейчас. Ты проводишь меня или просить Пал-Семёныча?

– Да, поехали, конечно, раз это рядом. Возьмём мою карету, а через час вернёмся. Ты не будешь предупреждать своих стариков?

– Скажу нашему кучеру, он передаст, если они станут собираться.

– Но что всё-таки произошло тогда?

– Вся рука измазалась в варенье. Было совсем не больно, но девицы причитали, я попросила надеть мне передник и стала отмывать руку. До конца не получалось, кольцо всё равно оставалось липким. И я сняла его! И положила в кувшинчик отмокать. Тут меня позвали. Едем!

* * *

Шахразада и Арабский Принц взяли второй приз состязания. Приняв все поздравления, в том числе и от Трубочиста с Авророй, больше никого с приветствиями триумфаторы так и не дождались, как баронесса ни озиралась по сторонам. Она всё чаще кусала нижнюю губу, и сопровождавший её теперь повсюду Арабский Принц предложил отдохнуть во внутренних покоях, какие были ему предоставлены, как одному из организаторов действа. Шахразада кивнула. Принц, извинившись перед опешившей парой, которая неожиданно вновь оставалась наедине, увлёк баронессу внутрь дворцовых помещений. Лишь только за ними закрылась дверь, и шум маскарада отрезало внезапной тишиной, как Туреева бросилась лицом вниз на диван и разрыдалась. Домино и приз она швырнула прямо на пол. Нурчук-хаир, тоже сняв наконец маску, подошёл и поднял их с ковра.

– Вы недовольны результатом, дорогая Мария Францевна? Поверьте, вы были великолепны! Вам не нравится эта табакерка, украшенная бриллиантами? Ах, да! Вы же не нюхаете табак! Или вы желали непременно взять главный приз? Но зачем вам ещё одна диадема? Ваша ничем не хуже! Милая моя, ну, прошу вас, успокойтесь. А то и я сейчас зарыдаю. Ведь и мне вовсе ни к чему эта трость с бриллиантовым набалдашником. Разве что повесить её среди коллекции моего оружия? – он сел за стол. – Прекратите рыдать, прошу вас. Вы устали? Переволновались? Я говорю все эти глупости, потому что не знаю, чем вас успокоить. Ну, скажите? Может быть, я могу помочь вам чем-нибудь?

– Да, – баронесса села, продолжая всхлипывать и совершенно не думая о том, как она сейчас выглядит с красными глазами и размазанными по лицу слезами. – Отвезите меня домой!

– К вашим услугам. Как только мои обязанности окончатся, и я вновь стану просто частным лицом на балу и смогу распоряжаться собой. Так что у меня к вам будет деликатная просьба. Дайте мне один час.

– Вы очень учтивы, князь! – баронесса заметила зеркало и ужаснулась. – Это для того, чтобы я успела привести себя в порядок?

– Вы всегда выглядите прекрасно! Я сейчас удалюсь проведать одну особу, которая сегодня пострадала, и которую вы так любезно заменили в испытании, и… И попытаюсь объяснить ей, что… Как бы это…

– Что я заменила её только на испытании, – понимающе кивнула баронесса. – А она позволит вам провожать меня? Мне бы не хотелось доставлять ей никаких терзаний, это ужасно, мучительно, я знаю! Тем более, что она страдает и физически. Идите к ней, князь! О себе я позабочусь сама.

– Нет. Сегодняшний вечер я посвящаю вам. И вообще, привыкайте, баронесса, теперь я буду следовать за вами, как тень. А с графиней я объяснюсь, не беспокойтесь.

– И как прикажете понимать это? – Туреева совсем успокоилась, и в её тоне уже стали проскальзывать присущие ей насмешливые нотки.

– Понимайте это единственным образом, таким, что наши интересы на данном отрезке пути не только близки, но и взаимозависимы. Мы многим можем помочь друг другу, если начнём больше доверять.

– Доверять в чём? – баронесса неплохо разбиралась в людях и прекрасно отдавала себе отчёт, что пойти на договор с Нурчук-хаиром это вовсе не то же, что давать указания Корделаки, который, в общем-то, прощал ей всё, и уж тем более, не то, что вертеть корнетом. Князь мог стать великолепным союзником, тая неимоверные арсеналы возможностей и силы. Но это – только пока он на твоей стороне. А как противник он несёт в себе не меньший запас опасности.

– Вы умная и осторожная женщина, баронесса, – Нурчук-хаир дипломатом был не меньше, чем воином. – Я очень заинтересован в наших с вами деловых отношениях и поэтому готов первым открыть карты. По всей вероятности, вы – та самая женщина, что была предсказана мне на памятном нам сеансе. Вы явились в красном, вы исполнили роль Палача сейчас, когда я прошу у судьбы проводника. Всё сходится. Не буду углубляться, ибо не имею права открывать вам всё полностью, но скажу так. Я представляю интересы одного лица, могущественного и обличённого властью, которое временно не может само непосредственно влиять на события. Но в нужный час это лицо себя объявит. Вы не заметили, что вокруг вас в последнее время происходит масса странных и не всегда объяснимых событий? Многие нити сходятся у вас, а многие – у меня. Помогите мне. Для того, чтобы пасьянс сошёлся, давайте соединим наши колоды карт?

– Вы так много сказали сейчас, не сказав толком ничего, – улыбнулась Туреева, надеясь оттянуть принятие решения женскими способами. – Право, я не знаю…

– Вы в начале вечера проговорились, что прибыли на бал по делу, – князя запутать было не так-то легко. – Что это за дело? Скажите мне!

– Ох, я вовсе забыла! – спохватилась баронесса. – И граф куда-то пропал!

– Не думаю, что граф вам сейчас лучший помощник, чем я, хотя всё, что может, он и так делает. Вы же видите, что оказались вместе с ним в тупике. Открывайтесь, баронесса! – князь говорил спокойно, но твёрдо. – У вас просто нет иного выхода.

Туреева снова разрыдалась, теперь, видимо, от облегчения, и высыпала на князя все сведения, свалившиеся на неё за последние дни, не забыв упомянуть о поисках на маскараде некоего Канцлера. Князь выслушал её с особым вниманием, оставаясь серьёзным даже в местах романтических или похожих на фантазии. Потом она замолчала, а он задумался.

– Не думаю, что Великий Канцлер Мальтийского Ордена собственной персоной явится среди такого скопления народа. Если только – не объявляя себя. Деятельность Ордена никогда не запрещалась, но на территории Российской империи никто не имеет права открыто носить их знаки отличия. Государь ведёт борьбу с тайными обществами, хотя и благоволит именно этому собранию. Он и сам какое-то время носил титул Проректора, возможно в память своего батюшки. Или признавая главную миссию Ордена – помощь раненым и страждущим – созвучной своим собственным склонностям. Да, так вот – о помощи! Вряд ли Госпитальеры вовсе пропустят такой случай благотворительных сборов. Какой-то их представитель будет непременно. Зачастую суммы вносятся под псевдонимами, так что вряд ли даже я смогу его вычислить. Но, если мы поймём, что он здесь действительно был, то это будет подтверждением серьёзности, и не только рассказанной вами истории. Ей я верю безоговорочно. Это лишь подтвердит бедственное положение раненого на болотах. Если всё происходящее так близко к верхушке Ордена, то он практически обречён. Его надо вытаскивать своими силами, не дожидаясь милости иоанитов. Обещайте, что с этой минуты вы ни шагу не сделаете, не поставив меня в известность! Ждите меня здесь.

* * *

Фаэтон скучал, изредка перекидываясь фразами с кучерами карет, которые тоже пытались не задремать на козлах в ожидании седоков. Но он знал, что это ненадолго. Сначала один, двое, а как объявят победителя благотворительного сбора, который внесёт наибольшую сумму, так все и начнут разъезжаться. Тут уж не зевай! Следи, чтобы кареты не зацепились рессорами, каждой даме подай руку, посвети фонарём. И так до самого утра, последние гуляки будут отбывать уже отоспавшись. Со светом. Но те – всё больше верховые.

Вот к нему приближается пожилая пара. Это хорошие, правильные гости! Собрались заранее, чтобы уехать покойно, без суеты и толкотни. Он свистнул кучера Куницыных, так как, не зная их самих, запомнил карету, ведь они и приехали позже остальных.

– Голубчик, ты уже подаёшь? – растерянно спросил старый барин.

– Рады стараться, ваше благородие! – расшаркался Фаэтон.

– Да мы только узнать. Потерялись с родственницей нашей. Молодая дама. Никто не уезжал недавно, голубчик?

– Как же барин! Всё время кто-то уезжает. Но вот так, чтобы молодая особа и одна. Нет, такого не припомню! Филька! Филимон-охламон! Без меня барышни в одиночестве не отбывали?

– Никак нет! – доложил ряженый арапчонком подросток.

– Ах, ты ж, – расстроился барин. – И чего бы ей от нас уходить так надолго?

– Эх, барин! – Фаэтон, забывшись, хотел сдвинуть картуз набекрень, а сдвинул то, что нынче красовалось на его голове. – Дело молодое, чего ж сюда и ездят-то? Ясно дело!

– Эх, Фаэтон! – в тон ему отвечал барин. – Не судите, да не судимы будете!

– Ах, барин! – захохотал конюх. – А ты, барин, с пониманием! Вот как оказывается! А вот как твоя фамилия?

– А зачем тебе моя фамилия? Тут вон и лица-то не все кажут, не то, что фамилии оглашать!

– Не Куницын ли, часом? – прищурился Фаэтон.

– Куницыны. Куницыны мы, – вступила тут в разговор супруга барина.

– Так вам просили передать! – конюх поправил сооружение у себя на голове. – Барышня и просили. Только не одна она уехала. С кавалером! С гусаром, прости господи!

– Как же это? Как же это, Пашенька? С каким гусаром? – начала волноваться старуха.

– Обожди, солнце мое. Ну-ка толком! Кто, что передавал, кто с кем уехал?

– Барышня. В золотом вся, – докладывал Фаэтон. – Спешили. Передай, говорит, Куницыным, если хватятся, что через час буду обратно. А меж собой говорили, что верхом быстрей было бы. Дык…

– Дык, у мамзели платье больно хвостатое для верху-то! – встрял Филимон. – Да и коня второго, где взять! На каретке укатили. На его. Уж с полчаса будет.

– За час, говоришь, обернуться хотели? Это куда ж в ночи-то им приспичило?

Фаэтон хмыкнул в кулак, но, не желая смущать пожилую барыню, промолчал, сдержался, а после спросил у Филимона:

– Ничё больше не подслушал, оголец?

– А чё там слушать-то? – презрительно хмыкнул арапчонок. – Полюбовного не было меж ними, они только всё время подсчитывали, чтоб скорей обернуться. Она говорит – через Стрелинскую Слободку ближе будет, а он – через Ижорскую дорога надёжней. Вот и вся недолга.

– Ах, ты ж! – всполошился Куницын. – Это ж она в старый дом повезла его! Увидит – не поймёт! Ах, я ж, пень трухлявый! Душа моя, поезжай с Пафнутьичем в город. В город, в город! Там все соберёмся. А я её, голубку, нагоню. Объясню всё. Эх, надо было раньше! Самому!

– Пашенька! Да как же ты за ней сам-то? Уж давай вместе, карета-то одна! – разумно говорила Куницына.

– Нечего тебе там делать, душа моя. Поезжай. Мне бы лошадь какую? – обратился Павел Семёнович к служителю. – Фаэтон? Золотом плачу. Седлай хоть кого!

– Смилуйся, барин! Где ж взять-то? Это ж всё гостей кони, никак нельзя!

– А ты, братец, мне егойного коня дай! Второго-то, не было, говорите. А первый-то, есть, видать! Вот его и давай!

– Да, как же ж это, барин? Чужого коня? Да меня ж в околоток сведут. Это ж грабёж!

– Сам с хозяином разберусь, тебе ничего не выйдет, обещаю! – Куницын сыпал монеты в подставленную горсть конюха. – Графа Корделаки коня давай. Вот тебе такая фамилия! Давай, родной!

И он, совсем по-молодому вскочив на подведённого ему коня, вихрем умчался во тьму.

– Чумной, – спокойно резюмировала его оставшаяся половина. – Всегда таким был. За что и люблю. Давайте, голубки, и моего Пафнутьича разыщите. Уж мы с ним потихоньку потрусим, как Бог даст.

* * *

Когда карета Корделаки въезжала в ограду дома Куницына-младшего, то и граф, и вдова были чрезвычайно удивлены тем, что двор оказался освещённым, и во втором этаже тоже виднелись огни.

– Не понимаю, – Амалия сошла во двор, опираясь на руку графа. – Во дворе всё по-другому. Не было этих клумб, этих статуй. Господи! Неужели Павел Семёнович продал его, а мне не сказал? Тогда нас сейчас повяжут, как ночных татей. Что скажете, граф?

– Нам никто не открывал, ворота были нараспашку, значит, кого-то ждут. Подождём и мы.

Тут из дома вышел ливрейный лакей и степенно стал приближаться к ним.

– Иван Григорьевич! – узнала его вдова. – Как хорошо, что ты здесь остался!

– Так, а где ж мне быть-то, дорогая Амалия Модестовна! Вот сюрприз-то, вот сюрприз! – он глубоко кланялся, чуть не в пояс, видимо, вдову здесь любили. – А это ли не гость высокий? А мы уж так спешим, так спешим! Все покои и спальни во втором этаже готовы, с них и начали. Милости просим! – поклонился он и графу.

– Благодарю, – отвечал граф. – Но, видимо, тут какая-то ошибка. Я вовсе не собираюсь заночевать здесь, я только сопровождаю Амалию Модестовну.

– Простите! – снова поклонился слуга. – Это я, видать, напутал. Да и барин говорили, что времени то ещё с месяц есть. Вот и поспеем.

– Да что успеете-то, Иван Григорьевич? Что тут происходит? – ничего не понимала вдова. – И почему ворота открыты?

– Полнейшее перестроение. С обновлением и обустройством, – с гордостью обвёл Иван Григорьевич владения широким жестом. – А ворота – то песок с карьеру возят. И днём возят. И ночью возят. Велено ж быстрее!

– А кухню? Кухню уже переделали? – Амалия решила оставить разбирательства на потом, потому что яснее всё равно ничего не становилось.

– Никак нет. Службы оставили на самый край. Изволите ли пройти в комнаты?

– Нет-нет, голубчик, – Куницина решительно направилась к левому крылу здания. – Ты нам организуй какой-нибудь фонарь или светильник. И проводи. Мы тут же обратно уезжаем, нам бы только одну вещицу сыскать.

Иван Григорьевич принёс из дома два канделябра с зажжёнными свечами и один из них вручил графу.

– Иван Григорьевич, а ты не знаешь, те девушки, что прошлой осенью на кухне прислуживали, они где сейчас? – по дороге интересовалась вдова.

– Так уехали. Все сразу и уехали, – припоминал слуга. – С вами в один день и отбыли. Тогда ж к вечеру их в деревню и отправили. Нет их тут.

– Вот и объяснение их молчанию! – сказала она графу. – Ну, с Богом!

Они втроём зашли в тёмную громаду усадебной кухни. Свет вырывал из темноты два ярких пятна, за которыми угадывались очертания огромных кастрюль, жаровен и другой утвари.

– Нам туда, к окошку. Посвети мне, – и Амалия стала аккуратно пробираться в полутьме, а граф светил, стараясь не капать воском ей на платье.

У окна стоял длинный стол, примыкающий к широкому подоконнику. Тут, видимо, хоть и прибирались перед отъездом, но впопыхах оставленные чашки так и пылились здесь уже год. В этой кухне ничего не готовили, господа сюда не заезжали, а строителям и слугам варили еду прямо во дворе. Вдова протянула руку и взяла с подоконника маленький обливной кувшинчик, в который так и просился букетик ландышей или незабудок. Граф поднёс свечи ближе и наклонился вместе с ней. На дне что-то темнело. Амалия запустила один палец внутрь, пошевелила им и сказала: «Прилипло!». Граф взял у неё кувшинчик и несильно ударил его дном по столу, а после перевернул. На стол выкатилось золотое обручальное кольцо и выпали две дохлые осы. Вдова улыбнулась.

Тут со двора послышался топот копыт.

– Точно, как год назад! – она зажала кольцо в кулаке. – Тогда это был Пал-Семёныч.

Они вышли во двор и увидели, что и в этот раз оказался он же. К барину бросились слуги, но тот сам спрыгнул на землю, а им только передал коня, в котором Корделаки с удивлением узнал своего Вулкана.

– Душенька моя! – Куницын-старший протягивал руки навстречу своей невестке. – Мы уж потеряли тебя вовсе! Что за срочность? Сказала бы мне, что скучаешь по этому дому, мы бы с тобой днём, засветло…

– Господи! – Амалия не ожидала увидеть родственника запыхавшегося и верхом. – Что ж вы так не бережёте себя? А где ж вы оставили Хариту Всеволодовну?

– Да ничего, ангел мой, она привычная, – Павел Семёнович отдышался и кивнул графу. – Главное с тобой всё в порядке, голубка наша. Приветствую вас, граф, и благодарю, что взяли на себя заботу по сопровождению Амалии Модестовны. Благодарю.

– Да не стоит благодарности, – отвечал Корделаки. – Но, позвольте, это же…

– Да, батюшка, уж простите старика! Позаимствовал вашего буцефала. Спешил.

– А что значит всё это перестроение здесь? – голос вдовы стал строже и жёстче. – Уж не собираетесь ли вы, мой дорогой родственник, спихнуть меня замуж, самою меня не спросив? К чему эти приготовления? И что за гость ожидается?

– Не пыли, не серчай, душечка! – Павел Семёнович обтёр шею платком. – Вот этого я и боялся! Вот потому и летел сюда, как на крыльях! Всё-всё объясню тебе, ласточка наша. Только чуть позже и наедине. Ничего без твоего позволения в судьбе твоей не трону, клянусь! Как могла ты подумать…

– Ладно. Не сержусь, прощены! – улыбнулась вдова и покрутила у него перед лицом зажатым кулачком. – А и у меня для вас сюрпризец имеется, да вот тоже сейчас не покажу!

Корделаки увидел, что он тут становится лишним и поспешил откланяться.

– Как я понимаю, Амалия Модестовна, на маскарад вы уже возвращаться передумали?

– Да, раз мои домашние все оттуда разъехались, то и мне там делать нечего! Вы уж простите, что так вышло. Спасибо за помощь!

– Ну, тогда разрешите проститься, – и граф, щёлкнув каблуками по-гусарски, поклонился сначала ей, потом Павлу Семёновичу. – А как же вы? Я так понял, здешние конюшни пустуют?

– Да как-нибудь доберёмся, голубчик, – отвечал старик, утирая вспотевший лоб платком. – Пошлю кого-нибудь в город.

– Позвольте предложить вам мою карету, раз уж она оказалась здесь. А я заберу Вулкана, с вашего разрешения?

– Спасибо, спасибо, голубчик! Я ваш вечный должник, – Куницын ещё долго махал вслед ускакавшему всаднику, потом обернулся к Амалии и тихо спросил её: – Ну, что, душечка, испортил я тебе вечер? Спугнул кавалера. Не надо было мне сюда приезжать, да?

– Что вы, милый Пал-Семёныч. Граф уехал бы в любом случае. Чуть раньше или чуть позже. Вы тут ни при чём.

– А мне показалось… – Куницын помолчал какое-то время, стоя задумавшись. – Граф – человек благородный.

– Да, – вдова взяла Куницына-старшего под руку и положила голову ему на плечо, тоже глядя вслед тому, кого уже не было видно. – Но он человек не свободный.

– Разве? – удивился Павел Семёнович. – Я не знал.

– А он сам ещё не знает, – загадочно ответила Амалия Модестовна.

* * *

Огни маскарада догорали, звуки стихали, гости разъезжались. Баронесса ждала князя всё в том же кабинете, где он оставил её, теперь полностью приведя себя в порядок и впавши в какую-то апатию. Ей было всё равно, что происходило за стенами дворца и хотелось только скорей попасть домой, в молчащий пустой дом, до сих пор пахнущий гарью. Ничего. Там она будет в безопасности. От всего, от него тоже. Дверь отворилась, и вошёл князь, уже переодетый в повседневное платье.

– Я готов, баронесса, идёмте, – предложил он ей руку. – Извольте всё-таки забрать приз, он достался вам в честной борьбе.

– А что с нашим Канцлером? – безо всякого интереса спросила Туреева.

– Среди благотворительных взносов выделялись два, примерно равные по суммам – к одному был приложен кинжал, на рукоятке которого изображён волк в прыжке, и девиз: «Достигну!». Другой вовсе безымянный, но уплачен странным образом…

– Что вы имеете в виду под странностью?

– Монеты, – пояснил Нурчук-хаир. – Он полностью состоит из серебряных тари Фердинанда, правда чеканки довольно недавней.

– Я не понимаю. Это как-то касается наших интересов? – спросила Туреева.

– Напрямую, баронесса. Это валюта Ордена – мальтийские скудо. Я попытался узнать, кто принёс сей вклад Благотворительному Совету. Сказали – ребёнок. Детей на балу не было, и я склонен думать, что, скорее всего, это чей-то слуга-карлик. Тогда наши поиски можно возобновить, такая деталь заметна в наше время.

– Вы думаете – это тот, кто нам нужен? Он заплатил больше всех, это от имени Ордена?

Князь, как бы сомневаясь в услышанном, недоверчиво покачал головой.

– Больше всех принес некто в маске сатира, передав трогательный, почти дамский мешочек, расшитый фиалками. Там была сумма, равная всем остальным сборам разом. И золотом. Так-то. Я не знаю, что думать. Его-то нашли сразу, это один из наших служителей, нанятых на эту ночь. К нему в толпе подошёл некий господин с просьбой передать устроителям. Лет солидных, комплекции солидной, в маске простой, в одежде простой, которую даже описать сатиру не удалось. Такое впечатление, баронесса, что за нашими спинами сегодня состоялось ещё одно негласное состязание – в щедрости. И я уверен, что у этого состязания был наблюдатель.

– Ах, я так устала, что уже ни о чём не могу думать больше! – взмолилась Мария Францевна.

– Да, день был длинным, – согласился Нурчук-хаир.

Он довез её до ворот дома и приказал кучеру разворачиваться и ехать не домой, а к графине Корсаковой. Все, кто мог, искал себе нынче пару. Те, кто нашли её на маскараде, так и не покидали парков Петергофа, продлевая себе праздник хотя бы до рассвета. Забытые нами Трубочист и Аврора, теперь хоть и составляли оную, но зрелище представляли довольно плачевное. Ещё наблюдая за каруселью, Аврора заметила, что настроение её спутника стремительно меняется. Он всё чаще вглядывался в участницу состязаний в наряде Шахразады и становился всё мрачнее.

Когда они подошли поздравлять её и Принца с успехом, Трубочист уже точно в чём-то уверился, и всё порывался что-то сказать Шахразаде. Но та этого не заметила, а потом Арабский Принц сразу же увёл её в апартаменты дворца. По настоянию Трубочиста они то искали Шахразаду, то ждали её у выхода, но больше найти так и не могли, до тех пор, пока не увидели, как какой-то господин азиатской наружности подсаживает её в свою карету. После этого Трубочист, видимо, вспомнил своё намерение «видеть в каждой маске её», озвученное им в начале вечера и стал воплощать его в жизнь. Он попеременно стонал: «Клянусь, это она!», «Не может быть!» и «Почему она с князем?» и стал всё чаще требовать вина.

Сейчас он лежал на скамейке нижнего парка, будучи абсолютно пьян, подобно золочёным фавнам в фонтанах вокруг них, и его голова покоилась на коленях покинутой всеми Авроры. Она тихонько скулила от обиды, держа в руках найденную возле амфитеатра чалму Звездочёта, и вспоминала, насколько тот кавалер был с ней галантней и приветливей. А ведь она надеялась, что этот вечер закончится совсем не так!

По поляне, отбрасывая длинную тень от горящих вдалеке огней Монплезира, шёл гусар, явно кого-то разыскивая. Авроре стало любопытно и, когда тот проходил мимо их скамьи, они встретились глазами. Гусар остановился и присел рядом с ней.

* * *

– Вы могли хотя бы спросить разрешения, сударь, – упрекнула его Утренняя Звезда. – Вы же видите, что мы уединились.

– Простите, дорогая Аврора, я не подумал, что мне придётся представляться вам снова, – граф вздохнул, отобрал у неё чалму и надел на голову вместо кивера. – Ну, так давайте знакомиться заново. Звездочёт.

– Вы? Это вы! – девушка всё ещё не верила, опасаясь мистификации какого-нибудь пройдохи, что видел их вместе часом-двумя ранее. – Хотя голос похож, – почти сдалась она. – А без маски вы ещё… Вы ещё интересней!

– Я вижу, ваш кавалер не оправдал возложенных на него надежд. Давно он так?

– Ах, это всё несносная Шахразада! – пожаловалась Утренняя Звезда своим детским голоском, и бровки её сдвинулись. – Он пил после её выигрыша как… Как…

– О! Так они с Принцем выиграли карусель? – оживился Гусар в чалме.

– Ну, вот и вы тоже! – Аврора надула губки. – Да снимите вы эту дурацкую чалму, она не идёт к этому мундиру! Нет, вы обманываете меня, вы – другой! Звездочёт был учтив со мной.

«Никогда не говорите про одну женщину при другой!» – вспомнилось вдруг графу, и он хлопнул себя ладонью по лбу.

– Что, комар? – заботливо спросила Аврора, она не умела долго дуться.

– Пустяки… Не подскажете ли, где та Шахразада пребывает нынче? Я обещал Палачу позаботиться о его знакомой, – оправдывался Гусар. – Не хотелось бы уподобиться в надёжности Трубочисту.

– Ах, забудьте! Она давно укатила с каким-то Чингис-ханом.

– Даже так? – граф отчего-то вдруг расстроился, хотя должен бы был успокоиться за баронессу. – Ну, и забудем тогда про них! Действительно. Что же нам делать, дорогая Аврора? Судя по состоянию вашего спутника, я думаю, что этот взрослый младенец проспит ещё не меньше трёх часов. Быть при нём нянькой – не самое славное окончание праздника, не так ли? Хотите, я снова украду вас? Только теперь без его разрешения.

– Украдите! – захлопала в ладоши Аврора. – И, если честно, то я очень хочу пить. И немного кушать, – она стыдливо опустила глаза. – Ужин был так давно.

Они медленно шли прямо через поляны и лужайки, пересекая тропинки и аллеи, пока им не встретился сатир с подносом в руках. Гусар спросил его про свободный шатёр, тот покачал головой, но указал на беседку, всю засыпанную турецкими шелками и подушками.

– Принеси нам туда воды, вина и фруктов! – велел ему Гусар и увлёк свою хрупкую спутницу внутрь. – Располагайтесь, милая Аврора! Скоро ваши соперницы угаснут на небосклоне, сменяя ночные светила на предрассветный ветерок. А у меня уже есть своя Утренняя Звезда.

Внутри было совсем немного места и вовсе не было никакой мебели, даже скамеек вдоль стен – только мягкий ворох тканей под ногами. Им принесли угощенья, поставив поднос прямо на пол. Сначала Аврора смущалась, оказавшись наедине с кавалером, но вскоре освоилась и стала пробовать сладости. При колеблющемся свете свечей, она показалась сейчас графу настолько милой и такой… Да, чёрт возьми! И такой соблазнительной, что он попытался остановить себя в этих мыслях. Он налил вина и протянул ей бокал.

– Вот теперь я точно узнаю вас, Звездочёт, по этому рубину, – девушка кивнула на его руку.

Он не ответил и только смотрел на её гладкую кожу, вдыхал чуть уловимый аромат духов, любовался ловкими движениями. Аврора, перебирая в большой вазе фрукты, подняла гроздь винограда, зачем-то осматривая её на просвет, потом потянулась к сливам и остановила своё внимание на большом бархатном персике. Она вонзила в него свои зубки, и сок потек по её щеке. Этого граф уж вовсе не мог вынести, он еле слышно застонал и лёг на спину, чтобы не видеть её влажных губ и не представлять себе иных картин.

– Что с вами, милый Звездочёт? – Аврора вытерла руки и рот салфеткой и придвинулась чуть ближе к нему. – Вы тоже страдаете? Как Трубочист?

– Да, отсутствие знания вызывает во мне множественные страдания. Я ведь ничего не знаю о вас, моя милая спутница, – граф приподнялся на локте и смотрел теперь ей в лицо. – Ни сколько вам лет, ни почему вы явились на праздник одна, ни с кем вы живёте.

– А зачем вам это знать? – в голосе Авроры впервые за весь день он услышал взрослые, если не сказать циничные, нотки. – Я не могу явиться туда, где живу раньше утра. Это всё, что вам позволено узнать, сударь.

– Но кто будет заботиться и нести за вас ответственность завтра, когда эта ночь вседозволенности останется позади?

– Да вы никак трусите, мой бравый Гусар? – она презрительно скривила губу. – Не бойтесь. Никто не вызовет вас на дуэль, вы никогда больше не услышите обо мне вовсе. Я сама отвечаю за себя.

Она наклонилась к нему близко-близко, и когда граф уже готов был объятием повалить Аврору рядом с собой, она увернулась и засмеялась своим серебряным смехом, похожим на зимние колокольчики. Граф сел рядом с ней.

– Дай мне что-нибудь, – велел он ей.

– Что? – спросила она.

– Ну, что ты там пробовала? – и он махнул рукой в сторону подноса с лакомствами.

– Персик. Но он уже надкусан. Будешь? – он кивнул. – Ты хочешь, миленький, чтобы мы с тобой были оба одинаковые на вкус?

Граф молча смотрел на неё в упор. Она стояла на коленях радом с ним, он сидел, согнув одну ногу в колене. Аврора потянулась и достала персик. Граф скинул ментик. Девушка поднесла персик к его рту и дала откусить, теперь сок капал ему прямо на доломан. Она наклонилась, слизнула сок у него со щеки и задержала дыхание. Потом еле дотронувшись губами до его губ, снова выпрямилась. Граф отстегнул портупею вместе с саблей и ташкой и положил рядом. Аврора потянулась к его кушаку, но он перехватил сначала её руки, потом её саму и, положив спиной себе на колени, одной рукой держал теперь за талию, другой сжимал её лицо. Он наклонился сам и поцеловал девушку в открывшиеся губы. Теперь застонала она. Аврора стала извиваться в его руках, устраиваясь поудобней, и ногой задела что-то, зазвеневшее в ночи. Граф ещё смог заметить, что его разум уже готов попрощаться с ним в любую секунду, как он умел это делать, внезапно устраняясь.

– Ты снимешь маску? – прошептал он ей.

– А ты погасишь свечи? – спросила она.

Он мгновенно задул все огни и, снова опустившись к ней, отбросил домино и стал целовать мелкими поцелуями в щёки, губы, шею. Она лежала перед ним такая желанная и такая доступная, как фрукты на серебряном подносе. И сладкая. Только протяни руку! Он приподнял её выше, теперь она не лежала, а сидела у него на коленях. Он снова губами аккуратно лишь касался её губ и шептал:

– Ты ещё можешь остановить меня. Потому что, если я…

Она дёрнулась, даже не дослушав его, рукой обняла за затылок, и он почувствовал её язык у себя во рту, ласки переставали быть невинными.

– Не останавливайся, миленький, – прошептала она, и какое-то время спустя уже два стона вместе прозвучали в предрассветном тумане.

* * *

Корделаки открыл глаза и сквозь перекрестие окон беседки увидел клочки белых облаков на уже совершенно голубом небе. Утро пришло, никуда не делось. Все покрывала вокруг были заляпаны раздавленными сливами и виноградинами, а, когда граф приподнимался, чтобы оглядеться, то ладонью попал в какое-то мокрое месиво, оказавшееся вчерашним персиком. Он сейчас был омерзителен сам себе. Ужасно хотелось пить и Корделаки потянулся к подносу. Вода вся разлилась во время их ночной борьбы, и граф взял серебряный бокальчик, надеясь, что, может быть, в нём осталось немного вина. Поднеся его к губам, он почувствовал, что к ободку прилип чей-то длинный волос и его замутило.

Так и не напившись, он надел на себя только самое необходимое, остальные вещи собрал, стараясь не шуметь. Но всё-таки, видимо, потревожил Аврору, и та сквозь сон пробормотала: «Поедем? К тебе, миленький?». Он наклонился и посмотрел на её спящее личико. Оно было каким-то детским, вернее – кукольным, но было видно, что она не настолько юна, как можно было судить по её голосу. И граф мог поклясться, что он этого лица никогда прежде не видел. Он встал, последним движением прихватил оружие, и оно брякнуло в утренней тишине. Аврора открыла глаза:

– Ты уходишь, миленький? – в её голоске послышались капризные нотки.

– У нас кончилось вино. Пойду, спрошу, – солгал Корделаки, совершенно не готовый сейчас к женским слезам.

Он вышел на свежий воздух и, отойдя шагов на тридцать, с удовольствием потянулся. Оглядевшись, он заметил вдалеке фигуру служителя, уже без маски и карнавального костюма, в обычной ливрее. Корделаки свистнул и, когда тот обернулся на звук, призывно махнул рукой.

– В беседке барышня, – без предисловий описал он ситуацию подошедшему слуге. – Завтрак ей, если пожелает. И вот, на тебе. Пусть доставят до самого дома, куда велит. Понял меня? Проследи!

– Будет сделано, ваше благородие! – подобострастно кланялся служитель, увидев, сколько ему отсыпал барин. – Может, ещё чего желаете?

– Желаю, голубчик, – граф огляделся. – Добудь мне цветов.

– Шутите, барин? – лакей мялся на месте. – За ночь всё, что было в округе, потоптали да оборвали. Оранжерея и та вся пустая нынче. Не в город же посылать?

– В город долго, – кивнул барин и снова полез за серебром. – Ты уж, голубчик расстарайся! Укради. Придумай что-то. Но хоть один цветок мне достань. И, чтобы свежий! А мне попить принеси, я тут обожду.

Лакей оказался расторопным и вернулся быстро. На подносе стоял кувшин с водой, бутыль вина и пара чистых бокалов. Рядом лежала одна-единственная жёлтая роза. Граф, глядя на неё, сам налил себе воды и жадно пил теперь.

– Прости, барин. Всё, что раздобыл! – лакей застыл в полупоклоне.

Корделаки швырнул свой пустой бокал в траву, подумал молча ещё минуту, потом снял с пальца рубиновый перстень и продел в него цветок.

– Неси! – хлопнул он лакея по спине и удалился в сторону конюшен.

* * *

Вулкан вёз графа по дороге в Петербург ни в чём не осуждая хозяина, а Корделаки вспоминал ванну в имении Куницыных и жутко желал мыться. Он готов был уже свернуть хоть к речке, хоть к ручью, хоть к озеру, попадись те по дороге, несмотря на утреннюю прохладу. Но тут заметил скопление одноэтажных строений, которое, кроме как постоялым двором, быть ничем иным и не могло. Граф свернул туда. Навстречу ему вышел крепкий мужик, больше похожий на мельника или мясника, чем на хозяина гостиницы. А, может, это был буфетчик? Определить его род занятий можно было лишь по тому, что он белоснежным полотенцем протирал глубокую миску.

– Чего изволите, ваше благородие? – спросил он, не прекращая своего занятия.

– Что за заведение? – поинтересовался барин.

– Для проезжих людей держим, – мужик смотрел, прищурив глаз, искоса.

«Не столь для проезжих, сколь для лихих! – подумалось графу, – Да чего уж там!».

– Ванна у тебя имеется, хозяин? – с тусклой надеждой спросил Корделаки.

– Чего-чего? – опешил мужик и опустил руки. – Ты это. Того! Чего изволите, говорю!

– Ну, мыльня? Помыться мне есть где? – надежда таяла на глазах.

– Ах, это! – заулыбался мужик. – Так я тебе баньку сейчас натоплю, мил человек! Это мы разом! А у меня там бочка! Бочка стоит большая. Скажу, чтоб полную набрали, да простынкой застелили, чтоб не скользило. И травок, травок на дно. Как новенький будешь!

Он помчался раздавать указания, проведя графа в горницу. Тот развалился на лавке и попросил квасу. Вернулся хозяин.

– А ты это. Того. Как расплачиваться собираешься, барин? – в лоб спросил он Илью Казимировича. Увидев серебряные монеты на своем грубо срубленном дубовом столе, мужик тут же смахнул их себе в карман и сказал графу: – Ты, мил человек, если что ценное имеешь, то с собой в баньку возьми. Хоть и почти пустое моё заведение нынче, да чем чёрт не шутит. Не то, как свернёт кто ещё на огонёк. Забери, от греха подальше.

– А коня-то не сведут? – строго спросил граф.

– Коня не позволю! На моих глазах будет. Это мы завсегда, не сумлевайтесь!

Граф попарился, опрокинул на голову ушат чистой воды, смыл с себя всё вчерашнее и, подозрительно заглянув в темень на дне обещанной бочки, всё же рискнул, сел в неё и погрузился в прохладную свежесть по самые плечи. Наступило блаженство. Единственное, о чём Корделаки сожалел сейчас, это о том, что у него с собой не было трубки – с ней наслаждение было бы абсолютным.

Все мысли куда-то испарились, тело перестало ощущать свой вес и плотность, граф как бы растворился в этой благодати, лишь обрывками мыслей напоминая себе: «Только не спать! Нельзя засыпать, а то – ни сабли, ни денег…». И всё-таки, то ли вдыхая колдовские ароматы неведомых трав, покоящихся на дне его временного обиталища, то ли расплачиваясь за бессонную ночь, он стал проваливаться в полудрёму и лишь прозвучавшие вдруг совсем близко голоса, вывели его из этого сладкого оцепенения. За деревянной стеной бани кто-то был. По всей вероятности, двое постояльцев укрылись за дальним строением, считая видимо, что, уйдя со двора, находятся в безопасности и теперь перешёптывались, иногда переходя и на полный голос. Граф, услышав первые слова, застыл, стараясь ни одним всплеском не выдать своего присутствия.

– И знать не желает, что вторую ночь не спим! Найдите, велит, и всё тут! – возмущался чем-то первый из них.

– Да, пан Вилк, вообще, как про те цветочки услыхал, сам не свой от злости сделался. Был бы тут пан Цензор, так он с ним хоть совладать умеет. А что – мы? – второй был явно младше и, говоря, чуть пришепётывал. – Как то кольцо не нашли, я уж думал – прибьёт насмерть! Так там хоть понятно было, что ищем. А тут – фиалки!

– Ну, не прибил же. Но пану Цензору нажаловаться может. Бардзо шкодливый! Значит, надобно искать, – первый вздохнул. – Эх, видать, снова огнь пускать будем, а уж и в тот раз еле ноги унесли. А у этого всё одно – жги, да следов не оставляй. Вот ведь, и в самом деле – зверь.

– Злы холера! Хоть бы съехал скорей к себе в глушь! – в сердцах пожелал «младший».

– Ты не гони! Не нашего разумения то дела. Да и платит то он добже. И пан Цензор велел его слухать.

– Слухать! Мы и так уж наслухались! Сам-то он, небось, после нынешнего бесовства отсыпается. Это ж надо – по доброй воле лицо личиной прикрывать. Тьфу!

– А мы, что? Не люди? – размышлял «старший». – Давай-ка выпьем с тобой по стаканчику крупника, да завалимся до темна? Скажем тутошнему дядьке – он разбудит. Ничего с пана Вилка не станется, если мы ему на день-два позже тех богачей сыщем. Не сбегут же! Я всё равно ума не приложу, как и подступиться-то!

– А может, просто здесь перекантуемся, а ему скажем, что искали, мол, да, концов не нашли?

– А и то – дело… – и голоса затихли вдали.

Граф потихоньку вылез из бочки, обтёрся и стал одеваться. Жаль, не было смены белья! Из подслушанного разговора двух разбойников он мало что понял, но упоминание о поисках кольца и пожарах навели его на воспоминания о недавних событиях. Вряд ли в одном, даже таком большом городе могли случиться одновременно настолько схожие преступления, никак не связанные между собой. Сначала он хотел прямо сейчас собственноручно повязать обоих и доставить в ближайший околоток. Но потом понял, что предъявить ему нечего, а от слов они всегда отопрутся, и лучшее из всего – это за ними проследить. Но как это сделать? Остаться здесь до ночи? Его сморит сон, он сам толком не спал со вчерашнего дня. И неизвестно, сколько тут ещё подельников найдется у этих двух татей. Нет, подумалось графу, бывают случаи, когда нужно действовать по закону и по правилам. Он поедет сейчас к знакомому генералу и всё расскажет об услышанном на постоялом дворе. А дальше – пусть уж тот по долгу службы за всё отвечает.

Корделаки так и сделал. Вулкан домчал его до города в мгновение ока. Генерал, лишь утром получивший сообщение о втором за месяц поджоге, настаивал, чтобы граф вернулся за город вместе с его подчинёнными для опознания. Корделаки отвечал, что сам лично заговорщиков не видал, а по описанию их должны узнать и без него и настойчиво отказывался. Терять ещё столько времени он совершенно не мог! Он очень хотел спать, но не это было главной причиной, было у него ещё одно дело. Дело чести!

Граф, выйдя от генерала, тут же поехал к ювелиру и купил пару готовых обручальных колец. Вспоминая про баронессу, он чувствовал, как от стыда горят его уши. Вчера привёз на бал баронессу Турееву он! Значит и доставить даму с бала домой тоже должен был он, а пришлось это делать другому кавалеру. Раз сегодня утром она прислала слуг с донесением к обер-полицмейстеру, стало быть открыто объявила своё возвращение в город. Испытывая муки совести, граф помчался с извинениями к баронессе. Ему не открыли дверь, отвечая, что барыня никого не принимают. Уж давно миновал полдень, когда он разбитый, усталый и недовольный наконец-то попал к себе домой и уснул, проспав до следующего утра.

* * *

На следующий день Корделаки снова был у особняка Туреевой и снова ему было отказано в аудиенции. На третий раз он столкнулся у ворот баронессы с корнетом, и оба получили полный от них разворот. Они сухо раскланялись между собой, и, отъехав на расстояние видимости, заняли осадное положение. Из переулка, находящегося между ними, выехал третий всадник, видимо, прибывший сюда с той же целью, что и двое соискателей, но более успешный в своём стремлении, чем они оба. Для него двери дома отворились. Оба страждущих кавалера тут же поскакали навстречу друг другу и столкнулись у вновь закрывшегося въезда.

– Вы не видели, кто это был, граф? – спросил запыхавшийся корнет.

– Нет. А вы? – Илья Казимирович в свою очередь пытался разглядеть сквозь прутья кованой решётки счастливого соперника, но того и след простыл.

– Вы шутите? Я бы тогда не спрашивал у вас! – вспылил корнет. – Ну, раз у неё визитёр, то ждать больше нечего! Не собираетесь ли вы, граф, теперь покинуть место вашей дислокации?

– Я – нет. А вы? – граф намеренно сохранял спокойствие, зная, как это выводит из себя нервного собеседника.

– Я непременно должен увидеть баронессу, дольше откладывать нельзя, – видимо, в груди корнета пылали нешуточные страсти, раз удержать их он не мог даже перед соперником. – Вам вовсе незачем знать это, но я провинился перед ней и должен высказать не только просьбу о прощении, но и объяснения моему проступку.

– Как мило! – усмехнулся граф. – Вы можете смеяться, но я здесь по такому же точно поводу.

– Вы! Вы! – корнет захлёбывался возмущением. – Вы лжёте, сударь! У вас была возможность объясниться с баронессой, вы виделись, я знаю! Это я не могу достучаться до неё с того дня, как… – тут он прикусил язык, поняв, что чуть не сболтнул собственную тайну.

– Вот как? – тон графа сменился с насмешливого на угрожающий. – И где же я по-вашему мог видеться с баронессой? Просветите меня, сударь!

– Вы! Вы сами прекрасно знаете! – упоминать о догадках про маскарад было нельзя, узнавание грозило либо открытой ссорой, либо насмешкой, и корнет сменил направление удара. – У вас, сударь, видимо, совсем отсутствует гордость, раз получив отказ, вы продолжаете докучать баронессе.

– Вам-то гордости не занимать, как я погляжу! – парировал Корделаки.

Возможно, дело окончилось бы предсказанным поединком уже сегодня, но тут решётка ворот распахнулась, и навстречу молодым людям вышел мажордом. Намеренно не узнавая ни одного из них и не давая никакого предпочтения, он вручил им по куску картона и официальным тоном провозгласил:

– Господа! Имею честь передать вам приглашения на вечер месмеризма, буде который состоится во вторник ближайшей недели восьми часов по полудни. Особое внимание госпожа просит в этот визит обратить на цвет ваших нарядов. Господа и дамы, одетые в зелёное, чёрное и серое допускаться на собрание не будут. Рекомендованным и предпочтительным является цвет голубой или синий. Другие допустимые оттенки перечислены на ваших пригласительных карточках. Прощайте. – Он уже развернулся уходить, но напоследок добавил, явно от себя. – А до тех пор, надеемся, что вы оставите нас своим пристальным вниманием.

Сквозь не плотно прикрытые занавески за всем этим действом наблюдали из окон второго этажа сама баронесса и её гость.

– Я рад, баронесса, что мне удалось уговорить вас простить графа и пригласить его на вечер. Нам необходимо поговорить всем вместе, – Нурчук-хаир отошёл от окна и сел в уже ставшее его любимым кресло. – А к кому их этих двух мужчин вы относитесь с большим доверием, мадам? Прошу ответить без дамских уловок, мне это действительно важно в свете наших дел.

– Ни к кому! – баронесса явно ничего и никому прощать пока не собиралась. – Я их буду лишь терпеть ради вас!

– Поверьте, сударыня, мне доложили, что в тот вечер мы разминулись с графом всего на четверть часа. Если бы вы так не торопили меня, то ваш кавалер сам бы сопровождал вас до дома. Не злитесь на него, он возвращался за вами, если даже, как вы считаете, он и покидал маскарад по делам. Хотя этого тоже никто подтвердить не может! Возможно, всему виной только ваше нетерпение.

– Ваши слова я также проверить не могу и считаю, что вы говорите их лишь для моего спокойствия. Я ценю это и благодарю вас, князь, но графа это не извиняет никаким образом в моих глазах. И будет о нём! – Туреева злилась и кусала край кружевного платка.

– Хорошо, – послушно сдался Нурчук-хаир. – Ну, а корнет-то в чём провинился?

– Надоел! – Мария Францевна швырнула порванный платок на рояль и села напротив князя. – Меня мучает моё вынужденное бездействие! Что мне делать, князь? Что с поисками Канцлера?

– Я нашёл его, милая баронесса.

– Да что вы! – Туреева всплеснула руками. – А мы всё это время говорим о какой-то ерунде? Ну, выкладывайте!

– В ближайшие дни нам организуют личную встречу. Это всё, что я могу вам сказать.

– Опять «несколько дней»! Опять ждать! – Мария вскочила и стала ходить по комнате, как зверь в загоне. – А время идёт!

– Вы торопитесь куда-то? – удивлённо спросил князь.

– Я – нет, – баронесса прикусила губу, как бывало всегда, когда она о чём-то задумывалась или в чём-то сомневалась внутренне. – Но вы не всё знаете, князь. В моём рассказе я тогда опустила некоторые подробности, имеющие значение только для нас, женщин. Дабы не докучать лишними деталями, которые раздражают вас, мужчин.

– Вы с кем-то путаете меня, сударыня! – Нурчук-хаир нахмурился. – Я просил вас доверять мне всё до последнего факта или предположения, я уж сам буду определять важность того или иного аспекта. Будьте добры, излагайте.

И баронесса поведала ему о беременности своей гостьи, предстоящем ненавистном замужестве родственницы и тайном языке цветов, условленном между ними. Нурчук-хаир долго сидел молча, и по его непроницаемому лицу нельзя было понять – злится он или доволен новыми открывшимися обстоятельствами. Наконец, он вышел из своих дум, поднял глаза и почти приказным тоном велел:

– Отправляйтесь-ка вы, баронесса, к себе в усадьбу. Успокойте вашу гостью, но ничего конкретного ей не сообщайте. И возвращайтесь только ко вторнику. Я пришлю сюда мастеров и дом приведут в порядок в ваше отсутствие. Поезжайте!

– Но… – попыталась возразить Туреева.

– Я думаю и у меня будет, что вам сказать к тому дню, – отвечал князь тоном, не терпящим возражений. – А, пока – прощайте!

* * *

Утром за графом Корделаки был послан вестовой от обер-полицмейстера с просьбой прибыть незамедлительно. Графу всё равно нечем было заняться, и он поспешил на зов. Генерал на этот раз принял его радушно – у себя в кабинете, но перейдя в ту его часть, что предназначалась для посетителей, дабы величественный стол не разлучал их при беседе. Граф принял это за хороший знак.

– Приветствую вас, Кондратий Львович. Что за спешность? Всё-таки нужно моё опознание? Но я ведь вам говорил уже, что я только голоса слышал.

– И это тоже неплохо было бы, голубчик! – старый генерал смотрел на графа с какой-то надеждой. – Но, если только позже. Вы, батенька, везучий оказались, с налёту на прохиндеев нарвались, а мы вот – уж вторую неделю за ними охотимся. Так что прошу если не помощи следствию, то хотя бы разъяснений мне лично, по старой дружбе.

– Всё, чем могу!

– Знаете ли, что в ту маскарадную ночь ещё и дворцовая охрана опростоволосилась, упустила воришек. Но там-то ерундовина вовсе, я случайно узнал, они даже заявлять посовестились.

– Кто-то из гостей прихватил с собой золочёный поднос? – пошутил граф.

– Да в том-то и дело, что двое дворцовых жуликов уж больно на нашу парочку смахивают. По вашему описанию мы их тогда вычислили, но арестовывать на постоялом дворе не стали.

– Так что стряслось во дворце? – напомнил граф.

– Разбиты окна вольера, где устроен был временный штаб по сбору благотворительных средств. Уж под утро, – обер-полицмейстер тяжко вздохнул. – Вы ничего не слыхали?

– Никак нет, – граф презрительно поморщился, ему даже слушать было противно про тех, кто покушался обобрать увечных воинов. – Но, надеюсь, казна не пострадала?

– Да-да, с этим всё в порядке. Средства увезли на карете казначейства ещё затемно, воришки могли не знать о том, потому и охрана была уж снята.

– Так что ж? Только побитые стёкла? – спросил Корделаки.

– Видно со злости прихватили талисманы дарителей – нож с чеканкой и вышитый кисет. Ценности как таковой не представляют, потому погоню за ними и не предпринимали. Но воришки порядком нашумели и были замечены лакеями, потому имеем подробное описание.

– Так вы думаете, Кондратий Львович, что они оттуда прямиком направились на постоялый двор, где я их и застал?

– По времени это вполне возможно, голубчик, – генерал вздохнул. – А по разговорам – ничего подобного не упоминалось?

– Нет. Не припомню, – граф искренне старался воспроизвести в воображении каждое слово разбойников. – Может совпадение, ошибка?

– Да нет, милый друг мой. Одного-то из них мы уже взяли. Кинжала при нём не было, а вот это… – генерал поднялся, обошёл свой массивный стол, из ящика извлёк нечто тряпичное, бросил на столешницу ближе к графу и остался сидеть в привычном кресле. – Он и есть – ворованный кисет, вышивка цветами. По вашему наущению послал я своих людей проследить за подозреваемыми, что они дальше замыслят. Так, не поверите, они по монастырям пошли! Мои люди после них заходили, спрашивали, так те двое эту вот самую вышивку монашкам предъявляли, да интересовались, не знает ли кто мастерицу. Ночевали тоже в божьем месте. И на другой день всё в округе толклись, в Петербург не порывались. Лишь сегодня ночью обозначили свою сущность – чуть не подожгли частные владения, да там слуги смышлёные, сами их повязали. Тут и мои молодцы подоспели, приняли обоих. Один, правда, сбежал после, да это уж наша вина полностью. Эх, старею!

– Поджигатели – это они, точно! – граф вскочил с дивана. – Дайте глянуть на злодея, прошу вас, генерал. Мне у него про одну вещь спросить надобно!

– Без толку, голубчик! Молчит, от всего отпирается. Денька три подождать придётся, знаем мы таких!

Граф от досады стал кусать костяшки пальцев, но после припомнил подслушанный разговор и почти уверился, что кольца они тогда у Туреевой в доме не нашли. А раскроет ли разбойник свои дальнейшие поиски или посмеётся над любопытным барином – так этого не угадаешь. То есть он так и так останется при том, что знает и сейчас. Граф смирился. «И где ж это чёртово кольцо нынче гуляет?» – в сердцах подумалось ему.

– А вот новость, что может вас порадовать, – улыбался в усы генерал. – Маг-то наш столичный, приятель баронессы!

– Что? – задохнулся граф.

– Да, ничего, ничего! – генерал замахал на графа обеими ладонями сразу. – Что ж вы так всполошились, голубчик? Говорю же – радость. Значит – жив. Очнулся, в себя пришёл. Нам правда ничем не помог – его злодеи тогда по затылку сразу оглоушили. Ничего не видел, ничего не помнит.

– Так что ж он? До сих пор в больнице для бедных? – граф собрался тут же скакать к магистру. – Надо ж ему условия… У него ж родных-то тут нет никого! Я ж сейчас…

– Да, присядьте, голубчик! – генерал аж покачал головой. – Какой вы, право, шебутной да резвый! Родных может и нет, а друзей и почитателей не занимать. Уже забрали, уже устроили. Полковница Ярышкина к себе забрала, там и уход, и стол, и девушки у неё обученные. Она уж сколь солдатиков-то за эти годы на ноги поставила! И как с головными ранами выхаживать – всё досконально знает. Поезжайте к ней, голубчик. От меня приветы передавайте, а больному – пожелания скорейшего выздоровления. Ну, с Богом!

Граф полетел к полковнице, оставил ей приличную сумму на обеспечение и немного поговорил с пришедшим в себя, но ещё очень слабым магистром. После двух-трёх обязательных фраз и обмена любезностями, он спросил, помнит ли больной обстоятельства сеанса у баронессы. Оказалось, что память мага не пострадала. Тогда граф спросил про кольцо мадемуазель де Вилье.

– Как же, как же! Это я помню хорошо, – отвечал бледный пациент полковницы с перевязанной головой. – Я прибрался на столике перед уходом, сложил стопочкой бумаги, закрыл крышечкой графин. Я, знаете ли, не люблю оставлять после себя бедлам, молодой человек! И на самый край положил тот перстень. Помню, на нём ещё крест какой-то необычный был вырезан. Да-да. Там и оставил, а то и хозяйка кольца, и хозяйка салона – все из будуара разбежались, мне и отдать-то его было тогда некому.

Домой Корделаки возвращался в смурном настроении. Как ни пытался он отвлечься от мрачных мыслей, пришедших к нему сразу после разговора с магистром, а они всё возвращались к баронессе. Получалось, что маг кольца не брал, злоумышленники его не нашли, а оно всё-таки пропало. Пропало в доме баронессы, где слуги тщательно и совершенно искренне принимали участие в поисках на его собственных глазах. Но дальше начиналось непонятное.

Стены и портьеры лишь слегка обгорели при вторжении безжалостных во всех иных случаях разбойников. Да-да, он опять-таки своими собственными глазами видел последствия их пребывания – что на почтовой станции, где они покушались на жизнь мага, что в усадьбе де Вилье, где человеческих жертв не случилось только по воле божией и благому стечению обстоятельств. Да и уезжала ли баронесса в свою загородную усадьбу вовсе? И где на самом деле она уже столько времени укрывает Елизавету де Вилье? Не игра ли всё это? Но зачем! Неужели простая женская скука заставляет её играть людьми для собственного развлечения? Или тут выступают интересы серьёзней?

Корделаки не хотел думать про свою приятельницу дурно, но как ни крути – все ниточки сходились к ней. Она настояла на посещении маскарада, она рассказала о существовании некоего Канцлера, а уж приезжал тот на самом деле в Петергоф или ей просто нужно было узнать имя самого крупного дарителя на балу, то никому неведомо. И это её упоминание о не найденных ворами фамильных драгоценностях! Неужели и то кольцо до сих пор находится среди них, в надёжном тайнике? На душе графа скребли кошки. И, главное, она же сама лишила его возможности развеять все эти сомнения при личной беседе, наедине – она перестала его принимать. «Ну, раз так! Если впредь увижу опасность для жизни или здоровья людей, то не постесняюсь спросить о сиих загадках и при свидетелях!» – дал себе слово граф, зарекаясь думать о том до вторника.

* * *

Люстры сияли, паркет блестел, гости раскланивались в приветствиях друг другу. Хозяйка демонстрировала им обновлённые интерьеры нескольких комнат, все пребывали от их убранства в восторге, кроме корнета, который снова застыл в молчаливом то ли восторге, то ли недоумении. И всё порывался узнать у хозяйки судьбу утраченных украшений:

– Вот тут, на каминной доске… Вот тут камин был! На нём канделябры такие витые, статуэтки и шкатулка стояли. Вы их вовсе выкинули, мадам?

– Да дались вам эти безделушки, – отмахивалась от него Туреева, улыбаясь гостям, а сквозь зубы шептала: – Может быть, мы обсудим это позже? Право, Серж, вы сегодня невыносимей обычного.

– Подобный сеанс был бы полезен вашей родственнице, мадам, – попытался помочь ей Нурчук-хаир, переведя тему в русло сегодняшнего собрания. – На вид она обладает ослабленным здоровьем. Я не вижу её среди гостей. Или она не доверяет подобным методам?

– Не знаю, почему мы не видим её тут, дорогой князь. Я посылала приглашение, возможно таково решение её опекуна?

– Скажите, дорогая Мария Францевна! – обратился к хозяйке один из гостей, солидный человек с приветливым лицом, видимо, склонный к смешливости, потому что из уголков его глаз к вискам расходился целый веер лучей-морщинок. – Сами ли вы выучились данному искусству врачевания и собственноручно ли будете нашим магнетизёром?

– Я бы радостью, драгоценный Дормидонт Ананьевич, да думаю, Комитет министров не одобрил бы – не имею соответствующих разрешений ни от полиции, ни от Медицинского совета. Так что позвольте занять место пациента рядом с вами, любезный. Будем непосредственно передавать живительную силу друг другу. А руководить процессом предоставим профессору медицины, прибывшему из самой Вены, господа!

– А, скажите, у вас всё устроено по старинке – чан, намагниченная вода, металлические стержни? – видимо, гость был знаком с процедурой и раньше.

– Да, всё, как всегда. А вы, видимо, приверженец новых веяний, сударь? – баронесса сделала приглашающий жест, и все начали переходить в комнату с приготовленной ёмкостью и расставленными скамьями вокруг неё.

– Говорят, нынче магнетизируют даже деревья! – воскликнул Дормидонт Ананьевич и занял одно из свободных мест. – Тогда охват пациентов возрастает для одного сеанса многократно.

– Следующим летом я так и сделаю, дорогой мой, – баронесса села рядом. – А нынче уж прохладно для сборищ на природе. В нашей полосе осень наступает стремительно, не так ли, господа?

– Я читала в газетах, что были случаи, когда дамы под воздействием магнетических сил лишались полностью своей воли, а некоторые даже и добродетели! – вступила в беседу сильно напудренная мадам неопределённых лет.

– Да, вы – женщины – сильно рискуете! – отвечал ей Дормидонт Ананьевич. – Ведь всем известно, что дамы обладают более подвижными нервами и более восприимчивым воображением. Оттого настроиться, как музыкальный инструмент, на определённую волну вам оказывается и легче, и скорее. А, ежели таким камертоном выступит некий привлекательный кавалер, то… – и он рассмеялся.

– Прошу, дамы и господа, начнём. Вот и профессор! – пригласила Туреева. – Кто желает принять процедуру, просьба к нам в круг. Остальные исполнят роль наблюдателей.

Напудренная дама, жеманно улыбаясь, заняла место за крытой ванной по левую руку от Дормидонта Ананьевича. За ним, как уже говорилось, сидела баронесса. К ней нерешительно направился неуверенный в себе после высказанного в его адрес недовольства корнет. Что дёрнуло стоявшего ближе к баронессе Корделаки занять место по её правую руку, он сам не сказал бы, потому что изначально собирался лишь смотреть на развлечение со стороны, не веря во всю эту чушь ни на грош. Корнету пришлось занять место за ним.

– Прошу одной рукой взяться за стержни, – указал на металлические пруты профессор, – а другой дотронуться до соседа, дабы образовать собой полный круг, господа и дамы.

Сеанс начался. Самому Корделаки показалось, что длилось всё не более пяти минут, которые он полностью использовал для того, чтобы выговориться перед баронессой. Он обвинял её, просил прощения, грозил ей, тут же снова обвинял, восторгался её красотой, умом, её умением бросать дротики и иными не совсем женскими качествами, хвалил, упрекал в беспощадности и предлагал свои услуги по служению ей, где она прикажет. Не получая ни слова в ответ, он говорил, говорил и говорил! Наблюдавшие за сеансом люди расскажут ему позже, как он, впившись взглядом в свою соседку, до синяка сжал ей руку и молчал весь сеанс, стиснув губы тоже до синевы, а в самом конце прошептал лишь одну фразу: «Как ты меня измучила!». Но это заметно было только тому, кто специально смотрел на конкретных участников, потому что на фоне того, что творили остальные пациенты, это казалось вовсе безобидным проявлением.

Сама баронесса тоже никаких слов вслух не произносила, а действий не предпринимала до самого конца, пока она вдруг не вскочила, не вырвалась из круга и не побежала неизвестно куда и от чего, не разбирая дороги. Она разбилась бы об стену или мебель, если бы её не перехватил Нурчук-хаир, не пожелавший принять участия в сеансе магнетизма в качестве пациента. Одна дама рыдала, Дормидонт Ананьевич хохотал всю дорогу в голос, а его напудренная соседка вдруг заговорила стихами. Но всех переплюнул корнет, выдавший монолог не хуже сценического. Его мы приведём полностью:

– Все мечты рушатся! Возможно, я иду не той дорогой. Заветное желание моё обречено. Ничего не получается. Только-только удовлетворили прошение о переводе. Я ж думал – она посмотрит на меня по-иному, когда я окажусь в лейб-гвардии. И дислокация туточки. Мечта! Лейб-гвардия Его Величества! Семёновский полк! С потешных начинался. А вот-вот кончится! Никому ведь не говорил, когда прошение подавал. А вот – сбылось! Да как ненадолго! Полка-то не будет ведь, нет. Не станет полка! Кое-кто в казематы пойдет. В Петропавловку, да. А остальных раскассируют, как пить дать! Эх, ма!

Слышавшие это гости зажимали рты ладонями себе, не смея сделать подобное с находившимся в самнабулическом трансе молодым человеком. То была крамола и ересь! Но вот сеанс окончился, и все постепенно стали приходить в себя. Мало кто рискнул подойти с расспросами к корнету, и возле него образовалось пустое пространство, как около чумного.

– Ваши умения должны приносить выздоровление, дорогой доктор, – с печальной улыбкой обратился корнет к магнетизёру, заметив нечто странное вокруг себя. – А мне кажется, во время вашего сеанса я успел чем-то заразиться. Что это значит, любезный?

– А можете ли вы повторить последние сказанные вами слова, молодой человек? – осторожно спросил профессор.

– А разве я что-то говорил до этого? – корнет огляделся. – Что ж вы молчите, господа? Я что-то говорил?

– Он уже ничего не помнит, господа! – радостно обратился к публике профессор. – Это было лишь следствием крайнего возбуждения. Забудем и мы, прошу вас. Корнет не несёт никакой ответственности за сказанное под действием сил животного магнетизма. Это побочный эффект, господа. Бывает. Но расскажите мне про ваше самочувствие, дорогие участники процедуры. Кто-нибудь замечает изменения к лучшему?

Изменения чувствовали почти все и наперебой желали поделиться этим приятным обстоятельством с окружающими. Больше до конца вечера никому из наших знакомых переговорить между собой не удалось. Но все они, не сговариваясь, салон не покинули и вместе с публикой не разошлись. Баронесса, проводив последнего гостя, вернулась и застыла в дверях синей гостиной. Корделаки стоял у окна, Нурчук-хаир сидел в своём любимом кресле, а корнет, как всегда, прилип к камину.

* * *

– Вы излечили все свои недуги, граф? – баронесса не смогла удержаться от ехидного замечания в адрес Корделаки.

– Беру пример с вас, дорогая хозяйка! – его тон тоже был далёк от благожелательного. – Месмерические сеансы, говорят, избавляют даже от лунатизма, не так ли?

– Слышу в ваших словах некий намёк, – баронесса села за столик рядом с князем, как бы заручаясь его поддержкой. – Быть может проясните нам его?

– А что ж тут неясного? – граф распалялся, вспоминая все свои вчерашние подозрения. – В состоянии лунатизма можно совершать поступки, а позже не признавать их вовсе! Могут пропадать предметы, могут попадать под подозрение другие люди, много чего любопытного может произойти после. Я не желаю в присутствии посторонних ставить вас в неудобное положение, но когда мы окажемся с глазу на глаз, не премину задать вам один щекотливый вопрос!

– Даже так? Щекотливый вопрос? Вы! Мне? – гнев баронессы вот-вот должен был вырваться из-под контроля светской вежливости, и она обратилась с укором к Нурчук-хаиру. – А ваше сиятельство ещё просили за их сиятельство!

– Ах, господа! – вдруг обозначился в разговоре корнет. – Пропавшие предметы! Как это мучительно. Дорогая баронесса, я всё искал случая…

– Да погодите вы, корнет! – прервала его хозяйка. – Вы что, не понимаете, что меня в собственном доме хотят уличить в чём-то неподобающем или даже постыдном! У меня нет тайн от этих господ, граф Корделаки! Они оба – мои друзья. Не в пример вам! Можете говорить при них, что угодно! – баронесса уже чуть не плакала.

– Довольно! – негромко, но очень твёрдо произнёс Нурчук-хаир и почему-то все его послушались. – Прошу и вас присесть, господа. Разговор нам всем предстоит долгий и непростой. Сядьте, граф!

– По какому праву… – Начал было Корделаки, но упёрся глазами в металлический взгляд князя и сел за стол, его примеру последовал и корнет.

– Я сейчас предъявлю мои права всем присутствующим, – спокойно пообещал князь. – Но прежде я хочу предварить наш совет. Да-да, больше всего это будет напоминать военный совет, дамы и господа. Наши личные симпатии и недосказанности завели нас всех в такое положение, какое недопустимо между единомышленниками и друзьями. Прошу у вас всех разрешения попытаться распутать создавшийся клубок событий и недомолвок во благо всех присутствующих.

– Я здесь хозяйка, и я разрешаю вам это, дорогой князь, – оглядела своих двоих кавалеров Туреева. – Господам придётся подчиниться.

– Благодарю вас, баронесса, – отвечал ей князь, – но мне хотелось бы продолжать беседу с согласия всех присутствующих, потому что мне понадобятся их доверие и желание искренне отвечать на вопросы.

Оба молодых человека сначала переглянулись между собой, слегка недоумевая от такого вступления, а позже молча кивнули по очереди.

– Благодарю! Первый вопрос к корнету, – Нурчук-хаир ничуть не расслаблялся, оставаясь в состоянии собранности и сосредоточенности. – Не получали ли вы сегодня неких депеш или предписаний, сударь?

– Да, – замялся корнет, – но откуда вы… Это касается моей службы и обсуждаться не может, простите!

– Вам доставили два конверта, не так ли? – спокойно продолжал Нурчук-хаир. – В одном вы обнаружили разрешение на отпуск из полка, хотя сами о нём не просили. А во втором, секретном, вам дано указание всё время этого отпуска посвятить выполнению тайного приказа. Так? Его вы получите от человека, который предъявит вам… Что?

– Личную подпись и печать Императора, – почти шёпотом произнёс обалдевший корнет.

– Ну, так вот они! – князь выложил на стол бумаги. – Кто-нибудь из присутствующих знает руку государя?

– Да, я, – баронесса была огорошена не меньше корнета. – Его Императорское Величество писали мне в альбом в прошлом году четверостишье.

– Ну, так будете моим поручителем, – и дав всем убедиться в его словах, князь убрал бумаги обратно во внутренний карман. – А вы, корнет, с этой минуты поступаете в моё полное распоряжение. Теперь о вас, граф. Вам приказывать никто прав не имеет, но государь обращается с просьбой, не как властитель, а как рядовой дворянин, помочь в одном деле личной для него важности.

– Вся наша жизнь только и обретает полноту и осмысленность, когда мы имеем счастье служить государю и Отечеству. За честь почту! Я полностью к вашим услугам! – не раздумывая согласился Корделаки.

– А вас, мадам, я не в праве даже просить, – голос князя смягчился. – Но так вышло, что многие нити сходятся именно у вас, сами знаете.

– Да вы от меня теперь не избавитесь, князь, даже захоти вы это! – у баронессы снова загорелись глаза азартом и жаждой действовать. – Скажите, что нам нужно делать?

– Прежде всего соединить обрывки тех сведений и обстоятельств, которые уже вмешались в нашу с вами жизнь, господа, дабы составить общую картину, наиболее близко отображающую положение дел, сложившихся к сегодняшнему моменту. Думаю, больше всего открытий предстоит корнету. Но, главное, мне нужно, чтобы вы все помирились и с сего дня представляли единый манёвренный отряд, который сможет действовать согласованно и осознанно. Да-да, баронесса, вы тоже. Алмазная табакерка вас теперь кое к чему обязывает! – и Нурчук-хаир улыбнулся. – Что за вопрос вы задали бы баронессе наедине, граф? Прошу при всех.

– Нет.

– Упрямец! – снова улыбнулся кайсак. – Тогда придётся мне. Произведя своё маленькое расследование, граф, вы пришли к выводу, что кольцо Елизаветы де Вилье стен этого дома не покидало, не так ли?

Корделаки опустил глаза, баронесса прикусила губу и побледнела, а корнет только вздохнул:

– О, боже!

– Прошу вас, корнет, – обратился к нему князь. – Вот теперь вас выслушают терпеливо. Обещаю.

– Простите, баронесса, – корнет взлохматил свои волосы, непрерывно хватаясь за голову. – Простите, если сможете! Я хотел на следующий же день… Кольцо взял я!

– Вы с ума все посходили?! – хлопала ресницами Туреева. – Серж, вы понимаете, что вы говорите?

– Ну, не судите его так строго, сударыня, – князь принял на себя роль всеобщего примирителя. – Я склонен полагать, что побуждением к этому безрассудному поступку было, как ни странно, желание угодить вам. А вы, корнет, выражайтесь точнее! Не «взял», а…

– Я спрятал его! – корнет, почуяв поддержку, стал говорить взахлёб. – Милая Мария Францевна! Я заметил, что кольцо тогда забыли на столе и подумал, что его непременно хватятся и станут искать. И я прямо там, в будуаре… На следующий день я думал явиться к вам с визитом и, увидев вашу растерянность…

– Нет, вы только подумайте! – всплеснула руками баронесса, корнет сник.

– Думали увидеть расстроенную безуспешными поисками хозяйку и блеснуть своими способностями, которые превосходят её собственные? Так? – в который раз угадал Нурчук-хаир. – Чем обрели бы её восхищение и благодарность… Но на следующий день события пошли другим ходом и такой возможности вам не представилось.

– Так значит из-за вас, корнет, перстень всё же достался ворам? Они же перевернули тут всё вверх дном! – не могла успокоиться Туреева.

– Нет-нет! – Корделаки было жуть, как стыдно за свои давешние подозрения. – У грабителей его не было ни минуты. Я сам от них слышал.

– От кого «от них»? – баронесса снова пребывала в недоумении.

– Как, баронесса, вы ещё не знаете? – к объяснениям снова подключился князь. – Граф помог нашим славным полицейским выйти на след и задержать одного из грабителей. Он лично присутствовал при их сговоре.

– Каким образом? Где? – Туреева всё ещё не верила таким совпадениям.

– Думаю, что вот это граф действительно может рассказать вам позже. Наедине, – Нурчук-хаир поглядел сначала на баронессу, потом на графа и приподнял брови, никак более ситуацию не комментируя. – Это не играет роли для нашего расследования. Итак!

– Итак! – баронесса больше не шутила. – Где кольцо, корнет?

– Вы… Вы! – тот закрыл лицо ладонями. – Вы всё переделали! Там теперь всё по-другому. Его там нет!

– Конечно, его там нет! – невозмутимо продолжал Нурчук-хаир свои аффектации. – Потому что вот оно, – он выложил на столик маленький футляр для драгоценностей и откинул с него крышку.

* * *

– У меня нет слов! – баронесса Туреева уже устала удивляться, она откинулась на спинку кресла, как бы отстраняясь от всего происходящего.

– Разрешите хотя бы взглянуть на виновника стольких бед? – Корделаки наоборот потянулся к столу и, дождавшись кивка князя, взял футляр с перстнем в руки. – Не вижу ничего особенного, камней нет вовсе, металл – скорей всего серебро, просто позолоченное. Из-за чего весь сыр-бор?

– Да-да! Что с этим кольцом, господа? – не выдержал и корнет, который вообще мало что понимал и знал. – Я, право, не думал, когда затевал свою… э-ээээ… шутку, что это может повлечь за собой… Но вы говорите «беды», граф?

– А думать иногда не вредно, корнет! – Корделаки положил кольцо обратно. – Барышня, что сняла его с руки в тот день, страдает теперь душевно, родственники её понесли потери материального плана, как и наша гостеприимная хозяйка, а магистр и вовсе подвергся нападению и получил физические увечья.

– Господи! – корнет весь увял. – Неужели всё это из-за меня?

– Позвольте я? – Вступил князь. – Корнет, конечно, уже сам корит себя за своё мальчишество. Но надо быть справедливыми – это кольцо само по себе притягивает столько интересов, что на его примере можно увериться, что и предметы обладают иногда собственной силой.

– Так что же в нём необычного? Расскажите нам, князь! – попросила баронесса. – Мне кажется, что вы уже полностью представляете себе не только роль этого кольца, но и всю пьесу целиком, не так ли?

– Благодарю, сударыня, – князь поднялся и отошёл к камину, так, чтобы видеть всех троих слушателей сразу, они развернулись к нему и приготовились внимать. – Перстень сей есть знак полномочий посланца Ордена Госпитальеров и может быть использован им, как печать при скреплении сделок. Он, как вы верно заметили, не представляет особой ценности для непосвящённых, но был узнан с одного взгляда на том злополучном сеансе двумя людьми, имеющими к тайнам Ордена близкое отношение. Один из них, ваш покорный слуга, сомневался сначала, так как не ожидал увидеть подобный знак в руках столь молодой дамы, но после событий трагического толка, уверился в своих подозрениях. Когда я узнал о поджоге в её доме, я понял, что перстень ищут. Когда нашему общему другу магистру ударом проломили голову, а я опоздал к нему с предупреждением, то это дело стало и моим.

– Боже! Мне никто не говорил, что с магистром поступили так жестоко! – корнет искренне ужаснулся услышанному.

– Теперь его жизнь вне опасности, – продолжал Нурчук-хаир. – Не понимая в те дни, каким образом эта печать попала в руки Елизаветы де Вилье, и какие силы желают завладеть кольцом, я прежде всего решил убрать с игровой доски сам предмет охоты. Я также приношу вам искренние извинения, мадам, но тогда я не доверял никому. Помните день, когда я ожидал вас около двух часов, любезно допущенный слугами в эту самую гостиную?

– Да, конечно, – кивнула Туреева. – Вы что, просто стащили его тогда?

– Можно сказать и так, – улыбнулся князь. – Хотя я предпочитаю выражение «спас». Я спас перстень от дальнейших перемещений и от использования в корыстных целях злоумышленников.

– Но где вы его взяли? – удивлённо спросил корнет.

– А там, куда вы его надели, друг мой! – отвечал князь. – Я располагал временем для раздумий и осмотра. По некоторым косвенным сведениям, я понял, что накануне уже предпринимались активные поиски кольца, но успехом они не увенчались. Стало быть, все места, предназначенные для сокрытия такого мелкого предмета, уже обысканы. Ящики сто раз выдвинуты, вазы перевёрнуты, шкатулки вытрясены, ковры подняты и так далее. Но также я понимал, что, либо кольцо у хозяйки, и тогда только прямой вопрос может решить его судьбу. Либо он достался злоумышленникам. Либо его прихватил случайный человек. Вор среди гостей баронессы? Маловероятно. Скорей – шутник или насмешник. Стало быть, если перстень спрятан в этом доме, то он находится в таком месте, откуда его можно достать быстро и без усилий, дабы шутка удалась. Я отринул нижнюю часть интерьера, уже прочёсанную слугами, и остановился на полосе от высоты груди стоящего человека до его вытянутой вверх руки. И стал досконально осматривать всё в этом пространстве. Вы помните, что спрашивал у вас сегодня корнет про каминную полку, сударыня?

– Шкатулка? Нет! – Туреева припоминала. – Кольцо висело на завитке канделябра?

– Почти. Оно было надето как диадема на лоб одной из каминных статуэток. Что за живописную группу они олицетворяли, баронесса?

– Четыре сезона года.

– Ясно. По всей видимости, новое украшение от корнета получила фигура, символизирующая Осень. Ведь так, корнет?

– Так. Вы – колдун, ваша светлость! – корнет смотрел на князя с восхищением.

– Всё это великолепно, князь, мы восхищены вашими способностями, – баронесса не могла в силу характера благосклонно принять такое вольное обращение с предметами, находящимися в её собственном доме и немного злилась, – но, позволительно ли будет спросить, каким образом вы связаны с Мальтийским Орденом, и кто тот второй зритель, что узнал кольцо? По всей вероятности, последующие события не обошлись без этого узнавания, не так ли?

– Так, баронесса, – князь опустил голову в полупоклоне. – Я надеюсь оправдаться перед вами сейчас, но для этого нам придётся вернуться на некоторое время назад, господа. Для меня важно ваше расположение, более того, мне важно донести до вас всех, какой честью для меня является доверие нашего государя. Почему это стало возможным можно понять, только выслушав мою историю.

– Просим, – Корделаки ответил за всех. – Мы никуда не спешим.

Рассказ князя Нурчук-хаира

– Я – сын того вольного степного народа, который в империи принято называть киргиз-кайсаками, а сами мы между собой испокон звались по именованию тех родов, к которым считали себя принадлежащими, объединённых в три орды – Малую, Среднюю и Большую. Редко, кто использовал общее для кочевых наций наименование «хасак», но пришло время, и оно стало забываться, так как желания и стремления степных народностей, родов, орд менялись и часто расходились в своих интересах. Как ни слаба нынче власть китайского императора, а он до сих пор посылает отряды воинов собирать ясак – дань – с моего народа. Некоторые из наших племён посчитали лучшим для себя принять подданство Китая. Кокандский властитель, ещё более алчный в своих притязаниях, обложил наш народ зякетом – податью, и многие воины ушли под его крыло. Оставшиеся кочевники постоянно отражали набеги то джунгаров, то калмыков, то башкиров…

Но были и такие, кто возжелал жизни спокойной, под покровительством руки сильной и щедрой. Таким прибежищем могла бы стать Российская Империя, и впервые с просьбой о подданстве киргизские ханы обращались ещё к царю Петру Первому, но он участия в проблемах кочевых племён принимать не стал. Но время шло, и менялись отношения. Первой на верность России присягнула Малая орда. Позже Средняя орда сначала установила с Россией торговые отношения, а потом обратилась с просьбой принять и её в российское подданство. Царица Екатерина Вторая эту просьбу удовлетворила, повелев учредить в Оренбурге пограничную экспедицию.

Но грабежи и набеги, междоусобицы и баранты[9] продолжаются в степи до сих пор. Десятилетия длятся и переговоры между российскими самодержцами и представителями моего народа, что в последнее время осложняется желанием части наших родов признать над собой власть хивинского хана. Но вот в феврале прошлого года в подданство российского императора вступили и киргизы Большой орды, которые устали от вражды и войн и давно желают поменять ружья на аркан и плеть.

Как я и говорил раньше, сам я родился в Петербурге, в степи бываю редко. Русский язык для меня – родной, и, хотя никто из нашей семьи не принимал православия, но я вырос среди людей этой веры. Я продолжаю дело своего отца и надеюсь в самом ближайшем будущем увидеть не только доброе отношение государя ко мне лично, но и видимые результаты нашей переговорной деятельности. Думаю, лучшее их выражение может воплотиться в предоставлении нам сибирских земель, которые хоть и не смогут полностью заменить нам родовые владения, но дадут моим страждущим братьям и сёстрам возможность вести жизнь не только кочевую, но и оседлую. Вот такое долгое предисловие, господа. И хотя эта история никак не связана с предстоящим нам всем поручением, мне хотелось, чтобы вы все полнее представляли мою искреннюю заинтересованность в соблюдении интересов Его Императорского Величества. И как дворянина, и как его доверенного лица, и как подданного Государства Российского.

А доброе расположение нашего государя я приобрёл так. Однажды на охоте я заметил, что Его Величеству невообразимо скучно, так как никакого азарта из подобных забав он извлекать не склонен. Я занял его разговором о соколиной охоте, мы перешли и на другие темы и нашли много общего в суждениях и надеждах на будущее. Сказать «мы сдружились» я не смею, ибо только сам император может жаловать звание друга своему подданному, но мы с симпатией стали относиться друг к другу после того дня и охотно искали общества друг друга. Отбывая в Польшу на длительный срок, Его Императорское Величество почтили меня крайней степенью доверия, открыв некие свои личные склонности, предпочтения и опасения, предоставив мне право представлять во время отсутствия его интересы в Петербурге, как частного лица. Мне собственноручно был предан им на временное хранение медальон бальи Мальтийского Ордена, вот он, взгляните. Кроме того, мы ведём постоянную переписку через дипломатические каналы, отсюда верительные грамоты, предъявленные мною корнету.

* * *

– Позволительно ли нас, лиц частных, посвящать в ваши отношения с государем, князь? – спросил Корделаки. – Мы поверили бы вам и без столь интимных подробностей. Это лишнее, возможно?

– Благодарю за такт, господин граф! – князь обозначил поклон в сторону Корделаки. – Но я не думаю, что в моей прелюдии было что-то лишнее. Я многим кажусь чужестранцем, а мне бы хотелось получить не только ваше повиновение, но и доверие. А всё предъявленное нынче лишь должно служить подспорьем вашей миссии. К ней мы сейчас и перейдём, дамы и господа. Итак, Мальтийский Орден. Несмотря на направленность общих действий по искоренению деятельности тайных обществ на территории Российской Империи, в силу личных обстоятельств Государь испытывает склонность не препятствовать остаткам иоанитов в России. Его отец в своё время дал убежище в России большому числу рыцарей, изгнанных Наполеоном с острова Мальта во время его Египетского похода. В государственных интересах Российской Империи, возможно, были планы присоединить земли Ордена и тем самым расширить владения в Европе. Император Павел Первый принял предложенный ему сан Великого Магистра ордена. Как, может быть, вы слышали, в возникшем тогда Великом Российском православном приорстве было создано около ста государственных командорств, да ещё были и те, кто пожелал учредить командорства личные. Последовало высочайшее разрешение о родовых командорствах. Когда же интересы государства не получили ожидаемых преимуществ от подобного сотрудничества и разошлись с интересами Ордена, то был издан запрет на ношение знаков отличия, а три года назад упразднены наследные командорства. С того дня, дорогая баронесса, имущество вашего дяди наследует Полина Салтыкова как его дочь. Обычное наследство. Но этого, по всей вероятности, никак не может принять и допустить другой ваш дальний родственник – барон Качинский, видимо, рассчитывающий на него в силу своей принадлежности к командорству. Он и есть – второе лицо, опознавшее перстень. Орден долгое уже время существует без Великого Магистра, и в последние месяцы многое говорилось и предпринималось для его избрания. Зная о том, Его Императорское Величество ничем не поощряя данные усилия, всё же предоставил такую возможность госпитальерам, пока Орден не нашёл себе постоянного пристанища в каком-либо ином государстве. Государь попросил нескольких своих приближённых проследить за безопасностью послов и обеспечить им достойный приём в резиденции, которую изберут сами члены Ордена. Одним из претендентов на обустройство посольства стал замок, принадлежащей вашей родственнице. И, хотя он находится от столицы на расстоянии примерно двухсот восьмидесяти вёрст, долгое время был лидером в этом негласном соперничестве, пока не обнаружилось место гораздо более удобное и близкое.

– Памятуя о сеансе магистра и его предсказании позвольте выразить догадку, что удалённость вновь выбранной резиденции не превышает двадцати восьми вёрст от заставы? – спросил Корделаки.

– Так точно, граф! – подтвердил князь. – Именно это обстоятельство вызвало у меня тогда улыбку. Но идём дальше. С сообщением об этих изменениях к вашему родственнику, баронесса, был послан гонец. Это титулованный и занимающий довольно видное положение член Ордена. Его безопасность – и есть ваша забота с этого дня. Доставить господина Джованни живым и желательно здоровым в столицу, вот на что отныне будут направлены все наши совместные усилия. За его дальнейшую судьбу возьмут на себя ответственность другие люди. Что до его преследователей, то решайте их участь на месте. Видимо, рассчитывая на принятие посольства, барон Качинский ожидал неких, возможно даже кем-то обещанных ему преференций. Скорей всего – это должность Казначея при новом Гроссмейстере. Не думаю, что его амбиции простирались настолько, чтобы рассчитывать на само избрание Магистром. Так или иначе, он зашёл слишком далеко! В нашем государстве жизнь человека священна, принадлежи она её поданному или гостю. У вас, корнет, будут полномочия для привлечения местных властей и полиции. Арестуйте барона вместе с подельником и тоже доставьте сюда, как только минует угроза жизни посланца. Теперь нам осталось только изобрести способ, как посетить замок Салтыковой под благовидным предлогом. Задерживать злоумышленника здесь, в Петербурге, было признано не целесообразным – все доказательства против него находятся в Олонецкой губернии. Это и сам раненый, и изъятые у него драгоценности, награды и медальон – его вы узнаете по сходству с предъявленным мной сегодня.

– Злоумышленник? Да я убью его прямо на месте! – вскричал корнет.

– Запрещаю! – не терпящим возражений тоном провозгласил князь. – Он подлежит суду. Мало того, вы сейчас поклянётесь мне, корнет, что до окончания вашей миссии, вы не позволите своим чувствам руководить вами и не вызовете на дуэль ни одного человека. Обещайте! Вы теперь исполняете службу и себе не принадлежите.

– Обещаю, – сквозь зубы произнёс молодой человек.

– Почему бы не послать отряд и не разгромить это осиное гнездо на месте? – спросил у князя Корделаки.

– Государь не желает привлекать внимание к этому и так неблаговидному происшествию. Поэтому решено было действовать частным порядком.

– Вы даёте такие подробные инструкции, ваша светлость, – корнет тоже позволил себе вставить реплику, – как будто, мы должны заучить всё это наизусть. Не проще ли будет корректировать наши действия по мере необходимости?

– Вы, как никогда, правы, корнет! – князь даже вздохнул. – Но дело в том, что меня с вами не будет, я не смогу сопровождать вашу маленькую экспедицию. Через несколько дней я отбываю в Польшу по высочайшему повелению. Вы едете втроём!

Все переглянулись, и в наступившей тишине отчётливо прозвучал звонок колокольчика входной двери, особенно пронзительный в такой поздний час.

– Кто бы это мог быть? – спросила баронесса сразу у всех и ни у кого конкретно и стала ждать доклада слуг. Вошёл Гаврила Никодимович с пакетом и цветами.

– Барыня, посыльный к вам! – и он протянул ей и то, и другое.

– Благодарю, ступай, – баронесса отдала букет подоспевшей горничной, а конверт тут же распечатала и посмотрела вниз листка. – Господа, вы не поверите! Это от барона Качинского.

– Читайте, читайте! Не томите! – корнет уже полностью загорелся возложенными на него обязанностями и самой этой таинственной историей.

Баронесса вопросительно посмотрела на Нурчук-хаира, тот кивнул.

– Его рука, – отметила баронесса. – Вот что здесь: «Сударыня! Обстоятельства принуждают меня к скорому отъезду. Когда вы будете читать это письмо, мы с Полиной Андреевной, по всей вероятности, уже покинем пределы губернии. Вы столько раз напоминали ей о своем родстве и предлагали услуги, что мы посчитали возможным…» Ну, надо же – «мы»! – возмутилась баронесса прочитанным. – «Будьте любезны принять на себя заботы о получении пошитого ей приданого и его доставке ко дню свадьбы. Он теперь определён нами точно, венчание состоится третьего октября. Вы приглашены. Можете избрать себе провожатого на ваш вкус. Заранее благодарен за хлопоты. Барон А. Т. Качинский. P. S. По просьбе Полины Андреевны посылаю вам цветы в знак её благодарности». От неё самой – ни строчки!

– Значит, он снова применил к ней силу, хотя пока лишь силу попечительской воли, – констатировал Нурчук-хаир уже знакомый с историей этого «опекунства». – Хорошо! Будем использовать оружие противника против него самого. Барон явно вынудил Полину Андреевну назначить точное число, чтобы у невесты не было больше никаких возможностей увильнуть от обещания.

– Невеста? Силой? – корнет узнавал обо всём этом впервые. – Это та девочка, что была на сеансе гадания? Баронесса, что же вы молчите? И тот ужасный старик, ваш родственник? О, боже! Зачем я дал вам слово о дуэлях, князь!

– Кстати о родстве, – не отвечая корнету, посмотрел на баронессу князь. – Как вы считаете, кто из вас двоих ближе Полине Андреевне? Вы или барон?

– Не поняла вашего вопроса, князь. Мы все состоим в каком-то двоюродном или троюродном родстве, но кто кому кем доводится – доподлинно не скажу, надо поднимать документы.

– Спрошу жёстче. В случае её внезапной смерти, кто будет наследовать девице Салтыковой?

– О господи! – Мария Францевна рухнула в стоящее позади неё кресло. – Вы думаете, всё зашло настолько далеко?

– Я думаю, что вам нужно беречь себя и относиться к происходящему с полной серьёзностью. Что за знак подала она вам этим букетом?

– Знак? – переспросил Корделаки.

– Да, – баронесса как бы оправдывалась. – Мы с Полиной Андреевной догадывались о возможных сложностях с перепиской и договорились о тайных знаках. Букет состоит из маргариток и лилий. Неотвратимая опасность от свадьбы.

– Вот и повод найден! Небеса благоволят к нам, – Нурчук-хаир, как истинный полководец предрекал сейчас исход битвы. – Собирайтесь в дорогу, господа! У вас есть недели две на обустройство личных дел. И, кстати, о переписке! Я бы хотел попросить кого-то из вас взять на себя ещё и обязанность летописца. Прошу писать мне из поездки в Варшаву пару раз в неделю, не реже, мне хотелось бы следить за происходящим. Как только будет готов гардероб невесты, вы выезжаете. Первыми явитесь вы вдвоём, господин Корделаки, и вы, сударыня. Вы посоветуете Полине Андреевне использовать изменившиеся обстоятельства. Раз барон ужесточил условия, то и она имеет на это право. Пусть она тоже выставит ему свое условие – раз он не желает ждать до конца месяца, то она сдержит свое обещание, но только третьего числа. Если по каким-либо причинам барон не женится на ней до полуночи в им самим назначенный день, она может считать себя свободной ото всех перед ним слов и обещаний. Я беру на себя обязанность сделать так, чтобы пребывание в замке в этот день стало для него невозможным. Вынудите Полину Андреевну произнести новое условие вслух при свидетелях, то есть – при вас! Он вынужден будет его принять. Вы, корнет, прибудете позже оглашённого условия и доставите барону предписание, от которого он вряд ли сумеет отказаться. Действуем согласованно, господа! Да поможет нам Бог!

* * *

Выезжая из Петербурга тёплым сентябрьским днём, небольшая кавалькада, состоящая из одной дорожной кареты и двух сопровождавших её вооруженных всадников, покидала городские улицы, наполненные мягким светом последних дней бабьего лета. Солнце пронизывало насквозь золотые листья кленовых лап, а за пределами города освещало пышные разноцветные шапки деревьев, сливающиеся на горизонте в сплошные ковры, покрывающие склоны холмов и равнины вдоль всего пути. Осень смешала все попавшие ей в руки краски и напоследок пестрела зелёным, жёлтым, багровым, рыжим и ярко-красным перед тем, как свести картину в монохромный чёрно-белый пейзаж зимы.

Времени у путешественников в запасе было достаточно, поэтому продвигались не спеша, останавливаясь на ночлег в местах живописных и удобных для проживания, а в путь отправлялись снова лишь при ясной погоде, позволяя себе дождливые дни пережидать под надёжной крышей. Но вот они миновали Лодейное Поле, и сразу стало заметно, как далеко они углубились на север страны. Зябкий воздух стал прозрачней, ночью заморозки сковывали редкие лужи и по утрам на них можно было колоть каблучком тонкий лёд. Баронесса не отказывала себе в этом детском удовольствии и наблюдала, как изо рта стали вырываться при дыхании клубочки пара.

Подъезжая к последнему городку, за которым начинались непролазные леса, путешественники застали момент, когда пошёл первый в этом году снег. В этом местечке ещё бок о бок проживали люди, горело множество огней, днём было шумно от детской беготни и можно было верить, что оно и везде так. А дальше подступало только лесное безлюдье, редкие хутора, болота, да дорога, ведущая к дому барона и озеру. Корнета решено было оставить здесь. Граф с баронессой всё чаще молчали, как бы уже вслушиваясь в тишину лесной дороги. Огромные белые хлопья устилали им путь.

– Помните, Серж? – лишь усаживаясь в карету спросила баронесса. – Условный знак – мой зелёный шарф, вывешенный за окно. Это значит, что барон согласен с условием, и вы можете въезжать.

– Да, да, мы же всё обговорили, – тоже от чего-то притихший корнет услужливо подтыкал плед, которым были укрыты колени Туреевой. – Вы не замёрзнете, сударыня? Мне бы только узнать, в каком доме вы заночуете.

– Ну, уж постарайтесь, голубчик, – она отняла его руку и тихо пожала. – Всё, прощайте. Сама я сделаю всё возможное, чтобы ночевать вместе с Полиной Андреевной, в замке. Где разместят графа – неизвестно. Вы только не лезьте на рожон, корнет. Не забывайте – вас послали с донесением именно к барону и ни к кому больше! Не выдайте нас. Трогай!

Они ехали до самых сумерек, и вот лес стал редеть, и справа от дороги выросла тёмная каменная громада, увенчанная островерхой крышей со шпилем. В воротах стояли двое стражников-слуг, в полумраке похожих друг на друга как две капли воды. Заслышав колокольчики, они отворили ворота, пропуская всадника и карету. Из дома с фонарём вышел их третий «брат-близнец», подав баронессе руку, помог ей сойти, и тут же увёл упряжку куда-то за угол.

– Постойте, голубчик! – крикнула Туреева ему в спину. – Я собираюсь ехать дальше!

Но в ответ прозвучало лишь молчание, и тьма сомкнулась, растворив в себе и слугу, и лошадь, и карету, и звук колокольчиков. Корделаки спешился и подошёл к баронессе, не выпуская из рук уздечки. На крыльце, освещённые со спины светом из распахнутых дверей, нарисовались два мужских силуэта – один длинный и вытянутый, другой округлый и приземистый.

– Это вы, баронесса? – спросил голосом барона Качинского высокий силуэт. – Приветствую вас. Да и кому бы ещё заглянуть в нашу чащобу. Знакомьтесь – доктор медицинских наук, профессор химии Адам Пендоцкий. Представьте вашего спутника, мадам.

– Граф Корделаки, – Илья Казимирович представился сам, щёлкнув каблуками по-военному.

Их приняли достаточно радушно, усадили ужинать, и баронесса еле уговорила барона отвезти её прямо сегодня в замок, указывая ему на неудобство положения. Трое холостых мужчин под одной крышей с незамужней дамой – это mauvais ton[10]. Тот вынужден был согласиться. Какова была радость Полины Андреевны, мы и предать не можем. Дамы проговорили всю ночь напролёт, лишь под утро немного поспав. Каких сил стоило баронессе убедить свою родственницу открыто восстать против опекуна, тоже тема отдельного рассказа. К позднему завтраку в замок прибыли все трое мужчин и представление началось.

– Господин барон, – поглядывая на свою гостью и ища у той поддержки, несмело начала Полина Андреевна. – Мы вчера, конечно, не успели распаковать весь привезённый баронессой гардероб, но те несколько платьев, что я примерила… Вы напрасно увезли меня так поспешно из Петербурга! Без достаточного количества примерок всё сидит не так, как следует. Все-все вещи надобно подгонять по фигуре. Боюсь, что к третьему числу мы не успеем.

– Не говорите ерунды, милочка! – отмахнулся барон. – Это всё ваши женские штучки, попрошу меня в них не вмешивать. День переносить не станем, уже вызван священник. Он прибудет накануне венчания и не более, чем на два дня, у него всё расписано на месяц вперёд. По вашему желанию церемония пройдёт в часовне замка, а не у меня дома. Но это последняя уступка с моей стороны. Так что вам придётся поторопиться, только и всего. Займитесь подвенечным нарядом, остальное подождёт!

– Вы не очень-то похожи на влюбленных накануне свадьбы, – не смогла удержаться от замечания баронесса.

– Не суйтесь со своим уставом в чужой монастырь, милая моя! – отрезал барон. – Тем более – в чужую семью.

Корделаки, который никому никаких обещаний не давал, отбросил вилку и уже готов был объявить хамящему барону вызов, но тут на его руку легла ладонь баронессы, и от растерянности он промолчал. Пендоцкий всё это время жевал крылышко куропатки, как бы, вовсе не вслушиваясь в разговор. Вышколенные лица слуг были непроницаемы.

– Вы непозволительно грубы с моей гостьей и сестрой! – распаляясь от злости, Салтыкова набиралась сил. – Вы вечно выставляете условия, а потом сами не соблюдаете их! Почему именно это число? Что изменится назавтра после него? Вы ведёте себя, как упрямый и жестокий ребёнок. Это мальчишество настаивать так беспричинно, когда можно сделать так, как удобней всем!

– Мне нет дела до всех! – завёлся и барон, встретив такое сопротивление. – Не вашего ума дело! Четвёртого будет поздно! Я сказал третьего, значит – третьего! И не выводите меня из себя, милочка! Не забывайте – вы дали слово! – и он швырнул накрахмаленную салфетку на скатерть.

– Отлично! – швырнула и свою салфетку его невеста. – Так дайте слово и вы, сударь! Я устала от ваших капризов и условий. Третьего, так третьего! Но ни днём позже, раз это для вас недопустимо.

– Ха-ха! – барон даже не нашёлся, как отреагировать на такую непокорность. – Да, я вижу, приезд гостей внушает вам определённое бесстрашие, моя дорогая!

– А чего мне бояться в собственном доме? – парировала Салтыкова, уже теряя свой запал.

Качинский посмотрел на Пендоцкого, тот не отрывался от тарелки. Тогда взгляд барона стал искать поддержки у графа.

– Будьте последовательны, барон, – спокойно отвечал тот. – Дайте слово, тем более, что для вас это ничего не меняет. Я наслышан, что барышни перед таким событием впадают в нервозность. Успокойте свою невесту, будьте великодушны!

Пендоцкий усмехнулся этому последнему слову, а барон ответил Полине Андреевне:

– Извольте, обещаю!

– С этой минуты я считаю себя обязанной вам по третье число, до полуночи! – твёрдо отвечала она. – После я снова полностью буду располагать собой. Так?

– Так, так, успокойтесь, милая, – покладисто отвечал, видимо, упоённый своим великодушием жених. – Что-то вы сегодня действительно возбуждены. Она пьёт микстуру, доктор?

– Конечно, не волнуйтесь, я слежу, – оторвался от еды Пендоцкий.

– Ну, голубушка, – успокоенный барон снова обращался к своей наречённой свысока. – Чем бы нам развлечь гостей, не всё же ваши рюши подшивать? Ха-ха! Может быть, охота, господа? Я велю поднять зверя. Кабаны у нас не водятся, граф. В болото за птицей не пойдёшь, с нами барышни. На белку рано. Лиса да заяц. Что прикажете? Или на удачу?

– Мы, с вашего разрешения, покинем вас, господа? – встала из-за стола Мария Францевна. – Я похищаю у вас невесту, барон. У нас действительно остаётся совсем немного времени.

* * *

Оставшись наедине с баронессой, Полина Андреевна совсем сникла, как будто всех её сил только и хватило на выпад за столом.

– Вот, я всё сделала, как вы велели.

– Ну, и молодец, и забудьте об этом, давайте веселиться, – Мария пыталась казаться беззаботной. – Скажите, что надевают в эту пору на охоту? Я боюсь, моих нарядов, взятых с собой, недостаточно. Я не думала, что тут будет снег.

– Это снег не настоящий, – отвечала Салтыкова. – Он сойдёт полностью, может быть, даже сегодня к вечеру. Так что завтра повезёт либо охотникам, либо лисе. Зайцу повезти не может в принципе.

– Что вы имеете в виду? – спросила городская жительница Туреева.

– Заяц-беляк только начал менять шкурку на зиму, и он будет наполовину виден, что на голой земле, что на снегу. Вот я и говорю, что для него всё предопределено в любом случае.

– Но это безбожно! – возмутилась баронесса. – Значит, на зайцев надо запретить охотиться в эту пору! И покуда они полностью не полиняют, и покуда снег не ляжет. Должны же быть какие-то правила?!

– Вы хотите установить правила для тех, кто подстреливает в лесу людей? – невесело усмехнулась Полина Андреевна.

– Да-да… Расскажите мне про гонца подробнее, – попросила Туреева. – Вечером вы только сообщили мне, что он идёт на поправку.

– Он вовсе здоров на вид и ходит в лес разминаться, – Салтыкова посмотрела в узкую бойницу замка на мост и на лес за ним. – А я каждый раз боюсь, что он может нарваться либо на доктора в наше отсутствие, либо на них обоих вместе. По просьбе господина Джованни, я принесла ему из замка ружьё и пистолет, и он понемногу охотится, уходя довольно далеко отсюда. Я прислушивалась, но выстрелов не слышно, слава богу! Илмэйтар довольна своим постояльцем и не гонит его. Но сам он рвётся отсюда со страшной силой, и удерживать его становится всё трудней с каждым днём. Думаю, будь у него лошадь, он давно бы ускакал прочь.

– Мне отвели комнату, в которой вовсе нет окон, видимо, она находится в самой башне, – задумчиво проговорила баронесса. – Скажите, а это окно видно снаружи?

– Да, оно же обзорное, – отвечала хозяйка. – Если из него виден мост, значит и его видно с подъездной дороги. А на что вам?

– Посмотрите минутку, чтобы нас никто не застал! И дайте знак, если кто-то появится в галерее, – попросила её Мария Францевна и, легко взобравшись на кучу чугунных ядер, видимо, оставшихся здесь с незапамятных времён, сняла с шеи и привязала к решётке бойницы свой длинный шёлковый шарф. Он зелёным штандартом тут же затрепетал на ветру.

– Что это значит? – заворожённо наблюдала за её действиями Салтыкова.

– Это значит, что мы спасём вас, дорогая! И вас, и гонца. Это – знак! – и Мария хитро улыбнулась. – Тайный язык есть не только между нами.

Но прошёл час, потом другой, а ничего не происходило. Мужчины уже стали собираться в обратный путь, договорившись встретиться назавтра верховыми на опушке. И тут наконец раздался топот копыт по въездному мосту. Явился корнет.

– Спрашивают ваше благородие, – доложил барону лакей. – Говорят с донесением. Лично. Передать не пожелали-с.

– Ну, проси! – барон переглянулся с Пендоцким.

Вошёл корнет, доложил по форме и передал запечатанный сургучом пакет барону.

– Господин барон! – солдафонским тоном рапортовал корнет. – Желал доставить без промедлений, оттого явился сюда. У вас дома мне назвали этот адрес.

«Так вот где болтался корнет два часа! – подумала баронесса. – Слава богу, хватило ума вернуться и заехать в дом барона, слуги же точно потом передадут – спрашивал кто хозяина или нет. Однако! Взрослеет мальчик!» Корнета никуда не отпустили на ночь глядя и взяли с собой, мужская часть компании удалилась к барону. Дамы снова остались наедине.

– Ах, это с этим молодым человеком у вас тайный язык? – с грустной улыбкой спросила Полина Андреевна. – А я запомнила его. Я видела, какими глазами смотрел он на вас там, у вас дома. Какая вы счастливая, Мария! У вас с ним роман? Ах, как я завидую, честно! Мне кажется, для меня чувство любви закрыто навсегда. Этот год убил во мне всё живое. Иногда мне кажется, что мне просто нечем чувствовать.

– Да что вы такое говорите! – возмутилась Туреева. – Вы просто никого не видите в своей глуши кроме этих двух тюфяков, набитых соломой! А с корнетом у нас нет никакого романа! Вам показалось!

– Держите свои тайны при себе, милая моя! Я не посмею снимать с них покров, раз вы не хотите, – Полина Андреевна уткнулась подбородком баронессе в плечо. – Все крепко держат свои сердечные тайны при себе. Знаете, у нашего раненого гонца тоже есть подобная тайна, я догадалась. Но он так тщательно хранит её, что у меня не хватило смелости спросить взаимно ли его чувство. Но он так вздыхает порой! Ах, как мне хочется хотя бы поговорить о любви. Как это бывает у других? А этого молодого человека я почему-то часто вспоминала. У него такие грустные глаза. Но не буду, не буду. Он – ваш, и я не смею…

– Да думайте о корнете, сколько хотите! – баронесса от досады прикусила губу. – Ну как вам доказать, что он вовсе не «мой»?

– Счастливица, – прошептала так и не переубеждённая Салтыкова.

– Тьфу ты! – в сердцах вырвалось у Туреевой. – Давайте спать, милая, а то завтра рано вставать.

* * *

А в доме барона разыгралась такая сцена. После ужина с достаточным количеством горячительного, хозяин проследовал к себе в кабинет и вскрыл доставленное посланцем письмо. Он, конечно, сразу, ещё в замке у Салтыковой, признал корнета и оставил его у себя, относясь довольно пренебрежительно, как ко всем из окружения баронессы, но всё же, не желая с ней ссориться сейчас, когда она была у него в гостях. Но после прочтения послания он рассвирепел и бросился с расспросами обратно в трапезную, где остальные гости ещё продолжали пир.

– Кто вы, молодой человек? – тыча бумагу корнету в самое лицо, рычал Качинский. – И откуда у вас эта писулька? А? Отвечайте!

– Я – Сергей Иванович Роговской, корнет лейб-гвардии Семёновского полка Его Величества, русский офицер и не позволю…

– Постойте, корнет, – оборвал начинающуюся ссору Корделаки. – Давайте выясним всё спокойно. Вас что-то расстроило в послании, барон? Но причём же здесь посланец? Мы ж не в древней Азии, чтобы казнить гонца за плохую весть?

– У него просто не могло оказаться письма с этой подписью! – свирепствовал Качинский. – Это немыслимо! Или предъявите иные доказательства, или я оставляю за собой право думать, что это наглейший подлог!

Корнет, как-то сразу протрезвевший, ухмыльнулся и полез за пазуху. Оттуда он достал медальон, выданный им Нурчук-хаиром пред отъездом из столицы, и показал на вытянутой руке барону, не давая взять в руки. Тот побледнел, как и на злополучном сеансе предсказаний, снова увидев медальон того же ранга.

– Простите, сударь, я не думал, что рыцарь такого звания… Простите! Я ваш покорный слуга с этой минуты. Но как же? – он загнанно посмотрел на Пендоцкого. – Мне казалось, я знаю всех… Ох, простите ещё раз!

– Жизнь полна перемен! – удачно вставил ничего не понявший корнет. – Но я теперь хотел бы увидеть и ваши доказательства, барон. Или ваш ранг слишком низок для подобных предъявлений?

«Нет. Не протрезвел!», – подумал с тоской граф и зажмурился. А барон ещё раз переглянулся с Пендоцким и ринулся куда-то прочь. Послышался шум сбрасываемых на пол вещей и просыпавшихся монет, и вскоре хозяин вернулся за стол, зажав в руке похожий медальон. Тот был с таким же восьмиконечным эмалевым крестом, только на нём было меньше драгоценных камней, массивная цепь была порвана, а в центре не было миниатюрной иконы Филермской Божией Матери, как на медальоне государя. Теперь и корнет, и граф собственными глазами видели медальон в руках злодея и могли описать его в мельчайших подробностях. Но отношение барона к корнету переменилось, теперь именно он стал главным гостем и, конечно же, был приглашён и на завтрашнюю охоту, и на предстоящую свадьбу. Стараясь не переглянуться случайно, граф и корнет разошлись по отведенным им спальням.

Утро было хмурым, но никто от назначенной охоты отказываться не собирался, тем более, что дамы должны были ждать их в оговорённом месте. Выехав из ворот Качинского, граф Корделаки заметил:

– Смотрите! Ветер метёт один песок по дороге. От вчерашнего снега не осталось и следа.

На опушке уже редеющего леса они увидели живописнейшую картину. Баронессе досталась рыжая лошадка, миниатюрная и резвая, вся под стать своей новой хозяйке. Она не могла устоять на месте, и всаднице всё время приходилось сдерживать её. От этого Туреева всё время вынуждена была одной рукой поправлять непослушные рыжие пряди, выбивающиеся из причёски. На ней была амазонка цвета кармин, Полина Андреевна уступила ей свой оливковый губертус[11], а вернувшийся к хозяйке шарф завершал этот портрет. Салтыкова была в жемчужной амазонке, в короткой белоснежной шубке, на белом же своём любимом Арбалете. В руках у баронессы была сворка огненно-красных и половых борзых, а у хозяйки замка – белых.

– Ну, что, корнет? – услышал, как сквозь сон, голос барона Сергей Иванович, засмотревшись на обеих дам. – Заяц или лиса? На кого поставите?

– Из двух предложенных цветов, корнет, – смеялась Туреева, тоже слышавшая вопрос, – выбирайте белый!

Охотники пришпорили коней и поскакали к местам своей засады.

– Если сподобится заяц, то бейте с первого круга! – сквозь ветер кричал корнету барон Качинский. – На крайний случай со второго. На третьем уйдёт, подлец!

* * *

Случилось так, что впервые за много недель Туреева и Корделаки оказались наедине. Все разъехались по заранее обозначенным местам, и звуки гона были слышны теперь где-то очень далеко. Баронесса молчала, лишь изредка отпуская поощрительные оклики своей лошади или собакам. Они ехали вдоль кромки поля и леса, и, наконец, вовсе остановились.

– Вы всё ещё сердитесь на меня, дорогая баронесса? – первым заговорил граф.

– Да что вы, граф! – баронесса взяла свой привычный полунасмешливый тон. – Вы такой видный государственный деятель, как оказалось. Я извиняю вас полностью! У вас, наверно, просто недостало времени тогда, ведь вы были заняты, ловили воров? Или чем-то другим, не менее важным, не так ли? Вот и сейчас вы преследуете злоумышленника, покусившегося на убийство. Я вам не мешаю?

– Вы имеете полное право сердиться на меня, – Илья Казимирович покаянно склонил голову. – Это я виноват, что не отыскал вас тогда в толпе. А воры попались мне вовсе случайно. Утром я, прошу прощения за интимные подробности, мылся в бане на постоялом дворе и сквозь щели услышал любопытный разговор за стеной. Повезло и только.

– На постоялом дворе? – опешила баронесса. – А какой чёрт занёс вас на постоялый двор? Где это было?

– Да там же, в Петергофе, – искренне ответил граф.

– Так вы… – баронесса закусила губу и долго молчала. – Вы ночевали в Петергофе? На постоялом дворе? А разве вы не покинули маскарад ещё во время карусели? Я вас больше не видела там.

– Я вас тоже, – решил не уточнять подробности граф и повернул лошадь вглубь леса. – Вас не так легко было отыскать, ведь вас похитил некий Чингис-хан, не так ли? А я видел только, как окончил свой вечер корнет – он заснул на коленях у Утренней Звезды. Вы тогда были, вероятно, уже у себя дома. Хотите, спросите его при случае. Хотя он был так пьян, что вряд ли что вспомнит.

– Простите, – Мария посмотрела на него влажными глазами, и граф увидел там искреннее раскаяние. – А я думала про вас всё это время совсем другое! Вы простите меня за это?

Граф ритмично постукивал хлыстом по сапогу, желая лишь не покраснеть в неподходящий момент и, выждав паузу, кивнул.

– Ах, как хорошо сразу стало! – воскликнула баронесса. – У меня на душе было так противно последнее время. Теперь-то у нас точно всё-всё получится! – Она отпустила поводья и, потянувшись, вдохнула морозный воздух. Потом перестала улыбаться и скривила губы в ехидном изгибе. – Это ж надо! Месяц! Почти целый месяц я на вас злилась, а вы не нашли способа избавить меня от этого! Вы! Да вы…

– Всё-всё-всё! – засмеялся Корделаки. – Поскакали вперёд, милая баронесса, а то мы снова поругаемся.

Но тут гораздо ближе, чем прежде, раздался лай гончих, и прямо на них выбежала огненно-рыжая лиса, петляя между стволов. Туреева замерла и смотрела на неё, как заворожённая. Потом она перевела взгляд на графа, и он увидел, как вместо того, чтобы спустить собак, она стала наматывать сворку на руку. В глазах её была какая-то тоска. Или мольба. Звуки охоты стремительно приближались, собаки рвались со всех сил, чуть не душа себя натянутым поводом. Лиса замерла в нескольких шагах от них. Она долго бегала по лесу от этих оглушительных собак, но усталости в ней не было вовсе. Только одна мысль – как обойти это, ещё одно, новое препятствие и обмануть глупую свору снова. Успеть бы только! Сейчас те, другие, вылетят из-за кустов и ей конец!

Тут граф вскинул ружьё и выстрелил вверх, баронесса и лиса вышли из оцепенения. Одна сдерживала собак всё короче, а другая, проскочив мимо коней, скрылась в чаще за их спинами. Тогда баронесса рассмеялась громко и счастливо. После стала отстёгивать уже всё на свете упустивших собак. А потом разрыдалась.

Охота проследовала мимо них дальше, от неё отстал только один белоснежный всадник.

– Милая Мария, вы плачете? – Полина Андреевна сама чуть не плакала вместе с ней. – Это из-за того, что вы упустили добычу? Право, не стоит! Ну, пусть она бегает у себя по лесу. Что она вам?

– Полина Андреевна, вы – ангел! – ещё пуще разрыдалась баронесса.

– Дамы, дамы! – нервничал Корделаки. – Ну, что за реки без берегов? Ну, что мне сделать для вас? Хотите? Да хотите, мы вообще можем прекратить всё это прямо сейчас? Полина Андреевна, только скажите! Мы тут же повяжем вашего опекуна, заберём раненого и уже ночью будем скакать к Петербургу. Хотите? Не хотите оставаться – поедемте с нами?

– А и правда! Чего откладывать? – загорелась идеей всё ещё всхлипывающая баронесса.

– Нет. Простите меня, – чуть слышно прошептала Салтыкова. – Я дала слово, и если меня от него не освободят Бог или случай, то я сдержу его. И пойду за мужем в каторгу. Но своего слова не предам! Папа не простил бы мне…

– Вы – ангел, – снова прошептала Туреева. – Вы истинный ангел.

– Ну, хоть слёзы кончились, – вздохнул Корделаки, и они все вместе направились к замку.

* * *

Вечером Качинский и Пендоцкий уединились в лаборатории и о чём-то там долго совещались. Благодаря этому, наедине удалось остаться и графу с корнетом.

– Вы какой-то вялый нынче, корнет, – по привычке поддел его граф. – Охота не удалась?

– Охота? – Сергей Иванович мыслями явно был где-то далеко. – Как вы думаете, граф, почему он так спокоен? Ведь ему надо ехать уже завтра?

– Но завтра – всего лишь первое число, и он явно надеется успеть вернуться до свадьбы, – отвечал граф. – Он же не знает, что его там заставят прождать больше суток приезда Канцлера.

– А что, Канцлер действительно будет? Настоящий? – удивился корнет.

– Самый что ни на есть! – граф курил трубку, развалившись на диване. – Князь Нурчук-хаир имел с ним личную беседу, и тот, не поверив в такое коварство членов Ордена, попросил встречи с предполагаемым злодеем, чтобы убедиться в этом при беседе. Но обещал, поймав злоумышленника на лжи, не уличать его, а предоставить его наказание светскому суду за покушение на убийство.

– И где назначена встреча?

– Не меньше дня пути верхом отсюда.

Утром барон нарядился как для дворцового выхода и велел запрягать дорожную карету. «А в карете ещё дольше!» – подумал Корделаки.

– Я вынужден отбыть по неотложному делу, господа! – обратился он к гостям. – Прошу прощения, что оставляю вас одних, распоряжайтесь тут всем по вашему усмотрению. Господин Пендоцкий всегда к вашим услугам, кроме завтрашнего утра – он поедет встречать прибывающего батюшку. Думаю, что лучше разместить его в замке, с дамами. Их оставляю на ваше попечение, господа, надеюсь, развлекать их особо не придётся – сами понимаете, последние приготовления к свадьбе. Хлопоты. Венчание назначено на полдень, прощаюсь с вами до той поры.

Он ещё сказал несколько слов Пендоцкому по-польски, тот кивнул, заверив его в чём-то, они обменялись какими-то плотоядными улыбочками, и барон отбыл.

– Граф, – тихо спросил у Корделаки корнет. – Вы случайно не понимаете по-польски?

– Моя бабушка была полячкой, понимаю прекрасно.

– А вы не разобрали, что именно вызвало эту улыбку на лице нашего уезжающего хозяина? – корнета аж передернуло. – У меня от неё прямо мурашки по коже!

– Ничего особенного я не услышал, – пожал плечами граф. – Он сказал Пендоцкому: «Ты же знаешь, что делать, если с ней что-то пойдёт не так?», а тот ответил ему: «Не беспокойся! Я всё сделаю, как надо!». Барон же оставляет его за хозяина. Обычные домашние распоряжения.

– «С ней»? – переспросил корнет. – Странно. Перед этим речь шла о священнике.

– А, кстати, не знаете, священник наш батюшка или ксёндз?

– Полина Андреевна говорила, что они оба православные, так что венчание традиционное, граф.

Тут у корнета отчего-то вырвался глубокий вздох. Корделаки посмотрел не него, но ничего не спросил больше.

Как только на следующее утро Пендоцкий уехал из дому, двое всадников выехали из ворот через четверть часа после него и галопом понеслись к замку. Там их уже ждали обе дамы, тоже на лошадях.

– У нас не более двух часов в запасе! – предупредила всех Полина Андреевна. – Он может вернуться в любой момент, не будем терять времени.

И они поскакали в лес. Они ехали верхом, потом Полина Андреевна спешилась, попросила ждать её тут и пешком отправилась на болота.

– Позвольте сопроводить вас! – крикнул ей вслед взволнованный чем-то корнет.

– Нет-нет, я одна пройду быстрее! – оглянувшись, отвечала Салтыкова. – Новый человек, даже под моим руководством должен будет двигаться очень осторожно, а у нас совсем нет времени.

Какое-то время её шубка мелькала между стволов редких на болоте кустов и деревьев, а после растворилась в молочной дымке, стоявшей над землёй. Прошло с полчаса, и она вернулась с хмурым человеком, по возрасту, видимо, чуть старше Корделаки, со смуглой кожей, тонкими крепко сжатыми губами и глазами необыкновенного цвета – казалось, в них отражалось осеннее небо.

– Chi sono queste persone?[12] – спросил он у Салтыковой.

– Я же уже объясняла вам! – она покачала головой. – Как вы недоверчивы! Они приехали, чтобы помочь нам. Вот баронесса, вы же сами упоминали её!

– Non l'ho mai vista prima[13], – итальянец продолжал смотреть исподлобья.

– Siamo tuoi amici[14], – ответил за всех граф, заметив растерянность Туреевой.

– Вам и этот язык знаком? – ухмыльнулся корнет.

– Одна из моих бабушек была итальянкой, – тихо ответил ему граф.

– Приятно встретить почти соотечественника, – наконец улыбнулся им лесной поселенец и перешёл на сносный русский язык. – Вы приехали освободить меня из этого плена, господа? Я буду век благодарен вам. А то моя спасительница не пускает меня даже в деревню. Эта пожилая мадам хорошо варит… как это по-русски? Компоты из трав, они придают много сил, но с ней невозможно разговаривать – она всё время молчит!

– «Отвары»! – засмеялась Полина Андреевна. – Илмэйтар поставила вас на ноги отварами, дорогой синьор Джованни. Вы теперь сможете наговориться вдосталь, осталось подождать всего один день.

– Ещё ждать? – итальянец экспрессивно хлопнул себя по бедрам. – Чего теперь?

Все почему-то перестали улыбаться и потупились.

– На завтра назначена свадьба Полины Андреевны, – замогильным голосом оповестил корнет.

– Свадьба? Ваша свадьба? – синьор Джованни снова похлопал себя по ногам, как лебедь крыльями и расплылся в улыбке. – Вы мне не говорила! Это же радость. Свадьба!

– Полина Андреевна дала обещание нелюбимому человеку, вынужденно, – продолжал корнет печальную повесть. – В обмен на…

– Прекратите, корнет! – воскликнула Салтыкова. – Я дала слово и сдержу его, и не важно, что стало тому причиной.

Все стояли молча, нахмурившись, а итальянец стал о чём-то догадываться. Его лицо снова стало непроницаемым и строгим, и он жёстко спросил:

– А что стало тому причиной? – он оглядел стоящих рядом мужчин. – Вы молчите? Но почему никто из вас ещё не пристрелил его?

– Я дал слово, – прошептал корнет.

– Сама Полина Андреевна запретила нам что-либо предпринимать, – ответил граф.

– Слово! Слово! – синьор Джованни размахивал руками и не мог понять этих русских. – Но я никому не давал никакого слова! Пустите меня, я сейчас же приведу всё к порядку. Это же из-за меня, я правильно понял? Вы спасали меня такой ценой!

– Успокойтесь, сударь, – Салтыкова гладила гонца по плечу ладошкой. – Вам я тоже не разрешаю вмешаться. Это моя жизнь и моё слово. Завтра всё решится само собой. Тем более – его нет здесь сейчас. Он уехал. И если он не вернётся до полуночи следующей ночи, то я свободна ото всех обязательств. Да-да! Это тоже устроили эти господа. Они действительно хорошие друзья! Мы пришли сказать вам сегодня лишь о том, чтобы вы были готовы к отъезду. А на свадьбу, простите, – она горестно усмехнулась, – я вас пригласить не имею возможности. Да там и не будет ничего радостного. Мы покидаем вас, до свидания.

– Подождите! – остановил всех Корделаки. – Корнет, кажется, вы не выполнили ещё одну свою миссию. Забыли?

– О, да! Благодарю вас, граф, за напоминание! – Роговской полез в карман и достал тот самый футляр, что присутствовал в синей гостиной баронессы при разработке их общего плана кампании. – Вот, возьмите, синьор! Кажется, это ваше?

Итальянец схватил кольцо, побледнел, долго рассматривал его и после благоговейно надел на руку.

– А что с той, у кого оно было раньше? – тихо спросил он.

– Она в безопасности и просила привезти вас к ней живым и здоровым! – улыбнулась, наконец, баронесса.

– Благодарю вас! – итальянец поцеловал кольцо. – Друзья! Я ваш должник на всю жизнь!

* * *

За завтраком никто ничего не мог есть от волнения, должное кушаньям отдавали только Пендоцкий да батюшка, прибывший накануне. Трапеза проходила в парадной зале замка на озере, после неё невесте оставалось только надеть подвенечный наряд и проследовать в часовню. Все напряжённо прислушивались – не раздастся ли стук копыт, но, кроме далёкого воя ветра, ничего не было слышно.

– Доктор, у меня ещё вечером кончился мой напиток, – пожаловалась Пендоцкому Полина Андреевна. – Вы не захватили из лаборатории новую порцию? Или надо послать кого-то?

– Да что вы, милочка! – толстяк продолжал вытаскивать редкие косточки из рыбы. – Разве не жалко тратить на это время в такой день? Я думаю, что ничего страшного не случится, если сегодня вы выпьете вина со всеми. Такой день! Такой день!

– Вы разрешаете? – удивлённо спросила невеста.

– Конечно! – доктор потянулся за лимоном, но, подумав, выбрал половинку разломленного граната. – Заверяю вас, вы абсолютно здоровы!

– Но ещё вчера вы не велели мне пить даже простую воду, – напомнила девушка.

– Ха-ха! Это пустяки! – Пендоцкий смеялся с набитым ртом. – С этого дня можете пить и есть, всё, что вам угодно, дорогая… хи-хи… баронесса!

– Не награждайте меня титулом, которого я пока не имею, доктор, – опустила глаза Полина Андреевна.

– Ну, ничего! – продолжал хихикать Пендоцкий. – Через час это станет былью. Надеюсь, наш друг не опоздает к собственной свадьбе?

Полина Андреевна отправилась на свою половину, попросив Марию Францевну сопровождать её, и час спустя они обе явились в часовню нарядные, собранные и без тени улыбок на губах. Примерно такие же выражения лиц были и у ожидавших их гостей. Один только батюшка умильно улыбался, видя пред собой молодую деву в пене кружев и с венком маргариток, что были ещё белее, чем локоны, на которых они покоились. Полупрозрачный покров укутывал теперь невесту, и она как будто таяла в тумане, совсем как вчера, на болоте. Подошло назначенное время, прошёл час, потом и другой. Жениха не было. Первым стал выказывать признаки нетерпения святой отец. Ему объяснили, что жених уехал по велению лиц, вызов коих откладывать не принято, и что велел ждать его до полуночи.

– Но, как же так, господа? – недоумевал батюшка. – Меня никто не предупредил заранее. Я всегда всё планирую, отдых, дорогу. Я никогда, например, не назначаю следующую свадьбу через день. Нет, господа. Всё должно быть степенно, без суеты. Первый день свадьба, обильная трапеза, гости. На другой день – отдохновение и восхваление молодых, застолье, речи. И уж потом только – снова в путь.

– Ну, так и не будем суетиться, батюшка? – Корделаки пытался сохранять остатки спокойствия, хотя напряжённое ожидание и страх, что всё сорвется, действовали и на него.

– Но как томительны часы неизвестности, сын мой! – святой отец утёр лоб от испарины. – Это испытание, к которому я вовсе не был готов нынче. Эх, святая воля Твоя!

– Я думаю, что барон не будет на нас в обиде, если мы продолжим ожидать его не в часовне, а за столом? – как бы ко всем сразу обратился граф, но батюшка первым увидел в нём своего спасителя и энергично закивал в знак согласия, не возражал и Пендоцкий. – Свадебную трапезу мы, конечно, не тронем, но, отец Амвросий, как вы отнесётесь к легким вину и закускам?

Он увёл расплывшегося в благодарной улыбке батюшку, и вслед за ними все остальные покинули замковую часовню. Наступил вечер. Барон не возвращался. За ужином невеста уже откровенно нервничала, часто выбегала из-за стола, металась по комнатам, подбегала к окнам.

– Ах, как страдает, голубка! – сочувствовал батюшка, накладывая себе ещё зайчатинки. – У жениха совсем нет сердца.

– Пить! Боже мой, как я хочу пить! – взмолилась Салтыкова, когда её в очередной раз уговорили присесть со всеми за стол. Корделаки налил ей вина, она лишь попробовала и поморщилась. – Как вы пьёте его целыми бокалами? Наверно, к этому нужно иметь привычку! – Она нервозно рассмеялась, и граф предложил ей воды. Полина Андреевна сделала несколько больших глотков, поставила бокал на скатерть и сказала: – Вы знаете, граф, мне очень хочется пить, – улыбнулась и встала из-за стола.

Корделаки, явно чувствуя что-то неладное, переглянулся с Туреевой.

– Хотите, я поиграю вам? – спросила та у собравшихся, чтобы как-то разрядить обстановку.

– Да! Да, дорогая баронесса! – корнет, как бывало прежде, восторженно зааплодировал баронессе. – Просим!

– Боже мой, корнет! – в голосе баронессы прозвучало удивление. – По-моему это первая просьба, которую вы обратили ко мне с тех пор, как мы встретились после Петербурга!

– Разве? – переспросил тот.

– А вы не замечали? Я уж думала, что вы тоже на меня дуетесь за что-то.

– Я? – изумился Сергей Иванович. – А почему «тоже»? Кто-то ещё…

– Так что вам сыграть, господа? – баронесса оборвала воспоминания о прошлых обидах.

* * *

Замковые часы пробили полночь. Корнет, граф и баронесса переглянулись между собой, и на их лицах стали проступать первые робкие улыбки. Они посмотрели на невесту, но та, как будто вовсе не заметила своего освобождения.

– Полночь, – осторожно сообщила ей Туреева.

– Да-да, вы правы! – Полина Андреевна дышала теперь часто-часто, как будто в комнате было жарко. – Ждать более не имеет смысла, давайте расходится на сон, господа. Доктор, вы заночуете у меня?

– Да, душечка, если позволите, – Пендоцкий внимательно вглядывался в лицо Салтыковой. – Зачем нам с господами покидать ваш дом, если с утра мы возобновим церемонию. Велите выделить нам апартаменты. И… Мне кажется, вы не совсем хорошо себя чувствуете? Я зайду к вам перед сном. Или вы зайдите в отведённую мне комнату, я хотел бы осмотреть вас.

– Да-да, это всё можно сделать позже, – лихорадочно облизывая губы, отмахнулась от предложения Полина Андреевна. – Скажите, а у вас совсем не осталось моей фиалковой воды? Мне почему-то кажется, что ею я напилась бы сразу. А то так мучает жажда!

– Нет, я же уже говорил вам, голубушка, – развёл руками Пендоцкий. – Если только где в дорожных фляжках сохранилась?

– Дорожная фляжка! – Салтыкова расплылась в улыбке и тут же поспешила к дверям, на ходу бросив собравшимся. – Спокойной ночи, господа!

Все растерянно распрощались и разошлись по спальням. Провожая баронессу на женскую половину, Корделаки выразил ей свои опасения:

– Что-то происходит с нашей хозяйкой, вам не показалось, сударыня?

– Конечно, не заметить этого нельзя! – Мария Францевна искренне переживала за девушку, к которой уже успела сильно привязаться. – Не каждый солдат выдержит такое напряжение, как эта хрупкая девочка сегодня, граф!

– Вы думаете, просто нервный срыв? – задумчиво спросил Корделаки.

– Подождём до утра, – мудро решила баронесса. – Ну, давайте прощаться. Добрых снов! Хотя мне кажется, что я сегодня глаз не сомкну.

В этот время в конце длинного коридора скрипнула дверь, и баронесса машинально задула свечи, которые они с графом держали в руках. Они обернулись, в молчании прижались к стене и увидели белую тень, проскользнувшую в другую часть замка.

– Что это? – шёпотом спросил граф, спустя пару минут.

– Да ну вас, Корделаки! – баронесса наощупь стала продвигаться к двери своей комнаты, до которой они почти уже дошли. – С этими тайнами мы тут все с ума сойдём. Чего мы испугались? Мы же сами слышали, только что – это Полина Андреевна направляется на осмотр к своему доктору. Идите спать уже!

Граф развернулся и пошёл в сторону, куда удалился белый призрак. Он легко нашёл свою спальню, но ложиться не спешил, потому что нервное напряжение дня, оказывается, коснулось не только многострадальной невесты. Граф посмотрел в окно, но ничего не увидел там, кроме непроницаемой темноты. Тогда он снял камзол, бросил его на спинку кресла, но ложиться не стал, свечей не гасил, а зачем-то стал чистить и осматривать оружие. Сколько времени прошло за этим занятием, он не сказал бы и сам – боя часов в этой части замка слышно не было, но и намёка на рассвет тоже не наблюдалось. В дверь тихо постучались. Граф отложил саблю, взял пистолет и, подойдя к двери, спросил сквозь неё, кто пришёл.

– Это я, откройте, граф, – услышал он женский голос и не поверил своим ушам.

– Заходите! Что-то случилось, Полина Андреевна? Да на вас лица нет, вы такая бледная! – он распахнул дверь, и девушка просочилась мимо него внутрь комнаты.

– Граф, вы – благородный человек! – начала она скороговоркой. – Я тоже. Я умею хранить слово. Но я умею быть и благодарной. Вы! Это вы спасли меня от него. Я долго думала сегодня… Вы не думайте, что от своей молодости я мало что понимаю, и не могу думать и сопоставлять. Он вернётся. Я так думаю…

– Полина Андреевна, успокойтесь, – граф растерялся и не знал, что делать. – Присядьте, не стойте. Вы умеете думать, это я уже понял. Давайте подумаем вместе?

– Давайте! Давайте вместе! – с каким-то лихорадочным воодушевлением подхватила Салтыкова, и граф увидел, что глаза её стали почти чёрными от заполнивших их зрачков. – Он хотел, чтоб я осталась у него, но это невыносимо! Но он прав! Прав! Я убежала, ходила по замку. Я долго думала, и решила прийти к вам. Вы – благородный человек. Корнет милый и хороший, но он связан с баронессой, а её я никогда не посмею обидеть ничем-ничем!

– Господи! – граф не смел присесть, потому что барышня перед ним всё так и стояла, нервно теребя ворот подвенечного платья. – Полина Андреевна, давайте всё по порядку. Причём тут корнет? И от кого вы бежали?

– Он сказал, что ничего не изменится назавтра! Барон приедет, и свадьба состоится! – она провела тыльной стороной ладони по лбу, и граф понял, что у неё начинается настоящая лихорадка – она вся была в испарине. – Вы понимаете, граф, что я не перенесу больше такого дня, как сегодня? Или в ров головой, или… Я пришла к вам, граф. Пендоцкий прав, он откажется от меня, только, если я стану ему неинтересна. Вы спасли меня один раз, спасите и другой! Я пришла к вам… Я пришла, чтобы остаться до утра.

Она закрыла лицо ладонями от стыда и рухнула на постель графа.

– Полина Андреевна, милая, – Корделаки с надеждой смотрел на дверь, как бы желая, чтобы хоть кто-то прервал своим приходом эту невыносимую сцену. – В вашей головке всё перемешалось от страха и напряжения. Вы хотите погубить себя! Какое же это спасение?

– Спасите! Спасите меня! Он хотел сам, но я убежала. Он теперь вовсе не даст мне микстуры! О, боже! Как мне жарко! – и она, упав к графу на руки, забилась в конвульсиях и почти сразу впала в беспамятство.

Граф, поняв смысл её последних слов, от гнева хотел тут же бежать и изрубить на куски этого, так называемого, доктора. Без всяких судов и разбирательств. Но на руках его лежала бесчувственная девица, и это было делом первоочередным. Он подхватил невесту на руки, со всей силы сапогом пнул створки дверей, и они распахнулись. Бережно неся Полину Андреевну, он вышел в тёмный коридор.

– Как прикажете понимать сие? – мрачным голосом проговорила отделившаяся от стены фигура, в руках которой граф заметил блеснувшее дуло пистолета. – Как объясните вы пребывание молодой девушки в вашей спальне, граф? Да ещё и в такой час!

– А идите вы со своей ревностью, корнет! – со всей злостью обрушился на него разъярённый граф. – Вы не видите, ей плохо? Может быть, она умирает!

– Да что вы! – корнет заглянул в синеющее лицо Салтыковой. – Надо же доктора!

– Доктора? – странно ехидным тоном переспросил Корделаки. – Доктора надо! Доктора надо повесить на первом попавшемся суку! И я сделаю это незамедлительно и с превеликим удовольствием! Но, где все слуги, чёрт побери!

– Предполагалась брачная ночь, и им запрещено до утра заходить на барскую половину, – ответил откуда-то осведомлённый корнет и стал думать, куда бы ему сунуть всё ещё остававшийся у него в руке пистолет.

– Корнет, вы с оружием? Замечательно! Прошу забрать из этой спальни и моё тоже. Потом потрудитесь разбудить и привести в комнату к Полине Андреевне баронессу – видите, её нельзя сейчас оставлять одну в таком состоянии. А мы с вами потревожим эту тварь! Он поил её каким-то зельем, от которого барышня стала полностью зависима, и внезапно сделал его приём невозможным. Вы же вчера сами видели последствия? А нынче ночью он потребовал от девицы за предоставление своего пойла… неких… услуг. Противно повторять!

– Кто? Пендоцкий? – корнет прижал ладонь к своему лбу. – Это немыслимо! Но… Но, всё-таки, что она делала у вас, граф?

– Об этом позже!

– Почему? Почему она не обратилась за помощью ко мне?

– Ступайте уже, корнет! Сейчас время дорого.

* * *

Корделаки также ногой распахнул дверь спальни хозяйки. На столике у зеркала лежала пустая фляжечка и рядом дорожный ридикюль. Граф понял, что, не найдя ни капли микстуры, Салтыкова пошла за ней к Пендоцкому, а в ответ получила гнусное предложение. Как дальше рассуждал её воспаленный разум и почему привёл среди ночи к нему, сейчас разбирать не время, решил граф. Он уложил барышню на её постель прямо в свадебном наряде, и тут как раз подоспели корнет и наспех одетая баронесса. Марии в двух словах объяснили произошедшее, и она, как-то странно посмотрев на Корделаки, позволила мужчинам идти, не беспокоясь за больную.

Двое вооружённых и разъярённых мужчин, забыв о данных в мирное время словах и всяческом благоразумии, направлялись творить справедливость.

– Он мне сейчас за всё ответит! И за всех! И за своего барона тоже. «Ты знаешь, что с ней делать!» Ах, какая гадина! – ещё пуще распалял себя граф. – Это же был сговор. Она им вовсе не нужна, они вообще ни в грош не ставят ни чувства Полины Андреевны, ни её жизнь, ни судьбу. Не считают за человека. Вы понимаете, корнет, что они просто решили оставить её при себе, как вещь, как собственность! Любыми путями.

– Предоставьте мне право раскроить ему череп! – умолял корнет. – Я стану вашим должником по гроб жизни.

– Прекратите, вы же дали слово офицера, – граф начинал приходить в себя от ярости. – Да и я хорош! Поединок, а не самосуд, вот единственное решение. Но драться можно только с равным. Пендоцкий хотя бы дворянин? Вы не знаете?

– А вот мы сейчас у него и спросим! – и корнет распахнул дверь комнаты доктора. Спальня была пуста. За светлеющими от восхода солнца окнами послышался цокот стремительно удаляющихся по мосту подков. – Сбежал! Ах, ты ж, нелёгкая!

– Ищите, ищите, корнет! – Корделаки стал выдвигать ящики стола и комода и выворачивать содержимое кофров и коробок. – Не может быть, чтобы он не припрятал порцию зелья на случай возвращения жениха. Как бы они пустили её к алтарю в таком состоянии? Ищите!

Чуть позже они оба вернулись в спальню хозяйки, и тут же возник импровизированный совет.

– Единственное, в чём прав этот мерзкий докторишка, так это в том, что мы слишком рано обрадовались своей лёгкой победе. Это было по меньшей мере наивно! – воскликнул после длительного молчания Корделаки.

– Что вы имеете в виду, граф? – подняла на него глаза Туреева.

– То, что все эти благородные слова и взятые обязательства имеют цену только для людей с честью. Что бы ни обещал барон, а Полина Андреевна полностью остается в его власти. Если не как мужа, то как опекуна. И рано или поздно он исполнит задуманное, если её не возьмёт под защиту кто-то другой.

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – раздался слабый голос с постели, это пришла в себя виновница общего переполоха.

– Я хочу сказать, что вам нужно выйти замуж по собственному выбору, сударыня, – твёрдым голосом произнёс граф и снова поймал на себе тот непонятный взгляд баронессы. Чтобы он ни значил, но в нём не было ни восхищения, ни одобрения. Ни грамма! Она как будто застыла, задохнувшись.

– Да что с вами, мадам, вам тоже плохо? – испугавшись, спросил Корделаки.

– Нет. Мне не плохо, – Туреева опустилась на постель рядом с лежащей больной. – Очень благородно с вашей стороны, граф. Я так и думала, что чем-то подобным закончится.

– Что кончится? Что вы там себе думали? – граф снова стал выходить из себя. – Вы можете не говорить загадками?

– Граф, вы предлагаете мне руку? – слабо улыбнулась Салтыкова. – Право, не стоит! Я ничего не требую и не могу принять от вас такой дар. А мой ночной приход к вам… Забудьте про него, если сможете.

– Про это мы даже говорить не станем! – граф чувствовал себя попавшим в страшную ловушку. – Вам нужна была помощь, вот вы и пришли. Но что до всего остального! Это невозможно, поймите! И для вас я такой же ненужный спутник, как и барон. И я… Я люблю другую женщину! – вырвалось вдруг у графа, и он только в этот момент понял, что сказал истинную правду.

– Нет-нет, граф! Вы ничего не должны ради меня, я сама… – и Полина Андреевна разрыдалась.

– Вот, попробуйте, – протянул корнет небольшой флакон с прозрачной жидкостью. – Это мы нашли на месте бегства Пендоцкого. Выпейте, если это то, что вы просили у него.

Туреева сама взяла у него из рук сосуд и, сняв крышечку, предварительно понюхала, и только потом передала её Полине Андреевне. Та сделала робкий глоток, потом ещё несколько.

– Спасибо. Надеюсь, что я скоро приду в себя, и разум мой совсем прояснится, – она присела на кровати. – Спасибо вам граф, но я не принимаю вашей жертвы.

– Не такая уж это и жертва! – фыркнул снова чем-то обиженный корнет.

– Вы, правда, так считаете? – Салтыкова улыбнулась. – Мне так приятно это слышать. Особенно от вас.

– Почему именно от меня? – корнет взъерошил себе волосы, как делал только в минуты явного волнения.

Туреева плавно соскользнула с краешка кровати Полины Андреевны, и между той и корнетом больше не оставалось никаких препятствий.

– Вы знаете, я ещё там, в Петербурге, обратила внимание на грусть в ваших глазах, – Полина Андреевна говорила теперь так, словно бы не замечала в комнате больше никого, кроме Сергея Ивановича. – Человек с такой тоской во взгляде, наверно, умеет очень глубоко чувствовать, думала я, когда вспоминала про вас.

– Вы тоже вспоминали обо мне? – восхитился корнет.

– Почему «тоже»? – покраснела всегда бледная Полина Андреевна. – Неужели и вы…

– И я… – корнет перешёл на шёпот и присел на то место, где до этого пребывала баронесса.

– Но как же! – Салтыкова посмотрела на Турееву с немым вопросом во взгляде. – А ведь я считала, что…

– Полина Андреевна, милая моя! – баронесса боялась вспугнуть волшебство момента и говорила тихо, как с ребёнком. – Я уже пыталась объяснить вам, что между мной и корнетом нет ничего, кроме взаимной симпатии. Ведь так, корнет? Серж! Я прошу вас, сделайте сейчас верный выбор!

Корнет смотрел то на Турееву, то на Салтыкову, взгляд его сначала метался быстро, потом стал чаще останавливаться на полусидящей рядом девушке, и граф, было, испугался, что офицер сейчас расплачется, но…

– Дорогая, милая Полина Андреевна! – корнет опустился на пол и привстал на одно колено. – Если в вашей ангельской душе есть хоть малая доля снисхождения ко мне, то окажите мне честь. Я буду любить и защищать вас всю мою жизнь, обещаю вам. Станьте моей женой!

– Боже! – слёзы полились из глаз Полины Андреевны, но наконец-то это были слёзы счастья. – Ещё вчера я думала, что для меня подобное невозможно. Да. Я согласна!

– Я думаю, баронесса, нам надо пойти и разбудить батюшку, как вы считаете? – граф тоже счастливо улыбался. – Корнет, почтите ли вы меня честью стать вашим шафером? У меня даже есть, что предложить вам в этом качестве! – и Корделаки вынул из нагрудного кармана купленные по наущению баронессы обручальные кольца и, глянув на неё, увидел, что она улыбается.

– Вы – колдун, граф? – спросил его сияющий корнет. – По всей вероятности, вы заразились этим от Нурчук-хаира!

Все рассмеялись, а баронесса заметила:

– Пойдёмте, граф! Думаю, что ещё до батюшки, нам придётся разбудить повара! Вряд ли отец Амвросий сможет приступить к своим обязанностям без плотного завтрака!

* * *

Часовню дворовые девушки всю убрали свежими цветами, выбросив вчерашние, как только узнали, что барынька идёт замуж по душе. В самом обряде принимали участие только молодые, батюшка, восприемник и баронесса, как родственница невесты. Но любопытствующие заглядывали со двора замка до последнего момента, пока отец Амвросий не повелел закрыть двери, дабы не нарушать торжество таинства.

– Имеешь ли ты желание благое и непринуждённое принять в жёны…

Графу показалось, что вдалеке он слышит шум приближающихся всадников, и по стуку копыт их было явно больше двух. Ему пришло в голову, что они совсем беззащитны тут, за якобы надёжными стенами замка – ворота нараспашку, мост способен пропустить целый отряд конных воинов или разбойников, а из гарнизона во дворе – только любопытствующие девицы, да пара конюхов и лакеев. Любовь отбирает разум! Надо было с самого утра послать корнета в ближайший город за урядником и его людьми, повязать доктора в его логове, а вслед за ним и барона, а уж потом разводить все эти романтические канители. Но, что уж теперь! Может быть, ему показалось.

– Венчается раб божий Сергий рабе божьей Аполлинарии!

Нет, не показалось! Во дворе раздался шум и гам, а после прозвучал пронзительный женский визг.

– Не останавливайтесь, батюшка! – ответил Корделаки на недоумённый взгляд отца Амвросия и подошёл к дверям часовни, подперев их спиной. – Закончите начатое.

– …да благословит вас, и подаст вам долгожитие, благочадие, преспеяние живота и веры…

В дверь заколотили со страшной силой. Батюшка мужественно продолжил и завершил таинство. Корделаки кивнул в ответ на его знак, что всё свершилось, и только после этого распахнул двери. За ними все увидели разъярённого барона верхом на коне, с какой-то железной палицей в руках – это она издавала такие звуки, чуть не проломив створы дверей. За ним гарцевал целый отряд его похожих друг на друга, как братья, то ли слуг, то ли воинов. Все они были вооружены. За их спинами можно было разглядеть и округлую фигуру Пендоцкого.

– Ага! – Качинский окинул взглядом всю картину. – Недолго же вы хранили верность своему жениху, дорогая моя! Ну, так мы это исправим! Вы думаете я стану обращаться к светским инстанциям и буду тратить время, доказывая, что не давал согласия на ваш брак с этим… Этим! Вы отняли у меня всё, сударь! – орал он на корнета. – И будь вы хоть трижды рыцарь! А! – заметил он баронессу. – И ваша сестрица тут как тут! Вот и славно. Она наследует за молодой невестой, трагически погибшей в день своей свадьбы, а я наследую за ней! Ха-ха-ха! – он разразился жутким смехом и велел своим головорезам: – Daj ognia!

Тут же двери захлопнулись, но уже снаружи. Через мгновение послышался треск и в щели повалил дым.

– Он сказал… – граф не мог прийти в себя от простоты и неотвратимости происходящего.

– Не надо, Корделаки, – совершенно спокойным голосом отвечала ему баронесса, что заставило его взять себя в руки. – Слово «огонь» понятно на любом языке. Полина Андреевна, есть ли тут второй выход? Хотя что я спрашиваю – часовня такая маленькая, вся как на ладони! Окна?

Батюшка вполголоса молился. Корнет и граф оглядели узкие окна, находящиеся под самым потолком и забранные частой решёткой. Потом переглянулись и оба покачали головой – не достать.

– Как на ладони! – засмеялась вдруг молодая жена, и все решили, что это испытание могло стать той каплей, что вовсе повредила ей рассудок. – Ладонь! Как же я могла забыть! Когда я была маленькая, папа показал мне отпечаток ладони на одной из плит пола. Ищите её! Под ней есть подземный ход, что раньше вёл к заброшенной пристани на том краю острова. Часовню и поставили на этом месте в благодарность за неоднократное спасение.

– А нет ли тут ещё и хода сразу на другой берег озера? – спросил Корделаки, осматривая пол и не особо веря в такое везенье.

– Вы шутите? – не поняла его Полина Андреевна. – Был ещё ход в сам замок, но, говорят, его засыпало при обвале, ещё задолго до рождения моего отца.

– Посмотрите, это то, что нам нужно? – закашлявшись, спросила вдруг Туреева, ища совсем не там, где все остальные – она ушла ближе ко входу, где всё уже было затянуто дымом.

– Да, да! – обрадовалась Полина Андреевна. – И как вы разглядели? Отойдите! Господа, это надо сдвинуть и тогда соседние плиты откроются сами. Батюшка, возьмите свечей!

Корнет с графом соорудили импровизированный рычаг и сдвинули плиту со знаком ладони. Она сработала, как засов, и соседние плиты легко раздвинулись. Внизу показались несколько ступенек и два факела, закреплённые на стенах, хранящиеся здесь с незапамятных времён. Граф взял один из них, поджог и первым спустился в подземелье. Они осторожно продвигались вереницей по тесному коридору, пригибаясь под низкими сводами. Свечи в руках у дам сразу же погасли, их задул порыв сквозняка. Батюшка, прижимая к груди огромную церковную книгу и еле протискиваясь в узких местах, шептал: «Господи! На всё Твоя воля!», а корнет замыкал шествие. Иногда им встречались тёмные боковые ниши, видимо, некогда бывшие теми самыми ответвлениями к замку, но вот впереди отблески огня высветили каменную кладку – тут ход делал плавный поворот и заканчивался тупиком. Это была полукруглая комната с потолком чуть выше роста человека. Всем удалось наконец выпрямиться.

– Ну, и где выход? – осторожно спросил корнет у своей теперь уже супруги.

Она молча посмотрела на него, и глаза её наполнились слезами.

– Вы чувствуете, что стало гораздо прохладней и пахнет тиной? – прислушиваясь, спросила баронесса в воцарившейся тишине. – Это значит, что где-то рядом вода. Так что всё верно. Ищите!

– Надо погасить огонь, – предложил граф. – Тогда мы сможем увидеть солнечный свет, если выход тут. Ведь сейчас же не ночь на дворе!

Корнет послушно ткнул факел в землю, граф сделал то же самое и, чуть погодя, когда глаза их привыкли к темноте, под самым потолком явственно стало проступать светлое пятно с колыхающимися тенями.

– Смотрите! Вот он, выход! – указал корнет на отдушину. – Только всё заросло травой за столько лет.

– Или веков, – согласился с ним граф. – Давайте, корнет! Первым должен выйти мужчина, чтобы помочь дамам снаружи и оценить степень безопасности на воле. Вперёд!

– Нет, не дотянусь! – как ни низок был потолок, роста корнета явно не хватало. – Подсадите меня!

– Ох, испытания тяжкие! Только по силам даёшь Ты нам, господи! – батюшка отличался не только пристрастием к обильным трапезам, но был ещё и широк в плечах, и росту недюжинного. При всём этом, он, видимо, страдал боязнью замкнутого пространства и держался из последних сил, лишь за счёт достоинства своего сана. – Чада мои! Позвольте первому на свет божий?

– А, давайте, корнет! – граф понял, что, оставшись внизу один, он батюшку не подсадит. – Поможем святому отцу? Если уж он пролезет, то и все пройдут!

Отец Амвросий перекрестился и, став на плечи молодых людей, вдруг неожиданно легко подтянулся на руках и вскоре скрылся из виду.

– Давай барышень, мужики! – в отдушину просунулась его могучая рука.

Первой, как пушинку, он поднял Полину Андреевну. Туреева уже взяла его за руку, когда прямо в глаза ей посыпались пыль и труха, потом рука батюшки ослабла, и раздался тихий стон. Последнее, что они все услышали, это был сдавленный крик Полины Андреевны, и в этот момент свет померк. Корнет, встав на плечи графа, не смог сдвинуть с места вновь возникшее препятствие, лишь определил на ощупь, что это какие-то доски.

– Не пойму, – сказал он в темноте, спрыгнув на пол. – Что-то полукруглое. Может быть – днище лодки?

– Если в неё навалили груз, то для нас это…

– Конец? – снова совершенно спокойно спросила баронесса, уже чувствуя доходящий сюда из подземного коридора запах дыма.

* * *

Отец Амвросий открыл глаза и увидел божью благодать – по голубому небу медленно двигались облака, похожие на заморские ладьи или невиданных животных. Где-то рядом раздавались редкие всплески воды. Так лежал бы и лежал… Так смотрел бы и смотрел… Он понял, что голова его покоится на чем-то тёплом и мягком, а ко лбу приложено, наоборот, что-то блаженно прохладное. И пахнет мхом. И ангелы тут почему-то не поют, а бормочут непонятное. Он чуть повернул голову, которая отозвалась молнией боли, и увидел склонившуюся над ним старуху с длинными прядями седых волос, на своём языке тихо повторяющую какие-то заклинания.

– Ты смерть моя? – со смиренной улыбкой спросил батюшка.

– Это ты один выпил? – спросила в ответ смерть и кивнула на огромную бочку, лежащую на боку рядом.

Батюшка сел, приложил руку к гудящей голове и понял, что у виска она вся липкая и в чём-то вымазанная, потом ткнул кулаком в бочку и начал что-то припоминать.

– Тяжёлая. Так она наполовину полная! – сказал он старухе, и та снова что-то пробормотала себе под нос на своем языке. – Да ты ведьма! – возопил святой отец. – Изыди! Замолчи!

– Тьфу, дурень, – ласково отвечала смерть. – Молись своему богу на каком хочешь языке, а мне не мешай. Встать можешь? Сто лет не ходила я на остров. И ещё сто не приду. Но негоже, чтобы в день свадьбы проливалась кровь. А уж, если так суждено, то пусть это будет кровь врагов, а не друзей.

И тут батюшка вспомнил всё.

– Где она? – спросил он у ведьмы.

– Увезли голубку, – отвечала та. – Дай хоть на мужа-то её глянуть? Пусть он поторопится!

Батюшка, не без помощи старухи, откатил бочку от отдушины, и пленники выбрались на воздух. Поняв, что Полину Андреевну похитили люди барона, мужчины переглянулись и метнулись к конюшням.

– Я с вами! – попыталась встрять баронесса.

– Нет! – так же на ходу крикнул ей и Корделаки.

– Что значит…

– Я сказал – нет! – Корделаки был сейчас собран и зол. – Батюшка, в седло сможешь сесть?

– Так умыться бы только! – потёр тот окровавленный лоб.

– Вот и славно! – граф и корнет уже сидели верхом. – Возьми с собой баронессу, чтобы тут дел не наделала! Да она и свидетель, подтвердит – и скачите к уряднику! Второй раз нельзя пускать всё на самотёк. И сразу в дом барона, а мы попробуем продержаться там час-другой. Гони!

Старуха, оставшись одна, посмотрела вслед умчавшимся всадникам, перешла мост и быстрым шагом удалилась в чащу.

Через четверть часа безумной гонки, друзья влетели в распахнутые настежь ворота барона. Они попали в дом через незапертый парадный вход, но тут всё сразу стало гораздо хуже – их встретили вооружённые слуги и пришлось сражаться.

– Как думаешь, граф? Надо прорываться наверх? – спросил в пылу схватки перешедший на «ты» корнет.

– Думаю, нет! – отвечал ему Корделаки, отбрасывая нападавших. – Лаборатория! Угадал?

Один из слуг, уже тяжело раненный, лёжа на полу потянулся в направлении массивной дубовой двери, чем невольно подсказал ответ.

– Ломай! – крикнул корнет графу, и они вдвоём взяли деревянную лавку как таран. Дерево билось о дерево, когда у себя за спиной они услыхали зловещий голос – по лестнице спускался хозяин дома, держа в руках кинжал с изображением волка на рукоятке.

– Вы украли у меня будущее! Вы украли у меня невесту! Канцлер отказал мне, дав ясно понять, что ни в каких выборах я участвовать не буду, – тут барон захохотал как безумный. – И теперь я гол, мне даже не на что купить дров, чтобы зимой протопить этот дом! Пендоцкий, где ты? «Заплати больше! Ты победишь!» Это благодаря твоим советам я отдал последнее! Выходи, оставь её в покое, она сама сдохнет через пару дней.

– Это вы, сударь, украли у меня мою законную супругу! – твёрдым металлическим голосом произнёс внезапно повзрослевший корнет и сделал несколько шагов навстречу барону. – Она чиста пред вами и слово своё сдержала. Это вы – бесчестный негодяй, и я не позволю…

– Дуэль? – снова захохотал барон, не выпуская кинжала из рук. – Пусть будет дуэль. Поиграем в благородство! Я зарублю тебя, щенок!

И он снял со стены саблю.

– Я принимаю ваш вызов! – корнет щёлкнул каблуками и склонил голову. – Граф! Прошу оказать мне честь быть моим секундантом!

– Уж не надеетесь ли вы отделаться ролью благодушного наблюдателя, сударь? – злорадствовал барон в сторону Корделаки. – Мой секундант, ха-ха-ха, не даст вам стоять в сторонке. Пендоцкий! Выходи уже, надо убрать тут кое-кого с дороги!

Дубовая дверь за спиной графа приоткрылась, и на пороге появился мрачный доктор. Оглянувшись, граф заметил лежащую недвижно на каменном полу лаборатории фигуру в подвенечном платье, и ринулся туда, сметая Пендоцкого внутрь. Они скрестили сабли. Завязались сразу два боя. У барона было выигрышное положение, и он теснил корнета. В танце поединка они медленно приближались ко входу в комнату, всю заставленную колбами и ретортами и залитую светом из огромных, до потолка окон. Послышался слабый стон, и друзья поняли, что Полина Андреевна пока жива. Бой продолжился с возросшей с их стороны силой, и теперь было не понятно, каким может стать его исход.

Но вот удача, видимо, стала отворачиваться от них. Корнет был уже трижды ранен и терял силы на глазах. Тут и Пендоцкому удался наконец один выпад, и граф почувствовал резкую боль в правом боку. Ерунда! Но вот корнет поскользнулся на собственной крови и припал на колено. И секундного замешательства хватило на то, чтобы барон из коридора заскочил в лабораторию, перешагнув через раненого противника, и захлопнул за собой дверь. Граф оказался один против двоих.

Посчитав барона наиболее опасным из двух соперников, Корделаки все силы бросил на него. Прижатый к стене, он тем не менее дважды доставал Качинского и теперь видел явные следы крови у того на камзоле. Но не стоило забывать и про Пендоцкого. Повернувшись к нему, граф отбил боковую атаку и тут увидел, что барон подхватил с пола бесчувственную барышню, протащил её через всю комнату и теперь открывает окно, чтобы бежать с ней снова. Корделаки собрал последние силы и, одним ударом отбросив Пендоцкого на пару шагов, метнулся за ними. Зазвенели посыпавшиеся стёкла, но он не успел.

Барон стоял в полный рост в проёме окна и держал девушку за волосы, как добычу.

– Лучше я разобьюсь вместе с ней о камни двора, но никому из вас она не достанется! – прокричал он напоследок срывающимся голосом, и тут раздался выстрел.

Граф бросился и успел обхватить Полину Андреевну. Она вскрикнула от боли и осталась в руках графа, а барон выпал из окна наружу, зажав в руке клок белокурых локонов. Корделаки бережно опустил девушку обратно на землю и обернулся к оставшемуся врагу. Пендоцкий правильно оценил ситуацию и закричал: «Я сдаюсь! Помилуйте!». Но, как только граф выдохнул и опустил саблю, доктор схватил свою и раскроил стоящий рядом с ним сосуд, в котором, по всей вероятности, и находились запасы вероломного питья для Полины Андреевны – всё пролилось на пол вперемешку с осколками. Тут же Пендоцкий отбросил своё оружие.

– Три дня! – хихикал Пендоцкий. – Не более, чем через три дня вы всё равно будете её хоронить, любезные паны. А меня вы не тронете, вы благородные паны, вы рук не запачкаете убийством. Сдаюсь на милость государя. Арестуйте меня!

У графа не было больше сил даже разозлиться. Он подхватил девушку, и, не замечая, что шлейф её белого платья волочится по земле, побрёл к закрытой двери в коридор. Открыв её, он увидел распростертого на полу корнета и положил его жену рядом с ним. Сам он сел рядом и прислонился спиной к стене. Во дворе послышался топот всадников и возгласы распоряжений, отдаваемые властным голосом. Видимо, это только что прискакал отряд урядника.

«Так кто же тогда стрелял?» – устало подумал граф и закрыл глаза. Тут с улицы стали вбегать люди, среди них была и баронесса. Увидев распростёртые на полу тела, она прикусила кулачок, чтобы не закричать, но тут заметила графа. Она бросилась к нему, вдруг остановилась, замерла, и видимо, впервые ей изменила выдержка – губы стали кривиться и дрожать, она готова была разрыдаться и только прошептала:

– Живой… – и снова посмотрела на недвижимую пару.

Полина Андреевна была бледнее обычного, а белоснежная рубашка корнета вся испачкана в крови. Баронесса подняла уже наполненные слезами глаза на сидящего у стены Корделаки.

– Живые, живые, – прохрипел он и распустил воротник, так как дышать отчего-то было трудно.

Баронесса ничего не ответила, а только тоже сползла на пол у противоположной стены.

* * *

Одинокая карета въезжала под шлагбаум заставы Санкт-Петербурга слякотными осенними сумерками. Шёл мокрый снег вперемешку с дождём, превращаясь в колючую кашу, а ветер бросал всё это в лицо любому, кто осмеливался открыто выйти под разъярённое небо. Баронесса сжалилась над всадником, и уже часа два, как граф был удостоен места рядом с ней в карете. Итальянец ускакал сразу же, в день событий, как только добрался до своей лошади. Корнет и его молодая супруга остались в замке на озере. Они оба были ещё очень слабы для такой долгой дороги. А баронесса отчего-то настаивала на своём скорейшем возвращении домой. Граф взялся сопровождать её. Несмотря на то, что в поездке все недоразумения между Туреевой и Корделаки вроде бы благополучно разрешились, былой шутливой лёгкости в их разговорах не осталось и в помине.

– Как ваша рана, граф? – нарушила долгое молчание баронесса.

– Ноет, – с укоризной в голосе отвечал граф, как если бы в этом была виновата его собеседница. – Вы задали мне этот вопрос уже столько раз, дорогая баронесса, что слова «пустяки», «ерунда», «не стоит внимания» и им подобные в моём лексиконе иссякли! И мне даже кажется, что рана и затянулась так быстро, чтобы не дать вам больше повода упоминать о ней.

– Я рада, – спокойно произнесла Туреева.

– Чему? – Корделаки посмотрел на её профиль. – Тому, что ваши вопросы выводят меня из себя, вместо того, чтобы успокаивать?

– Мне дела нет до вашего спокойствия. Вы нужны мне не спокойным, а здоровым! – Она смотрела в окошечко кареты, за которым была непроглядная мгла. – Так не всё ли равно, что именно этому способствует?

– Я нужен вам? Я не ослышался? – граф продолжал ехидствовать, ни на секунду не теряя бдительность в пикировке с таким умелым соперником.

– Конечно, дорогой граф! – тут баронесса повернулась к нему, бесстрашно посмотрев в лицо, но говорила вовсе без улыбки. – И государю, и мне, и всей России. Вы и ваше оружие. Вы и ваша защита. Вы и…

– Как ты вымотала меня своей холодностью!

Графу вдруг изменила его выдержка и он, обхватив баронессу за талию, со всей страстью прижал к себе и стал целовать дерзко, с силой, как будто наказывая за что-то. Распалённый и уже плохо соображающий, он всё-таки понял, что ему отвечают, и успел удивиться, ожидая разумом совсем иного. Но никто не хлопнул ему по щеке, никто не попытался освободиться из грубых объятий, и граф, ослабив хватку, стал делать всё нежнее и мягче. Пахло мокрыми перьями или мехом – то ли от воротника, то ли от шляпки… Все эти бабские штучки вместе с её выбивающимися растрёпанными волосами неимоверно мешали ему касаться её кожи, ощущать её вкус на своих губах, быть к ней ещё ближе. И он ладонью стал освобождать её лицо от всяких помех и прижимал к себе теперь легко, лишь придерживая еле заметно. Тут она вырвалась и сев прямо стала поправлять всё нарушенное им.

– Граф, ну, вы и мужлан, право! Что за уланские выходки! – создавалось впечатление, что сейчас самое важное из произошедшего – это её испорченная шляпка. – Вы всё помяли! Солдафон.

– Мария! Посмотри на меня! – граф был почти груб. – Ты хоть понимаешь, что вот сейчас мы подъедем к моему дому, я выйду, и снова не буду знать, что ты себе придумаешь после! На что обидишься или разозлишься? Позовёшь или не пустишь? Увижу я тебя или нет, а если да, то через сколько сотен лет!

– Да, граф, уж скорей бы мы приехали! – баронесса судорожно пыталась восстановить порядок на голове, но только оторвала ленту, безвольно опустила руки, а после и вовсе сняла теперь уж совсем разорённый головной убор.

– Замуж за меня пойдёшь? – устало спросил граф, разглядывая обивку кареты. – Я хоть буду знать, что ты где-то недалеко и вот-вот найдёшься. А то сил моих больше нет! Ну что ты её мусолишь? Выбрось!

– Граф, а скажите какую-нибудь пошлость, как вы умеете? – Туреева послушно кинула шляпку на пол кареты. – Ну, например, «да куплю я тебе новую!»

Граф устало вздохнул. Тут колеса застучали по брусчатке двора и раздались оклики за окном.

– Выходи! – сказал ей граф, как непослушному ребёнку и подал руку. – Хоть обсохнешь, а потом домой поедешь. Прошу вас, баронесса!

Они увидели, как на первом этаже загорелись светом окна, навстречу им распахнулись двери, везде ощущалось какое-то движение и суета. Графа не ждали, но были ему очень рады.

– Ах ты, господи! – дворецкий был при полном параде, но со слегка заспанными глазами, видимо, дремал на посту. – Ваше сиятельство! На ночь глядя, а домой! Вот радость! Наконец-то. А мы уж заждались. Добро пожаловать! Сударыня! Проходите, проходите! Изволите чего, барин?

– Да промёрзли мы до костей, голубчик! – граф скинул плащ на руки подошедшему лакею. – Может быть, пунш велишь соорудить? Или нет. Лучше грогу!

– Да куда ж грогу-то… Ром ведь, чай не матросы. Дама всё-таки в доме! – дворецкий потупил взор. – А я велю вина подогреть! Самое оно будет!

– Ну, распоряжайся, голубчик, тебе виднее. Прошу вас, баронесса.

Они поднялись во второй этаж. Туреева на ходу сняла перчатки и стала потирать озябшие руки.

– Ваши слуги как будто смущены моим посещением, граф? – она оглянулась на Корделаки. – В прошлый визит я этого не заметила. Хотя я и не видела почти никого из них в тот раз. Как это странно.

– И в этот раз вряд ли увидите, – граф сделал приглашающий жест. – Располагайтесь! Вы, баронесса, первая женщина, переступившая этот порог за много лет. И не зная, как вести себя с вами, дворецкий велел никому не покидать нижнего этажа во время вашего пребывания тут, я у него после спрашивал. Они явятся только на звонок вызова.

– Вы шутите, граф? – Туреева всё ещё ёжилась от холода влажной одежды.

– Нисколько, – Корделаки улыбнулся гостье. – И в доказательство того, мне придётся разводить огонь в камине самому.

Граф колдовал с дровами и кочергой, усилия его быстро увенчались успехом и, присев на корточки, он стал наблюдать за языками пламени, скользящими по сухим поленьям и выжимающими из них слёзы смолы. Слышно было лишь лёгкое потрескивание, а шагов по ковру он вовсе не заметил. Рука баронессы опустилась ему на волосы и, скользнув холодной змеёй, забралась по шее за воротник.

Дворецкий графа лично вызвался отнести поднос с подогретым вином наверх. Он аккуратно поднимался по ступенькам, стараясь не расплескать его, когда услышал шум падающих предметов и бьющегося фарфора. В первый миг он напугался, поняв, что кто-то, задевая мебель, движется по комнате, сметая всё на своем пути, и заподозрив, что в дом проник посторонний. Но после различил лёгкий стон страсти, многозначительно ухмыльнулся и, стараясь не издать ни звука, пристроил поднос прямо на поручнях. Он развернулся и на цыпочках поспешил вниз по лестнице.

* * *

Граф проснулся, но глаз не открывал. По всему телу разливалась блаженная нега, он помнил всё и только оттягивал момент, когда надо будет посмотреть друг другу в глаза, опасаясь в этот раз не за себя – довольная улыбка уже расплывалась по его счастливому лицу. Но вдруг именно она пожалеет о произошедшем, а он сразу поймёт это по её выражению глаз? Нет, хватит трусить! Пора!

Он, так и улыбаясь, посмотрел на подушку рядом с собой, и улыбка медленно стала затухать. Место рядом с ним пустовало. Одеяло было откинуто, простыни смяты, но ни вещей баронессы, ни её самой в обозримом пространстве не наблюдалось. Корделаки присел на постели. Через пару минут абсолютной тишины позвонил. Ещё через какое-то время послышались торопливые шаги, и в дверь сначала осторожно заглянул, а после и вошёл его камердинер.

– Чего изволит ваше сиятельство? – спросил тот, глядя не на смятую постель, а внимательно изучая пейзаж в раме, висящий тут испокон веку.

– Халат. Умываться. – Уже стоя в накинутом на исподнее халате, барин осторожно спросил: – А из дома кто-нибудь выходил?

– Никак нет, – подбирая с пола разбросанные вещи барина, ответствовал слуга. – Мы бы знали.

– А где же тогда… У меня гостья, где она?

– Никак не можем знать, барин! Никто ни ногой сюда. Как есть с вечера всё, так и… Помилуйте, барин!

– Хорошо, ступай, – и граф отпустил уже полностью пунцового камердинера.

Оставшись один, он снова присел на постель и прислушался. Потом встал и приоткрыл дверь смежного кабинета, выполнявшего роль уборной и гардеробной. Там было пусто. Граф вышел в коридор и стал методично обходить весь второй этаж. Комнату за комнатой, кабинет за кабинетом. В библиотеке он обнаружил высокую стремянку, приставленную к стеллажам, ворох добытых с её помощью томов прямо на полу, а на рекамье[15] – уснувшую баронессу с открытой книжкой в руках. Он сел на ковёр рядом с ней и погладив её по рыжей рассыпавшейся по плечам шевелюре, прошептал:

– Мария. Просыпайся. Ты опять от меня ускользнула?

– Ты сам обещал… – сквозь сон пробормотала она.

– Всё, что обещал – всё сделаю. Чего ты желаешь, мой ангел? – он гладил её по волосам, а они выскальзывали у него из-под пальцев и упрямо заворачивались обратно в непослушные спирали.

– Ты обещал! – теперь она проснулась окончательно и смотрела на него в упор, а он потянулся поцеловать её. – Ты обещал показать мне свою хвалёную библиотеку, а в тот раз демонстрировал только свои мальчишечьи игрушки – коллекции да шпаги! Я решила взглянуть на неё сама, вдруг другого случая больше не представится?

– У тебя теперь этих случаев будет – каждый день! Хочешь, хоть поселись в этой комнате. Будь только любезна приходить ночевать в нашу спальню, – и он потерся носом об её ухо.

– В «нашу»? – откинулась баронесса на спину, отдалившись от его лица, чуть скривив губу в ухмылке.

– Ты же теперь моя жена? – строго спросил граф безо всяких шуток.

– А напомните-ка мне, граф, когда это я давала вам на это согласие? При каких обстоятельствах? – она прижала пальцы одной руки ко лбу, как бы припоминая упущенное. – Или вы решили, что у вас теперь есть какие-то права на меня? Я ваша собственность, граф?

Граф спрятал лицо в её волосы и оттуда сдавленно и тихо смеялся.

– Ты неисправима! Сдаюсь! Коленопреклоненно жду вашего решения, дорогая баронесса! Скажи лучше, что ты читала, пока мы снова не поругались? – Она показала ему обложку, лежащей у неё на коленях книги. – «Лучшие зодчие Российской империи», вот уж ни за что бы не угадал, право! Я бы скорей подумал, что ты выбрала какой-нибудь роман.

– Помнишь, на сеансе гадания я упоминала про некий проект, а магистр сказал, что ещё не время затевать его? Но я про свои планы не забыла. Пройдёт год, и будущим летом я намерена приступить к ним, – она кивнула на открытые страницы. – Вот, знакомлюсь с претендентами.

– С претендентами на что, прости? – он закрыл книгу и ещё раз посмотрел на название. – Что за замыслы? Посвятишь меня в них?

Она кивнула.

– Я уже говорила, что не хочу больше жить так бездумно. Мне стало нужно чувствовать себя причастной к чему-нибудь важному и настоящему. Я решила строить больницу, где не только будут оказывать помощь раненым воинам, но смогут облегчить страдания и другим. Например, женщинам. Роженицам в том числе.

– Ты моя умница, – граф поцеловал её в висок. – Это очень благородная затея, и для людей, и для собственной души полезная. Ты позволишь мне помогать тебе в этом?

– Только я ещё не выбрала места и того, кто возглавит строительство, – задумчиво продолжала баронесса, глядя куда-то в пространство перед собой. – И надо получить разрешение от властей.

– Ну, думаю, с этим у вас проблем не будет, баронесса, – металлическим голосом проговорил граф и стал подниматься. – У вас же теперь есть друзья, особо приближённые к…

– Ты зачем так? – Туреева вскочила, встав на цыпочки прямо на кушетке, и оказавшись выше графа, обхватила его за шею руками, почти повисла на нём. – Что ты сейчас подумал? Не смей! Как ты смеешь!

Граф сначала стоял соляным столбом, но, когда она стала целовать его мелкими поцелуями то в виски, то в шею, сгрёб в охапку и на руках унёс обратно в спальню.

Проснувшись в следующий раз, граф открыл глаза мгновенно и руку вытянул сразу, чтобы обнять свою вечно исчезающую подругу. Её не было. Рядом снова было пусто.

– Тьфу ты, чёрт побери! – выругался граф и, выйдя босиком в коридор, звонил в колокольчик до тех пор, пока не показался запыхавшийся камердинер.

– Уехала? – без всяких экивоков спросил граф.

– Так точно, ваше сиятельство! Отбыли-с. Запретили вас будить-с, велели дать отдохнуть, выспаться и иметь совесть.

– Про совесть, интересно, это было сказано вам или мне?

– Не смеем знать, ваше сиятельство!

– Одеваться! Срочно! И позови дворецкого, будь любезен.

Явился дворецкий и застыл у стены, пока граф совершал свой гардероб.

– Милый мой, говорят, вы обладаете знаниями во многих областях меняющегося этикета, так ли это? – спросил его граф.

– Это часть моих обязанностей для полнейшего соблюдения ваших интересов, ваше сиятельство.

– А разбираетесь ли вы в цветах, любезный?

– Срезанных, комнатных или садовых, ваше сиятельство? – с готовностью отвечал исправный слуга. – Для украшения летнего бала были заказаны самые модные сорта, об этом город говорил ещё с неделю, а после все подражали вам, ваше сиятельство. Весь сезон.

– Правда? – граф искренне удивился. – А я и не знал!

– А на ваши именины архиерейскому двору поставили семь корзин живых цветов для украшения молебнов, так об этом даже в газетах упоминали, – скромно потупился дворецкий.

– Да вы чародей, голубчик. Уж, простите, что ценю так мало! – граф закалывал булавкой галстук.

– Мы вам премного благодарны, ваше сиятельство. Ваша слава – наша радость. Чего на сей раз прикажете?

– Какие нынче принято дарить розы? Молодой даме. Со значением, – граф устремил взгляд на дворецкого, тот понимающе кивнул. – Я тоже немного владею темой, но решил посоветоваться. Большие букеты нынче смешны, не так ли? Элегантным считается вручать миниатюрные розочки нежных оттенков, привезенные из Китая? Не так ли?

– Не совсем так, ваше сиятельство, – дворецкий потупил взор. – Это было в минувшие сезоны. С этого лета самым изысканным дамам принято заказывать новые французские сорта, так называемые remontant. Розовые, красные. Особенно хороши белые! Но достать труднее. Величина цветка – один из их отличительных признаков.

– Remontant? – переспросил граф. – «Цветущая вновь», если не ошибаюсь? Что это значит, милейший?

– Это значит, что выведен сорт, отличием которого является то, что он может цвести дважды.

– Дважды? – восторгался граф. – Роза, которая цветет повторно? Боже! Но это же то, что нужно! Срочно. Закажи и пошли в особняк баронессы Туреевой, как только прибудут.

– Сколько прикажете, барин? Снова семь корзин?

– Нет уж! Это тебе не архиерей. Давай, голубчик, двенадцать.

– Прикажете запрягать? Или изволите верхом?

– Запрягать, голубчик. Еду к ювелиру. Надеюсь, скоро и ваша жизнь переменится вместе с моей!

Корделаки вылетел из дома, явственно ощущая за плечами крылья.

– Ну, дай Бог!

– Дай Бог!

Многообещающего возраста дворецкий и пожилой камердинер смотрели вслед своему барину, как родители смотрят на дитя, впервые покидающее свою вотчину.

* * *

Особняк Батурлиных на набережной Мойки сиял огнями. Он помолодел, воспрянул и обновился интерьерами, принимая в свои объятия юную чету после стольких лет забвения и пустоты. Молодой хозяин всё ещё приходил в себя после тяжёлых ранений, но уже мог полусидя на оттоманке[16] провожать взглядом свою обожаемую Поленьку, которая, пробегая мимо него, каждый раз останавливалась для супружеского поцелуя. Дел у неё сегодня было – не переделаешь! Ждали гостей. Но она каждый раз находила минутку, чтобы нежно коснуться мужа или улыбнуться на бегу его бабушке, сидящей в кресле поодаль.

– А и бледненькая она у тебя, Серёженька, – вздыхала бабушка. – Это всё от того, что без благословения отцовского окрутились. Негоже так.

– Бабуль! – корнет, видимо, уже устал от подобных разговоров, затеваемых не впервые. – Ну, так благословили все давно уже! Папенька с маменькой и письма шлют, и подарки, и этот дом велели отделать. Ты-то сама благословляешь?

– Благословляю, голубчик. Не нарадуюсь на душечку нашу, – Батурлина смотрела вслед только что промелькнувшей невестке. – Я-то всё боялась, как ты от меня в столицы свои сбежал, что напорешься на кого-то типа вон той, рыжей, что с дружком твоим ходит. Тьфу!

– Да чем же баронесса-то вам не угодила? – Сергей Иванович опасался, что бабуленция может выказать своё отношение и при гостях. – Одна из известнейших дам Петербурга!

– Не знаю уж, чем она у вас там известна, а только хитра она! Ох, лиса!

– Да ну вас, бабушка. Всё-то вы по-своему судите, – Сергей Иванович решил перевести тему беседы в иное русло. – А что до бледности Поленьки, так ей ещё недельки две осталось попить настою и всё кончится. Уж тогда! На коньках зимой кататься станем, да на санях. А летом к вам свезу, под Самару! Разрумянится ещё!

– А и свези, голубчик, – бабушка согласно кивала. – Пусть по травке походит да молочка попьёт. Не то, что это ведьмино зелье! И как ты только позволяешь ей!

– Да что вы все заладили – «ведьма», да «ведьма»! – корнет аж привстал, так его задело. – Да моей Поленьки уж на свете не было, кабы не она! Илмэйтар – знахарка, травы знает, настои делает. Она своими отварами синьора Джованни, считай, со смертного одра подняла! И мы ей по гроб жизни благодарны должны быть, что она по тем каплям, что на дне осколков сохранились, смогла состав зелья того повторить! Да научила, как от него отвадить! Пусть, говорит, пару недель по стакану пьёт каждый день, другие две недели – три четверти стакана, потом – полстакана. Так на нет и сойдёт. Во уж немного и осталось!

– Герцог Габриэль Джованни ди Сполетта и мадемуазель де Вилье! – объявил вошедший дворецкий.

– А! Вот и первые гости, просим, просим! – сделал приглашающий жест корнет. – На правах выздоравливающего позволите ли не вставать?

– К чему такие церемонии, Сергей Иванович? – поздоровавшись с хозяином и усадив спутницу, герцог отправился с поклоном целовать руку пожилой мадам Батурлиной, потом уселся сам. – Но я случайно услышал, что тут упоминали мое имя? Чем заслужил?

– Речь шла про нашу целительницу Илмэйтар, – отвечал корнет. – Бабушка не склонна доверять её умениям, а я говорил, что вы являетесь видимым тому доказательством.

– Да! Подтверждаю, сударыня! – герцог встал, чтобы показать Батурлиной возможности своего окрепшего тела. – Заверяю, что и ваш внук через пару недель будет в подобной форме. Серж! Но мы не можем так долго ждать. Свадьба назначена на ближайшую пятницу. Будете ли вы в состоянии посетить нас? Родственники Елизаветы согласились, чтобы церемония была скромной, но уж ближайших-то друзей мы бы хотели видеть на ней непременно!

– И по какому обряду решили сочетаться? – осторожно спросил корнет.

– Пока спорим! – с улыбкой перебила уже готового что-то сказать жениха Елизавета де Вилье. – Вы, быть может, осуждаете нас, сударыня? – спросила она у бабушки корнета. – «Вот и у этих всё не так!», наверно, думаете вы?

– Ах, деточка! – вздохнув, отвечала Батурлина. – А у кого бывает «так»? Думаешь, у всех? Мой любезный, знаешь, как был против, чтобы дочка самого Батурлина шла за какого-то Ваньку Роговского? Э-эээ! Два месяца уговаривали принять! Это он уж после так поднялся, отец-то твой, Серёжа. По дипломатической линии пошёл – так они с Оленькой моей теперь из-за границ и не вылезают. Вон, на свадьбу к сыну и то не вырвались. Дитятко их, почитай, и не видело с тех пор, как отроком бегало. Э-эээх!

«Дитятко», сидевшее напротив и едва оклемавшееся от трёх боевых ранений, прищурив глаз, хитро спросило:

– А что, бабуль, у тебя тоже «не так» было?

– Да знаешь всё сам! Хотя тебе-то знать и вовсе незачем! – махнула на него рукой бабушка и расплылась в улыбке. – Бежала я с моим Батурлиным-то. Да. Прям так, через окошко – и в седло! Ох, да что ж это я вам говорю, старая!

– Граф Корделаки! – дворецкий огласил приход нового гостя.

Вошёл парадно одетый Илья Казимирович и, обойдя всех дам с приветствиями и поздоровавшись с мужчинами, обратился к Роговскому:

– Корнет! Не знаю, можно ли вам уже сообщать подобные волнующие новости, но всё равно. Рано или поздно из газет узнаете. Хотя заранее не знаю, как отнесётесь.

– Чем это ты нас, голубчик, пугать намерился? – строго спросила Батурлина, стремясь оградить внучка от новых потрясений.

– Да, видите ли, милая Зинаида Сергеевна, это касается службы Сергея Ивановича. Весь Петербург нынче шумит. Помните ли, корнет, ваше странное выступление на сеансе магнетизма?

– Сам-то не помню, а господа пересказывали. Экие фантазии приходят под действием флюидов!

– Так вот – полк ваш расформирован. Пока вы были в разрешённом отпуске, там произошли события, которые предвидеть мало кто мог[17]. Семёновского полка нынче не существует.

– Да как же так! Помилуйте, граф. Уж не шутите ли вы? – корнет даже привстал.

– Никак нет. Сами всё прознаете, вам ведь теперь предписание о переводе к другому месту должно поступить, как поправитесь.

– Куда ж теперь, Серёженька? – бабушка приняла всё близко к сердцу. – Разреши, пусть папенька похлопочет, чтобы обратно ко мне, в Самару? И дружки там все знакомые, и начальники. А, мил друг?

– Не разрешаю! – корнет на минуту задумался, потом поднял глаза на Корделаки. – Никто за меня хлопотать не станет! Я сам свою судьбу строить намерен. Я вот с графа пример возьму, да, раз уж так вышло, сразу в отставку подам. Поленька только рада будет. Можно же послужить Отечеству и на мирской ниве, как думаете, господа?

– Поступайте лучше в Акдемию, корнет, – граф, раз к нему апеллировали, позволил себе посоветовать младшему товарищу. – Думаю, всяческая поддержка в этом вам будет оказана именно в связи с личными заслугами, а не просто по родовому праву. России нужны благородные офицеры!

– Баронесса Туреева! – доложил дворецкий.

– Как, вы одна? – Корделаки поднялся ей навстречу. – А где же наш главный гость?

– Здравствуйте, господа! Приветствую вас, Корделаки, – она протянула ему руку. – А почему вы меня связываете с его приездом, граф?

– Ну, я думал… – смешался Илья Казимирович. – Вы не отвечали на мои послания.

– Нет-нет, я не вхожу в число приближённых и стану смиренно ожидать его прибытия вместе со всеми вами. Точно ли это должно произойти сегодня?

– А что, Серёженька? – спросила у корнета бабушка. – Разве ещё кого ждем? Ты говорил, будут только близкие, всё-таки первый прием в этом доме, да и ты ещё слабенький совсем.

– Ждём, бабуля, одного князя! – корнет захотел сесть поудобнее, и тут же из соседней залы впорхнула его жена и стала помогать. – А вот и Поленька моя, поздоровайтесь, господа. Теперь, как только князь явится – все за стол!

– Князь? – Батурлина смотрела на внука. – Это что ж за птица?

– Да вот такой князь. Может быть, от самого государя нам весточку привезёт.

– Ой, батюшки! Так может, я к себе пойду, Серёженька? – забеспокоилась Батурлина. – А то, у нас-то в Самаре всё по-простому, а у вас тут всё по столичному устроено. Вдруг что не так при князе-то вашем?

– Князь Нурчук-хаир! – огласил дворецкий, но в залу вошел не князь, а сначала трое лакеев, каждый из которых нёс по одному большому и длинному бархатному футляру и по одному маленькому. Они расположили их на небольшом столике у стены и удалились. После этого вошёл улыбающийся князь.

– Приветствую вас, дамы и господа! Неимоверно рад видеть вас после серьёзной разлуки. Живыми и почти уже невредимыми.

Тут двери в соседние апартаменты отворились, из них торжественно вышел лакей в парадной ливрее и громко оповестил собравшихся:

– Кушать подано!

* * *

Все – и гости, и хозяева, и слуги – сияли улыбками, и картина образовалась умильная: после обильного обеда общество опять расположилось в гостиной, но уже без помпезной торжественности, а открыто выказывая дружеские близость и симпатию. Одна лишь бабушка вновь стала волноваться по поводу своей возможной неловкости, оттого и уронила на пол платочек, что теребила до этого в руках. Ближе всего оказался к ней князь, он и подал его обратно, тут они с графиней Батурлиной встретились глазами.

– Прошу вас, графиня! – князь наклонил голову.

– Да уж и не знаю, как с тобой и говорить, мил друг! – вглядывалась в лицо нового знакомца бабушка корнета. – Говорят, ты птица высокого полёта, а мы-то хоть и графского роду, а так всё, по-простому. Уж не серчай, коли что не так!

– А вы и со мной по-простому, прошу вас! – Нурчук-хаир совсем беспардонно присел на подлокотник стоявшего рядом с графиней Батурлиной кресла лицом к ней и оттуда улыбался пожилой мадам. – Я бы даже попросил у вас разрешения тоже называть вас бабушкой, если бы вы не выглядели так молодо для такого звания! Как прикажете величать?

– Да ну тебя, вогнал в краску! – тут же расплылась в улыбке Батурлина и махнула на князя платочком. – Зови просто Зинаидой Сергеевной. Так ли, Серёжа? – она настороженно посмотрела на внука, испугавшись, что фамильярничает с высоким гостем, но тот тоже улыбнулся и кивнул одобрительно.

– Я хотел бы выразить вам, Зинаида Сергеевна, свою искреннюю благодарность за воспитание такого великолепного воина, как ваш внук – мужественного и верного сына своей страны! – Нурчук-хаир привстал и произнёс эти слова серьёзно и торжественно. – Мне хотелось бы сойтись с вашей семьёй поближе, это – честь для меня! Не плачьте, не плачьте, сударыня! Ну, простите! Вы вспомнили про ранения Сергея Ивановича? Я вас расстроил?

– Растрогал, голубчик! Благодарю! – бабушка промокнула глаза. – Да будет ужо! Ты бы, мил друг, сказал, что в тех коробочках привёз? А то уж даже я, старая, от любопытства изнываю! – и Батурлина указала на давешние футляры.

– Спасибо, что напомнили! – Нурчук-хаир подошёл к столику с подарками. – Дамы и господа! Приступаю к своим обязанностям высочайшего курьера. Это дары… одного моего хорошего знакомца, который так заинтересовался приключениями вашей Олонецкой кампании, что пожелал наградить её участников памятными подарками. Прошу принять их от его имени, которое здесь не произносится, но, возможно, будет угадано при их получении.

Князь по очереди приоткрыл футляры и, что-то высмотрев, выбрал два из них и направился к чете молодожёнов.

– Прошу принять, госпожа Роговская! Ваши смелость и решимость приводят в восхищение даже бывалых мужчин, – и он передал Полине Андреевне малый футляр, а корнету протянул большой. – И вас, господин корнет, прошу!

Те, переглядываясь и улыбаясь в предвкушении, осторожно стали приподнимать крышки своих даров, как в рождественский вечер дети распечатывают коробки с гостинцами. У корнета оказалась великолепная сабля с вензелем на клинке в виде заглавной литеры «А», с рукояткой, покрытой алмазной гранью и вдобавок украшенной крупным сапфиром. Ножны тоже искрились синими огоньками. У его жены в футляре покоился женский алмазный браслет, на котором полностью повторялся рисунок вензеля в миниатюре, и синели несколько крупных сапфиров. Полина Андреевна ахнула:

– Боже! Какая красота!

– Неужто, сам Император… – начал было корнет, но князь перебил его.

– Один из моих высокопоставленных знакомых, корнет! – он улыбался. – Прошу также принять дары и вас, господин Джованни и мадемуазель де Вилье. Сударыня, именно ваша решимость посетить тот злополучный сеанс гадания и положила начало всей этой истории. Я восхищаюсь вашей преданностью, силой чувств и долготерпением. Желаю вам счастья и наград иного толка за все ваши испытания. Государь… Простите. Мой знакомый надеется, что эти предметы станут одновременно и свадебным подарком! Я не ошибся? Я правильно запомнил, вам идёт лиловый цвет?

– Не ошиблись, князь! – Елизавета де Вилье открыла футляр и обнаружила там подобный первому браслет, но с аметистами. – Прошу вас, будьте нашим гостем на свадьбе. Хотя мы ещё не решили, какова будет церемония, но день уже определён.

– Мой знакомый, зная вашу ситуацию, просил передать вам не совет, но случай из его семейной практики, – князь улыбался, но подбирал слова медленно, стараясь не сказать лишнего. – Его родной брат избрал себе спутницу тоже иной конфессии, так они вышли из положения, совершив в один день две церемонии – утром по православному, а в полдень по католическому обряду. Теперь довольны родственники с обеих сторон.

– Благодарим за совет, – в благодарном поклоне опустил голову господин Джованни. – Мы не преминем им воспользоваться, князь! Но, я не понимаю, чем заслужил этот дар? Мне кажется, что я как раз выполнял роль пассивной жертвы, которую так мужественно спасали эти господа и не менее отважные дамы!

– Как же, герцог! – Нурчук-хаир выказывал свою полную осведомлённость о мельчайших подробностях недавних событий. – А ваш меткий выстрел? Ведь это именно вы сберегли жизнь Полине Андреевне, подоспев так вовремя!

– Ах, не напоминайте мне, прошу вас, об этом постыдном случае, – итальянец помотал головой. – Когда Илмэйтар прибежала за мной в лес, и мы помчались с ней к дому барона, я прихватил заряженный пистолет. Увидев в окне злодея с девушкой, я не имел и секунды на размышления. Но это так не достойно дворянина – стрелять в спину! Даже врагу!

– Ну, так вы и не в спину ему попали, как оказалось, дорогой герцог! – со смехом вступил в беседу корнет. – Вы прострелили ему нечто гораздо ниже, говорят, он до сих пор не может сидеть – только стоять или лежать. Как ни старались наши враги, а им не удалось обезобразить день нашей свадьбы убийством.

– И слава богу! – вздохнула Полина Андреевна. – Пусть их осудят по закону.

– Слишком много чести им в наших упоминаниях, полно! – Нурчук-хаир взял со столика последний оставшийся малый футляр. – Дорогая баронесса! Вы настоящий боец и заслужили этот браслет своей доблестью и выдержкой. Примите, прошу вас! Не ошиблись ли мы с моим знакомым в ваших предпочтениях? – князь откинул крышку футляра и протянул его Туреевой уже открытым.

– Ах, какие изумруды! – баронесса была восхищена. – В сочетании с этими бриллиантами они бесподобны! Благодарю! Но, неужели и про меня ваш… знакомый что-то слышал?

– Да-да! Он знает ваши похождения досконально! И отдаёт должное вашим мужеству, отваге и смекалке, дамы и господа! И это всё благодаря вашим письмам, граф! – поклонился Нурчук-хаир Корделаки. – Мой приятель как-то воскликнул, что автору подобных отчётов недурно было бы заняться литературным трудом. Подумайте об этом, граф! И примите на память.

– Вы читали мои письма госу… Вашему другу, князь?! – опешил Илья Казимирович.

– Каждое из них, граф! – улыбался Нурчук-хаир. – Вслух! И не по одному разу. Ваша дружная компания стала настоящими героями в узком варшавском кругу этой осенью. Так что принимайте дар, но уж не обессудьте – все комплекты делались парами, поэтому на вашей сабле не рубин, а изумруд.

– Я счастлив служить Отечеству и государю на любом поприще! Благодарю за высокую оценку моего скромного вклада! – Илья Казимирович разглядывал вензель и великолепную сталь клинка.

– Надо же! Парами! – баронесса закатила глаза и покачала головой, а Корделаки, умеющий не краснеть, отчего-то опустил голову и посмотрел на неё исподлобья.

– Да! Вот ещё! Чуть не забыл! – Нурчук-хаир достал из бумажника кусочек картона. – Своим восклицанием о парах, вы напомнили мне ещё об одном поручении, баронесса! Оно адресовано лично вам. Вот вам ещё один автограф Его Величества, начертанный при мне собственноручно.

Баронесса прикрыла рот ладошкой.

– Что это, князь? – спросила она, обращаясь взглядом за помощью то к Елизавете де Вилье, то к Полине Роговской.

– Прочтите! – улыбался Нурчук-хаир.

– «Ма-ри-я Ту-ре-е-ва», – почти по слогам прочла баронесса. – О господи! Что это означает?

– Это означает, что император хочет узнать у вас судьбу невесты, чьё имя он выбрал сам, – глаза князя совсем сузились от улыбки. – Впишите на оборот этой карточки имя жениха, как вы это делаете для других. И на первом же рауте сезона! Ну, конечно, если свадьба не состоится ещё раньше!

Баронесса нахмурилась, Корделаки почувствовал, что, несмотря на все усилия воли, уши его всё же запылали, а дамы радостно зааплодировали, улыбаясь такой удачной шутке государя.

* * *

– Позволите вас проводить, сударыня? – церемонно спросил Корделаки у баронессы, когда стало ясно, что вечер близится к завершению.

– Да я, право, не знаю, стоит ли, – тон её был неясен графу. – Думаю, мой кучер найдёт дорогу самостоятельно.

– Позвольте проводить вас хотя бы до кучера, то есть – до кареты, – терпеливо настаивал граф. – Мне нужно поговорить с вами.

– Ах, да! Я всё забываю поблагодарить вас за цветы, граф. Они восхитительны.

– Или вы рассчитывали уйти с кем-то другим? – Корделаки решил выяснить всё для себя окончательно на этот раз. – Тогда не смею мешать вам, сударыня.

– Нет, граф, – баронесса посмотрела на него с укоризной. – Я не умею ничего «рассчитывать». Говорите, что вы там хотели?

– Давайте сначала уйдём отсюда.

Они распрощались со всеми и вышли из зала под многочисленные взгляды и улыбочки, которые явно докучали баронессе, и которые игнорировал граф.

– Обязательно было так демонстративно уходить вместе? – баронесса сейчас откровенно капризничала, как в былые времена, и граф посчитал это добрым знаком. – Вам угодно участвовать в этом, пусть и высочайшем, но сводничестве, граф?

– Кто бы это говорил! – воскликнул граф. – Вы же сами посвящали меня в механизмы ваших «предсказаний». Уж владея такими знаниями, думал я, вы сами защищены от подобного рода манипуляций? Разве не так? Что может помешать проявлению моей свободной воли? Или вашей? Как на мой выбор и решения могут повлиять посторонние улыбки и даже шуточки? Скажите, баронесса?

Она молчала, потупившись, что было совершенно не похоже на её обычное поведение. Подали обе кареты, и теперь они стояли бок о бок посреди двора. Корделаки и Туреева застыли подле, баронесса прижимала к себе коробочку с подарком и графу в глаза не глядела.

– Я бы хотел знать, что произошло со времени нашего последнего свидания, мадам? – граф был исполнен внешнего спокойствия. – И каково ваше решение по поводу моего предложения? Надеюсь, я стою хотя бы ответа? Любого. Вижу, что ваша благосклонность сменилась ныне иным отношением, хотелось бы знать причину этого.

– Вам показалось, граф.

– Показалось что? Что ты увиливаешь от меня?

– Мы снова на «ты», граф? – баронесса приподняла бровки.

– Мария! – Корделаки схватил её за предплечья и не давал отвернуться, хотя это и выглядело довольно грубо. – По-видимому, ты столько времени проводишь в одиночестве, что я не успеваю уследить за теми разговорами, которые ты ведёшь сама с собою! У меня не получается угадывать! Я вижу только два повода к такой перемене. Или это моя вина, и я сделал что-то не так, например, обидел тебя чем-то, не понимая этого. Это причина внутренняя, и находится она между нами. Но тогда мы можем, как двое взрослых людей, хотя бы обсудить создавшееся положение. Или причина иная, внешняя, и тогда ты тоже могла бы прямо сообщить мне о том, что твой интерес теперь сменил объект внимания. Я пойму.

– Не тряси меня. Мне больно, – тихо прошептала Мария и ничего более не сказала, опустив глаза.

Граф махнул рукой слуге, всё это время стоявшему поодаль с сабельным футляром на руках. Тот с облегчением загрузил его в карету графа и кивнул кучеру, который тут же занял своё место.

– Я только хотел сообщить вам, сударыня, что завтра на рассвете я отбываю за пределы нашей родины, – громко сообщил граф Туреевой через весь двор, подойдя к дверце своей кареты. – Мои вещи уже собраны, а подорожные документы доставлены. Прощайте! Можете не посылать за мной! Ближайшие месяцы, а возможно, и годы, я проведу в Италии. Но! Трогай!

Ошарашенная баронесса осталась одна и только моргала вслед уезжающей карете графа.

– Как в Италии? Это я в Италии! – чуть не плача бубнила она себе под нос. – Это мои вещи сложены!

Она направилась к своей карете, и её кучер тоже возник рядом как из-под земли. Слуги давали господам полную возможность выяснять отношения наедине, но из виду их не теряли ни на миг. Он подсадил барыню и направился к козлам.

– Домой? – уже оттуда, обернувшись, крикнул ей кучер.

– К дому графа Корделаки! – услышал он в ответ и отчего-то радостно потёр руки.

* * *

Илья Казимирович успел лишь передать перчатки отворившему ему двери лакею, как во двор влетела карета баронессы. Не дожидаясь, пока к ней подойдут, она сама спорхнула со ступеньки и стремительно направилась к парадному входу. Граф обернулся, как только она вошла в дом.

– Мы не договорили! – за время короткого пути Туреева взвинтила себя ещё больше и напоминала сейчас не лису, как обычно, а разъярённую кошку. – Как вы смеете ехать в Италию, если туда собираюсь я?!

Корделаки рассмеялся этому почти детскому заявлению, а лакей стал краснеть, не успев вовремя убраться восвояси. Видимо, все слуги в доме графа обладали редкостным качеством стыдливости.

– Не смущайся, голубчик, – заметил такую реакцию хозяин. – А лучше привыкай. Возможно, ты видишь перед собой свою будущую хозяйку, и подобный тон станет для всех нас обычной манерой общения. Ступай. Где ещё мне запрещено появляться без согласования с вашими перемещениями, сударыня? Страны? Города? Обозначьте их все заранее, прошу вас! Или нам вдвоём тесно на всей земле?

– Ты не смеешь! – она стала стучать кулачками по его груди. – Почему именно Италия?

– Дорогая Мария Францевна, – граф мягко отстранил её руки. – Я могу объяснить этот мой выбор, но прежде… Вы находитесь у меня в доме, и тут правила устанавливаю я. Поэтому предлагаю вам снять верхнюю одежду, спокойно пройти в гостиную и испить со мною чаю. Там мы продолжим нашу беседу, если, конечно, окажется, что нам есть ещё, что обсуждать.

– Я пройду, но не ранее, чем услышу, как в ваших планах возникла Италия, граф? Я не склонна верить в совпадения. Эту мысль вам навеяли рассказы синьора Джованни?

– Если честно, то до сей поры я не слышал рассказов герцога о его родине. А вдохновил меня вовсе другой человек, – граф принял у неё накидку, и огляделся, ища, куда бы её пристроить, так как слуг уже не было видно нигде рядом.

– И кто же это, если не секрет? – баронесса развязывала ленты капора.

– Дайте слово, что он не пострадает от вашего гнева, – граф развернулся к баронессе, прервав свои манипуляции.

– Вот как! Значит, я его знаю?

– И ещё как близко! – граф жестом пригласил Марию пройти во внутренние покои. – Дело в том, баронесса, что вы были правы, сказав как-то, что вам служат исключительные люди. И вот некто Никодимыч…

– Ах он плут! – она остановилась на месте, как вкопанная и топнула ножкой. – Это он рассказал вам и о моих сборах, и об Италии! И вы – плут! Вы вовсе не собирались никуда уезжать!

Граф пережидал, пока утихнет ураган и долго ничего не отвечал. Потом он тихо, себе под нос сказал:

– Не мог же я дать тебе убежать настолько далеко от меня! – и снова замолчал, а потом поднял глаза на Марию: – Поэтому прямо здесь и сейчас прошу ответить вас, баронесса, какая из двух причин, названных мной чуть ранее, первая или вторая, заставляет вас отдаляться от меня? Ну? Мария, что ты скажешь мне?

– Ты всегда будешь посвящать слуг в наши отношения? – невпопад ответила она.

– Мария, не увиливай вновь! Чего их посвящать, если они видят больше, чем мы сами? – Он ждал: – Причина?

– Ты глупый и жестокий!

– Даже не буду вникать в суть вопроса. Я упрямей тебя. Причина?

– Глупый-глупый! – И она вдруг неожиданно спрятала лицо у него на груди. – Совсем другая причина. Третья.

– Опа! – граф нежно придерживал её.

– Ты никогда не думал, что я просто боюсь? – шептала она.

– Боишься ты?! Чего? Ты! Владелица моднейшего салона, через который проходят сотни людей? Ты, которая владеет душами половины Петербурга? А вторая половина стоит в очереди для того, чтобы поднести их тебе?

– Это всё не то. Не то! – баронесса выскользнула из его объятий. – Ты не понимаешь. Я много лет привыкала жить одна. Я всегда знала, что вот вечером закрою за собой двери, и никто-никто не увидит даже выражения моего лица. А завтра? Завтра я снова наберусь сил и выйду к ним! А теперь… Теперь ты проникаешь в то закрытое, в то – моё. И я боюсь…

– И поэтому постоянно сбегаешь? – тихо спросил граф, и она кивнула. – Ты, моя такая сильная девочка?

– Я не сильная, – прошептала она.

– Я обещаю, что никогда не сделаю тебе больно сознательно! – торжественно, почти как клятву произнес Корделаки. – Но и ты обещай мне, что если почувствуешь боль, то не будешь оставаться с ней наедине, а сразу же скажешь мне об этом. Даже если тебе будет казаться, что не заметить её нельзя. Хорошо? – она снова кивнула. – Ну, говори, чего ты боишься? Пошли в гостиную.

Они расположились около знакомого уже камина, и граф позвонил, чтобы попросить чаю. Пока они ждали, граф переспросил:

– Ну, мадам, выкладывайте свои страхи. Я спалю их в этом огне!

– Ну, например, твоя вдова… – как в омут бросилась Туреева.

– Ты – единственная «моя вдова», – граф смотрел ей прямо в глаза.

– Неправда, – тихо сказала она.

– Неправда, – тихо ответил он. Позвонил. Вошёл дворецкий. – Скажите, голубчик, вы же знаете о моём пристрастии ко «вдове»? Не так ли? – Дворецкий наклонил голову в знак согласия. – Ну, так предъявите её нашей гостье! Мы ждём вас вместе со «вдовой»!

Баронесса побледнела. Через пару минут в коридоре вновь раздались шаги дворецкого, и он вошёл в гостиную с подносом, на котором стояла бутылка «Вдовы Клико» и два бокала.

* * *

На этот раз Илья Казимирович проснулся первым. Когда Мария открыла глаза, он стоял спиной к ней, в накинутом халате и смотрел в окно.

– Даже не думай! – не оборачиваясь, сказал он вслух, услышав её шевеление. – Я не позволю тебе сбежать от меня снова. Того и гляди, ты заставишь меня спать в кресле, у дверей.

Сзади раздался лёгкий смешок, потом её руки легли ему на плечи, она прижалась к графу, и его спине сразу стало тепло. Теперь они вместе смотрели на улицу.

– Смотри, какое всё белое! – Корделаки прижался щекой к лежащей у него на плече кисти её руки. – Этот снег уже основательный, на всю зиму. А какой чистый!

– Ну, скажи, какую-нибудь свою очередную пошлость, – улыбалась Мария. – Например, что «даже земля облачилась в подвенечный наряд»!

– Ты не знаешь, случайно, почему я должен жениться на женщине, в голове которой всегда крутится масса пошлостей, а она их не только озвучивает, но и постоянно приписывает мне? Как думаешь?

– Не знаю, – она по-прежнему прижималась к его спине. – Почему?

– Может быть, потому, что я люблю тебя? – теперь он положил свою ладонь на её руку. – И когда твой острый ум разит соперника не хуже клинка, и когда ты спрашиваешь что-то, подобно ребёнку, и когда с умным видом изрекаешь глупости. И пошлости. Любую тебя.

– Ты меня… Что? – баронесса затаила дыхание.

– «Я люблю тебя». Ты же хотела пошлость? На, получи.

– Нет, – баронесса была серьёзна, как никогда. – Это не пошлость. Это хорошо. Это очень хорошо. Ты любишь меня, я люблю тебя, мы будем вместе, я стану твоей женой. Это хорошо. А тебе хорошо со мной?

– Ну, – граф обернулся и, опершись о подоконник, обнял баронессу за талию. – Назвать то, как ты выматываешь меня своим характером, словом «хорошо» может только безумец. Но! Но без тебя мне гораздо хуже, чем с тобой. Такой ответ тебя удовлетворит? Ты, правда, выйдешь за меня?

– Вели принести вазу.

– Что? Ах, я, олух! – граф позвонил и, дабы не смущать ни гостью, ни слуг, высунулся наполовину в коридор. – Голубчик! Свежих цветов сюда, срочно! И вазу.

Пока всё это несли, баронесса вышла в соседнюю комнату и, присев за бюро, что-то коротко написала, порывшись перед этим в своём ридикюле. Граф постучал и вошёл к ней с охапкой её любимых роз, она приняла их и остановила графа, направлявшегося налить воды. Она взяла со стола кусочек картона и опустила его в пустующую вазу. Граф опустился пред ней на одно колено и поцеловал руку, увидев своё имя, начертанное на обороте послания императора. Потом подхватил Марию на руки и закружил так, что цветы рассыпались во все стороны.

– Ну, всё! Поставь меня уже! Можешь покупать кольца.

– Да уже купил. А скажи, зачем ты заставила меня приобрести их тогда, после маскарада? – И он снова заглядывал ей под чёлку, а она снова прятала лицо у него на груди. – Ну, скажи, скажи! Ты же не жалеешь, что те ушли корнету?

– Не жалею. Я просто думала тогда, что если при тебе постоянно будут кольца, то ты как-нибудь возьмёшь, да и женишься на одной из твоих пастушек. Из жалости или под влиянием момента, мне всё равно! А мои муки наконец прекратятся.

– Муки? Ты что, мучилась? Отчего?

– Я тебе уже говорила, что ты глупый?!

* * *

Свадьба графа и баронессы стала одним из самых ярких событий сезона. Всех желающих попасть на церемонию не смог вместить даже просторный зал особняка Корделаки, поэтому многие подъезжали и приходили к собору, чтобы хоть издали посмотреть на невесту, волосы которой скромно были убраны ландышами и розами. Гости навезли кучу подарков молодым, ещё больше прислали те, кто не был приглашён, но желал, чтобы его имя осталось в памяти новоиспечённой четы. Случился подарок и безымянный. В кисете, красиво расшитом маргаритками, оказалась внушительная сумма золотом и записка: «Молодым в день венчания, на благое дело обустройства лечебницы для страждущих».

– Но я никому ещё не говорила о своих планах, кроме тебя! – воскликнула графиня Корделаки, когда муж обратил её внимание на этот дар.

– Ой, ли? – усомнился он. – Ты же уже объезжала участки и выбирала подрядчиков. Вела предварительные переговоры. Если среди тех, кто встречался с тобой, встретился хоть один член Ордена, а его Совет наблюдает за тобой или за мной, то… В общем, ангел мой, мне кажется, что это привет нам с тобой от Мальтийских Рыцарей.

– Но разве можем мы принять это? – она держала вышитый мешочек на вытянутых руках и не решалась заглянуть внутрь. – Мне вполне хватило бы и своих средств, я всё рассчитала.

– Кто-то недавно говорил мне, что совершенно не умеет рассчитывать? А? – улыбнулся граф. – А вдруг возникнут непредвиденные траты и расходы? Да нет! Дело не в деньгах. Двух наших состояний уж точно хватит на постройку нескольких таких заведений. Думаю, госпитальеры просто пожелали быть соучастными твоему замыслу. Прими с благодарностью. Пойдёт впрок.

Эпилог

И вновь наступило лето. В саду усадьбы Куницыных поспевал самовар, и домашние собирались к столу. Вернее, из дома спустился один только Павел Семёнович. Харита Всеволодовна кем-то распоряжалась на кухне, был слышен её спокойный, монотонный голос, разъяснявший непонятливым всё в сто первый раз. А Амалия Модестовна и так с полудня сидела во дворе за вышивкой.

– Ах, ты моя рукодельница! Всё-то ты успеваешь! И терпения сколько, усидчивости, – наклонился поцеловать её в лобик Куницын-старший, а после присел напротив. – Ну-ка, покажи, что за волшебство выходит нынче из-под твоих проворных пальчиков?

– Да вот, взялась за трудное, – невестка продемонстрировала уже вполне читающийся рисунок на шёлке. – До этого всё однотонные цветы шила, а нынче усложнила себе урок. Меня и монашки в своё время так учили: от простого – к сложному.

– Да у тебя всё-всё так славно выходит, душечка. Это же анютины глазки?

– Да, видите, сколь в них переливов, да переходов цвета? – она сама полюбовалась сделанным на свету. – Я же не по готовому шью, я же все рисунки сама беру, вот прямо отсюда, с ваших цветочков, дорогой мой Павел Семёнович.

– Вот они как живые и получаются! – хозяин с гордостью оглядел свои владения. – Кого той вышивкой после одаришь, голубка?

– Хотите снова вам назначу? Не надоели ещё женские безделушки? – Невестка посмотрела на Павла Семёновича из-под руки – солнце хоть и клонилось уже к закату, а глаза по-прежнему слепило.

– Ах, не надоели, душечка! – улыбнулся Куницын-старший. – Твоими руками сделанное да дарёное разве надоесть может?

– Тогда что прикажете соорудить из готовой вышивки? – Амалия снова подняла пяльцы, как бы примеряясь. – Хотите подушечку? Только тогда бордюрчик шире пустить надо будет.

– Подушечку? – задумчиво проговорил Павел Семёнович Куницын. – Да рановато, пожалуй, мне о подушечках-то думать. Давай, мил дружочек, снова кисет. Ты уж, прости! Те я все раздарил. Пусть, думаю, такая красота людей радует. И ещё дарить стану. Дел-то впереди, ох, как много! Всеволодовна! Ну где ты там? – кликнул он супругу, встал и потянулся во весь свой рост – молодо и очень заразительно.

Конец

2014

Примечания

1

Холмогорка (разг.) – корова холмогорской породы.

2

Мария Анна Аделаида Ленорман (фр. Marie-Anne-Adé laï de Lenormand, 27 мая 1772, Алансон (Франция) – 23 июня 1843, Париж) – известная французская прорицательница и гадалка.

3

Алессандро Калиостро (итал. Alessandro Cagliostro, настоящее имя – Джузеппе Бальзамо (итал. Giuzeppe Balzamo; 2 июня 1743, Палермо – 26 августа 1795, замок Сан-Лео) – известный мистик и авантюрист, называвший себя разными именами.

4

Витализм (от лат. vitalis – «жизненный») – учение о наличии в живых организмах нематериальной сверхъестественной силы, управляющей жизненными явлениями – «жизненной силы» (латин. vis vitalis) («души», «энтелехии», «археи» и проч.).

5

Сибиллы (сивиллы) – в греческой мифологии пророчицы и прорицательницы, предрекавшие будущее.

6

Ольстра – (ж., немецк.) чушка, кобура, один из двух кожаных, пистолетных чехлов, впереди седла.

7

Бушмат или бушмет – кожаное гнездо или петля, прикрепляемые к правому стремени, куда вставляется древко штандарта, хоругви, пики или банника.

8

Нумина (numina, лат.) – представления о низших божествах у древних римлян, смешивается с представлением о неопределенных силах, присущих различным предметам и действиям.

9

Баранта – угон скота.

10

Моветон – (от фр. mauvais ton – дурной тон) поведение, манеры и поступки, не принятые в приличном обществе.

11

Губертус – теплый непромокаемый плащ из неваленого сукна, первоначально предназначался для охоты. Название происходит от имени св. Губерта – покровителя охотников.

12

Кто эти люди? (итал.)

13

Я никогда не видел ее раньше. (итал.)

14

Мы ваши друзья. (итал.)

15

«Рекамье» – кушетка, воссозданная по фрескам, обнаруженным на стенах древней Помпеи и названная по имени известной светской дамы во времена Наполеона.

16

Оттоманка – мягкий диван с валиками вместо подлокотников и подушками, заменяющими спинку.

17

Выступление Семёновского полка против аракчеевского начальства (т. н. «Семёновская история») произошло в 1820 году и закончилось его раскассированием (переформированием). Новый Семёновский полк был сформирован 12.12.1820 и получил права молодой гвардии. Лишь в 1823 г. он был восстановлен в своих прежних правах.

Content

Кондратьева Инга Львовна Корделаки

Примечания