Нина Светлана

История в зеленых листьях

1

Она остановила велосипед. Кажется, здесь… за беспардонно разросшимися кронами. В краю затянувшейся неги и замершей тревоги. Покалывали внутри прежняя тронутая холодком кристальность неба и повисшая в воздухе угроза умирания, следующая за этими пленительными вечерами с гусиной кожей по ногам. А чуть дальше, за северными просторами, не разбирая времени года, в чёрную бездну уплывала Нева в свистопляске дождя, перекрывающего яркие шлепки замирающего рассвета.

Мира уселась на землю и принялась ждать. Ветер вяло колыхал необъятные деревья. Слишком хорошо после месяцев заточения в Петербурге, после вечно смывающего осязаемого тумана, бьющегося о гранит. После сбитой чешуи рвано замерзающей Невы и тёмно-серых раскатов новостроек вдали. После дымки, обхватывающей берега, обрывающейся в небытие. Так бы и просидела здесь весь день под отдалённый шёпот Тургенева…

– Приехала? – послышался звучный голос.

Мира нехотя подняла глаза. Ожидая увидеть сломленного неврастеника, она с удивлением обнаружила на нём румянец загара.

– Как видишь.

Он тяжело вздохнул.

– Зачем?

Мира молчала. Она не знала ответа.

– Ты поранилась.

Он опустился и воззрился на царапину, разрывающую её ногу на две неравнозначные части. Мирослава апатично наблюдала за ним. Однородный массив торса и крепких ладоней навёл её на толчок воспоминания, но видение быстро рассеялось. Когда-то этот человек, как и прочие, значил очень много и служил предметом для подпитывающих умозаключений, не обязательных к воплощению. А теперь удостаивался воспоминаний с непременным покалыванием, как от чего-то неприятного, досадного, что хотелось похоронить в памяти. Каждый ушедший человек был оторванной частью чего-то, без которой она беднела и вынуждена была брести дальше, на новые земли, в новые кабинеты.

– Поговорим? – с сомнением спросила Мира.

– Что же ты это не спросила по телефону?

– А ты бы ответил?

– Сомневаюсь.

– Ты же сюда от нас и сбежал.

Арсений молча продолжал сидеть на карачках. Как всегда, колкий даже без произнесённого. Не знала бы она его подноготной – вполне бы продолжала верить в изначальный его шлейф умиротворённого дядюшки, с которым, может, и желанно пересечение грани, но оно никогда не состоится.

– Ты слишком распоясалась.

– Не тебе меня сдерживать.

– А что если мне?

На Миру пахнуло кривой, как корни вековых деревьев, чужой жаждой подчинить, регламентировать. И ощущением смутной тревоги, исходящей от его процветающего тела.

– Знаешь, я в какой-то момент начал жалеть, что вытащил тебя из той реки.

Лицо Миры сокрушённо вытянулось. Но закостенелая привычка сворачиваться в скорлупу при обнаружении чьего-то безразличия в свою сторону возобладала и сейчас. Быть может, эта самая привычка и служила причиной охлаждения её отношений с теми, кто, казалось, сросся с ней. Сросся – и исчез. Она научилась принимать это как необратимость, но было ли это действительным законом?

2

– Ты за конкуренцией с ней сюда пришла, – заключил Арсений, когда они добрались до вершины холма и уставились на стыки домиков внизу.

Мира нахмурилась. Она уже так давно не утруждала себя быть милой, что даже допустила сожаление по девочке, которая когда-то красила глаза.

– Какого же ты мнения о себе… А хочешь правду? Да от жалости к тебе. Как бы ты не сбрендил тут без неё.

– Это придаёт тебе силы. Твоё упрямство и желание доказать всем, что ты лучшая, заставляет тебя делать даже то, что ты не хочешь. Из-за этого ты и карьеру делаешь – доказать бабушке, что ты не хуже двоюродной сестры. И чтобы сестре в нос это сунуть. И закричать, какая ты преуспевающая, что покупаешь дорогие кроссовки.

Мира спросила себя, почему порой так вклиниваются в боль головы фразы, которые бродили в подсознании, но только теперь дошли до цели через строптивость видения другого.

– Знаешь, гораздо хуже, если тебя вообще ничто не волнует, никому не хочется утереть нос.

– Для выскочки вроде тебя это ожидаемый ответ.

Реальность, отдающая многоголосием сожалений и молчания от страха быть непонятой, вновь завертелась перед Мирой. Реальность, пугающая своей чёткостью и яркостью. В противовес приятно припорошенному прошлому.

– За твоей напыщенностью – обыкновенная слабость и страх, – отозвалась Мира сниженной громкостью. – Но заложенность образа не даёт тебе хотя бы ослабить актёрскую игру.

Не влюблённый и друг, а жадный свидетель личности Арсений, чьё одобрение Мира алкала ещё недавно, недобро перевёл на неё за минуту до этого такой величавый взгляд.

– Дружба двух гордых женщин едва ли может длиться долго. Потому что одна обязательно ущемит вторую, а та этого не забудет. Что и произошло с вами. Так я и думал. Это только сперва накрапывались ваши нежности.

– У нас всё великолепно. А ты – оставленный ревнивец. Жалкий и никому не нужный.

– Не преувеличивай. Мне от вас обеих только одно было и нужно.

– Ты лжёшь. А вечерами, наверное, трясёшься от страха. Альфачи теряют всё с мужской привлекательностью и становятся выжатыми ничтожествами. А ты даже не альфач вовсе, просто прикидываешься.

Арсений захохотал. Но Мира хотела верить, что он тревожно закусил травинку, жестоко оторванную от земли.

Мира смотрела вниз со своим извечным отрешённым выражением. Удивительно, как это получалось у неё, невзирая на напыщенную болтливость и неудобство озвучивать собственные мысли, которые казались косноязычными, едва вылетев изо рта. Арсений думал, что развивает её, а в ней был неподвластный и непонятный ему океан. Преуспев в учёности, он потерпел крах в иллюзиях чужой души.

– Ты ненавидишь меня теперь? – неожиданно спросила Мира.

А он невозмутимо отозвался, будто ожидая подобного.

– Нет. Я не ты.

Мира потерянно улыбнулась. Её охватило двойственное чувство, что причиняющие ей боль люди активно пытаются выставить её виноватой.

3

Она одна шла по этому чёртову мосту над прозрачным лезвием воды, по касательной от затемнённых дымкой пролесков рассеянной зелени. Затерянные в глуши крон трамвайные остановки в спину дышали едва различимым постукиванием колёс о рельсы.

Едва не завывая от обиды, что он сейчас сидит в уюте родительского дома, – вот как она на самом деле дорога ему. Вместе с тем ночь была предательски хороша, пряный и влажный воздух растворял в себе, как чай. Разительный контраст с упущенной красотой Петербурга и бесполезными урывками неразберихи поездок за город, не разбавляющих общего колпака.

Сквозь тернь заглушенного запаха упадка лета, помутневшей темноты водоёмов. Было ли ей хорошо без него? Было. Но, как только рассеялась беззаботная эйфория девичьего щебета, сгрудились над ней древние обиды. Обиды на то, чего в принципе не существовало. И Мира ненавидела Тимофея, ненавидела себя за то, что вообще думает обо всём этом в таком шальном ключе. И тут же бешено, безрассудно цвела надежда, что он выскочит из ближайшего поворота, обнимет её и окутает безумной магией своей лупоглазости. В нём столько энергии – прикоснёшься, и словно перенимаешь её, греешься об этот неиссякающий реактор. Именно то, чего так недоставало Мире, ведь последние годы она тщательно ограждала от рассеивания о жадных других свою и без того не впечатляющую энергию. Всё больше она сама пиявкой присасывалась к тем, кто чем-то пленял, и наматывала вспышки их сознания на собственное веретено.

Но он не вышел. Он наверняка спал своим проклятым бесчувственным сном, не различая шуршаний вокруг. Мирослава в бешенстве захлопнула входную дверь.

– А, ты уже пришла, – раздался из жерла дома искомый голос.

– Как видишь, – сквозь зубы процедила Мира, сверкая мёрзлым взглядом, который направлялся куда угодно, но не на появившегося в дверном проёме Тима.

– Что такое? – настороженно спросил он.

– Что такое? – издевательски переспросила Мира.

Повисла тишина. Невинный вид Тимофея окончательно доконал её.

– Что такое?! Я пёрлась сюда по тёмным улицам! А ты восседал тут и даже не подумал меня встретить!

– Ты не просила…

– Это просто какой-то кошмар! – закричала Мирослава на весь мир, создавший какие-то правила, на Тимофея, который не желал их нарушать, на собственное тотальное бессилие получить желаемое.

Она бросилась на лестницу. Тимофей побежал за ней.

– Да что с тобой такое? – в свою очередь заорал он.

– Не твоё дело! Оставь меня в покое! – Мира закашлялась задушенной речью.

– Что-то случилось с девочками?

Он держал её за плечи, а она невидящим взором смотрела в половицы.

– Нет.

Тимофей обнял её. Мира зло вырвалась.

– Поздно! Раньше надо было думать!

– О чём?!

Мира вырвалась и со всей силы влепила ему пощёчину. Он скрутил ей руки.

– Ненормальная! Успокойся!

Как Мира ни пыталась, унижение и боль проступили наружу через глаза. Она начала безудержно рыдать. Сначала бесшумно, затем с уморительными всхлипываниями.

Тимофей, увидев это, выпустил её запястья и беспомощно начал причитать:

– Ну же, перестань! Пожалуйста, не надо. Милая!

Эти слова только спровоцировали новый поток запертой любви в поисках отмершего утраченного.

Серебром обдающий лунный свет, мысом продолжающийся в никуда, отблёскивал в кухонное окно. Вверху от него жалобно таял подсвеченный самолёт.

Тимофей начал гладить её по голове, по щекам, прижимать к себе. Через тонкую ткань её лилового платья проступало тепло живого. Живого, которое он не должен был делать частью своего, хотя Мира удивительно совпала с его стремлениями и чудаковатым юмором, обидным для неуверенных людей, готовых оскорбляться на весь мир за собственную несостоятельность. Мира мягко и бурно реагировала на красоту и чуткость, исходящую от него, считая, что одухотворённый человек не может не быть прекрасным. А он и правда вынудил её пробираться через эти дебри самостоятельно. Как несправедлива жизнь, что они встретились только сейчас, будучи связаны узами крепче обещания кому-то ещё! Лучше бы не встречались вовсе. Сколько было шансов, что они просто до конца жизни будут созваниваться по праздникам…

Он начал целовать её щёки. Мира в ответ вцепилась в его плечи своими коротко стриженными ногтями. Не отдавая себе отчёт в том, что делает, Тимофей перешёл на её губы, пахнущие апельсинами. Наверное, в кафе она ела какой-нибудь разрекламированный пирог, на заказ которого её подначила заводила их компании… Странно, но он больше не чувствовал стыда и страха.

Над ними распласталась ночь древних легенд. Магическая ночь, в которую совершались тайные ритуалы. Безумства предков, воспринимающихся безгрешными истуканами, проступили через шлифовку социумом. В конце концов, кому и что они должны? Разве она виновата, что так утончена, разве он в ответе за свою безудержную энергию, заражающую других? Главной фобией Миры стало то, что Тим исчезнет, оставив после себя всё как прежде. Никому не нужное пустое прежде взамен ослепляющих цветов своего существа. Их похожесть придавала совершаемому что-то сакральное, запретное, только их собственное и ничьё больше. Такая юная, такая его родная. Лучший друг, соратница…

Мира предпочла просто отключить разум, оставив себе лишь пожирающий мир чувств и прикосновений. Пусть Тимофей сделает с ней всё, что хочет, лишь бы хотел. Его упругое тело плясало с ней в каком-то пугающе гармоничном танце. Это было вовсе не то, что с Артёмом. Не ободранное утоление инстинктов и злорадство в мегаполисе, где отношения щеголяли щедрой приправой демонстрации собственного благополучия в обход партнёра, чтобы в конце концов похвастать победой над ним. А растворение в терпком вкусе приоритетного существа, возносящее и разбавляющее в прозрачно-синем соке Вселенной. Впервые Мира чувствовала такое тотальное единение с чужой душой. Не было больше ни её, ни его, лишь они – исконный феномен редкостного совпадения духовной и физической близости.

4

Это была другая жизнь, подобие литературного салона. Они спорили, смеялись, влюблялись – словом, чувствовали, что существуют, что жизнь хлещет через край, затопляя их своей тёплой патокой. Выбившись из провинции, Мира жаждала этого, погрязая в затуманенных рассказах Серебряного века. Ведь такой стёртой тоской преследовали россказни об интеллектуальных сборищах прошлого, заражающих своим вдохновением всех, кто имел к ним отношение.

Для Миры по мере взросления феномен человеческих отношений становился более отчётливым и обросшим взаимоисключающими деталями, но по-прежнему неописуемым, что не мешало удивлению от многообразия этих вариаций. В основе всех взаимоотношений, по её мнению, лежал беспредельный эгоизм автономного существа, жаждущего для себя страсти, познания и вдохновения, самоутверждения или уважения. В бескорыстную любовь Мира не верила, виня в неудачах и страданиях, которые европейцы возводили в культ, на рефлексии строя цивилизации, более социальный институт, чем поведение отдельно взятых людей.

Социализация предполагала получить в наследство от человечества не только знания, накапливаемые поколениями, но и тяжёлый груз моделей поведения и сомнительных архетипов, намертво впечатавшихся в мозг…

Мира не верила, что в человеке может проявиться то, что не привили ему в детстве, не запрещали или не учили любить. Она чётко видела, что большинство привязанностей или отторжений неосознанные, пытаясь принять хотя бы свои собственные и продолжить зароненное родителями развитие. Инвестиция в себя – а есть ли вообще какие-то другие настоящие инвестиции?

Раньше Мира не понимала, чем обусловлена пестрота сексуальных отношений в богемных кругах, и винила во всём пресловутую распущенность, потакая засохшим суждениям толпы и вслед за матерью оставляя за собой легковесное право на снисхождение. Теперь до неё дошло, что таким образом мыслящие женщины пытались сбежать в мир свободнее того, в котором их воспитывали консервативные родители. А вернейший способ достичь свободы – иметь профессию и возлюбленного, выбранного самостоятельно. Возлюбленного, являющегося Пигмалионом, а не смотрителем в темнице.

История постепенно раскрывалась с иных сторон, открывая показную неповоротливость человеческой сообщности, удушающей, но и обеспечивающей прогресс преемственностью поколений одновременно с постепенным отказом от прошлых воззрений. Писатели, заимствующие друг у друга атмосферу, психотипы или короткие зарисовки, оставляют неизгладимое впечатление на отроков, лишь приоткрывающих для себя завесу мира эмоций и хитросплетений. Как до́роги открытые на заре прозрения образы, невзирая на ясные впоследствии огрехи ослепляющей прежде прозы и воззрений! Но вместе с этой нежданно накатывающей описуемостью истории человечества Миру по-прежнему парализовывала сама загадка жизни, не имеющая никакого отношения ни к человечеству, ни к планете Земля.

Сам процесс размышлений и пропусканий через себя происходящего с его неповторимой для каждого интенсивностью и окраской неразгаданных деталей, быть может, и оправдывал жизнь, которую все они не без фырканья глотали, пока могли.

5

– Мужчин с детства учат, что любовь – не смысл, а средство. Поэтому они свободны – жертвуют собой, лишь когда им самим этого хочется. Или, жертвуя, в конце поступают как Рогожин.

– Тут дело даже не в том, кто кого и как учит, а в повторяющихся закономерностях. Человек редко задумывается над природой вещей, чаще же просто катится по протоптанной тропе.

– Мужчины и женщины любят друг друга, потому что они абсолютные загадки, на решение которых можно потратить жизнь, а можно сдаться и бросить всё в поиске чего-то более понятного, – мелодично озвучила Варвара.

– Все люди друг для друга – полнейшие загадки в силу самой нашей самости, физической оторванности от других, как бы мы ни пытались создать коллективный разум.

– Другие люди и не обязаны подчиняться нашей логике. Да и своей тоже.

Мира улыбнулась, опасаясь рассыпать это волшебство.

– Меня всегда парализовало, что у людей были отношения до меня. Это до сих пор не укладывается в голове. Наверное, я до такой степени эгоистична, что не могу принять факта, что другие обладают сознанием и волей. Раньше меня влекла музыка их отношений… Но уже порядком наскучила. Цена за осведомлённость – собственная энергия, которая так туго восполняется.

– Патологическое одиночество существования – вот что страшно на самом деле. Все мы обманываем себя, что кому-то нужны: семье, любимым, друзьям… Но заточены каждый в своём личном аду, из которого никто вытащить не способен.

Обе замолчали с уже знакомым унынием, накатывающим на обеих при подобных выводах.

– Знаешь, раньше я мало что понимала. А теперь научилась смотреть на вещи с иной, более трансцендентной стороны. Всё в человеческом социуме более-менее легко объясняется – предпосылки каких-то действий и особенно воззрений. Всё так или иначе уже было, корни нашего поведения очень часто даже не в семье и детстве, а в тысячелетиях человеческой истории. Это страшит.

– Почему?

– Потому что история эта не блещет человеколюбием.

– Но времена меняются. Посмотри на Скандинавию. – Варя приподняла брови в несогласном удивлении.

– Времена меняются медленнее, чем нам бы хотелось. Прогресс почему-то не останавливает грязи.

– Все мы милы, пока относительно сыты. По европейцам это прослеживается особенно доходчиво.

– А миллионы людей сделают всё, лишь бы оставить сложившийся порядок вещей, потому что остальное предполагает какое-то напряжение, пересмотр взглядов, а значит, умственную работу, которая выбрасывает их из зоны комфорта. Им лень. Они боятся думать и особенно показывать себя глупыми и беспомощными, вот в чём правда. Что бы ни пытался сделать человек во имя свободы, это будет встречать препятствия и насмешки. Просто потому, что люди не могут вытерпеть развенчания намертво впечатанных стереотипов, ведь это пошатнёт жизнь, заставит строить новые планы взамен устаканившихся… И особенно общество ненавидит, когда кто-то пытается скинуть с себя клише. Осознавшиеся люди опасны; скрыто они внушают зависть и восхищение, но, не выразившись в безвредной осознанности, это порождает выверты и агрессию у тех, кто понимает их величину, но не видит, откуда она исходит.

Варя слушала эти полудетские изобличения не без удовольствия. Часто даже искренние мысли типичны на выходе.

– Природа и социум – две составляющие личности.

– Это только так кажется. В личности должны быть вселенные, океаны. Мало быть хорошим специалистом или хорошим человеком, безмерно мало. Как часто, произнося бравые речи, мы всё равно руководствуемся в итоге чем-то интуитивным, что наш же собственный разум отвергает…

– Чтобы понять, надо либо побывать в шкуре другого, либо попросить хорошо объяснить. Есть такая чудная вещь, как эмпатия. Я, например, физически не могу находиться рядом с людьми, которые мне не нравятся. Начинаю ёрзать и мечтать исчезнуть из помещения. – Мира улыбнулась собственным словам.

Думая о Тиме, Мира продолжала скакать по темам.

– Даже если об этом не говорят, все хотят найти для себя идеальную пару. Это мечта, сидящая в нас со времён основания мира. Это древний миф о раздвоенности человеческой души.

– Грани между людьми иллюзорны. Единственная ощутимая – нежелание сближения.

– Между людьми пропасти…

– Ты пессимистична.

– А ты наивна. При том, что сама себя позиционируешь как закоренелого пессимиста.

Варя как-то странно посмотрела на Миру.

– Может, просто хочу такой казаться перед самой собой.

– Пессимисты не работают над собой, как ты. Они просто прикрываются тем, что всё ужасно, – значит, и работать нет надобности.

– Быть может.

Мира почувствовала раздражение. Столько изгаляться и получить безразличный ответ!

6

– А я, по-твоему, закаляю сама себя на жёсткие суждения? – с сомнением произнесла Мира немного погодя, опасаясь, верно ли она поняла непроизнесённое.

– Я не говорила этого.

– Может, так мы себя и строим. Говорим – и лепим себя по подобию произнесённого. Наши действия – энергия. А она имеет колоссальное влияние на все проявления жизни.

Варя зажмурилась, с удовольствием обдумывая эту мысль. А Мира, охваченная упоением её присутствия, когда так ясно соображала голова, продолжала:

– Мне сносит крышу от того, что каждая жизнь, комбинация людей, книг и событий в ней неповторимы. То, что видела и думала ты, не повторится в тех же сочетаниях и той же окрашенности, равно как и не повторится ничего из жизни того, кого ты знаешь или любишь. Вопреки теории мультивселенной. Лично я безумно завидую тому, что видят другие.

– Для этого и придумали искусство.

– Намекаешь, что чувства нам навязываются?

– Разумеется. В нашем-то перегруженном сторонними образами мире. Плюс к этому люди не замолкают, тут и их видения не нужно – всё преподнесут на блюде.

– Но при этом большинство людей вовсе не хочется слушать. Хотя я и пытаюсь их опытом заполнить пробел узости своего. Потому что я только человек… А хочется знать чуть больше, чем нам дано. Не выдумать, а знать.

– А как же априорное знание и солипсизм?

– Не впечатлена.

– Как и я. Как-то меня назвали слишком рациональной.

– А я идеалист, но лишь в сфере чувств. Во вселенной ничего идеалистического быть не может, она всё больше расшифровывается математикой. Даже то, что мы называем чудесами или интуицией, рано или поздно возведётся в чёткий описанный алгоритм, когда переломит и снобизм учёных голов, и невежество примет.

– Сомнительно, что когда-то это расшифруют.

Мира рассмеялась.

– Всё же твой пессимизм невыносим.

– Я к тому же меланхолик.

– У нас похожий темперамент, но я оголтело пытаюсь перебороть его, особенно зимами. Стоит только отойти с намеченной тропы света и понимания – погрязнешь в темноте.

– Может, ты просто сильнее.

– Ты такая утончённая, выверенная, всё ты понимаешь… И не перестаёшь отмачивать такие фразы.

Обе улыбнулись, погрязая во взаимопонимании.

– Почему проявления жизни так трагичны? Оттого ли, что мы усиливаем чувства, которые, по нашему мнению, испытывают другие? Или потому, что трагедия интереснее, чем счастье? Счастье мы допускаем у себя, но не у других. Мы не можем поверить, что другой человек может быть счастлив тому, что у нас вызывает приступы паники или омерзения.

– Почему ты говоришь такое? – тревожно отозвалась Мира.

– Нет людей, у которых всё хорошо.

– Это с какой стороны посмотреть. Дело здесь в нашей цивилизации, в раздробленности людей.

– Сама обожаешь эту раздробленность.

– Да, без неё мне нет счастья. Если бы кто-то влезал в мой дом и постель, если бы ежечасно нужно было быть на виду, я бы двинулась. Но и без отблесков на меня людей с их теплотой так мутно порой на сердце…

– Ты – как Солнце, а говоришь такие вещи, – с утончённой улыбкой произнесла Варвара.

Мира зарделась, скрывая свой путаный восторг от похвалы. Вот оно – наконец-то её тёплое отношение к кому-то отразилось на ней самой, а не кануло в небытие.

– Не терплю, когда на человечество сваливается столько критики. «От людей больше зла, чем добра», – значит, зла больше именно от тех, кто говорит такое, и они продуцируют его на собственную картину Вселенной. Вот к ним бумеранг и возвращается. И некого становится винить в своих проблемах. Человечество показывает такой диапазон от скотства до вознесения, что видеть лишь низ стыдно. В природе всё выстроено потрясающим законом круговорота. Тут говори – не говори, запрещай – не запрещай, а твоя отправленная энергия нигде не рассеется, она неуничтожима. И от этого порой реально страшно, как будто тебя неотвратимо преследует расплата за то, в чём ты не уверена, а никто не дал тебе реального талмуда, как жить. Пытались, конечно, прихлопнуть книгами, которые некоторые зовут святыми, но слишком они избиты…

– И вовсе не универсальны, – с озорным отсветом поспешила добавить Варя.

– …и тогда на самом деле понимаешь, что жить никто не умеет.

– А порой гонишься в какой-то карусели, сама не понимая зачем, и думаешь: к чему все эти усилия, уехала бы сейчас в Индию просветляться – может, счастливее бы была. Мы живём, чтобы восхищаться жизнью, быть за неё благодарными… Только это имеет смысл, только это оправдывает рождение детей. Если ты не понимаешь, зачем они рождаются, выталкивать их на свет – преступление.

– Никто не понимает.

– В том и трагедия. Когда слепые учат видеть беззащитных существ, приученных лишь копировать.

– И любовь, которая тлеет, выплёскивается и наполняет счастьем. Любовь ко всему вокруг. Это ли не смысл сам по себе? Как и наполненность каждого мига красками, запахами, звуками, лицами. Смысл, который мы и передаём своим детям без пафосных речей и оправданий. Смысл не может быть в чём-то одном, как не может быть односторонним ни одно чувство.

– Может, любовь – только побочный эффект познания.

Мира погрустнела, как бывало часто, если не удавалось найти в собеседнике желанный ответ.

– Как ты можешь говорить такое? Любовь – основа всего!

Варя обнажила зубы. Мира против воли испытала раздражение.

– Всякое можно говорить, устав. Не воспринимая уже области, считающиеся ценными, как догмы. Пропуская от обилия сорной информации. Всё, что мы разводим, в любом случае – лишь трёп.

– Но из таких разведений и складывается жизнь.

– Если ты так воспринимаешь любовь, тогда любить надо всех. А я не могу.

Мира изумлённо взирала на Варю. Совершенство… обнажившее человеческую черствость и мягкотелость в недозрелости суждений.

– Если умеешь ненавидеть одного, любовь к другим – притворство, преломление собственной личности через уродливое стекло Снежной Королевы, – продолжала Варя. – Притворство или вывернутый инстинкт собственничества – ревность и зависть. Уродливые вариации. Как к мухе относишься, так и к человеку будешь. Это кажется сумасшествием, но это одна из основных задач нашего пребывания здесь. Потому что нет ничего легче, чем любовь к родственнику или подходящей для размножения особи.

Варвара замедленно провела ладонью по щеке и остановила пальцы на подбородке.

– А я всё чаще думаю, что не хочу, чтобы кто-то мучился по моей милости. Я просто не потяну детей эмоционально. Они не заслуживают расти в таком мире. Нет такого запаса нежности во мне, чтобы всё стерпеть.

– Может, стоит лишь сместить акценты здесь? Жизнь прыщет, сочится. Она повсюду, особенно в искусстве, – столько выплеснутых душ, которые остальным помогают обрести смысл. Да, материально нам всем тяжело. Хотелось бы просто не думать об этом, наконец. А мы тратим на заработок столько своего времени…

– Но мы же и учимся при этом.

– Хотя да, ты сама говорила, что не работать тебе скучно.

– А может, я поменяла мнение и теперь хочу на пенсию. Невозможно заскучать наедине с собой – столько ещё можно узнать, исследовать, открыть.

– Люди, которые убеждённо говорят, почти всегда неправы, – осторожно заметила Варя.

– Люди вообще никогда не правы, как и мы с тобой. Понять это – значит понять историю человечества. Её подвалы.

– История человечества – худший враг её будущего тогда уже.

– Или на ошибках учатся?

– Недостаточно.

7

Мира помнила мучительность того путешествия. После него дом уже не был прежним. А навязчивое ощущение хода времени и его безвозвратности только обострилось вдали от привычной среды обитания.

Западная цивилизация так мечтает сбежать в тропики и негу от давящего севера, забыться вдали от суеты. Но в жизни нет рая. Земля – чистилище, совмещающее ужас и красоту на одной улице. И в хижине у моря свои беды. Побег – не искупление, а рубеж, несущий новые муки и новые вспышки благоденствия. Жизнь – борьба и работа, и Мира всё отчётливее осознавала необходимость сталкиваться с ней лбом и натыкаться на мнения узколобых. Чтобы неудовлетворённостью настоящим растормошить сок грёз.

Люди расходятся не потому, что что-то выгорело или иссякло. А потому, что понимают: нарушен какой-то непреложный баланс их удобства, в чём бы оно ни заключалось.

– Ты любишь нарушать правила, – сказал он ей у трапа самолёта, выкидывающего их обратно в монолитный массив сожалений и словно мстящего за что-то ветра. Мире хотелось лишь молчать, чтобы в неосознанном прерываемом сне добраться до собственного дивана и расплескаться по нему. – Тебя заводит мысль, что ты плохая девочка, что ты исключительная, раз можешь переступать через что-то. Но ты не плохая. Тебе просто скучно. Ты ищешь впечатлений, тянешь из людей их чувства и жизнь. И они это ощущают.

Мира не верила своим ушам. Ей никогда не было скучно с пятидневной рабочей неделей и кучей увлечений. Напротив, всё больше истово хотелось просто задёрнуть шторы и не вылезать наружу. Скука – признание, что в жизни нет ничего взамен. А её жизнь фонтанировала, хоть и не всегда приятным. Фонтанировала настолько, что своим переизбытком будто забивала её личность и мечты, не давая им пробиться.

– Ты сам всегда говорил про правила и смехотворность тех, кто их соблюдает.

– Значит, я ошибся. Не всё так однозначно. Ты сама любишь повторять это.

– Ты струсил, – догадалась она, не желая раскрывать глаза сама себе.

– Есть вещи важнее юношеской потребности идти наперекор всему.

– А если это не юношеская потребность, а стиль жизни? Свобода духа.

Мира почувствовала, как тяжело стало дышать. Она была убеждена, что он её друг, что они двое против всех, Сид и Нэнси, Исида и Осирис… Она ведь тоже способна оплакать, а затем воскресить силой своей самоотверженности. Отозваться на любовь – уже быть влюблённым. А он же тогда отозвался! Эта завораживающая рок-н-ролльная связь должна была родить нечто долгосрочное, непримиримое против остальных… То, о чём Мира столько мечтала, создавая себе воображаемых друзей в противовес тем, которым всегда чего-то недоставало, и со временем они растворялись где-то в пучине двадцать первого века. Тим так привлекал своей особостью, непохожестью на неё, дополняя её суждения оголтелым юмором и пропуская в закрытые для неё прежде миры. Но… должно быть, она зря возложила на него столько призрачных надежд.

«Меня заводит не мысль, что я плохая, а ты…» – жалобно думала Мира после тирады, пока он мрачно сидел у иллюминатора, под которым проплывали вырезанные лоскуты улиц и полей. Всклокоченный, статный. Постыло склонив голову, которая так часто запрокидывалась назад в приступе хохота. Он никогда не стеснялся. Над ним не властвовали законы общества. Он был свободен. Так казалось… Он что есть мочи кричал, обращался к случайным прохожим, танцевал на улицах, высмеивал религии… Мирослава обожала его за это.

То, что на миг показалось достижимым миражом, накрыло своей безвозвратностью. Осень запятнала деревья, вгрызлась в поникшие листья. Неизменное начало конца природы придавало дням эту острую прелесть.

Только она прикоснулась к Тиму – и он снова уплывал… Мира с пугающей отчётливостью помнила, что он говорил ещё, как предлагал ей раф, забирал сумки, сажал в метро… Она устала, бесконечно устала. Ей было всё равно, как и когда она доберётся до дома, проложенного через Неву. И доберётся ли вообще. Кристальный колющий свет сочащегося восхода тоскливо подчёркивал талую красоту города и неразличимые очертания пара вдали, где-то на границе фаз. А осколки нарождающегося солнца прятались в распластанного дракона, покрывающего Неву.

После ослепительного солнца юга, от которого болели глаза и плечи, босых прогулок по пляжу и тихих поцелуев под завораживающий шум невидимых, но опасных волн внизу, сурово шепчущих людям свою околдовывающую песню. После растворённого в воздухе счастья под застенчивое мерцание маяков, в ряд выстроившихся вдоль прибрежного городка. После задёрнутых штор в их номере и совместного обряда смывания пляжного песка. Под защитой дымки распластанных гор и бледно-зелёного купола сумерек в момент, когда море становится таким же серебряным, как нагретое небо с рассеивающимся по вершинам гор мягким закатом. Тотальная свобода и отсутствие дум о том, что будет, когда придётся возвращаться домой. Тим так же старательно обходил эту тему, как и сама Мира.

8

Она не помнила, как и с каким лицом ехала в лифте. Она не помнила зачем. Она даже не замечала обращённых на себя испуганных взглядов. Наверное, видок у неё был заоблачный. Ну да какая разница теперь! После изматывающего страстью и жарой лета по возвращении в Питер в ловушку захлопнул дождь. Показались изуродованные городом пейзажи с низкорослыми двориками, изъеденными пылью. И из жизни разом исчезли радость, красота и желание будущего – самая необходимая деталь. Утром не хотелось подниматься с широкой постели, заправленной простыми светлыми простынями. Не хотелось даже пить свежий кофе с булочкой. Не хотелось выбираться из квартиры под боль в мышцах и тяжесть в голове.

Она вышла на этаже Артёма. Внизу на необозримой высоте виднелись серая аскетичность городских построек и канал, пронзающий бетонную почву. Дверь с рассеянным видом открыл поджарый блондин.

– Где ты пропадала, мать? – грубовато разразился он.

Не дождавшись ответа, добавил:

– Сейчас не время. Скоро придёт жена.

Мира впилась в него мутным полузакрытым взглядом.

– Да плевать я хотела на тебя, на твою жену и на твоих чёртовых детей!

Артём молча смотрел на неё, напустив на себя лёгкий отголосок стали. Этим искусством он владел в совершенстве.

– Сейчас не время, – хрипло повторил он.

– Нет, сейчас самое время! – зло проговорила Мира.

– Слушай, она придёт с адвокатом по разводам.

Чёрт возьми, как она, Мира, выросшая на тех золотистых просторах под вечернее чтение истрёпанных народных сказок, могла скатиться до такого? Это не её жизнь, не её желания. Это лишь какая-то навязанная проклятая игра, которую она вела, до конца не понимая, насколько чужда этому. Всё расставил по местам Тим, фонтанируя жизнелюбием и новостями, только вот зачем? Может, и дальше стоило обманывать себя, имея шанс хоть на призрак благополучия, чем тушить предательскую боль выше желудка? Но, как бы она ни пыталась обманывать себя, чувство освобождения и даже лёгкой гордости за себя постепенно вырывалось из тусклых отсеков неосознанного.

– Да чтоб тебя… ты что, серьёзно думал, что мне не насрать на тебя? Откуда такое самомнение у блудливого козла? Твоё раздутое на пустом месте ЧСВ даже не забавно. Да я приходила к тебе только затем, чтобы выбросить из головы другого человека! Который лучше тебя в миллиард раз! А ты – просто ничтожество. Оболочка.

Она повернулась и резко зашагала прочь. В ответ ей не послышалось ни звука.

Мира припомнила, как от отчаяния, что Тим недоступен, продолжила погрязать в ничего не сулящих отношениях с жёстким женатым мужчиной. Но ей было плевать, Артём залечивал пошатнувшуюся от слепоты Тима самооценку. Они умело использовали друг друга, находя сладость в нарушении норм. На первых порах даже с ним создалось подобие сносной сопричастности. Свой быстротечный каркас романа она с раздражением бросала под нос Тима, а он вздыхал и уже иначе смотрел на неё. С отвращением ли, с осуждением? И Мира чувствовала подступающее к пищеводу отмщение невесть за что.

Вполне устраивающее обоих увлечение с обрубленным будущим. Но затем что-то изменилось – Артём начал названивать по выходным, которые Мира целиком посвящала себе, и намекать на развод. Может, и в ней он увидел отголосок мощного восхищения и неафишируемого одобрения, которые ожидал ото всех. А она лишь смеялась в ответ после коротких прерывистых свиданий, сдобренных ложью, которую она не выпрашивала. Присланные букеты вызывали у Миры горьковатую усмешку. Наверное, это должно было растрогать её, подвигнуть к покладистости и разом наскучить партнёру. Чем циничнее Мира отзывалась на тривиальные знаки внимания, тем более заботливым и предупредительным оборачивался Артём. И Миру тошнило от того, что она якобы победила. Что это было будто её заслугой и главным достижением.

Изломанная сексуальность Миры не доверяла злоупотребляющим силой, но тяготела к ним. Заманчиво и запретно было просачиваться в эти вечеряющие номера к тяжёлым закрученным отношениям. Она пыталась вытравить из себя скрытое восхищение мазохизмом, в повседневной жизни это вовсе стёрлось, оставив платформу лишь для неосознанных фантазий с чужим мужем. Мазохизм их отношений перелился в осознанность, лишённую сексизма. Играть в романтизированный психотип и пожинать плоды дискриминации в социуме было неравнозначными измерениями горьковатости жизни.

Артём занимался политикой – работа его заключалась в том, чтобы всюду светить своё выверенное лицо и хорошенько замазывать нелицеприятные детали, словно о них никто не подозревал. Образ мужчины без страха быть на виду и поражать тем, от чего она маниакально укрывалась. Бахвальствуя, выдавая остроты и будучи приятным, он не видел личностей ни в своей жене, ни в Мире. Он даже умел казаться преломлённо-духовным, шифруя, что превыше всего ставит удовлетворение своих интересов. «Но ублюдки и кобели, и евнухи», – думала Мира.

Мира понимала, насколько глубок симбиоз между людьми, которые заводили детей и клялись друг другу в светлом будущем, и насколько болезненно обрубать его, вытравляя из себя гигантские пласты прошлого. Но это даже добавляло Артёму дополнительные баллы в игре в недосягаемость.

Месяц назад к ней пришла его жена. Мира ожидала увидеть напомаженную хищницу, одуревшую от власти и праздности. А увидела тихонькую женщину, едва не замотанную в платок. Вредно заочно сооружать образы патриархальной культуры.

Мире стало стыдно с отчётливо-тошнотворной ноткой пренебрежения. Не за себя – в душе она оставляла личности полное право творить то, к чему тянет душа. А за неё. Так унижаться – и ради кого? Ради социальной установки о нерушимом очаге? Психанула бы и пошла работать… Коллеги Миры так ныли из-за необходимости обеспечивать себя, но становилось ясно, что это для них не только обременительное жертвование личным временем, но и социальный тренажёр, развлечение и разнообразие. Неспроста же прабабки боролись за право учиться и работать не только кухарками.

Стыдно должно было быть и Артёму, поскольку жена не была для него абстрактным понятием в рамке для фотографий, как для Миры.

– У тебя есть целая жизнь, – после небольшого предисловия проронила безликая гостья. – А у меня, кроме семьи, ничего.

В обычное время Мира бы не растрогалась. Но одно дело было говорить о таких и не понимать их, а другое – смотреть на живого человека со своими градациями общепринятых явлений. Человека, попавшего в мясорубку женоненавистничества и ухищрений, что кто-то просто так позаботится о ней, любя до гроба. Про грядущее злоупотребление властью, разумеется, они уже промолчат. Кто платит – тот и заказывает музыку… «И кто виноват»? – хотела спросить Мира, но так и не смогла вымолвить ни слова.

Счастье всегда конечно. Грусть же разливается повсюду, застревая в венах и прорастая наружу маленьким кустом из плеча, который можно выдрать с мелкими беленькими корнями.

9

Хоть Мира и хотела отношений со многими, чтобы понять людей и вдохновение, которое они черпали из скрученности с посторонней энергией, сжималась в кожуру и трусила теперь от новых знакомств, смотря словно сквозь людей, а не в них. Потому что всё это уже было: сковырнувшиеся общие интересы, пересечение каких-то убеждений… А затем неизменное исчезновение без объяснения причин. Просто пошли своей дорогой, сделав её чёрствой и сухой. В работе было проще – там жили люди-манекены, люди-функции, с которыми получалось безболезненно трепаться о перспективах компании, не затрагивая сути.

Артём нравился по большей мере столкновением с оголтелой уверенностью в себе. Возбуждением от его эксгибиционизма, такого нового по сравнению с запахнутой жизнью её семьи, где фамильные секреты раскрывались в основном из-за обиды матери на отца. Будоражащее чувство быть приобщённой к истинно мужскому, закрытому прежде миру тоже добавляло Артёму неотразимости. В юности Мира и представить не могла, что так непринуждённо будет обращаться с квинтэссенцией собственных подростковых романтических устремлений. Но теперь мужские разговоры мерещились предельно скучными и хвастались лишь дешёвой злободневностью, основанной на проторенных тропах наскучившего социального неравенства.

В Артёме Миру привлекало пересечение черты, за которой скользкие отношения со взрослым, выдрессированным поражать мужчиной переходят в новую плоскость и тем самым теряют некую недосказанность, зато приобретают надломленность. Его непомерное самомнение служило отличным цементом. Мира отдавала мужчинам пальму первенства лишь в одном – в потребности блистать. Она не обладала даром увлекать, поражать. Её никогда не бывало слишком много. Для этого ей казалась необходимой определённая внутренняя распущенность и даже неуважение к себе – раскрываться навстречу кому-то, кто не способен оценить.

А вот Артём блистал непередаваемо… умело смешивая самовлюблённость, очаровательную наглость и здоровую самоиронию. Не обременённая ханжеской моралью, Мира без стеснения задевала его, проходя мимо. Тогда у неё были на это и силы, и желание. Ещё не лизало сожаление о самой себе, более здоровой и энергичной.

Её отвращение к обнажённому мужчине как к чему-то чужеродному, что способно нанести вред и привести к нежелательным последствиям, сдалось под напором смутного желания, чтобы её наказали. Потому что другая модель поведения пришла позже и до конца не вытеснила детскую, полностью воссозданную на женском подчинении не столько из-за физической слабости, сколько из-за социальной обездвиженности.

Но и раздражал этот перевёртыш широтой плеч и отсутствием застенчивости. Мира таила к Артёму омерзение, подпитываемое завистью и попранной справедливостью. Было в нём что-то ненатуральное – широта склабящегося рта, размах шагов.

Нелюдимость Миры прогрессировала даже несмотря на показную лёгкость, с которой она завербовала себя в эти узы. От оголтелости мегаполиса, но главным образом от проецируемой им полнейшей топи желаний, стремлений и мнений. О родных краях не осталось почти ничего, помимо воспоминаний – отпечатавшихся кусочков мгновений, отдавших мозгу импульс рассеивающейся энергии и сожалеющего раздражения. А прошлые золотистые видения воссоздавали утопичную картину взросления и счастья вхождения в жизнь.

– Сознание – единственный смысл и цель существования. Всё на свете – его производное, – сказал как-то Тим, отзеркалив предшествующую этому её собственную фразу, навек канувшую в забвение.

А Мирослава припомнила ночные огни Смольного, утопающие в глубинной черноте Невы, ослабленные капли на окнах такси. И свои походы по мостам, по новоявленной траве… В ней самой заточена была вся прошлая жизнь в воспоминаниях и немного будущего в грёзах, как не будет… И эта золотая пыль воздуха, распластанная солнцем. Одновременно всё и ничего, сакральная пустота и наполненность каждого вздоха прозрачным голубым воздухом.

Без семьи, которая прежде так тяготила своими непрошеными комментариями о её внешности и друзьях, Мира порой чувствовала себя потерянной и ненужной. Хотелось бы возни, смеха, как в завязке английского романа. А реальные люди чересчур прыскали своими иглами, вывертами и лютой уверенностью в собственных смехотворных убеждениях. Каждый был невыносим по-своему. Утомляли и притирались до крови, даже не пытаясь нарастить ореол родственности и тактичности. Да и Тим разбил то, что ещё было склеено. Наверное, ей стоило ходить в детский сад, чтобы знакомство с людьми не переросло в истовую юношескую ослеплённость ими же, произрастающую из повышенной любви к классике, написанной экзальтированными социофобами с дремучими взглядами на действительность. Но взросление сменило акценты с интереса на утомлённость, чему способствовало несколько болезненных историй расставаний с теми, кто, казалось бы, был близок и как никто необходим.

10

Для этого времени года река была подозрительно тёплой. Её зеленоватое течение опутывало ноги шёлковой паутиной желанных прикосновений. Хлопковая юбка вздулась и потемнела, к ней прилипли водоросли. Елозя ладонями по блестящей поверхности воды, Мира думала, как славно вытравить из себя неотвратимый крах последних дней. Всегда такая вежливая, предупредительная… она бы усмехнулась сама над собой, если бы могла.

Закончить… как заманчиво! Простота этого решения разом перекрыла чудовищность произошедшего. Если бы не страх потустороннего, куда проще было бы сделать это. Страх узнать больше того, что было позволено органами чувств и о чём можно было догадываться лишь по косвенным признакам. Сделать и освободиться… а вдруг ещё не время, вдруг она всё вершила неправильно и теперь будет расплачиваться за свой поступок, совершённый в краткий момент слабости?.. может, перерастёт, рассосётся, как прежде… залижется. Но боль в центре грудины была чрезмерно сильна при воспоминаниях о Тимофее, настолько, что будто выпаривала кровь. Страшно, но она даже не злилась на него. Злилась бы – это бы существенно помогло в ярости обрести освобождение.

Брат… о котором она мечтала, взахлёб читая о династических притираниях средневековых монархов. Брат, нежданно раскрасивший эту странную домашнюю весну, плеск и метания мая. Брат, приведший к катастрофе.

Одинокий родительский дом заблестел, рассмеялся, как прежде, когда она училась в школе и водила на дачу подруг. Тогда каждый день был открытием – столько ещё было непонятно и не исследовано, а на балконе, обращённом к полям и лесу, можно было целыми днями читать Мориса Дрюона из макулатурной коллекции бабушки.

Дом стал полной чашей. Выловились из сервантов хрусталь и фарфор. Все стали счастливее с приездом этого весельчака с глубоким взглядом, вдохнувшего новую атмосферу в родные стены и незаметно перетянувшего фокус своей непобедимой энергией и жизнелюбием. Семья взбудоражилась, а сконфуженный отец заглядывал дочери в глаза, как будто прося о прощении.

Мира, любящая отца – с самого начала лучшего друга, – сперва взорвалась. И у него, и у матери, она знала, существовали свои секреты, которые они не спешили раскрывать друг другу. Но чтобы так, поломанной жизнью кого-то ещё… Мира всегда рассуждала книжными понятиями, не признавая поверхностности. Она негодовала на отца, на ту женщину и на собственную мать, потому что та не только всё знала, но и воспринимала случившееся с циничным философствованием. Понятно: за эти годы она вылила на отца такой ушат помоев, что уже, кажется, даже залезла в кредит.

Отец изменял матери сразу после их свадьбы… та женщина забеременела и родила этого потрясающе красивого мальчика, которого его младшей сестре было тем не менее жаль. Удар был тяжелее, чем если бы Тим явился следствием случайной связи когда-то давно, как в «Старшем брате». Что заставило её родителей продолжать жить вместе? Лицемерие, чувствовала Мира. Но не ей судить. И мать, и отец оказались далеки от канонического портрета. Но на отца Мира не могла злиться долго – слишком свежи были воспоминания о его ощутимой, полнокровной и яростной поддержке на протяжении всей её жизни.

С отцом не было замкнутого круга. Она не выбирала, как он, по его шаблонам, отпечатанным в подсознании. Он влиял на внешнее, земное. Мать же запечатлелась в митохондриях, в костном мозге. В самом разрезе улыбки и особенно – в восприятии.

Мира же для Тима стала будто тем же самым, но наоборот – прикосновением к закрытому для него миру утончённой сосредоточенности на собственной душе. Они будто нашли друг в друге недостающие осколки себя. Мира, изнывающая от разрыва прошлых связей с земляками – кто разъехался, кто напрочь её позабыл, – с осознанной радостью прошлых ослеплённостей людьми протянула к брату ладони.

Сильный экстраверт, которыми она так восхищалась в юности и к которым всё не могла подобраться, безраздельно перешёл в её властвование. Тогда она ещё действительно пыталась коллекционировать людей, не понимая их неизбежный уход. Мира дошла до момента, когда то, от чего она сломя голову бежала, настигло её чредой рассеянных в золотом свечении воспоминаний пополам с фантазиями о том, как хотелось бы. Расплавленное блаженство того лета вернуло её неиспользованную частицу юношества. Того самого, с чердаками и тропинками. Запоздало сбылись грёзы. Повзрослевшие, с грузом первой разочарованности, но надеждой склеить всё снова, они скрепили узы.

В очередной раз резануло сердце от недалёких воспоминаний. От здорового запаха Тима, нетипично приятного для мужчины. В нём не было навязчивой маскулинности, отвратительности следуемым шаблонам. Не было даже желания притоптать, разрушить чью-то цельность, чтобы обрести успокоение и уверенность в собственной неотразимости.

Апофеоз тоски по прошлому и крушение окрашенных ускользнувшей хрупкостью воспоминаний резанули память. И вмиг не осталось ничего. Неужели всё снова будет как прежде – без дружбы, без вдохновения? Лишь серый Питер и кофе с коллегами… Ленивый шелест дождя, бесцельное блуждание по вычерченным улицам. И мучительность воспоминаний.

Захотелось прекратить эту интенсивность, хотя прежде она подкупала. Спонтанно прыгнуть в воду, плюнув на все земные связи. Ведь несколько последних десятилетий человечеству талдычили, как ничтожна планета вместе с нашими собственными жизнями. Нарастало. Сначала просто привлекательны казались волны, потом хотелось погрузиться в них, чтобы уменьшить боль, как при ожоге. А потом просто прыгнуть в пучину, ни о чём не думая. Только об избавлении.

Беспредельное одиночество, но не от недостатка людей вокруг. Поигрались с ней, поулыбались и пошли своей дорогой. Мир, отдающий многоголосием сожалений и молчания от страха быть непонятым, был так обрублен и так жесток за внешней статичностью.

– Ты что творишь?! – услышала Мира грубый мужской крик. Не слепленные думы сменились до тошноты отчётливой неотвратимостью реальности.

Он стоял наверху, на мосту, и что-то кричал. Мира не шевелилась. Ей всё осточертело. Какой-то навязчивый незнакомец, что ему надо? И вот он уже здесь, тянет её за руки, в разные стороны разлетаются брызги… он вытаскивает её из реки, что-то говорит, успокаивает, куда-то звонит.

11

Смеркалось. Её летящее платье невесомо облепляло пропитанную тёплым летним воздухом кожу. Страшно было подходить к двери, потому что она растаптывала прошедшие часы истинно юношеского счастья, ставя перед неотвратимостью двигаться вперёд, вместо того чтобы желанно оставить всё прежним. Между ними установились в тот день самые доверительные отношения. А она, вместо того чтобы просто наслаждаться компанией и размеренностью пригородных садов, с тревогой и трепетом, коря себя, думала о том, что хочет закончить этот день как прежде, во времена кратковременных, но богатых воспоминаниями вознесений. Словно вернулась в зарождение собственной молодости с беспечными медовыми закатами и свободой передвижений. В те исполненные полной отдачи дни истинной расслабленности. Он шёл рядом и балаболил о чём-то – золотистый, юный. Может, мечтающий в этот момент о какой-то девице, оставшейся там, в его жизни до неё. Мучительное, цепляюще-изматывающее, неповторимое чувство, доводящее едва ли не до экстаза…

Эти продолжительные пологие глаза цвета неба. Частица неё самой, заколдованным образом вклинившаяся в её судьбу… Поразительный архетип понимающего мужчины, призванного не размозжить, а помочь – редкостная роскошь на протяжении истории монотеизма. Безумное, не внушающее доверия допущение.

Она тронула его за плечо и обхватила длинной ладонью руку выше локтя. Упругую, твёрдую часть молодости. Тим рассмеялся. Как мучительно было не видеть в ответ надежды! Только безоблачный отсвет юности и желания жить.

Они подошли к тени от огромной берёзы, за которой притаился родительский дом.

– Они, наверное, уже поужинали.

Недостижимый… и потому втройне желанный. Но лет ей уже не так мало, чтобы очаровываться идеализмом. Хотелось больше, чем когда-либо. Прошлые расширили понимание, что мужчина может дать что-то кроме неуверенности в себе и бесконечного ожидания. Сердце словно пухло в груди, захватывая всё окружающее, как полезная опухоль, одаривающая организм окситоцином. Когда-то хотелось самостоятельности, материализма. Ходить с девочками в кафе, смеяться, а вечером желанно оставаться одной в квартире, обставленной с аскетизмом и скандинавским пренебрежением к барахлу. Пожить в реальности пожила, а оказалось, что тяжело это, и времени отнимает бешено. Не оставляет неосязаемого, но безмерно необходимого времени для вознесения души на уровни оторванности от повседневности, для прикосновения к сокровищницам человечества. Всё, что они имели, когда-то было лишь идеей или вовсе не существовало и уплыло, не обретя огранку материального.

– Да-да, – прошептала Мира и потянулась к нему в дурмане нереальности.

Она испытала жалостливую грусть, что эти нежные и крепкие руки достанутся какой-нибудь несмышлёной девице… И они станут приезжать на выходные. Не легче ли присвоить его, хоть это и кажется нереальным? И тогда с ней он будет откровенничать и веселиться под гнётом сумерек.

Он с благодарностью обнял её в ответ. Его сердце не стучало учащённо, как у тех мальчиков, с которыми она бывала наедине в комнатах с потушенным светом, когда они доводили начатое до конечной точки. Парадоксально, но близость с ними нравилась больше их самих. Безответные чувства – самая пленительная область искусства. Причём добиться результата вторично по сравнению с самим процессом.

Он обнял её по-братски. А она добралась до его губ. На мгновение причудилось, что всё состоялось.

Тим отпрыгнул, с силой разорвав объятия. Ошарашенная, она стояла под подёрнутой холодком дыма луной.

– Не говори ничего, – отчеканила она.

– Я…

– Не говори! Я всё поняла!

– Но я ничего не понял!

Мира со страхом заглядывала внутрь себя. Привыкшая делать это, чтобы облегчить собственную жизнь, теперь она ужаснулась смятенности своих ориентиров.

Уже со второй встречи у них начались бешеные отношения. Они по-дружески дрались и оскорбляли друг друга. Тимофей, любитель красоты и процветания, не опасный, а даже трогательно-беззащитный, располагал к себе с первого предложения, озвученного мягким благозвучным голосом. Колкий и лукавый Тим, раздражающий своей громкостью. Мира развязно разговаривала с ним, не применяя тех фильтров и масок, которые обычно используют люди в разговорах с посторонними или даже своими.

Дело было не в статусе, не в физиологии, а в неутолимом чувстве собственничества и невозможности помыслить, что он может расточать себя кому-то другому, пока она не у дел. Может, Мира слишком мало знала мужчин и даже в близких предпочитала видеть не их самих с их пороками, а отражение себя и созданного в отрочестве психотипа. Несмотря на всё свободоволие, Мира так и не смогла изгнать из глубин подсознания тошнотворный образ мужчины – избавителя и защитника. Будучи воспитанной умными женщинами, она понимала опасность играть с хозяевами планеты и поэтому предпочитала абстрагироваться от них.

А потом возник тот вечер, когда она вернулась домой ночью… И всё это закончилось в той мелкой речушке. Что привело её прямиком в пушистые кудряшки Вари и очередную ослеплённость чужой душой.

12

Они смеялись, сидя на полу по-турецки и потягивая мятный чай из невесомо-фарфоровых чашек. Закат хлестал в лишённые удушающего влияния штор окна, расплавляя их золотой пылью от бежевых, почти атласных облаков. И всё было покрыто каким-то шёлковым туманом эфемерного полустёртого романа, преломлено ровно до того, чтобы стать чуть размытым. Слова Миры опережали её мысли, она в нетерпении передавала Варе драгоценности, которые впитал её мозг, – то, что перечитала, передумала, пережила, как будто опасаясь, что, не найдя выхода, сокровища сознания пожухнут и иссякнут.

– Сколько смысла в жизни, которая, закономерно оборвавшись, оставила в истории крупицу себя, проросла в явлениях прочих, став катализатором чьего-то следующего прозрения. Ничто не проходит бесследно… А люди оказываются сцеплены больше, чем привыкли считать, возвышая каждый себя. Невидимая энергетическая нить, пронзающая всё живое на планете…

Опутывало здесь то самое, домоводческое, о чём Мира давно мечтала, но что никогда не сбывалось, рассыпаясь о несовершенство мироздания и наболевшие отвлечённости. Из открытых створок шкафов и кладовок виднелись деревянные вешалки и коробки с обувью. Старой, невесть откуда взявшейся из тех времён, которые дошли до Миры лишь посредством туманных фраз матери, фраз без начала и конца. Мира с детства впитывала завораживающий мир вещей старше неё, может, поэтому прошлое для неё обладало куда большей поэтикой и значимостью, чем оголтелое будущее. Вот отчего любила она подёрнутые закулисной пылью спектакли легендарных питерских театров, словно приотворяющих дверь в прошлое семей и династий, в её неуловимое уже детство, произросшее недалеко от этих времён.

Отворённая дверь на балкон неспешно вытягивала из сада его наполненный дух цветения и сок жизни. Чем смутнее Мира помнила отрочество и юность из-за непрерывной усталости и недостатка солнца, тем ирреальнее становились события. Порой казалось, что они окончательно канули в Лету, но восставали замаранными клубами при малейшем прикосновении к материальным носителям, отпечатавшим мгновения прожитого. Как часто на Миру накатывала ободранность собственной восприимчивости… иногда даже хотелось стать идентичной людям, которые ни о чём не беспокоятся и ничего толком не воспринимают, утопая в смартфонах вместо созерцания бледного северного неба, на которое так больно смотреть после полугодичной мглы.

Она как будто со стороны наблюдала за ними – словно сошедшие со страниц неспешного романа с балконами и весенними цветами. Но героини романов не бывают счастливыми, а столкновение с социализацией и свободной волей людей слишком невыносимо. Оно будто вырывает частицы существа, заменяя его суррогатами ложного опыта, лишь изредка имеющего ценность.

Всю жизнь живые бегут к счастью, а оно вырывается. Если в Мире когда-то и пробивался идеал жизни, то относился он только к внешней атрибутике. Что же значит быть счастливой изнутри, она так и не знала – слишком тяжёл был процесс протянуть хотя бы день. Благоденствие предполагало отсутствие отрицательных эмоций, но как же неинтересна сама себе и приторна она казалась, стерев гнев и мутную скорбь! Мира лишь чувствовала блаженство – наитиями, волнами, вспышками. Для внутреннего спокойствия, которое и оборачивалось счастьем, было нужно так мало, но оно так часто растворялось в монологах других людей, каждый из которых, казалось, так и норовил отвлечь от главного и поверить в свои мелкие невзгоды. Иллюзия утопии цеплялась лишь до тех пор, пока окна зажигались отблесками солнца, пока Варя отвечала на сообщения. Как только блестящий мир пошатывался, все эти сады, балконы и платья на деревянных вешалках переставали светиться и создавать антураж, а Мира в апатии сидела на широкой кровати просторной спальни и предавалась сладостной дрожи воспоминаний и самобичевания, пока ее длинная кофта грубой вязки валялась где-то на полу под ногами.

Воспоминания прошлого с годами как-то по-особому окрашивались, выпячивались, словно подсвечивались иначе. И приобретали всё бо́льшую ценность, особенно в контрасте с однотипностью настоящего. Приподнимали над людьми и событиями. В этом она и чуяла подлинный смысл жизни – понять причинно-следственную связь между произошедшим на каждом узелке пути и к концу жизни слепить подобие понимания.

13

– Сперва ты свежий, юный, каждый вдох – новь. Но проходят годы, повторяются ситуации и чувства. И уже тяжелее воссоздать золотой песок отрочества, – говорила Мира Тиму, словно первому и последнему. – Как в «Унесённых ветром»… такое впечатление роман на меня произвёл этой необратимостью времени.

– Занесённые тебе в голову депрессивные книги в подростковом возрасте – бомба замедленного действия. Из-за них ты так воспринимаешь действительность, – ответил тогда Тим.

Он говорил много. Часто – чтобы послушать самого себя или выдать парадокс. Метко, колко, за что она особенно его ценила. То, благодаря чему он перерастал обыкновенную жажду чужой плоти во имя процветания своей.

Мира оторопела.

– А без них я бы воспринимала действительность обывательски – было бы лучше? В подростковом возрасте жизнь была простой… Потому что я ничего не знала о ней. А эти книги открыли мне реальность.

– Реальность или перекрученный чужой мир девиаций и нытья?

– Что ты называешь реальностью? Уродливый мир, который слепили люди, не зная, как жить, и травя других собственным безумием? Тогда уж лучше моё нытьё.

– Стареешь.

– Возраст мне подходит как никогда. Вроде бы ещё есть и запал, и задор, да далеко до юности… Но жить надо. Тянуть, ползти, искать. Кто знает, сколько ещё чудес впереди! Играю сама в себя, но не дотягиваю до планки.

– Духовным поиском страдают бездельники, не знающие, куда разбросать жизнь, – отозвался он, лишь бы продолжить препирательства.

– Слова загнанного человека. А мы должны быть свободными…

– А вместо этого мы грустные.

– …но свобода сама по себе невозможна, поскольку мы заточены в этом теле и на этой планете. Чувство тупика – лишь отголосок этого сакрального знания, отпечатанного в генотипе. Каждый человек – салат из социальной жизни и чего-то то ли звериного, то ли полученного от необъятного понятия «душа», не имеющего общего с этой жизнью.

– Достичь земного счастья, как и твоей свободы, недостаточно.

– Да и нет его. Распадается на куски каждый день и изредка собирается вновь. И всё равно люблю я рассказы о предтечах, о начале времён… Словно моя собственная жизнь обретает смысл, раз уже на заре цивилизаций были такие искры.

– …а ты словно с самого начала, не натыкаясь на фальшь, шла верно. Самой своей сутью, направленностью.

Мира понимала, насколько стала занудной пожилой женщиной, молчаливо соглашаясь с Тимом, но по-прежнему опровергая его доводы при каждом скребущем воспоминании об их спорах ради споров. Просто чтобы столкнуться интересами и выбить новую уникальную искру. Ода взросления, медово разлитая по памяти, сменилась становлением – болезненным, северным, пугающим своей однообразностью и тем не менее набитым вариациями чувств и наитий. Она не хотела становиться теми девушками, которые целыми днями сидят перед компьютерами на благо компаний. Со стороны выглядит значимо и самоутверждающе, но ведь за пределами офисов распластана целая неизмеримая жизнь, которая проходит сквозь то время, когда они по скайпу общаются со своими генеральными директорами во имя бессмысленности, обозванной карьерой.

14

– Великая сила таланта – возможности видеть глубже, чем остальные, – которая заражает собой других и тянет человечество вслед за собой. О ней хочется говорить, её хочется оспаривать и низвергать, но продолжать поражаться, чем она так цепляет разнородных, ничем не связанных между собой людей. Я как-то прочитала, что нет великих женщин. И была поражена, насколько необразованный человек, не удосужившейся на уровне дилетанта исследовать тему, убеждён, что ему позволено озвучивать собственную ограниченность.

– Ещё говорят, что великая женщина – исключение, не понимая, что великий мужчина – тоже исключение. – В запальчивости упоительно округлённые глаза Вари блестели от спускающегося на них деликатного света. – А при доступе к образованию без ограничений мы результаты показываем не хуже, и это всего за сто лет свободы.

Её судья и поверенная. Говорить с Варей было словно дышать воздухом после душных стен под режущим искусственным светом и затягивающими в петлю однобокости разговорами коллег. От общения с ними будто исчезало её прошлое, то, чем она и была ценна. А оставалась только вылизанная оболочка, изрекающая умные фразы по специальности. И как же бывала пуста голова от этих терминов за обманчивостью значимости…

– Люди много говорят. Слишком много.

Столкновение с редчайшим полётом мысли в противовес серости, с которой даже не хотелось спорить. Мысли, которая не отзывалась о других уничижительно, а лишь негодовала, запертая на Земле и раненная несовершенством мироздания.

– Порой перечитаешь свои старые записи и с грустью вздохнёшь. Как кристально было восприятие! Может, оно никуда и не делось, но возродить его непросто за пеленой пустой усталости. Повторить бы это восхищение, вместо того чтобы недоумённо пожимать плечами и испытывать тошноту от помойки, льющейся из чужих ртов. Мало что прельщает как прежде, не остаётся адекватного времени, чтобы оценить какую-то книгу даже. Приходится надевать на себя личину, чтобы демонстрировать рефлексы на слова, обращённые ко мне… А если мне самой с собой противно, что ждать от прочих? Что они мне вдруг станут незаменимы?

Варя понимающе закрыла глаза. Она сочетала тепло и пессимизм, который не скатывался при этом в бездействие. Самым страшным для обеих было погрязнуть в трясине со слипшимся мозгом.

При соприкосновении с Варей Миру резала мысль, что женщину тяжело любить. К восхищению и сродству добавлялась конкуренция. Но только женщин как средоточие сакральности и интуиции и можно обожать по-настоящему. Мира любила в Варе то, чего не было в ней самой, но что проявлялось благодаря влиянию Вари. Мира не любила тех, кого считала хуже себя. В дорогих людях она ценила своё отражение или ту часть себя, которой ей не хватало и которой она потаенно завидовала.

Мира начала понимать, что ей недостаёт того уровня близости с Варей, который она тщательно выстроила. Захваченной их интеллектуальной верностью, ревностью и пропастью, хотелось запросто лежать с ней, гладить её вымытые волосы. Мира с раздражением думала, что какой-то несущественный самец имеет на это больше прав, чем она, Мира, понимающая Варю досконально.

– У тебя есть только это мгновение. И больше ничего.

– У меня есть годы за спиной, не говоря уже о прошлых жизнях. Это давит своим грузом, отпечатывается на каждом действии, даже когда кажется, что мы очистили разум.

А потом приходил Арсений, и Варя словно отлетала от неё, тут же всем своим существом переключаясь на него. Вроде бы достойный спутник любимой Вари, к которому не зазорно было ревновать. Обычно мужчины не вызывали интереса, а лишь неприятно скребущее отторжение, смешанное с омерзением. Но Арсений был не так прост и лубочен, как даже Артём. И слишком многое занимало его, и подавалось сгущённым юморком…

Оба смотрели на неё с опасением: не сиганёт ли она вновь в реку ради показного самоубийства. И Мира вынуждала себя разубеждать их своим преувеличенно довольным видом.

На первый взгляд Варя и Арсений были мягкой, слегка ироничной парой, танцующей в непрерывающейся гармонии. Мира попала под их очарование. Её парализовывало их благоденствие, их сочетаемость. Красивейшая пара, которая смеётся что-то себе, и никто ей не нужен… А ей бы просто в их тени погреться. Мира воображала, что они дают друг другу свободу, где дух преобладает над мелочностью собственничества.

Но первый взгляд никогда не оказывается верен у людей более чем с одним слоем.

15

Харизматичный, утверждённый в собственном благополучии, образовании и влиянии Арсений. Его будто вовсе не интересовали побочные результаты жизнедеятельности. И на собственную утверждённость он взирал с признательной констатацией очевидного.

Смотря на его пробивающуюся через кожу щетину, Мира смутно воображала, что для Вари всегда важнее будет Арсений. Потому что так устроено испокон веков – они уединяются вечерами, чтобы прорвать земную обложенность и впасть в трансцендентность. Они потакают природному выбору, который отдаётся в жизни такими вариациями красок… Проклятое устройство общества, зарождённое на общечеловеческих свойствах, которое вполне устраивало Варю, несмотря на всю её небесность. Привязанность к Варе, таким образом, исполнялась трагизмом, предвкушением и даже в воссоединении оставалась какой-то печальной, ориентированной на необходимость расстаться.

Тяжело было падать с пьедестала, куда Миру поместил Тимофей, прервав другие взаимодействия с людьми. Сознание собственной обычности и типичности было нестерпимее одиночества и ломки без подпитки другими, хотя и позволяло упиваться попранностью и непонятностью. Не была ли Мира больше одержима восхищением брата, чем им самим? Тим охотно поддерживал её идеи и без оговорок считал её лучшей. И тем не менее это не помешало ему отступиться.

Миру вновь захватывало пленительно-прекрасное чувство неразделённости, непонятности, недооценённости, которое захлёстывало особенно часто с близкими людьми, потому что только до них ей было дело. Чувство, определяющее её отношения с другими, охраняющее от них. Отсылки к матери, к её неудавшемуся роману, в финале которого она, по доброй русской традиции закольцованного несчастья, бросилась к отцу Миры. Дочери передалась эта одержимость невзаимной любовью. Очень рано она усвоила, что даже внешне однообразная женская жизнь наполнена палитрой чувств, причем редко светлых.

Мира поневоле проецировала на Варю своё фиаско с Тимофеем. Приятно было обманываться, что она никому не нужна, – так проще было желанно отойти в сторону. И вместе с тем истово хотелось добиться взаимности и быть милой, пряча оголённые клыки за полуулыбкой.

Главной целью Мириной любви ко всем им было запечатлеть себя в чужом сознании и извлечь из них что-то драгоценное для себя. Она не прекращала удивляться разности своих возлюбленных и способна была обожать лишь тех, кто восхищался ею. Невзаимная любовь хоть и окутывала налётом поэтичности, но не способна была продержаться в ней долго.

Так и наложилось одно на другое – атмосфера цветущести их душ, их увлечённости друг другом и невозможности отбросить затаённый диссонанс.

16

Всё больше узнавая, Мира всё сильнее хотела стать мужчиной и объединиться с какой-нибудь прекрасной и терпимой женщиной, первообразом «всего в себе». Как было бы легко, если бы не она была женой с обязанностью разрываться матерью и отрекаться от собственной самобытности, которую годами собирала по бусинкам, а имела бы в распоряжении прислугу, которая пласт колоссальной работы сделает сама, а Мире останется лишь выгуливать младенца по субботам и слыть отличным родителем за покупку мороженого отпрыску.

Она боялась мужчин, но не уважала их, полагая, что они строили своё благополучие, высасывая сок из женщин, детей и менее развитых народов. Тяжело было уважать преуспевших в изначально неравной схватке. С отрочества ждала Мира друга, партнёра, который в чём-то будет образовывать её, но и учиться у неё тоже, иначе вовсе не видела смысла вступать в какие-либо связи.

Поэтому свой неугасающий интерес к разбросу натур она трансформировала на безопасную Варю. Погрязла в тяжёлой палитре эстетики, с трудом поддающейся идентификации. Радость быть с ней, делиться глубинными переживаниями и значимыми воспоминаниями из детства, но почти лишённая восхищения телом, – желание прикасаться лишь как к ребёнку, неся на пальцах пыльцу нежности и потребности дарить. Враждебно относящаяся к мужской агрессии, Мира слабо представляла, как именно они жаждут женщин, и никоим образом не желала отождествлять себя с ними. Лишь в короткие мгновения, когда культура насилия и на неё налагала определённые шаблоны, Мира зажигалась от мыслей о других женщинах как о подневольных её самой в ипостаси мужчины. Но с течением времени Мира старалась отойти от этого отравляющего и оскорбительного уподобления. Для неё другие женщины аутентифицировали мягкость и силу, заточенные в оболочку в угоду господствующих условностей. Она хотела любить их и заботиться о них, создавая прочные союзы воли, интеллектуального сродства и взаимопомощи. Пока под эту утопичную модель подходила лишь Варя.

Собственная самость в обложке всё яснее ощущаемой потребности не уступать другим женщинам взвилась в Мире в этот период наслаждения линиями природы, где не было оголтелых решений. Становился ясным скрученный узел конкуренции, солидарности и восхищения, объединяющий всех женщин планеты. Получить одобрение Вари с её немеркнущей кожей было важнее, чем привлечь мужчину, который ничего не понимал в этих хитросплетениях.

Правдивы ли образуемые другим качества или лишь искажены кривым зеркалом воспринимающего объекта? И правдиво ли разочарование, или и то и другое – лишь иллюзия? Здесь нет правых и виноватых. Амбивалентность требует больших затрат, чем упёртость – раз и навсегда установленное мнение не может надолго стать преобладающим.

17

Порой хотелось увидеть в Варе живого страдающего человека, а не закалившуюся безгрешную статую. Во всём она была так хороша и умела, так внимательно слушала, что Миру иногда подташнивало – и она попалась на восхищение идеалом вместо исследования девиаций.

И вместе с тем Мира словно смотрелась в зеркало и видела в Варваре свою собственную черствость в вердиктах и быстроту на расправу. И ей становилось неприятно от этого портрета. Хотелось сохранить уходящую мягкость, уступчивость даже. Но выжить с таким романтичным набором и развивающимся шлейфом крашенных под стандарт волос не представлялось возможным.

Мира с отвращением взирала сама на себя. Колючая, до омерзения рациональная… И она когда-то была воздушной девочкой, читающей английских романисток и проживающей в огромном доме с вишнями под окном. Сидела бы там весь чёртов май и оценивала бы степень возрождения земли к новому плодоносию, а не это всё…

– Мы пойдём в лес завтра? – спросила размягчённая обычной отзывчивостью Вари Мира, стряхнув с себя эти измышления.

– Не могу, – прямолинейно отозвалась та. – У подруги день рождения, она что-нибудь придумает.

Мира не изменилась в лице, но оно постепенно стало более усталым, как показалось Варе.

– Ты не выспалась? – участливо спросила она.

– Всё отлично, – Мира наскоро улыбнулась, лишь бы избежать расспросов, и скрылась в прохладе холла.

Без неё могли обойтись… это унижало, но и не позволяло прочувствовать свою власть.

Мира опасалась идти против Вари. Её так любили прочие, абсолютно не интересные, что существовал ощутимый риск остаться одной, в то время как Варя будет купаться во внимании почитателей. И приветливость её несколько наигранна, как виделось Мире, полностью затянутой в свои внутренние брожения и помешанной на собственных реакциях, исследуя их с наблюдательностью Павлова. Она постоянно опасалась людей, даже тех, кто проявлял к ней только дружелюбие.

Развитые девушки патологически эгоистичны. Прошедшие в детстве суровую мысль, что никто о них не позаботится, кроме их самих, они потеряли часть чего-то хрупкого и прекрасного в себе, но приобрели плоть. Они наскучили Мире, будучи слишком на неё похожими, но только они и вызывали отклик вкупе с раздражением, отторжением и скрытым восхищением.

В голове Миры вертелись тысячи причин, почему Варя не несётся к ней по первому зову. И главным набатом стучало, что Варя дрянь, стерва, изменщица за этой обманчивой улыбкой тотальной сопричастности. Ведь именно так и рассуждали творцы, поливая желчью вчерашних муз:

Пусть целует она другого,

Молодая красивая дрянь.

Миру разбивал отход от чувства, что они с Варей заодно, заботятся друг о друге и будут друг для друга опорой, что бы ни произошло. Мира уже раз поверила в это с Тимом. Ей не хотелось черстветь и становиться циничной только оттого, что ничего не вышло из-за её собственной несговорчивости. Она отстранялась, а Варе казалось, что Мира намеренно отстраняется от нее.

У Мирославы двоилось в голове – сама она казалась себе то безудержно правой, то последней мерзавкой, очерняющей ни в чём не повинную Варвару. А повинна она, наверное, лишь в том, что не позволила сесть себе на шею, что при кажущейся мягкости чётко гнула свою линию. Парадокс – Мирославу восхищали только женщины, сочетающие в себе наиболее привлекательные качества боготворимой ею бабушки – ясную голову, стойкость и способность к восприятию поэтики, но при близком соприкосновении они оказывались тотально стальными, то есть слишком похожими на саму Миру. Порой образы даже сливались в один. Но бабушка заливала её своей любовью, как никто. А её безликие двойники лишь одаривали собственным эгоизмом и становящимся всё очевиднее признанием, что никто никому не нужен.

18

…и вот она сидела на полу в этом старом, почти заброшенном доме, не в силах противиться буйному запаху цветения за пределами тронутых тлением стен. Кто и когда построил этот дом? Для кого? Возможно, они надеялись проводить здесь неспешные, ленивые и исполненные неизгонимой тоски летние вечера. Summertime sadness… С семьей. В которую люди вкладывают столько сил и времени. И которая зачастую становится единственным приобретением на необъятном человеческом пути. Но для Миры семья никогда не была не только целью, но и желанием. Может, поэтому она и оказалась здесь в полном одиночестве перед этим замкнутым человеком с каменными глазами. Он не брался в расчёт. Он вообще не хотел говорить с ней.

Мира сама не понимала, насколько соскучилась по схожим местам предтечи своей жизни. Она гостила у родителей как-то вскользь, куда-то спешила и никак не могла воссоздать упоения прошлого. Сама не понимала, насколько была счастлива тогда отсутствием явных забот. Она была свободна как дух, как мысль агностика. Воспоминания о пропитанных природой местах смешивались в причудливое нагромождение, объединяя времена года, отрочество и юность, не помня людей, но оставляя ощущения от нахождения с ними, ослеплённость от познания их, от приоткрывания незапамятной тайны чужого и собственного сознания. Оставались лишь солнце и земля в животворящем тандеме, рождающем деревья и речушки.

– Ты считала, что Варя делала добро не потому, что так было правильно и нужно, а потому, что так она выглядела лучше и получала одобрение. Превознося её, ты тем не менее обожала выискивать в ней тёмные стороны. Наверное, от неверия, что можно радушно относиться к людям просто так. Потому что сама ты – грёбаная социопатка.

Мира молча слушала, поражаясь, как легко извратить то, что так трудно описуемо. Но и признавала, как её изводила потребность прятать свои настоящие противоречивые и истеричные мотивы в клубке с Варей, чтобы Варя не улыбалась другим, чтобы сосредоточилась на ней, Мире. Чтобы они были двое против всех… Чтобы утолить её, Мирину, потребность в родственной душе.

Мира путала, где в её отзеркаливании Вари зависть сплелась с обожанием, самоедством и ненавистью к существу красивее и изящнее. Её раздражало то, что одновременно притягивало: Варина доброта и аура сокрытых мотивов, такая невыносимая, если обращалась не к Мире. Хотелось быть с Варей в вечном тет-а-тет, но она, будто не понимая, приветствовала и вовлекала в их диалог остальных, не столь интересных. Постоянно перерубленные чужеродным вторжением фразы Миры отвратили её от желания высказываться.

Не первое разочарование, оно сначала словно и не тронуло, не резануло с окостенелостью старухи. Не так, как прежние крушения внутренних установок, начисто выбивающие из седла. В прошлом Мира меньше знала, на большее надеялась, и это было в чём-то приятнее – мир грёз цвёл пышнее. А теперь сквозила лишь голая констатация чужих промахов и безразличия. В какой-то момент она уже начала ждать неблагоприятного исхода. Её тошнило саму от себя.

– Варя ценила меня… но не как самую близкую душу. Совсем не то, что получала в ответ.

– Но ты сама виновата! Ты можешь просто приходить сама, а не ждать каждый раз, что тебя позовут. Ты можешь дарить любовь, а не только ждать, когда её на тебя обрушат.

– Это не в моём характере.

– В этом вся ты! Весь мир должен лежать у твоих ног. Единственная дочь родителей, которые едва не дрались за тебя. Не видя с твоей стороны взаимности, твоя свита не властна отойти, чтобы не обрушить на себя незаслуженный гнев.

Мира задумалась.

– Я прекрасно знаю, что такое быть отвергнутой, – твёрдо сказала она и вытянула шею.

– Как и любой человек на земле.

– Вы думаете только о себе.

– Как и ты… Ты… хотела быть с нами? Кем для нас?

– Я хотела быть для вас обоих исключительной.

– Вот где корень… в твоём фантастическом самомнении. Была бы ты глупее, я бы понял сразу. Вот почему ты оказалась в той реке – не смогла вынести мысли, что тебя возможно оставить.

– Не смей.

– Смею. Ты изначально настроила себя на провал, потому что страдать интереснее, чем быть счастливой.

– Здесь ты ошибаешься. Были причины предречь себе очередной провал.

– Провал с твоим братцем.

– Не тебе судить о Тимофее, – огрызнулась Мирослава, не почувствовав причитающегося негодования – она знала, что Арсений не способен в полной мере осудить её в силу своей оторванности от земли. Не мещанин… Но всё же он отвращал чем-то в самой своей сущности, походке… Раньше она не замечала этого. Мира всегда старалась видеть в людях эту блаженность, но неизменно ошибалась. Даже юродивые не брезговали своей мелкой выгодой и с удовольствием проедали милостыню.

– Ну ты же посмела убить моего ребёнка, – ледяным тоном отозвался Арсений.

Мирослава едва заметно дёрнулась и как будто передумала говорить первое, что пришло ей в голову.

– Ты пытаешься меня задеть. Но не выйдет – всё уже выжжено. Топчешься по пустому полю.

– Может, себя ты и убедишь в этом на пару дней. А меня не удастся.

– Ты… как мужчины любят бравировать своими лучшими качествами, оскорбляться в чистых чувствах, которых и в помине нет.

– И снова ты переходишь на абстрактные частности. Потому что меня уличить не можешь.

– Ещё как могу. Что тебе этот ребёнок? Только доказательство нашей с ней черноты, не более. Чтобы самому возвыситься. А ещё меня упрекаешь в непомерном самомнении.

– Об этом можно спорить бесконечно.

– Уходишь от темы.

– Ты слишком много читала, а общаться с живыми людьми тебе в голову не приходило.

– Живые люди намного более пресные и поверхностные, чем оглавление человечества, оставившее нам свой гений.

Арсений отвратительно расхохотался, перемежаясь своей немногословной пластикой.

– Какая же ты низкая себялюбивая баба! Мне надо было это понять сразу, а не пускать тебя в свою жизнь, где ты всё разрушила. А сперва-то ты смотрела на меня своими чистыми глазками. Змея!

Мирослава удовлетворённо улыбнулась.

– Вот почему она тебя бросила. Чужую жизнь разрушить невозможно, если в ней нет изначальной гнили. Ты просто оправдываешь собственную безынициативность.

Арсений напряг шею.

– Знаешь, ты просто типичный мужлан, который кричит о своей возвышенной цели и не удосуживается вымыть за собой тарелку. Вами наполнена планета благодаря попустительству общества, благодаря бездоказательной идее, что вы избраны, помазаны богом или лучше эволюционировали. Идее, которая соплями тянется с возникновения земледелия и никак не сдохнет.

Мира беззастенчиво смотрела Арсению в глаза. Когда-то он восхитил её своей мужественностью, не напоказ, а той, казавшейся истинной, которая так и кричала, что он другой, чем Мира, что всё его тело сложено иначе, без этих белых расплюснутых ладоней и бархатной кожи на груди. Возможно, ей не стоило верить в идею безупречности их союза. Как больно, что создаваемое в воображении всякий раз оборачивается той тёмной комнатой, где Варя корчилась в судорогах боли, пока её муж разглагольствовал об отвлечённых материях!

Понимал ли Арсений, почему именно Мирослава так привязалась к нему? Он был свято убеждён, что покорил её собственной выдержкой и интеллектом… скорбно произносил слова, что Мире не на что надеяться. Мирослава недобро усмехнулась при флэшбеке об этом. Он всегда стоял перед ней. Всегда Варе был дороже не в силу объективных причин, а просто потому, что родился мужчиной. Даже здесь, в деле сердечном, он обошёл её. Мира научилась мириться с тем, что мужчинам везде легче, что они не выталкивают из себя младенцев, разрушая свою самость, но не могла понять, почему даже в запертом женском мире, в мире, который, кажется, с молоком матери должен впитывать скрытую агрессию против мужчин и при удобном случае поступаться их доминированием, продолжается та же песня. Что он давал Варе такого, что не могла повторить Мира? Наоборот, только Мира понимала её скрытую боль, идущую с самого детства. То, что мужчины пропускали, как проходное, не затрагивающее. Арсений был лишь лестницей к Варваре, недостающим стёклышком в цветной мозаике её очертаний.

А хотелось быть только с Варей. Болтать с ней, смотреть в её вытянутые осмысленные глаза, на напев волос, не осквернённых краской. Всё, что бы ни делала Варя, о чём бы ни рассказывала, обладало каким-то смыслом, шармом, получалось лучше, чем у других.

Но их связь не пережила того, что произошло в той комнате, когда обе женщины уничтожили что-то в себе и друг в друге. И Мире снова приходилось собирать осколки себя после слишком плотных месяцев одержимости кем-то. Как чудно, что бабушка заложила это в ней своим неопровержимым примером!

– Ты просто мелкая эгоистка.

– Эгоисткой обычно зовут женщину, которая не собирается жертвовать собой ради прочих, не так ли? – едко пропела Мира. – Эгоизм – самое несуществующее из всех понятий. Неизбежное прибежище осознавшихся душ, которые понимают преступность «общественного блага», перемалывающего души под себя и оставляющего людей без лица. Но от этого не легче признавать, насколько никто никому не нужен. Эгоизм – система манипуляций. Есть два человека, которые хотят разного. Значит, оба они эгоисты, и никто не имеет права обвинять в этом второго.

– Тебя разве не настигла грязь некрасивого поступка, который уже необратим? Презрение к себе?

– Я не верю в искупление. То, что совершено, настигнет в любом случае. Поэтому и стоит тщательно обдумывать свои поступки. Переделать себя невозможно. Даже если захочешь, душа едва ли будет откликаться на изменённое поведение и всё равно сведёт всё к начальной точке.

– И тем не менее ты оправдываешь себя.

– Как и любой другой человек.

19

Варя облеклась в платье цвета травы, перечёркнутой ветками, начертала розово-коричневые губы. С заострённым книзу подбородком и выточенными стройностью скулами, не размениваясь, перешла к сути спустя пару часов вводных сплетен и смакования новостей.

– Хорошо жить как ты, без видимых порезов на сердце.

– С чего ты взяла? – огорошенно спросила Мира.

В последнее время она заторможенно реагировала на внешние раздражители, всё больше склоняясь к мысли о неважности этих копошений. Мира всё надрывнее убеждалась, что Варя думает о ней лучше, чем она того заслуживает.

Каждая считала другую не тем, чем она являлась в собственных глазах. Варя называла Миру нежной, а та видела себя отвратительно сорвавшейся с катушек грешницей, пробудившейся в ней за годы осознанности. И упивалась этим, отстраняясь таким образом от боли запоздалого признания, что жизнь идёт как ей вздумается, и сколько её ни планируй, как ни закаляйся, на выходе получишь нечто непредвиденное. Раньше она не желала повторять за матерью её вялые сетования, но каждая новая встреча словно затягивала в круговорот её правоты. Мира блестяще научилась смотреться едва ли не ангелом, улыбчивым, вежливым и пряным, готовым выслушать и посочувствовать. Но мало кто улавливал за этим прекрасную маскировку предельно унылого человека, боящегося остаться в одиночестве и тем не менее тяготеющего к этому. Человека, с сожалением воссоздающего себя по фотографиям весёлым подростком, обнимающимся с подругами, а не вынужденного переваривать взваленный на него обрыв информации, забивающей мозг до основания. Собственный образ отпечатался меланхоличным и вдумчивым, но этому противоречили фотографии разных лет. Потому Мира действовала по правилам, принятым в социализации, чтобы не рассориться со всеми без остатка.

– А разве нет? У тебя такой чистый взгляд.

– Я отвратительна. Сухая, обо всём судящая. Уставшая душа, не помнящая себя.

– Ты просто хочешь выглядеть востребованно, как твои кумиры. Всех интересных личностей ты считаешь ненормальными. Ты глубоко понимаешь свои косяки и то, насколько ты на самом деле чистая. И потому не желаешь что-то исправлять. Потому что и исправлять нечего.

– Есть. У всех людей есть что исправлять.

– Но разница в том, что́ надо исправлять, непропорционально велика.

– А взгляд у тебя чистый тоже. Но это не значит, что за плечами нет осадка. Это значит лишь, что мы не позволяем обидам и триггерам диктовать нам поведение или опускаться.

– Западная цивилизация щедро одарила нас пониманием, что нет счастливых семей, есть лишь те, кто неверно смотрит на них и принимает сложившийся порядок вещей без раздумий. Невозможно собрать воедино несколько разрозненных личностей, постигающих жизнь за переделами дома, и ожидать, что они придут к согласию и будут взаимодействовать без недопонимания и взаимных обид.

– И тем не менее даже моя семья, будучи такой, на выходе демонстрирует торжество альтруизма и взаимовыручки. Отец нежно заботится о бабушке… С годами они осознали что-то. Быть может, тяжесть уживаться вместе с каким-то рубежом рвёт менее больно.

Сейчас Мира поняла, почему так выделяла Варвару среди прочих – она смотрела глубже и трагичнее, чем остальные. Наверное, в силу каких-то детских причин. Они уже ходили друг с другом около темы несчастливой семьи. Благодаря этим недомолвкам и посылам, скрывающимся за намёками, Мира решила, что время пришло. Что пора уже кому-то поведать, каким на самом деле было детство залюбленной дочери двух не ладящих родителей. Спустя годы вдали у неё выработался смытый образ их пары, который при очередной встрече вновь приходил в негодность. Благодаря лютой совместимости родителей Мира не признавала перегибов. Она решила исцелить себя от того, что так беззастенчиво свалил на неё непродуманный брак слишком разных людей, где мать обожала страдать и снимать с себя ответственность, а отец без стеснения глумился. Идеальная русская семья постсоветского пространства. Просто потому, что так жили несчитанные поколения до и, если ничего не менять, будут жить после. Мать не интересовала правдоподобность, она с истинно женским воображением, роющим и вытягивающим из событий потаённый смысл, находила в людях им самим неведомые мотивы и щедро осыпала отца упрёками самого разного толка.

Мире с её возраста спорными казались многие утверждения матери, обиженной на всех и винящей мужа в своих невзгодах начиная от загубленной жизни и кончая отвалившимся колесом на чемодане. И уже с подросткового возраста, вынужденная анализировать свалившиеся на неё открытия, Мира чувствовала в этом подходе нечто ненатуральное – как-никак, а век бесправия унесла в свою могилу кипящая история человечества. Но многие продолжали за него цепляться, оправдываясь собственной безграмотностью и ленью. Добиться положения оказалось тяжелее, чем переложить ответственность за себя на кого-то, кто непременно начнёт злоупотреблять властью. Мирослава привыкла обращать внимание лишь на просвещённых людей и не могла поверить, что кто-то добровольно может регрессировать. Дочь так и не стала ни на чью сторону в затяжном и вялом споре родителей. Ей помогали устойчивый темперамент и наблюдение, что жертвы и палачи – весьма условные градации.

– Она нуждалась во мне, только когда я была маленькая. Теперь даже не предпринимает попыток сблизиться, не хочет слышать правду. Мама любит лишь беззащитных маленьких детей, но ни в коем случае не чужих, утверждая тем самым власть над ними. А со мной она будто не знает, что делать теперь.

– Матери такой титанический труд проделывают с детьми, а на них потом спускают всех собак.

Мира поджала губы, не смотря на Варю.

– Я поняла, – заключила Мира, – что мой феминизм вырос не на абъюзе отца, а на пассивности матери. Жизнь многолика. И даже мучитель матери может стать другом. Виновата, скорее, модель общества. Её-то мы и должны исправлять первым делом, потому что здоровое общество рождает здоровых людей. А не тех, кто винит исковерканных невежеством и страхами за то, что они не смогли пробить стеклянный потолок над собой. Нам говорят, что мы приобретаем опыт, а на деле становимся лишь изнасилованы социумом и той невыносимостью существования, которую он ставит перед нами. Или даже не он, а сама схема запуливания нас на эту планету. Но и выжить без других мы не можем.

– Где грань между податливостью и стервозностью?

– Грань в неадекватном восприятии людей, которое варьируется от желания твоей смерти в муках за прочойс до превозношения за плечи правильной формы. Планета нереально перенаселена, повсюду люди, а в головах у них солома. Какие-то биороботы на пикетах, которые чувствуют свою значимость, лишь заручившись поддержкой стада. Тяжелее всего жить, не имея эмоциональный отклик на людей. Ненавижу собственную обидчивость! Давно уже нужно сделать выводы и перестать истерить. Но душа гибкая.

Мира перевела дух, скорбно глядя в пустоту.

– Если ты себе не поможешь, тебе никто не поможет. Общество сделало больной мою мать, а темперамент и попустительство бабушки, любящей своих дочерей без оговорок, довершили дело. Тут виктимлейблинг верен процентов на сорок. Не у всех есть зубы и желание. Но в Скандинавии мама добилась бы куда большего, её бы по-другому взращивали. Ещё и провинция паразитировала на ней всю жизнь, выпивая и так неплодотворные соки.

– Общество подавляет всё, что вытапливается из его подгнивающих краёв. Общество, где нормально молчать, чтобы тебя не затоптали. Феминизм вылечил мои отношения, избавив меня от сексизма в сторону мужчин. Я не требую от них смелости, мужественности, финансовой обеспеченности. Не одобряю армии и того, что они тут же обязаны бить морду обидчикам. Но и у меня тогда руки развязаны – они не могут требовать от меня взамен обязательного ужина.

– Как вообще можно людей поделить по гениталиям и заочно возненавидеть одну из сторон?

– Нельзя. Много чего нельзя, что происходит.

– Говорить, что люди сами виноваты в своих проблемах, может лишь тот, кто не видел жизни или для кого она вынужденно чёрно-белая, предельно прямая и понятная. Тот, кто не понимает механизмов управления, подавления и формирования мнений, кто полагает, что люди рождаются и существуют как-то автономно от стран и их политических, социальных систем, наверное, могут говорить, что люди сами во всём виноваты, обнажая даже не бессердечность, а обыкновенную ограниченность.

– Бессердечность – это ограниченность… Блестящая мысль. Поступки людей необязательно логичны, хоть и рассуждаешь о них в самом разумном ключе. Но наступает миг – и разум затмевается, а наружу выходит скрытое. Меня забавляют комментарии о чьих-то ошибках – надо было понять, надо было догадаться, надо было логически рассудить, что тебя оставят одну с ребёнком, ограбят, изнасилуют, бросят в атомный взрыв… Критики словно сами никогда не были детьми и юношами, которые вынуждены открывать для себя мир сами и натыкаться на камни каждый шаг. Которые влюблялись и верили, что это навсегда.

– Если слушать всех вокруг и пытаться следовать их неосуществимым требованиям, можно сбрендить.

– А ещё можно отрекаться от всего во имя людей, которым плевать. И которые тебя же будут винить, что твои дела не очень.

– Самоотречение… Безнадёжная старь из веков, когда ничего было нельзя. А некоторые всё ещё за это цепляются. Лишь бы земля из-под ног не ушла. Жертвенная любовь – излом психики. Жертвы может требовать лишь строй, который доводит тебя до исступления безысходности, обобрав до нитки. Правда в том, что здоровый человек способен обойтись без кого бы то ни было, потому что мы «рождаемся сами, живём сами и умираем сами». Сказки о жертвенности – крик о помощи от людей, обманом затянутых в жёсткие рамки господствующего строя, людей, изуродованных сложившейся системой ценностей, но не признающих этого и орущих, что им-то комфортно, нечего другим ныть! Правда в том, что одна в ситуации ограничения может выдрессировать себя извлекать выгоду из собственной сломленности или начать обороняться, а кому-то по кайфу и хиджаб. Мне повезло: эксцентричность родителей лишь заставила меня быть спокойной к мелочам и терпимой к порокам других. Может, тут дело в темпераменте, но я верю, что человек воспитывает себя, что фатализм верен лишь для тех, кто в него верит. Мне очень помогли книги по популярной психологии про ком созависимости. Это надо преподавать в школе, а не слово божие. Слово божие – чтобы глаза залепить смолой. А их надо растопырить до боли.

– Как верно ты говоришь…

– Моя семья научила меня смотреть за пределы коробочки, в которую нас кинули на дно и залепили рот дутой мощью некогда и правда великой страны. А если не смотреть на то, что моя мать чуть не покончила с собой во время затяжной послеродовой депрессии, спровоцированной и рукоприкладством отца, моя жизнь была вполне безмятежна. Пока она не рассказала мне, я считала, что шрам у неё на животе от утюга. Ожог. Но люди любят всё опошлять и подстраивать под свою одномерную систему восприятия. Поэтому эта трагедия трансформировалась в эпизод, где мама сама, наверное, виновата. Что родилась в обществе, где это – едва ли не норма. Что виктимлейблинг – почти факт для недалёких голов, не окончивших даже техникум. Мать моя – типичная жертва Руси, которую в лучших традициях стокгольмского синдрома славит. Мне в этой стране, отодвигающейся с каждым годом всё глубже в века, потому что погрязнуть в грязи легче, чем стремиться к свету, уже душно. А Мама ежечасно критикует всё и каждого, первым делом выискивая в человеке недостатки. Особенно акцентируется внимание на неряхах и больных, хотя сама постоянно болеет и раскидывает вещи… Она похожа на Кая, видевшего мир через осколок зеркала в своём глазу.

По наитию, само собой почти вырвала из гортани, протащив по пищеводу колющим кольцом. Мира могла сколько угодно демонизировать Варю, убеждая себя, что даёт ей так много, а взамен не получает сторицы. Но один ласковый взгляд развеял все недомолвки.

20

Вытянутые глаза Вари с горечью устремились на Миру.

– Прошу, не смотри на меня так. Я – не жертва, не собираюсь устраивать истерики из-за собственных демонов и искать спасения в наркотиках. Не собираюсь относиться к другим как к дерьму, потому что не могу совладать с собой. Я переборола это. Проанализировала. Вылечилась. Делать из неровной истории взросления трагедию всей жизни – попустительство слабоволия. Тем более и мать моя не так проста, как кажется. Огромная проблема людей в том, что они забывают, отчего всё так, почему именно они такие. Они не анализируют, не задумываются. А лишь выцепляют совершённое.

– Я, например, сама не смогла справиться, – разлепила Варя уста после красноречивого молчания. – Зато теперь могу порекомендовать отличного психолога. Который не будет травить тебя стереотипами и собственным субъективизмом. Который скажет тебе, что ты ни в чём не виновата. Потому что ты продолжаешь винить себя в несложившейся судьбе матери.

– Я и так ни в чём не виновата. Я не просила рожать меня.

– Мне бы твою уверенность тогда… А людей ты видишь хорошо. Тебе надо было стать психологом.

– Такое можно сказать каждому мало-мальски наблюдательному человеку. Но здесь нужны определённый склад и терпимость, граничащая с цинизмом. А я не выношу людей – они всё разрушают. Они отпугивают. Не могу представить, что они сидят передо мной и выливают свои помои, параллельно выпрашивая оправдания и очернения кого угодно, но не их самих. Я стала сторонним наблюдателем. Да и психологи больше надумывают себе сами или собственную предвзятость обрушивают на пациента. Вплоть до того, что неясно, кто кого лечит.

– Ну нет. Хороший психолог ставит перед тобой зеркало и помогает увидеть то, что сам отказываешься или действительно не можешь. Порой очень важно услышать, что вина реально не в тебе.

– Вина редко в нас, но мы всё равно оказываемся виноваты. Потому что юдоль наша слишком наполнена капиллярами.

Варя скорбно улыбнулась, царапаясь о мнение кого-то дорогого, кто неожиданно озвучил нечто ранящее.

– Перенос вины на жертву.

– Нет! В другом контексте! Не в области бытового или материального ущемления. Просто я больше не понимаю людей, отказываюсь. Раньше мне хотелось их понимать. Наверное, к ним надо быть терпимее с летом лет, но я не могу. Вижу только, что они сами – источники собственных проблем. Раньше я добрее была. А впереди – ещё долгие годы, и я не знаю, в каком качестве выйду из этой битвы под названием «созерцание». Раньше мне нравилось наблюдать за людьми, они казались интересными. Теперь мне хочется бежать не оглядываясь.

– Знаешь, в нашем возрасте уже начинаешь понимать, что отдельные люди не виноваты. Что они просто заложники стереотипов и общественного уклада, строя, религии, менталитета. Что в них говорят только отголоски тех, кто, в свою очередь, повторяет лишь чьи-то отголоски. Что проблема вне, она опутывает нас над уровнем, а потом уже проникает в головы, где продолжает разлагать жизни. Это как споры грибов. Мы не всегда виноваты, что они в нас проросли. Но если уж исцелились – то нет нам цены.

21

Мира нисколько не верила напыщенным заверениям в вечной любви – за ними каждый раз скрывалась патологическая эгоистичность поэтов, которые после написания торжественной оды о белом платье и тотальной недосягаемости отправлялись прямиком в публичный дом.

Но хоть раз обмануться в собственном цинизме было бы приятно. Возродились бы прежние, до ран молодости, ослеплённости юности. Мира поняла, что с течением времени окончательно утеряет остатки связей с людьми просто потому, что слишком явно видит их мелкую для себя выгоду. Точно так же отчётливо, как трещины на дорогах с запёкшейся в них пылью. И открытие это объяснило очень многие обиды и недомолвки.

Мира считала, что человеческие чувства имеют значение только в преломлении искусством – запечатлённые в потрясении, в смаковании жизни, так свойственной русским рок-исполнителям. Остальное – лишь дымка, а принятие мира приводит творца к бесплодию. Но искусство беззастенчиво врёт, воспевая музу или друга, не спеша обнажить истинное хищное лицо творцов – патологических эгоистов, не способных поступиться собой во имя другого.

Мира создала для себя безвыходную ситуацию, полностью отринув роли, приписываемые женщинам, от которых последние получали мазохистское удовлетворение, и требуя от других женщин относиться к себе как к мужчине. В то же время Мира без стеснения признавала, что сама на редкость амбивалентна и осуждать прочих за это не может. Но легче от констатации собственной дезориентировки не становилось. Хотелось заграбастать всё, всюду копнуть, почитать и про фагоцитоз, и про Мурасаки Сикибу, померить и брючный костюм, и воздушное платьице, всего добиться самой, чтобы никто не смел ей ничего предъявить, а родные гордились, но и быть оберегаемой для разнообразия. Сохранить баланс и не спятить… Получить удовольствие от близости с мужчиной и не обжечься об него, заработав в довесок парочку инфекций.

22

Вернуться бы сейчас за столик случайного утра под взгляд насмешливого парня с гибкими кистями, служащими свидетельством артистичности и нетерпеливости в том, что будоражит. Но она продолжала стоять на испещрённом каплями асфальте в синем платье с цветочными разводами, не оборачиваясь на окно с его взъерошенным профилем. Словно он был обычным застенчивым кавалером, а не эксцентрическим центром любого сборища.

Совсем недавно он уплыл к другим девушкам только потому, что они имели с ним меньше совпадений в последовательности нуклеотидов.

Острое чувство конца, абсолютно необходимое, будоражащее пленительностью. Совершенно любимое. Жизнь мчится вперёд, отщепляя куски от прошлого. И остановить это невозможно… Остаются от неё лишь неровные вспышки ощущений да опыт, продолбившийся в голову.

«Варя беременна, – проносилось в голове. – Я больше не нужна ей. Стану лишь подругой из прошлого, которой пишут пару раз в год, чтобы прислать фото растущего чада». Мира, которой дети чудились не более чем финансовой ямой, не могла поверить, что кто-то добровольно согласен разводить их. Если бы только это мог быть её ребенок от них обоих, упрочивающий её положение, а все они жили дружной коммуной… Жена для утех и жена для пользы, а между ними мужчина, но не как цель, а как ресурс. Чем больше в отношениях людей, тем слаще и хмельнее их веретено.

Насмешливые, оголтелые, остроязычные, брат и сестра друг от друга старались скрыть глубину тоски и сожаления. Тим что-то рассказывал из актуальных новостей, а Мира смотрела на него с плохо замаскированным сочувствием и неверием. Его энергия, которую он так беззастенчиво расплёскивал вокруг, и на сей раз дошла до её внутренностей. Почему её так увлекали его образ и лупоглазость средних просторов? Впечатался внутри… Почему ей вообще нравились мужчины? Разве не всё равно, от человека какого пола получать удовольствие? Инстинкт невидимо перерастал в осознаваемую констатацию, а не в поиск первоисточников.

– А ты думаешь, мне пришлось легко? – ответила на рассказ о его горестях последнего времени взрослая женщина с уставшим, но до пугающего осмысленным взглядом.

И он, который никогда не лез за словом в карман, замолчал, как молчит мужчина, который всё понимает, но страшится лезть в дрязги вулкана женской души, вытапливающегося из неё и грозящего ошпарить окружающих.

– Ты не понимаешь… Мы похоронили сестру, когда я был маленьким. Мать больше не решилась родить. Она и так натерпелась в одиночном материнстве. А я детей хочу, иначе всё прервётся.

Тим сам себе страшился признаться, насколько его возбуждала идея инцеста и отношения семьи к ним как к падшим. Но решиться на то, на что Мира дала недвусмысленное согласие, он не мог.

– А я всё испортила тебе.

– Не надо…

– Почему не надо? Ты же оправдаться хочешь? Ведь это то, чем люди постоянно занимаются помимо осуждения остальных.

Тим изменил выражение лица с дружелюбного на саркастическое.

– Если ты так это видишь, твоё право.

– Знаешь… Мне надоело чувствовать себя виноватой во всём. Думаешь, что я отвратительна, – думай. Мне плевать. Я не обязана быть сестрой милосердия и оправдывать всех, кто причинил мне боль. Отец наш явный абьюзер, хоть я его и люблю, а матери моей всё осточертело. Семья моя никогда не существовала взаправду – это лишь группа разрозненных людей, по экономическим причинам существующих на одной территории. Хотя в целом детство вызывает умиление окрашенности в золотые тона. А мечтаешь порой о сплочённости дядюшек и тётушек. Но цена за это сплочение – непрекращающаяся женская работа в поддержании связей, утомительная и оборачивающаяся непрошеным вторжением в частную жизнь. Так вот… Я ничего этого делать не буду. Я не буду поддерживать связь с тобой только потому, что ты мой брат. Слишком многого ты хочешь, чтобы жопку не ободрать. Но так не бывает.

Девчонка, которая при драке с ним отломала спинку кресла и хохотала при этом, как умалишённая. Била больно, вгрызаясь ногтями под кожу. И с нежностью, пропорциональной агрессии, обнимала потом его голову. Она столько времени потратила, чтобы оздоровить себя, быть счастливой, применить к себе советы по позитивному мышлению. Чтобы выжить в занесённом теменью городе, в разъедающем метро, где обилие людей внушало извечное омерзение.

Так тянуло вновь захотеть… Стоило только задуматься о прошлом, о том, где и с кем хотелось бы быть сегодня, – и бережно налепленная мембрана растворялась, обнажая исконную человеческую беспомощность перед неподвластным. Подвластно было лишь мышление, угол, под которым Мира позволяла себе исследовать окружающее. Чтобы стереть безжалостный след поколений, выращенных в стране, каждый строй которой приподнимался на их костях. Чтобы забить беспомощно разеваемые лишь в жалобе рты женщин, которые рожали друг друга на убой традиций.

23

Оголтелая, наполненная событиями молодая жизнь, сочащаяся красками, не дающая продохнуть. Стремящаяся всё объять и понять. С содроганием наблюдающая за тем, как другие прозябают в отбросах собственной слабости и всеми силами эту слабость оправдывают. Жизнь, выплёскивающая душу в дегустации мига, ловящая пронзающий сгусток чужого существования.

Вот парадокс: в первые дни исчезновения Тимофея казалось, что что-то оборвалось, ушло безвозвратно. Но жизнь просто катилась дальше в бешеном ритме, так же писали девочки, такими же вкусными казались печенья. Времени смаковать боль почти не оставалось. Может, Мира слишком выдрессировала себя на КПД, но регенерация молодого духа, если не упиваться бедой, проходит быстрее, чем представляется.

Он сидел напротив. По-прежнему задиристый, искрящийся. С лёгким налётом понятной грусти. Смотрящий на неё с выжиданием. Любимый, желанный предатель.

А Мира удивлялась, насколько полна у неё голова. Альманахом по Довлатову. И последним концертом HIM. И тем вечером, когда она распрощалась с девочками с прошлой работы и рыдала в пустой потемневшей квартире, опёршись на кости коленей. Всё это было уже без него и по его же воле. Жизнь не стала хуже, она изменилась. Мира обрубала прошлое уже не в первый раз и научилась извлекать из этого неведомое удовольствие, с лихвой презирая тех, кто боялся бросаться в бури будней. Она привыкла одаривать себя снисходящей гордостью за собственное полнокровие.

– У меня нет времени страдать, – пошутила Мира, но Тим улыбнулся с трудом.

Он словно чего-то ждал, смотрел на неё с неуловимой надеждой, налагающей на неё обязательства.

– Знаешь, жизнь так устроена, что не всё, что было нужно, нужно спустя время. Скорее, с нашим темпом наоборот, – добавила Мира.

– Ты настолько легкомысленна?

Мира вспоминала всех этих девочек и мальчиков, которые прошли сквозь жизнь, пронизали её паутиной своих реакций, обрубками фраз и ушли каждый своим путём. Каждый ушедший человек отпечатался оторванной частью, без которой она беднела. Осколками, распластанными в пространстве, рассеивающимися во времени, замирающими, забывающимися.

Люди давали информацию, настроение. Идеи. И каждый был при этом закрытой недоступной системой, варящейся в продуктах собственного метаболизма. Теперь Мира понимала, что желание вернуть этих людей в какой-то степени было тоской по искрящемуся прошлому, а не по ним самим. Она любила тех, кто был до, а не после… Роковая черта. Точка сингулярности. Тоска не по людям, а по своему золотому прошлому. По древнему страху безвозвратности бытия.

Куда это всё делось? Их безудержные многокилометровые прогулки по городам и сёлам, безумие и ослеплённость нежеланной страсти. Споры, слёзы, дрожь и экстаз. Короткое лето в Ленинградской области, вклинившееся в память дрожащим объективом зрачков. И предшествующий этому весенний воздух подземных цветов, давних странствий к дому. Шелестящая прохлада и свежесть порошка с лёгким отливом кожи, пахнущие простыни в спальне.

Если бы Варя сделала аборт… А не то делить её придётся ещё и с младенцем. Эту битву Мира проиграет. С Арсением ещё можно было тягаться или модифицировать своё отношение к нему в спектр. Варя философски относилась к потере людей. «Это естественное течение обстоятельств», – говорила она. Мира побоялась стать частью этого и вела себя по отношению к Варе максимально предупредительно, понимая, что в случае чего её просто вышвырнут. Вместе с тем Мира старалась реверсивно обратить эти слова на их авторку. Чувство облегчения и возможность побыть хуже, чем пыталась казаться, удивили её.

Миру вообще преследовало какое-то духовное отупение от измождённости. А мысли грызли, неслись вслед, так часто нежеланные. Но мысли для того и нужны. А дружба нужна для того, чтобы подтверждать догадки друг друга. Умная, до неприличия логичная, до отторжения здоровая и правильно мыслящая, всё делающая вовремя и верно Варвара… Поражённая категоричностью умных женщин, которые слишком рано поняли мифичность сказок о том, что кто-то будет заботиться о них. Практически шаблон, который бесил тем, что к нему невозможно было придраться и тем более до него дотянуть. Как только казалось, что Варя достигнута, она будто вновь уплывала к начальной точке дружелюбной, но не проникновенной сопричастности.

– Я поняла, что имел в виду Ретт, когда говорил, что предпочтёт видеть прошедшее целым, а не пытаться соединить раздробленные куски. Воспоминания уже не те с течением времени, повторять их – значит разочаровываться. Порой, чтобы до чего-то дойти, дорасти, что-то понять, надо изменить жизнь. Оборвать прошлое, больше не способное даровать вдохновение. Кинуться в неизведанное, оставив воспоминания, пронизанные острым чувством безвозвратного…

– А может, воспоминания ты не можешь повторить, потому что не удовлетворена чем-то сейчас?

– Покажи мне того, кто всем удовлетворён.

– Люди счастливы, пока сами этого хотят.

– Виктимблейминг махровый.

Припомнилось сгущённое золото волос цвета солнца, едва коснувшегося горизонта, чистый окутывающий звук, наполняющий комнату. И круглая серьга, с громким стуком прокатившаяся по полу. Они босыми сидели на полу в продуваемой комнате с по-питерски безмерными потолками. Мира плакала от невозможности поверить, что миг конечен, и от страха жить как прежде, уже не будучи прежней. А Тим, расколотый пополам, добивался сопряжённости со своей семьёй и восстановления утраченного, того куска, от которого Мира с болью отмахивалась, – слишком тяжело было наблюдать разложение родителей. А помочь им могли лишь они сами.

Тлело внутри, но тление покрывалось силой – необходимостью понять, как должно и единственно верно. Просто время пришло. То, что когда-то было самым желанным, притёрлось и замылилось перед глазами. Детская комната теперь казалась крошечной, а юношеская – тёмной. Так она и начала жить – надстраивая себя к прогрессу.

«Нет ничего, что я не могла бы», – мычал мозг, когда Мира вставала из-за столика, не смотря на Тима.

Сжать зубы и шагать дальше в неуютный свет питерского лета, с прежней дрожью ожидая сообщения от Вари и перед собой же делая вид, что не в этом главная радость дня.

24

Сплелись. В разные стороны торчали ступни, локти. Теплота тел окутывала его. Не так, когда он только наблюдал за ними издали. К нему вернулось существенно пошатнувшееся чувство собственной важности, первичности, главенства. Эти две женщины, и особенно несносная Мира, принадлежали ему. Варю-то он щадил, потому что она не так скалила зубы в ответ на его непреложные изречения. О Варе хотелось заботиться, подбираясь тем самым до мечты о заботе матери. Миру же он любил как женское составляющее собственного эго, как девочку-сорванца, с которой идентифицировал себя в детстве, хоть и приходил в бешенство от её перепадов. Посредством неё он самому себе хотел доказать собственную значимость, выставить себя на обозрение, чтобы Мира восхитилась.

Как и должно было быть, восторжествовал гармоничный порядок. Отзывчивые, податливые, они оплатили ему за недели отверженности и уходов от него в поля с возвращением после полуночи. Властелин над беззащитными существами, внутри которых бродили уродливые вариации отношений и симпатий. Он вытравит это из их чёрт-те чем набитых голов. Его дом. Его жена и любовница, между которыми не собственные закрытые от него отношения, а вражда, ревность и потребность жить в мире и согласии ради него. Как у Буниных, а не у Анаис Нин.

И вот Мира, насмешливая, критикующая его, тянет к нему свой налитый соком рот, а руки становятся чрезмерно жилистыми даже для неё. В её чётком уме нет ничего женственного. Вкупе с уважением он чувствует к ней пугающую и беспомощную тягу, как к жеманным молодым людям.

Мира кладёт Варю на спину и смотрит на него с торжеством, добираясь до изнанки её бёдер. А потом торжествует и над ним, но уже не ментально.

И Варя… со спелой грудью, впервые обнажённой перед ним. Почему он так явно отринул её тело вначале, пленясь духовной связью, которой никак бы не помешала физическая? Чего он боялся? Христианство не довлело над ним уже давно, неужели же оно въелось в сами заготовки рефлексов? Почему он мог как угодно извращаться с падшими женщинами, но не способен был притронуться к этой туманной богине? Боялся осквернить её и далее созерцать этот распад во всём его ужасе? Боялся осквернить её собой… самым запятнанным из этого трио. Но единение с Варей разочаровывало холодностью. И своей, и её.

Изнасиловать бы обеих. Да страшно… На это тоже нужна своя больная и бесчувственная решимость.

Тёмная глубь спущенных штор, в которой Арсений так вольготно чувствовал себя, начала играть с ним злую шутку. Он подолгу сидел, зажав лицо руками, в плену каких-то странных видений, не снов, не воспоминаний… Чего-то совершенно иного, нового и пугающего. Ещё более пугающего, чем эта лохматая девчонка, вторгнувшаяся в его дом и установившая в нём странные обычаи.

Арсений ревновал Варю к Мире и упивался этим. Варя беременна от него, едва соображал он в какой-то прострации. Но ребёнок будет двух женщин, они отнимут его, как они всегда делают, выгоняя мужчин на улицу и устанавливая в доме безраздельный матриархат. Чёртовы ведьмы! Всё, что им нужно, – это семя. С остальным они великолепно справляются сами, хоть и ноют на каждом шагу. Захватывают исконную власть, единственную, которую у них не оспаривали тысячелетиями.

Если бы только Варя была более мужественной, надевала пиджаки, которые так идут ей… идеальная кожа, тонкие кости… Как же она притягивала! Если бы только совладать с её непоколебимой женственностью, бьющей током и парализующей. Что внутри этих недр? Клыки, заклятья. Если бы только не бояться её недоразвитости по сравнению с мужчинами. Но какие же они непокорные – не подступиться… Прямо как мать. Внушающая ему чувство бессилия и изматывающего соблазна.

Ужас при мысли об оскоплённом человеке, родившемся неполноценным, вновь заполонил разум при воспоминании об обнажённой женщине. Словно и ему это может передаться и лишить привилегий, запятнать. Именно поэтому он ничего не смог сделать с Мирой, даже когда почувствовал угрозу. Стоило припомнить историю человечества, накатывало небрежение к отличающимся людям – физически, эмоционально и ментально.

«Люди боятся того, чего не понимают. ГМО, гомосексуальность, загробную жизнь», – те слова Миры врезались в мозг, подгрызаемый хроническим воспалением. Отец табуировал тему однополой любви, и Арсений вслед считал её запретной. А Мира, заметив его заинтересованность, продолжала:

– Какая чушь… Объяснить океаны человеческой психики детским желанием секса с матерью, чрезмерной властностью или, наоборот, отсутствием отца. Секса в чистом виде не бывает. Он всегда окрашен девиациями и межличностными взаимоотношениями. Здесь нельзя объяснить всё по линейке. Здесь мало помогут даже исследования и контрольные группы. Потому что придётся исследовать каждого человека годами, от и до, да и в таком случае он наврёт. Констатировать что-то с миной знатока – смехотворно.

25

– Молодость – это когда ты днём страдаешь от любви, а вечером скачешь есть мороженое с подругами.

Варя блаженно засмеялась, откинув голову, отчего короткие вьющиеся пряди окунулись дальше плеч. Мира заворожённо смотрела на неё. Её охватила блаженная полнота существования – божественный коктейль из молодости, солнца, летнего дня и желанного существа рядом. На лица им спускались тени низкотонных листьев северного лета, стены домов на короткий миг погружали в холодок мрака.

Откуда она взялась, эта изумрудная девочка со сталью и гордостью в пологих глазах? Не бывает у людей, не прошедших через суровые уроки жизни, такой осмысленности. Ничто не даётся просто так, за исключением готовых шаблонов семьи, государства и мышления. Остальное приходится отвоёвывать. Но тем слаще полученные плоды. Тем дороже человек с открытыми глазами, не попадающийся в уготованные ловушки. Человек, разделённый с другим невидимой, порой почти стирающейся стеной восприятия.

Пригород с его отрешённостью. Расступающееся утро, погрязшее во влаге равнинной теплоты. Старые уездные домики, попахивающие подгнившим деревом. Какая-то окутывающая благоденствием, а вслед за ним непомерной скукой и тупиком жизнь, из которой хотелось вырваться, чтобы затем вспоминать её безмятежность.

Мира без страха быть растоптанной говорила, воодушевляясь тем, как её слушала Варя – одобрительно кивая, клоня голову набок. Она производила впечатление одновременной силы и хрупкости – как раз того, что так вдохновляло Миру раньше, когда она только вступала в мир и запоем читала романы о пышных кринолинах и изуродованных судьбах. Всё в Варваре было приведено в заманчивое созвучие. Тем не менее она ни на миг не производила впечатление классической романтическо-уступчивой героини, слишком самостоятельно распоряжалась собой. Такая обманчивая импрессия могла быть навеяна лишь её размягчённым настроением, когда она беззаботно хихикала над каждым произнесённым словом и жмурилась от удовольствия.

– Не так давно меня манили интерференция людей, их расплывы и неописуемость душ. Чем больше думаешь, что постиг, тем больше остаётся потустороннего в сгущённой энергии иного, которую он принимает за свой характер и исходит из его чаяний и одобрения. Человек не один, даже когда стремится к одиночеству. Люди проникают в нас, оставляют споры своих нейронов. И порой своей паутиной рушат чужие жизни. Стоит только дать им свободу проковырять недра чужой личности, разноликой, как переливы воздуха на закате.

Варя с одобрением посмотрела на Миру. Её будоражили безапелляционный тон последней, светящаяся от отсутствия меланина кожа и как будто смущённые манеры от опасения показаться непривлекательной. Что не препятствовало изливанию желчи в нецензурных выражениях.

– «Жизнь может быть прекрасна, если знаешь, что с ней делать», – сказала Грета Гарбо. Почему же я чувствую такую усталость и неоправданность надежд, хоть век насыщенный? Так не хватает солнца… И остальные завидуют мне только потому, что я была на концерте Evanescence. А то, что я с ума схожу, похороненная на зиму едва ли не на Полярном круге, в расчёт не берётся.

Мирина тотальная доброта к Варе была окрашена непонятным чувством жажды, чтобы её оценили по заслугам. Чтобы возвыситься в собственных глазах за счёт полёта в зеркале другого. Чтобы обезоруживать собственной напускной добродетелью. Чтобы отплатить Варе сторицей за её благодушие, когда Мире было так тяжко. Варя делала отношения других лучше, сплачивала и смягчала их. Мира видела в ней улучшенный вариант себя.

– И умные девочки беззащитны. А мне не хватало твоей силы.

– Любая сила иллюзорна и зиждется лишь на договорённости социума. Все мы сильны, пока нас не избили на допросе.

– Ты сильная, не я, – повторила Варя.

– Ошибаешься, – отвечала Мира спокойно. – Сила тяжела, но слабость несёт ещё больший груз. Жизнь в принципе невыносима. Вы думали, что я хотела покончить с собой… Но более жизнелюбивого человека вам не найти. Я в категории, которая никогда этого не сделает. Беру от жизни то, что она мне предлагает, – слишком контрастен пример матери, которая вовремя не схватила. Я молода, и долго буду молодой. Лучше бы на всю жизнь. Молодость – это уметь видеть весну, наслаждаться влажным запахом земли… Даже невзирая на мою вечную сонливую меланхолию из-за жизни на севере.

– Это ты сейчас так думаешь. А тогда тебя затуманил миг, наитие. Я прекрасно понимаю это…

– Нет, Варя. Я играю в жизнь. Но даже играя, я от неё не откажусь. Слишком она фундаментальна. Особенно после того, как я своими глазами видела, что моя бабушка, лежавшая в реанимации два месяца, оправилась. Преодолела себя и цеплялась иссохшей рукой за край стула, чтобы подняться и пойти. Это торжество человеческого духа. И тогда я поняла, насколько смехотворны мои жалобы. Особенно на отсутствие времени. У неё времени вообще могло не остаться, и тем не менее она вставала и неуклюже шла по комнате. Чтобы продлить расплавленную боль бытия. Мы привыкли выживать. Нам ничего другого и не остаётся. Жизнелюбие трансформируется в обыкновенную тягу выжить, вытянуть. Социум не отобрал у нас древнего консенсуса эволюции. Он лишь трансформировал его и бросил нам под босые ступни несколько бонусов вроде медицины и предыдущего опыта человечества, заточенного на бумаге.

– Да… – блаженно протянула Варя. – И при этом все мы наркоманы в чём-то. Семье, закатах… Фанатизме.

– Проще говоря, зависимые от эмоций обладания или поиска.

– Да…

– Знаешь, меня периодически затопляет тяжёлое чувство, что то и те, кто составляет жизнь, уже безжизненны. А нового нет, или оно не так цепляет. Что сила и солнце остались в прошлом, а впереди лишь измождённость и отсутствие смысла. Но именно в середине тусклого сумрака затяжной зимы, в какой-то из беспросветных вечеров разгорается меланхоличная, цепляющая и неиссякаемая жажда жить, жажда всплыть, дотянуть. Потому что впереди ещё столько прекрасных лет, впечатлений и дум. И люди вокруг, несмотря на все с ними тёрки, прекрасны, нетипичны и вдохновляющи. И смотришь на них иначе после какого-то скользящего разговора в плохо освещённом баре.

– А зачем вообще жить, если не получаешь желаемого и треплешься в собственной хронической усталости? – странно спросила Варя.

– Потому что за спадом всегда настаёт весна, – уверенно отозвалась Мира. – Сладкая сонливость марта. Всё ещё ледяного и обманывающего своим высоким небом. Есть люди, без которых бы ничего не было… Созидатели, вытягивающие всё на горбу.

Мира замолкла. Молодость… мчаться по выдраенным комнатам в продуваемость окон, навстречу статичной воде апреля и голубеющему небу с последом северного сияния. Мчаться не куда-то, а под сумерки набухающих почек, в наслаждение, закреплённое симфоник-металлом. Осязаемый экстаз процесса жизнедеятельности. Благодарность за каждую молекулу воздуха. Ты есть, и это само по себе благоденствие. Нет ничего лучше и бесконечнее этого ощущения. Остальное – его производные, не имеющие большого значения. Подольше бы растянуть это золотое осязание восхищения жизнью…

Варя задумалась, припоминая, как тяжело порой ей было соответствовать завышенным ожиданиям Миры. Её утомляло, что Мира, как маятник, бросается от одного полюса к другому.

– Мы слишком похожи – помешанные на себе замкнутые меланхолики, пережившие болезненный путь вхождения во взрослую жизнь. Циничные матери смягчили удар, но не ликвидировали его полностью.

– Не люблю, когда меланхоликов изображают как Ослика Иа. – Мира поморщилась. – Меланхолики видят мир во всей его трагичности, до дна. Подлинным, а не исковерканным дешёвым позитивом. Те, кто, если хочешь, видит лучше в силу каких-то внутренних причин.

– Каждый несчастен по-своему, но лишь слабак винит в этом прочих.

– А сильный что делает?

– А сильный борется… Уже сам не рад, что ввязался. Вот дилемма – плясать под чужую дудку, зато под крылышком, удалённый от треволнений… Или обрести самоуважение, но непрерывно пахать… Или завести семью, которая тебя якобы спасёт и накормит. Поработив.

– В каждой семье люди обманывают друг друга и скрывают, насколько разобщены и насколько видят друг в друге шаблоны, необходимые для блага семьи, а не реальных людей. Молчу уже про доминирование одних и безвыходность положения других. Забота будет, да. Починенный кран после избиения.

– Ну это ты такая маргиналка… – Изгиб Вариных губ тронулся тончайшей нежностью.

– Родители своими человеконенавистническими высказываниями поспособствовали. Хотя их влияние меркнет по сравнению со столкновением с действительностью, выворачивающей жизнь под пугающим углом бюрократии и капитализма.

– Тут дело не в семьях, а в степени развитости и независимости отдельного человека.

– Мне кажется, что те, кто делает вид, будто счастлив, просто не признают того, что так же окутаны. И вот опять я скатываюсь в нытьё, – засмеялась Мира. – А ты способствуешь.

– Я лишь констатирую реальность.

– Пессимисты так и говорят… Но есть ли они?

– Кто?

– Счастливые?

– Вспышками – есть. В целом – чёрт знает. Не признаются только.

– Может, где-нибудь в тропиках на собственной фазенде, где солнце светит каждый день, и отыщешь счастливого.

– Если он начнёт задумываться о происходящем, сомневаюсь. У каждого же что-то да болит. Только выходишь из детства – и обрушивается на тебя. Видишь нищих на замызганных тротуарах.

– А мне не нравилось быть ребёнком. Все мной командовали. Если небольшие трудности – цена за независимость, я готова. Когда я только встретила тебя, я думала, что ты слишком пессимистична. Теперь я полностью согласна с тобой.

– А стоило только немного пожить рядом, – рассмеялась Варя.

– Или в той же среде.

Обе замолчали. Затем Мира спросила:

– Я тебе хочу задать вопрос, который так любил Достоевский и который всегда так веселил меня: ты в бога вообще веришь? Он расписывал этим целые главы, но так ни в чём ни меня, ни, должно быть, себя не убедил.

– Самое страшное в этом вопросе – то, что спустя столько тысячелетий цивилизаций мы до сих пор бессильны перед фундаментальными вопросами бытия. Как будто мы топчемся по кругу, улучшая лишь водопровод и стоматологическое обслуживание. Ты и я можем верить, во что нам нравится. Но это вовсе не означает правдивость наших взглядов.

26

Образ Арсения как насмерть влюблённого в другую возродил в Мире былое увлечение чужими историями. Увлечение тех времён, когда она была свободна как чайка и с интересом ожидала будущего. Страдание затопилось здравым смыслом, отошло вглубь и засело там, как недолеченная инфекция.

Рядом с ним Миру охватывало пленительно-безысходное чувство нахождения с мужчиной, с которым никогда не перейдёт определённая грань. «Мне нравится, что вы больны не мной». Люди обоих полов ей приносили не только опыт, идеи и физическое полнокровие, но и констатацию факта, насколько они неверны и озабочены лишь собой, насколько разнятся понятия дружбы у них как о беззаботном и необременяющем способе досуга и у неё как о куске личности, который она щедро расплёскивала на тех, кто отвечал взаимностью.

И снова не было рядом этой мифической родственной души, которой не боязно открываться. Желанной и невыполнимой. Лизнёшь другого – а внутри всегда не то, что казалось.

Дружба – иллюзия, которая держится либо на творчестве, либо на кристальности одного из затянутых в неё. Она неизменно заканчивается, когда расходятся дороги. И это случается тем чаще, чем больше горды и эгоцентричны её составные части. Развитым людям тяжело терпеть градации других – тяжким ударом отдаётся любой их промах.

Дружбы так недолговечны у людей, одержимых собственным внутренним миром, у людей с полностью сформированными взглядами, привлекательными своей неоднородностью.

Но всё это перекрывали тягучие чувства к Варе, её негромкие слова, исполненные смысла и глубины… Её слова, обращённые на всех, чтобы ко всем прильнуть и услышать. До встречи с Варей Мира не верила, что кому-то может быть не плевать на других. И эта незлобивость покоряла. В однородных людях проклёвывалось только что-то плоское и до омерзения обобщённое. А Варя – шкатулка, набитая украшениями разных лет, форм и градаций. Единственная, кто делал Миру лучше, а не заставлял озлобляться всё больше. Кто не обнажал, как Мира, своё безразличие к другим и не упивался этой ущербностью.

27

Порой Миру окутывала неуютность существования от привыкания, выхода из освоенной среды, и она принимала её за тоску по прошлому, игнорируя кадры настоящего. Но стоило попытаться вернуть минувшее – настигали лишь упадок и бессмысленность провинциального волочения грязи по дорогам.

Скрытый от сиюминутной памяти аромат бабушкиных духов, которые она с таким самоотречением отдавала внучке… Сливочный вкус какао, который она варила и беспардонно пересахаривала. Что может быть слаще отдалённой грусти прошедшего, которое сквозь призму времени или теперешнего несчастья видится таким кристальным, кинематографическим?

Как тяжело бывало в настоящем, за столпотворением в метро, выудить из памяти моменты, делающие жизнь цельной, ценной, воплощённой. Жаль было упускать себя, расслаивать на повседневность, но только так и возможно было освоить что-то новое, почерпнуть, понаблюдать. И то, что казалось оторванными кусками сердца, обернулось регенерацией всего энергетического поля. Убывшее и потерянное разрослось новыми ветвями. Потрясающе было просто существовать и осознавать эти коренные процессы внутри себя, дышать и смотреть, лишь смутно догадываясь о мистической связи первопричин эволюций азотистых оснований и духа. Чувствовать разрастающееся сердце внутри, грусть и драйв. И восхищаться теми, кто шагнул в этом исконном, необходимом процессе дальше.

В юношестве Мира боялась поступиться собственной ленью и стать равной этим людям-призракам, в анабиозе шурующим с работы и на работу. Но вот время пришло, и реальность оказалась разноплановее, чем куцые страхи. Теперь Мира знала, что чувствуют взрослые, очумевшие от работы как провокатора отсутствия впечатлений, – смутное удивление от чужого восхищения чем-то. И признание этого – отправная точка взрослости. Точка невозврата.

Напичканный людьми Петербург теперь четко доносил, что человечество безмерно разрослось, и все одинаковы. От него было не укрыться даже во дворах-колодцах, обшарпанных грязно-жёлтым, где ей уступали дорогу подвыпившие и изрядно потрёпанные интеллигенты. Ежедневная трудовая повинность утверждала в мысли, что человек человеку – волк, надеяться абсолютно не на кого. Работодатель чтит свои интересы, а родители не вечны.

Накапливалась катастрофическая усталость от повторяющихся ситуаций, слов и кадров. И Мира, сохранив былой цинизм и свободолюбие, поступилась чем-то особенно ценным ради материальных благ, статуса и насмехательства над теми, кто не сделал того же. Мире надоело чувствовать себя маленьким человеком. И хиппарство выпарилось куда-то, сломившись под недюжинным себялюбием. Попробовать новую роль секущего специалиста, с которым считаются, тоже казалось забавным.

Даже то, что выглядело построением её разума, было перетянуто через сердце. Впитывая запахи настоящей русской усадьбы, напоровшейся на историю, Мира всё отчётливее понимала, что человек – нечто большее, чем заточенное в коробку сознание. Чем характер и память. Человек – это разлитая в пространстве энергия, затрагивающая много больше, чем кажется. Это одновременно всё и ничего. Но это неуничтожимо живёт в тех, кто его коснулся. Вот магия жизни.

28

– Я не хотела говорить тебе, – в волнении и смирении, что всё же открывает рот, изрекала Варя, – но у меня был ребёнок.

Мира почувствовала жар. Она молчала, пока Варя выплёскивала на неё поток, накопившийся до краёв и сидящий внутри, как заноза.

– Я и из дома уехала из-за этого.

– Ребёнок… погиб? – осторожно спросила Мира, не дождавшись дальнейшего монолога.

– Нет. Он вполне здоров.

Они встретились как непогрешимые, блестящие, благополучные. Нимфы в длинных платьях и джинсовых жилетках, охватившие последние тёплые дни года. А оказались опустившимися, с потемнениями на дне. Грызшее разочарование в Варе обернулось лишь временным помутнением от преследующей усталости и напряжённости их треугольника.

– Женщина может любить ребёнка нелюбимого мужчины как отдушину. Надо же кого-то любить. А у меня вышло наоборот: безразличие к ребёнку от мужчины, которого, как мне казалось, я любила.

Она говорила, и редкостная красота её осознанности вытеснялась чем-то более земным, прозаичным, но это делало её ближе – образ проступал чётче. Правдивы ли разливы наблюдаемых качеств, или лишь искажены воспринимающим объектом и его настроением? Выходило у неё всё так изящно, что порой хотелось расцарапать ей лицо.

Никто не заглядывал в Миру глубже, чем Варя. Ни на кого больше так не отзывалась душа. Слишком маленькое количество людей отдавалось в сердце, а ещё меньшее шло навстречу. Тимофей олицетворял внешнее, блестящее и светящееся. А Варя – внутреннее. Оба были необходимы, но оба закономерно ускользали, как всё в жизни, месяц которой выглядел непреложным и неизменным, а после нёсся в свистопляске перелома. Мира начинала понимать, почему люди так опасаются перемен: чтобы избежать чувства утраты, самого тягучего и трудно перевариваемого из многообразия запутанной сети того, что пытаются запечатлеть в искусстве.

Как странно Мире было осознавать, что она наслаждается страданием, получает вдохновение от схватывания собственной боли. Ведь только то искусство трогает, становится вечным, которое повествует о невозможности жить без чувства неудовлетворённости. Почти все люди или играют в себя, или создают хитросплетения отношений, целиком зависящие от того, какими они позволят себе быть в них. И для них, как и для творцов, научившихся выплёскивать себя в осязаемой форме искусства, архиважно иметь проблему, пусть и выдуманную. На этом в принципе зиждутся все отношения, а творческие люди архивируют это в истории. Вот почему человечество так помешано на гениях – те приоткрывают колпак, которым все накрыты, сковыривают ранку, и она начинает кровоточить.

Для Миры эгоцентризм и абстрагирование были единственными путями хоть что-то в жизни понять. А плохой характер она считала неотъемлемой частью развитых людей, поскольку они понимают, что они, их интересы и планы гораздо важнее, чем мнимое одобрение прочих. А одобрения невозможно достичь, поскольку общество на деле безлико и одновременно хочет взаимоисключающего, состоя из отдельных зёрен. Груз страшной махины чужих ожиданий, дарованный поколениями тисков женственности, довлел над ними до сих пор, как и угроза быть порабощёнными энергетикой окружающих. Что отворяло шаткую дорожку переступить через всех, кто дорог, и, пройдя собственный путь, постепенно утерять частицу чего-то тёплого.

29

Варвара вскинула головой со спутавшимися кудряшками. Неприятный румянец пятнами обрисовал её шею. Внутри горело яростное нежелание вновь заполнять разум тем, от чего хотелось схорониться. Раскрыть рот, сбросить, наконец, этот груз, что жёг нутро, на кого-то ещё, разбавить его на двоих… Такая спокойная, такая достойная девушка с прозрачным взглядом, просто мечта… как и всем девушкам с сердцем и умом, ей было о чём молчать.

Желание то сохранить ребёнка, то удалить эмбрион грызло Варю всю беременность. Впереди вертелись лишь грызущие умозаключения о дальнейшей жизни на смешные декретные и закономерный вопрос, не сгниют ли к совершеннолетию ребёнка и так дышащие на ладан социальные институты.

Варя нашла в себе смелость совершить то, о чём мечтают тысячи женщин. Она закрыла дверь перед собственным малолетним сыном, не в силах больше выносить его. Подняла с пола тяжеленную сумку, повертела ключ в замке и ускакала. Поменяла работу, адрес, забыла друзей. Лишь с матерью остались молчащие разговоры в темноте, после которых Варя забиралась на спинку дивана и пялилась на трассу. Только там для неё и осталась жизнь, остальное отмерло. Но с каждым днём она вспоминала прежние силы, отращивала заново желание волочить ноги. Величайшей ложью её жизни оказалось счастье материнства. Ребёнок, которого она не хотела, не стал желанным, когда появился на свет.

Длинной меланхоличной чередой восставали воспоминания до рабства, когда маленькое, лишённое разума существо полностью зависело от её воли, пило из неё сок. Воспоминания о счастье простого познания мелочей бытия. Счастья открытого разума, продвижения по пространству и времени. А не клетка посреди мегаполиса с детской кроваткой в качестве эшафота. И не осточертевший муж, приходящий домой с перекошенным лицом, будто и жена, и ребёнок помешали его наполеоновским планам. Он игнорировал ужас в её заспанных глазах с кругами под ними. Брал на руки сына, целовал его в макушку и, выполнив отцовский долг, отправлялся к компьютерному столу, а Варя порывалась закричать, что днём она вместе с этим сыном едва не выбросилась в окно, когда тот не смолкал сутки.

Всё стёрлось, растопталось… Влюблённость в мужа, планы на будущее, надежды. Но вместо крика она выпускала из себя только беззвучный воздух и начинала задыхаться. Вымолвить Варя не могла ничего, как будто заразилась каким-то вирусом тишины и невидимости – тысячелетним женским проклятьем. В ней цвела ненависть ко всем ветвям собственной семьи, оставившей её расплачиваться с этим в одиночку, хотя они-то громче всех и кричали о необходимости наследника. Помощь она уже не просила – не хотелось в ответ слышать, что надо было думать раньше. Откуда она могла знать?.. Никто не раскрывал правду.

Ни единой свободной минуты, никакой оглядки на себя. Обслуживающая машина. Череда повторяющегося ада, бессилие и постоянное чувство вины за то, что не чувствует столько любви, сколько должна, судя по полотнам Ренессанса. А ещё истовое желание вернуть всё как было и поступить иначе, не поддаваясь на уговоры мужа, жизнь и тело которого не изменились вовсе. И страх. За ребёнка, за себя, за то, что так, застопоренная, и кончится жизнь.

– Женщина не предназначена для долгой любви к мужчине, – заключила Варя. – На каком-то этапе ей хочется уничтожить его, раздавить, как бы в противовес тому, что она создала. И спустить в унитаз его ребёнка. Потому что мы давно не животные и не живём исключительно инстинктами. Желание рожать уже давно навязываемое обществом, трансформировавшийся страх одиночества. Спроси у многих женщин: почему они хотят стать матерями? Они начнут врать, что так они хотят сами, в лучшем случае – что это их предназначение. Но по сути они просто боятся не выполнить главнейшую социальную роль, на которую их обязывает общество. Они не хотят подарить кому-то жизнь, не испытывают тонны нежности к беззащитному существу, которого даже ещё нет. Они лишь мечтают о кукле, которая забьёт гигантскую дыру в их жизни. А выходит ещё один несчастный человек. Думаешь, откуда столько садистов в мире? Матери всех любили, что ли? Каждому зайке по лужайке досталось? Нам пытаются всеми силами глаза на очевидное залепить. Отсутствие видимых волнений – за это ратуют любительницы сидеть дома, чтобы их оградили, задавили и задушили, имитируя заботу, – обман и деградация. За беззаботной жизнью под крылышком всегда запрятано злоупотребление властью, как только женщина оказывается особенно уязвимой и чувствительной. Долгие браки – извращение, созданное патриархатом, заставившее женщин терпеть и подавлять свою звериную сущность в угоду социуму, обезумевшему от человеконенавистнических религий. Кто-то из двоих должен быть терпелив, чтобы на его плечах держалось всё дерьмо. И почти всегда это женщина – отнюдь не по осознанному желанию.

Мира чувствовала какую-то недоговорённость со стороны Вари, которая придавала ей дополнительные измерения. Душа клокотала.

– Но ты же…

– Что?

– Снова… беременна.

Варя неотрывно смотрела на Миру без всякого удовольствия.

– Кто сказал тебе?

– Арсений.

Варя поражённо смотрела на неё.

– Милая, я не могу быть беременна, – отозвалась она, немного погодя и тяжело выдыхая. – Между мной и Арсением не было ничего, кроме разговоров.

30

Арсений вроде и сострадал людям, но при этом ярко видел их пороки и эти пороки не оправдывал, а высмеивал. Усталость мыслящего человека, ежедневно сталкивающегося с изъянами людей, была сперва понятна Мире. Она понимала многое в нём, что не хотела бы.

– Признавать свои пороки отнюдь не значит их исправить, – говаривал он. – Наоборот, некоторые упиваются ими и даже раздувают.

Заговорённый роман Вари и Арсения, тайна для Миры, в которую хотелось проникнуть, обернулся очередным тотальным непониманием двух автономных личностей.

Разгадка всплыла в череде пугающих необратимой явью будней. Арсений в силу каких-то туманных идей так и не решился переступить с Варей грань между зыбкостью платонического и страшащей бездной в глубине женского тела.

Арсений пытался убедить Варю, что таким образом он уважает её, и она даже верила, хоть с каждым днём сложившаяся ситуация всё больше внушала ей неуверенность и неприятные вопросы без ответа.

Арсений прилежно доказывал всем, что нежно заботится о Варе и превозносит её. Но она смутно ощущала, что он ищет лишь зеркало, в котором будет выгодно отражаться. Его толкала вперёд потребность прикасаться к лучшему себе, но всё же себе, а не другому в обличье женщины. Спаситель, отвлёкший от трагедии материнства, любил её, но будто как женское составляющее собственного эго.

Арсению донельзя противно было видеть в Варе живую женщину со своими неискоренимыми физиологическими процессами, вросшими в её плоть. Он не желал замечать, что она способна не только извлекать из своего тела боль и тычки, но и завораживать.

Неразгаданная любовь трансформировалась лишь в отторжение со стороны Вари. Мира удивилась, почему Варя не чувствует ещё желание мести на уровне более глубоком, чем позволяла признаваться себе.

31

Арсений обнял Миру. Она почувствовала такой желанный и так давно ожидаемый прилив нужности кому-то, заботы… но главенство порождает злоупотребление положением. Мира сузила глаза.

– Ты так и не можешь приспособиться и хотя бы на мгновение поверить, что существуют чистые чувства, лишённые двойного дна и подтекста? – сурово спросил Арсений, скрывая досаду.

– У каждого чувства есть глубинное объяснение. Ты прекрасно выразился. «Приспособиться». То, чем люди занимаются всю жизнь, изгоняют из себя искренность, а потом сжигают тех, кто посмел поступить иначе.

– Начинается…

– А по поводу чувств… Извини, не все однобоки. А те, кто не способен испытывать больше одного чувства одновременно, скорее всего, просто настолько эмоционально куцы, что даже не осознают этого.

Арсений расцепил объятия. Всклокоченная Мира рассеянно смотрела на него. Обнимал её большой красивый мужчина. Типичное изматывающее влечение… Что было в этих объятиях основополагающим – невытесненное сексуальное желание, потребность обрести второго отца, отобрать кусочек блестящей жизни Вари или насолить этой самой Варе, недосягаемой, ранимой, всеобъемлющей и ранящей? На мгновение Мира даже поверила, что её окутало исконное чувство защищённости – самое лживое чувство безопасности, тесно сопряжённое с манипулированием.

Мальчишка и мужчина… каждый был дорог по-своему. Но мальчишка не выдержал ответственности, а мужчина ею кичился.

Как странно его изначальная заинтересованность в женщинах перетекала на мужчин с женскими чертами… И он бежал от этого. А Мира, напротив, олицетворяла женщину с мужскими чертами. Почти то же самое – где только отыскать разницу и как прийти к конечной точке? Он был твёрдо убеждён в инфантилизме проявлений женственности, но как порой хотелось этого и самому, и в отношении тандема Миры и Вари.

– Ты – просто избалованная девчонка, которая вообразила, что может играться в либерализм и идиотские идеи психов прошлого с живыми людьми. С нами, чёрт возьми! Мы – не де Бовуар с Сартром, нам не нужны союзы с пятыми и десятыми. Нам хорошо и без тебя.

– За подобными идеями обычно кроется патологическая ревность.

– А что тогда кроется за твоими идеями? Распущенность? – усмехнулся Арсений.

Мира не обиделась. Обидеть её могла только Варя. Арсений же был просто мужчиной, олицетворением стихийного мужского начала, манящего своей неисследованностью, отличием от неё. Но в Варе были более тёмные глубины.

32

Мира начала расчёсывать руки до розоватых вздутий на поджаренной коже. Буйство пейзажа больше не искупляло. Зимой казалось, что, стоит только наступить недостижимому лету, и задышится легче… Но и лето, в свою очередь, приносило печаль итогов, только более эстетически выверенную.

– Ты никогда не понимал, что мы с ней значим друг для друга.

– В итоге вы объединились против меня.

– Как более незащищённые и подверженные критике общества за любой свой поступок, женщины, даже если внешне смиряются, втайне ищут пути сговора и мести. Хотя и могут быть недовольны друг другом сколько угодно.

Арсений молчал. Мире нравилось думать, что она убедила его, потому что сама далеко не была уверена в собственной правоте.

– Твоё патриархальное восприятие, где ты король, самый умный и привлекательный, пошатнулось, не правда ли? И переживаешь ты якобы о ребёнке, а на деле больше о потере контроля. А Варя нужна тебе лишь потому, что ты не смог при её сговорчивости высосать из неё весь ресурс и себя оставить победителем.

Арсений молчал. Его напряжённая шея пошатнула уверенность Миры, в которой она сама старалась убедить себя.

– Ты начиталась каких-то мнений, которые понравились тебе, потому что возвысили в твоих глазах твой пол, а значит, и тебя… И теперь бравируешь этой ерундой, чтобы зачем-то добить меня.

– Ну, мужчины же на протяжении всей истории только и делали то же самое.

– Да прекрати ты, в самом деле! Сколько можно говорить об этом?! Ты приехала, чтобы порассуждать о феминизме?!

– Конечно, – усмехнулась Мира, – зачем о нём рассуждать, если это разговоры о неудобном? Не прочувствованное на своей шкуре можно вымарать в обесценивании чужой борьбы. Если ты не можешь что-то объяснить, влезть в шкуру живых людей с другими проблемами, не надо орать, что этих проблем не существует, а уж тем более кого-то высмеивать. Это просто подло.

Шуршали через колющую засохшую траву по колено. Вблизи низились домики, разверзались холмы. Холодом тьмы наползала вечерняя дымка, пробуждая в дебрях подсознания что-то далёкое и безмерно родное. Быть может, раннее детство на этих травяных просторах. А может, то, что было перед жизнью.

Стояла перед ним такая беззащитная и тоненькая… и сколько скрыто было за этой обманчиво матовой оболочкой… Арсений поймал себя на неприятной мысли, что объект, услада для глаз, говорящая порой нечто осмысленное в силу образования, которое им позволили получать, вышел из-под контроля, что он знает и чувствует нечто, что ему неподвластно. Что, как бы он ни старался, не сумеет проникнуть ей в голову, вклиниться в странные отношения, зародившиеся между Мирой и Варей.

– Как это было? Ты уговаривала её сделать аборт, а она уступила, наслушавшись твоей ереси?

– Только вот вина здесь скорее твоя. Ведь женщины сами от себя не беременеют.

– Ты и руку, может, её держала, приведя в клинику? Тоже мне подруга!

– А мне что было делать? Осатанело орать и брызгать слюной, что чужие матки, а также печень, почки и лёгкие должны быть в моей власти? Тогда жить прямо станет сразу легче всем. С неотменённым-то крепостным правом. Но, судя по всему, священный народ наш к этому и тянется. Генетически припомнил ужас былых строёв и пожелал вновь им вымазаться. К чёрту семнадцатый и девяносто первый, мы вновь лбом ударились о грабли!

– Только и делаешь, что оправдываешь свою испорченность.

Мира непонимающе смотрела на Арсения. Неужели он говорил это всерьёз? Неужели он и правда выдумал для Вари какую-то фейковую беременность, чтобы возвысить себя до уровня отца семейства? Роли, которой он опасался, страшась не выдержать ответственности, но которая оправдала бы его запросы и самомнение в полной мере.

– А для женщины оба исхода дела – смерть.

– Ты – убийца.

Арсения лихорадила мысль о ней как о преступнице. Мира видела, как истово верит он в самостоятельно сотканную легенду. И мимолётная слабость этой всегда стойкой, уравновешенной женщины подстегнула его собственную дутую силу. Да, Мира была не чета холодной Варе, сводящей с ума своей статичностью, которой мстила мужчинам. Её будто использовали, но жертвой оказывалась не она.

Мира стиснула зубы.

– А ты сумасшедший. Я прекрасно знаю, что нет и не было никакого ребёнка, быть не могло. Уймись. Будешь манипулировать чувством вины с кем-нибудь ещё. И про аборт – всё ложь, и ты знал это, если только совсем не спятил, но поддерживал, лишь бы в очередной раз выставить меня исчадьем ада. Ты думал, Варя мне не расскажет впечатляющие подробности вашей связи?

– Замолчи!

– Оставь уже женщин в покое, они просто пытаются жить без ежедневных оглядок на чьё-то проклятущее мнение. Зачем унижать одних женщин, чтобы возвысить других заскорузлыми догмами?

– Потому что вы или шлюхи, или девственницы.

Мира не сразу нашла, чем дать отпор, а мгновение стояла вылупив глаза.

– Вскрылся, наконец, твой страх нас? Что, мамочка недолюбила?

Увидев, как потускнел Арсений, Мира удивилась, насколько тривиальные выводы, взятые по самоучителю психологии, раз за разом оправдываются.

Арсений боялся, что в среде мужчин его расколют, изнасилуют, подчинят себе, поэтому предпочитал общество женщин, сохраняя к ним всё предубеждение избранного пола и тайком ненавидя себя за то, что добровольно уподобляет себя им, отщепенцам истории.

Почему-то именно сейчас Мира припомнила старое изречение, что бисексуальность – воспоминание о первоначальной свободе выбора. Свободе, к которой Мира рвалась всю свою осознанную жизнь и поползновения на которую так яростно отвергала.

33

Варя словно ставила перед Мирой зеркало и помогала найти не только отражение, но и дальнейший путь, необходимость которого Мира и сама прекрасно понимала. Подталкивая иллюзии до состояния цели, Варя продолжила выход во внешний мир, который дал Мире Питер, открыв иную жизнь с людьми, не похороненными заживо, а оголтело смотрящими вперёд и неискоренимо доброжелательными. Прежде были лишь среднерусские просторы и отстранённость от людей, мало кто из которых трогал душу. А теперь – необходимость, сперва через силу, а потом и по доброй воле, вгрызаться в людские ткани, реализуя заложенный в себе дар чувствовать ближних, видя в них особые миксы темперамента и опыта.

– Я столько времени пыталась вылечить себя… Но нужно ли мне это? – осторожно спросила Варя. Она всегда была тиха, но сколько смысла таилось за этими негромкими фразами!

Глаза Миры затуманились. Она ведь тоже долго лечила себя от моногинии, низкой самооценки, зависимости от мнения других… Порой ей казалось, что теперь она чёрствая и непримиримая, как старуха, и цена оказалась чрезмерно высока. Всё делала как должно, как надо… Скучая по времени, когда царапала спину собственному брату, пока он не решил сыграть в одурманенную невинность.

– Нужно. Или ты живёшь для потехи других, или для собственного удовольствия. Чтобы быть счастливым, нужно быть здоровым.

Варя опустила глаза в сопротивляющемся согласии.

– Не думаю, что женщина, бросившая собственного ребёнка, здорова. Все говорили: родишь и поймёшь, но я не поняла. Во мне не случилось этого пресловутого гормонального всплеска. Мне принесли чужеродное существо, которое тянуло меня на дно. Беспомощное, нелепое, полностью зависимое от меня. Я не верила, считала, что это блажь, что только дурные женщины способны не любить своих детей. И сама оказалась дурной. Каково это – воображать себя безупречной, самой доброй и понимающей, способной распылять повсюду любовь… И так попасться на собственное бахвальство! И в родительстве мало кристальных чувств, сплошное злоупотребление властью. Я смотрела на сына и думала, как его воспитывать… Но какое я имею на это право – что-то кому-то внушать? Называют родительской любовью, а выходит подавление… Не бывает так, что родители просто любят, даже если считают именно так. В любом случае дети за что-то будут обижены на них.

Мира странно смотрела на Варю. Ей ли, маниакально выуживающей из себя девиации, что-то говорить на это? Мира поступила своим излюбленным манером – отстранённо промолчала. Её затошнило от того, насколько верна и чиста Варя, хотя христианское мировоззрение затоптало бы их обеих, если бы имело легитимную силу, а не пшик, прорастающий лишь в слабых людях с поломанной волей. Мира уже даже разучилась осуждать людей – осталось только безграничное удивление от рамок, которыми они, радостно визжа, сковывали себя и окружающих, отринув самообразование – единственную прививку от духовных скреп. Мира умела видеть их насквозь – нелепых, слабых, отказывающихся бросаться в бурную муть жизни, но делать этого больше не хотела. Тянуло уже давно накрыться одеялом с головой и желательно не шевелиться. Мира не питала к людям ни жалости, ни сродства. Чужая. Так тщательно отсеивающая тех, на кого обрушивала своё обожание.

Со временем Мира всё больше стала походить на отца в раздражительности и нелюбви к помехам. А нетерпимость к досаждающим мелочам, к которым он относился с истинным равнодушием, возникла откуда-то извне, в процессе метаболизма, и привела к расшвыриванию вещей по доступным углам квартиры. Мире льстила эта параллель, хотя она и признавала, что мать одарила её своим нутром, которое вдоволь обрастало характером и злободневностью и от которого сбежать было уже невозможно. Остальное лишь нарастало на кости, а сердцевина – то, как обе взирали на мир, хоть и видели противоположное, – роднила их куда больше полуночных разговоров и одинаковой фигуры. Мира была груба и угрюма, но ей впервые за всю жизнь, наполненную нелепыми страхами и кровавым притиранием к людям, так и оставшимся чужими, стало плевать на остальных. Это не нравилось Мире, она видела в этом начало пути к деменции, но освобождение было слишком сладостно, чтобы повернуть всё вспять. Подумать только, совсем недавно она лучилась лаской и нежно поглядывала на Тима…

Мира вообще перестала кому-то что-то рассказывать и тем более пытаться понять мнение собеседника на сей счёт. Она говорила – и это была уже констатация, а не призыв к дискуссии. Её характер, выточенный под безапелляционность современности и подпитываемый общением с аналогично мыслящими подругами, твёрдо стоящими на земле, испортился безоговорочно.

34

– Почему это тогда так занимало меня – каждое чьё-то слово, каждый взгляд… Вот почему я боялась, что и ты уплывёшь от меня, – заключила Мира.

– Я? – запоздало удивилась Варя, до этого внимавшая с неподвижной задумчивостью.

– Да. Когда ты сбавляла темп.

– Так ведь и у меня бывали свои дела, – с нежной улыбкой отозвалась Варя. – И у тех бывших твоих друзей они были.

Мира внимательно всмотрелась в ненаглядное лицо, ища там следы осуждения и отторжения.

– А ты слишком много ищешь доказательств охлаждения к тебе.

– Это результат эгоцентричности.

– Мне бы это не повредило. Полезная черта.

– Ты недавно разглагольствовала о любви ко всем как высшем предназначении.

– Широта взглядов характеризует мыслящего. Да и «я» входит в понятие «все».

Варя улыбнулась.

– Арсений бы поспорил с тобой.

– Да. Чёртов приверженец приоритета социума над личностью, не следующий собственным заповедям. А у нас в стране ничего не меняется веками в головах… шаг вперёд и два назад.

– Арсений – человек, бродящий в тумане и будто ищущий конца. Может, этим мы и подошли друг другу. Пытались исцелить друг друга от внутренних царапин.

Мира вздрогнула – Варя редко говорила об Арсении. В основном их разговоры переходили в метафизические области.

А лишь несколько месяцев назад Арсений, умиротворённый безбурной улыбкой, расслабленно отзывался на её стенания.

Почему-то именно к этому человеку тянуло тогда больше всего. Просто прийти. Как к духовнику, безукоризненность которых достижима лишь в рассказах недалёких.

Лежала она на животе в длинной юбке. Перед ним, неприкрытая. Быть может, думая о том, каково было бы испробовать роль защищённой жены взрослого мужчины, а не кривляющегося мальчика вроде Тима. С выточенными плечами, перемежающимися худобой рук в обрамлении коротких рукавов. Он добродушно оглядывал её сверху вниз и в чём-то убеждал, отринув прежний подтекст подобных встреч. Красноречиво отстаивать свои взгляды, какими бы изогнутыми они ни были, все значимые для неё мужчины были горазды. Как неожиданно приятны оказались отношения, лишённые обузы интимности…

– Один всего? – спрашивал он своим иронично-надтреснутым голосом, в котором Мира угадывала удивление и какую-то жалостливую заботу.

– Некоторые не влюбляются вовсе, – отвечала она, потерянно рассматривая собственные ногти и будто мечтая исчезнуть и одновременно быть понятой и одобренной.

Арсений задумался, как будто жалея о чём-то.

Мира представила, как приподнимется и медленно проведёт пальцем по его губам. Затем обратной стороной ладони по щекам со слегка отросшими волосами. Даже пережитое не отражалось на этой изматывающей тяге иррационального, тысячу раз взвешенного и запрещённого себе.

А он зацепит её, проходя мимо, и остановит ладонь на изгибе чуть ниже талии. Губы в водовороте непознанного будут пахнуть теплом и кровью. Пойманный образ на мгновение озарит происходящее.

Чувство, которому не хватило запала обратиться в страсть, которую всё равно никто бы не пожелал перерасти.

– Не надо делать то, о чём оба будем жалеть, – непременно отстранится он с этим вдумчивым взглядом сегодняшнего всепрощения и расслабленности.

И искра, подобно миллиардам, потухнет.

35

– Любовь – только для творчества и ради сознания собственной необходимости, – отчеканил Арсений. – И доступна она отнюдь не всем, как и общая небесполезность бытия.

Мира скривила рот от заурядности этих заявлений, озвученных с видом всезнающего пророка. Она подумала, что редкостно преломленный нарциссизм Арсения требовал забивать мозги обеим женщинам, угодившим в его распоряжение.

– Но женщине нужны нежность и прикосновения, – пафосно отозвалась она. – А не только возвышенные и пустые речи.

Арсений раздражённо повёл головой. Откуда она только взялась, проклятье на его голову? Взялась и уничтожила его семью. Где-то он слышал тезис, что сторонний человек не может разбить крепкие отношения. Но все людские мнения двояки…

– Вы любовью живёте. Не можете найти себе место в мире.

– Ты по сторонам смотрел или на сериалы по федеральным каналам? Кто из современных женщин живёт лишь любовью? Создал себе стереотип и упиваешься им. Так было, когда вы нам ради собственного удобства отреза́ли пути ко всему остальному, и мы вынуждены были развивать лишь сферу чувств, а выражаться в плетении кружев. Женщины прикрывают любовью свою потребность быть признанными обществом, а для этого им нужен мужчина. Зачастую даже не важно какой. А красивые сказки про самоотречение – вывернутая система ценностей и общественные барьеры.

– Я знаю, как ты любишь разглагольствовать.

Мира раздражённо смолкла, забыв непроизнесённую фразу.

– Ну, я хотя бы не насилую женщин за деньги.

Вот оно, сказала! То, что подтачивало, изливалось желчью. Её живой взгляд покрылся налётом безжизненности и тусклости северного льда.

Арсений напрягся. Мира смотрела на него со странной смесью омерзения и пустоты на месте когда-то развивавшихся в душе уважения, симпатии и ревности.

– Что молчишь?

– Манипуляция чувством вины… как это старо, но неизменно работает. Свободные люди, нашедшие себя и отделившие зёрна от плевел, никому не нужны.

– Не нравится, когда всплывают наружу мерзкие подробности, которые не укладываются в образ?

– Отнюдь.

– А, напротив, ты гордишься. Ведь эксплуатация раба, который не может дать отпор из-за тотальной экономической незащищённости, – это так здорово! Заставляет себя чувствовать хозяином жизни.

Арсения резануло. Он всем и каждому доказывал свою мужественность частой сменой женщин, но так и не доказал её самому себе.

– Это их осознанный выбор! – отчеканил он.

Мира прыснула. Жалость к Арсению и потребность объясниться, которая толкнула её приехать сюда, изжили себя в её душе.

– А потом ещё можно начать говорить, что бедные без прав сами хотят такой участи. – Мира начала задыхаться. – Как рабочие в индустриализующейся Англии, как наши крепостные, проигрываемые в карты. Знаешь, отчего виктимлейблинг исходит на самом деле? От махрового капитализма, где все эксплуатируются и все несчастны, но вместо того, чтобы признаться себе в этом, направляют инверсивный гнев на таких же подневольных простаков. В пример приводят единицы преуспевших и презрительно кривятся на инвалидов, которые из этого марафона слились. По своей воле, наверное. Никто ничего никому не должен… Но ты почему-то должен всем за самые базовые права, даже за грязную воду из крана.

Арсений припомнил двоякое чувство, настигающее его в момент вынужденной для женщины близости с человеком, которого она не выбирала. Яростное желание считать, что она пошла на это добровольно, что она испорченная и потому недостойна жалости. Как он ни пытался видеть беспринципных хищниц, оправдывая себя, печаль в их глазах, когда они ревностно смеялись над его шутками, так и не затянула Арсения в утопичную иллюзию собственного превосходства. Но он, как и прочие, активно заглушал позывы совести. После женщин, которым не повезло, легче было возвести Варю на пьедестал и не касаться её, опасаясь обмазать собственной похабщиной. Чтобы не проецировать на неё свою фрустрацию и не обвинять в падении.

– У каждого есть выбор, – повторил он.

– Выбор? Выбор?! – закричала Мира. – Как ты смеешь! Ты ничего не знаешь о женщинах! Выбор между голодной смертью и проституцией?! Или выбор уехать в другую страну на работу и оказаться вместо неё в притоне?!

Он и правда не знал… Слишком сильно привязанность к матери, отстранённой из-за его изначальной для неё неправильности, захлестнула трезвый взгляд, который он обращал на что угодно, но не на женщин, которых хотел зацепить в кольце себя. На заре его жизни мать хотела заменить его девочкой. Она дала ему свободу, отправившись в собственную жизнь, а он не знал, что делать с этой свободой, не понимая тех, кого заглушали родительские тиски.

– Зато ты их знаешь слишком хорошо, видимо.

– Я их понимаю. А ты в угоду собственному удобству закрываешь глаза на то, что может пошатнуть твоё самомнение избавителя и святого. Ты будешь говорить мне, что они осознанно шли на это… И будешь лицемером.

– Ты видишь вещи только с одной стороны.

– А ты – нет?! Ты хочешь думать, что нищая женщина, поставленная в безвыходное положение, мечтает о вынужденном сексе с незнакомцем! Какая-нибудь иммигрантка без образования, которую насиловал отец или которую бросила мать, прямо-таки жаждет овладеть тобой! А она не виновата в твоих семейных драмах или в том, что ты хочешь самоутвердиться за её счёт! Я ненавижу тебя! Ненавижу!!! Когда я представляю, что ты насиловал женщину, которая не могла дать тебе отпор, да ещё выставлял себя её избавителем, мне хочется покалечить тебя! Ты – олицетворение всего, из-за чего я ненавижу людей!!! Лицемер, собственник, подлец!

Она бросилась бежать по колючей соломе, образовавшейся из перелопаченной травы, дорастающей редким странникам до пояса за годы, когда человек не трогал эти места. Солнце уже лизало близлежащие холмы, трансформируя всё вокруг в агонизирующую долину накануне холодеющих сумерек. Продуваемый позднелетним ветерком дом недосягаемым замком возвышался над этим великолепием.

Мира бежала к чертогу, чтобы забрать вещи и больше не связываться с прошлым. От него только сердце ноет, но ничего не меняется. Варвара потеряна. Отступать некуда. Надо выдохнуть, собрать себя по кускам и найти жизнь и смысл где-нибудь в новых краях.

Желание никогда не видеть обоих боролось с сожалением, что не будет больше этих разговоров в ворохе простыней под аромат изысканных духов. Не будет и зыбкого ощущения приверженности к чему-то тёплому, сформированному и значимому. Ощущения, важного с самого детства, когда она безмолвно бегала за старшими ребятами на их такой, казалось, большой улице, олицетворяющей весь мир. Ощущения, толкающего получать образование и пришвартовываться к значимым людям, чтобы не уронить себя.

Мира начала задыхаться, но боялась, что остановка приведёт к очередной сцене с Арсением. Она не могла сладить с ним. Она не могла переубедить его. Он оказался бесполезен со всех точек доступа. Чужой, упёртый мужчина. Сосредоточие её омерзения.

Мира ввалилась в дом, слыша какой-то звук… Звук знакомый, всплывший откуда-то из прошлой жизни. Её имя, произносимое кем-то очень родным и давно уплывшим. Она развернулась и в открытом дверном проёме внизу крыльца увидела Тимофея.

36

Мира молча пялилась на Тима. Он улыбался, говорил что-то, что заглушал стук в её ушах. И смотрел, а она ждала действия от него. Но он просто взирал на неё, будто призывая к шабашу своим наивно-искушённым видом и склоняя её к падению одним поворотом глаз с впрыснутой в них зеленеющей памятью эволюции в отражении неба.

– Знаешь, то, что я наговорил тебе тогда… Я просто искал несуществующие причины очернить тебя, чтобы не так было больно рвать, – разобрала Мира слова, которые так кстати пришлись бы всего год назад. Дождливым днём после их приземления.

Зачем он здесь, этот возвышенный мальчик с каким-то мечтательным, невзирая на живость, лицом? Не ведающий порока и отчаяния, живущего в сердцах их омерзительного трио?

Мира не могла спокойно смотреть в эти безукоризненные глаза мятного цвета. Она сразу вспоминала непреодолимую силу, которая, столкнув в свистопляске ревущего лета, позже заставила их дышать кожей друг друга в маленьком номере на берегу Средиземного моря. Горы там рассеивающимися замками восставали в глубинах дорог. От воспоминаний об этом по внутренней стороне её коленей пробежала дрожь. В душе вновь начинало клокотать от чудовищной несправедливости прошедшего, от бешенства, что всё вдруг происходит не так, как хотелось избалованной дочери мягкой матери. И оттого, что Тим разрушил легенду о ней как о недосягаемом, которое все хотят удержать, едва коснувшись.

– Нет, ты всё правильно сказал. Человека хуже меня тяжело найти. Те, кто портит детей и взрывает древние памятники, куда духовнее. К ним общество привычнее.

– Вот это моя Мира! – с улыбкой облегчения произнёс Тим.

В солнечном сплетении Миры что-то болезненно пухло.

– Мы можем уехать, – добавил он серьёзнее, не дождавшись её реакции. – Детей ты никогда не хотела.

Он двинулся к ней. Мира отпрянула.

– Ты что хочешь? – прошептала она, с трудом борясь с бешенством. – Ты вернуться хочешь? Сейчас? Спустя столько времени? Зачем? Ты переосмыслил что-то или просто поддался очередной дебильной идее?

Воспользовавшись его замешательством, она заорала:

– Ты не можешь так поступать с людьми! Исчезать, а потом триумфально возвращаться!

– Мир не крутится вокруг тебя, – со слегка натужным спокойствием отозвался Тим, склоняя голову набок.

– Зачем мне спутник, который так считает?

– Ты сама говорила, что у человека должны быть интересы помимо любви.

– Ты понял всё не так. У нас дело не в моей значимости, а в твоём страхе огласки. И с этим смириться невозможно. А теперь ты почему-то передумал – наверное, увидев, что я не загнулась без тебя. И ждёшь, что я кинусь к тебе, как к избавителю. Но этому не бывать.

– Мира, сказки о любви либо врут, либо скверно заканчиваются.

– Я никогда не читала сказки о любви и тем более никогда им не верила. Но вот парадокс: в жизни хочется жить по совести и иметь под боком тех, кто дорог. А не вступать в сделки с нежеланным.

– Мира!

– Я тебя не простила! – закричала Мира. – Да даже если бы и простила, всё равно! Что сделано – не воротишь. Можно сколько угодно казниться, но ущерб нанесён.

Без слов больше Мира вскочила на лестницу и через несколько ступенек взлетела наверх. Дрожа, она со всей силы захлопнула дверь, слыша, как Тим начал подниматься и недоумённо увещевать её. Эта его растерянность вперемешку с навязчивостью всегда раздражала Миру.

37

«Я всех вас ненавижу! Вы пьёте мою кровь», – проносилось в её голове, пока она сметала свои вещи с полок. Впопыхах Мира схватила рюкзак и бросилась к балкону. Перелезла, спрыгнула и, выбивая кедами пыль, бросилась бежать сперва по участку, затем, перемахнув через забор, к реке. Её не покидал страх, что кто-то из мужчин окликнет или догонит её. Но волнами били лишь звуки тишины и редкие перекаты птичьего голоса. Мира взобралась на мостик через низенькую речушку, ловко перебирая ничем не стеснёнными ногами в свободной юбке. Сучья вездесущих деревьев царапали открытую лету кожу. Солнце разорванной тенью от верхних ветвей ласкало лицо. Впереди во всём своём золотом великолепии восставало поле безбрежной пшеницы. Мира остановилась, в восхищении впитывая цвета, воспетые Венециановым.

Не быть ей ни вместе с Варей, ни рядом с Тимофеем. Невозможность существования с каждым из них опутывала голову горьковатым ореолом. Тим и Варя… редчайшие люди, наполненные благоволением, подкупающие… Они будто лопались от экзистенциального, от энергии, дарованной им невесть какими путями. От благодати, пожалованной им Вселенной. И тащили Миру за собой, вверх вовлечённостью в другого, особой степенью познания. Интуицией – высшим уровнем, который ощущается, но не подлежит разбору.

Вспышка вдохновения, следующая за столкновением с чьей-то особостью. И редчайшее успокоение, настигающее путём долгих выжимок и отсева, да примыканием к тихой гавани, где бежевые стены и золотистый свет. Насытиться там музыкой наполненных кофеином вен. И невесомым оргазмом, неописуемостью человеческих мгновений.

Всё, что двигало Мирой, – одержимость собой, потребность реализовать постукивающее дыхание. Не существует жертвенной любви, это оксюморон. Всё, что мы делаем, делаем для себя – для успокоения своей совести или потакания слабости (если речь о молчании). Более эгоистичные в итоге более правы. Боль – попадание в ловушку чувств и собственных ожиданий. А искусители и дальше сверкают своими лживыми зубами. Так редко в дар преподносится полная преданность на каждом этапе пути, без огрех и непомерной цены, что тотальное одиночество уже не кажется вопиющей идеей. А если и преподносится, скоро становится ненужной.

Никогда не получать желаемого… Так и выходит, что прошлое и будущее равны в своей эфемерности.

Наполовину Мира жить не умела, как и закрывать глаза на произошедшее. Если постоянно отказываться от чего-то, утягивать пояс, ждать, рано или поздно уже ненужным окажется счастье.

Всё, что было у Мирославы, – это её безграничное сознание, охватывающее нечто более весомое, чем плоскость почвы. Бесценный дар Вселенной. И как этого хватало… Время отметало мишуру прочь, расчищая сознание, предварительно ошкрябав его обнажённым клинком реальности. Преступны казались теперь россказни о чужих судьбах, безоблачных и безмятежных, поданные с нарочитым упрощением непознаваемости мотивов, реакций и пережитого… Сказки, скачущие по верхам и раскрывающие лишь скелет фактов, но никак не глубинные гейзеры внутренних противоречий.

Лопающаяся любовь с едкой примесью отторжения. Захватывающая и заливающая иллюзия полноты.

38

Мира с трудом разодрала глаза. Пахло спёртым воздухом. Между этими хлопающими дверьми, балконами и побегами распят был целый вечер, распластанный на бесконечно болезненную эру.

Почему так пересохло горло? В каком-то дурмане совершённого, которое не хочется вспоминать, но которое отдаётся щенячьей радостью в подреберье, она приподнялась на локтях.

Арсений остановившимся взглядом взирал на потолок. В голове его, должно быть, те же туман и вакханалия пережитого. Всё сдвинулось, померкло… Обросло серой тусклостью.

Утонуть в безбрежном поле было бы её концом в какой-нибудь светлой книге. Но не в изматывающей жизни, не терпящей статичности, как только её захочется. Она вернулась ещё до наступления сумерек. Просто потому, что дом сулил бурю, а буря покоряла её статичность.

Накатившая полнота жизни, момента, этой ссоры и привкуса недавней пиццы во рту впрыснулись Мире в разум.

– Ты лишила меня Вари, а теперь хочешь лишить себя? – орал Арсений с воспалёнными глазами, метаясь по комнате и сваливая на пол одеяла, оставляя её на простынях с голыми ногами. – Не выйдет!

– Да кто ты такой, – трясясь, кричала Мира в ответ, – чтобы что-то мне прощать и вершить наши судьбы?! Я не нужна тебе!

– Вы с братом – одна паршивая порода…

– Да как ты смеешь?! – заорал Тим, до этого бездеятельно стоявший в углу. Как это шло его трёхдневной небритости… Мира вновь залюбовалась каштановыми перегибами ровно подстриженных волос и восточным очертанием щетины.

– Сраный собственник! – отозвался Арсений. – А вы ещё делаете вид, что свободны от гнёта религии!

– Лучше заткнись!

– Если любовь разделить между несколькими людьми, её меньше не станет, – сузив глаза, отчеканил Арсений, упоительный в своих отросших волосах, отходящих от щёк к ушам. – Это не число.

Неожиданно Мира поняла, что он имел в виду и почему ворвался за ними вслед по проклятой деревянной лестнице. Именно то, о чём она сама мечтала столько месяцев, – древняя оргия, слияние духа и плоти нескольких живых. Полиамория, вызывающая лютую зависть у запакованных моногамией.

Мира застыла. Хотел ли Арсений унизить её или воздать должное её свободе выбирать больше одного скучного партнёра до конца жизни? Или здесь был некий элемент привлекательности Тима не для неё одной? Так или иначе, для неё проскользнуло больше настораживающего, чем лестного. Одно дело – прокручивать разные исходы их повязанности, и совсем иное – жить с совершенным, опасаясь то реванша за смещение фокуса на одного, то забвения от второго.

– Что вы тут творили? – ошарашенно спросил Тим, будто разгадывая в их головах надуманное, сплетённое с совершённым.

– Не только разговоры, – туманно отозвалась Мира. – Хотя их было большинство.

Фантазии их в конце концов воплотились не в грёзы, а в импульсы.

– Варя ушла из-за этого?

Мира не ответила.

39

Сколько можно быть сильной и тянуть… Как это наскучило! Пережидать полгода зимы, поддерживая себя лишь мечтами о джунглях в отпуске, делать зарядку по утрам, есть полезную кашу, смиряться с приступами омерзения в метро, на работе делать вид, что не плевать на всё происходящее, обедать по часам, в пять нестись домой через две ступени и обязательно пешком, чтобы наконец глотнуть настоящего, на которое уже так мало сил… А назавтра вновь подыгрывать одержимым коллегам, будто в их копошениях есть смысл по сравнению со скоротечностью Вселенной и её странным замыслом, заключающимся, должно быть, лишь в едва прослеживаемой взаимосвязи всего сущего.

Сколько, чёрт возьми, можно? С этой культивируемой силой и правильным образом жизни Мира скоро превратится в иссушенного робота. Зачем всё это? Она ведь – расхлябанная девчонка, созданная, чтобы сидеть на балконе и читать часами, слыша шебаршение родителей на нижнем этаже и их препирательства.

На выкрученной ленте злополучной лестницы Мира отвесила ему пощёчину, когда он орал на неё. А он начал целовать её, выкручивая руки. Её убеждения и обиды рассеялись под напором того, как он вгрызся пальцами в свои волосы и смотрел на неё. Выжидательно, но не побеждённо.

…приблизилась к этим порочным губам, ей не принадлежащим. Взъерошила гладь льняных волос ладонью, унизанной серебряными кругами колец. Мерзавец, предатель… Но роднила их общая запятнанность, и можно было не строить из себя святошу. Он не охал в ответ на высказанную ею бесчувственность ко всем маленьким и до омерзения беззащитным. Мира в благодарность смеялась над его жёсткими шутками и осторожно придерживала за локоть.

Высокий мужчина доверчиво смотрел на неё снизу. До чего чистые глаза небесного цвета, а в них, как и в отражении её, похоть. Правильный мальчик, гордость матери, вытянувшей его в одиночку, колючий и едко доказывающий собственную правоту и притязания… раздражающий прочих своей экспрессией и убеждённостью. Он не мог, да и особенно не хотел жить правильно, как этого не хочет никто, лишь долбя окружающих своим видением благоденствия. Мира ненавидела его за этот идеальный вид. Хоть бы её не обманывал… одержимый оргазмом мучитель, используемый ею для разрядки. Живая мишень для утоления её девиаций. Который должен был быть агрессором при полном её доминировании. Который на миг становился противен в завершение. Мира мечтала об оргиях с бессчётным количеством мужчин, а на выходе едва решилась на двоих, брезгуя при мыслях о чужой микрофлоре, но продолжая восхищаться удачным набором хромосом незнакомцев в парках. До омерзения необходимый элемент, от которого пережимало трахею и от которого хотелось избавиться, чтобы тут же пытаться вернуть. Если жизнь так скоротечна и изменчива, почему просто не наслаждаться редким мгновением, когда ничто, наконец, не раздражает?

Боль отторжения, сродства, повязанности… которую так тяжело прервать. Которую так сладко тянуть с этим красивым мужчиной, который не виноват в её безумии. Уставшая женщина с больной спиной и безразличием к людским спорам… Не та девочка, которая давно, в каком-то ноябре, слушала The Rasmus, вздёргивая нос к тучному небу. Как её чистые травяные глаза и коса поперёк плеча обманывали других… Мира дрессировала себя на удобность, чтобы безвыходность существования в социуме доставляла меньше хлопот, и в какой-то мере это даже приносило полезные плоды. Но суть её никуда от этого не улетучилась…

На миг ей захотелось, чтобы третий перечеркнул эту дрожащую неудовлетворённость друг другом. Быть зажатой между двумя мужчинами… и не делить их ни с кем. Видеть соперничество за неё, а не эгоистичное удовлетворение своих потребностей. Ощутить доселе неведомую палитру…

Реактивное чувство отвращения, оборотень, возникший под влиянием мощных культурных запретов из нечистой любви, захлестнули её с головой, пока она стягивала с него футболку. Отвращение, которое она должна была испытывать к брату, но перенаправила на Арсения.

40

– От нас отвернётся семья, – смеялся Тим, благодарно зажимая её между своих локтей.

А у Миры сжималось сердце, что слова, небрежно произнесённые в анестезии сердцебиения, после бала уже не кажутся столь неопровержимыми.

«В каждой любви двойное дно», – невесело припомнила она.

Никто не влюбляется просто так. Никто не выбирает любого человека, который случайно оказывается рядом. Все выходят из детства со смутным багажом образов и смыслов. Мы тушим это, забиваем повседневностью, но, по сути, лишь это определяет нас.

– Я видел чистую девочку, о которой захотел заботиться, – продолжил Тим, переместив взгляд с потолка на неё.

– Вы так помешаны на чистоте! – засмеялась Мира.

– Я имел в виду духовную.

– Не имеет значения. Даже в безматериальных мечтах вы используете избитые типы.

– Не отходи от темы, когда мне хочется поговорить по душам. Всё реже это случается в последнее время, потому что так часто опоганивается теми, кто понять не может. Разоткровенничаешься – а потом жалеешь… Не понимаю тех, кому лишь бы душу отвести.

– О чём же ты хочешь поговорить?

– У меня никогда не было отца. Он был у тебя. Безраздельно. Катал тебя на велосипеде и санках. Любил свою единственную дочь как никого другого. Тебе не понять, как сильно я боюсь создавать собственную семью. Я просто не выдержу того же. Вдруг я тоже исчезну из жизни детей, как мой отец исчез из моей? И они будут такими же неприкаянными, изуродованными гипертрофированной материнской любовью, переродками её чувства креста и конца. Это невыносимый груз.

– У нас с тобой детей не может быть. Нечего и бояться, – отчеканила Мира, припомнив тот разговор в кафе, во время которого она открыла ему, где проводит остаток лета.

– Я не потяну детей. Детей должны рожать здоровые люди.

– Тогда человечество вымрет.

– В любом случае я стану одним из тех, кого обвиняют в эгоизме.

– То есть ты вернулся, лишь осознав, что дети тебе не нужны? И моя дисфункция матки может отпасть?

– Прекращай.

– Нет, я искренне не понимаю, почему люди обвиняют тех, кому нанесли обиду, в том, что те обиделись. Тотальный бред! Люди топчутся по нам, а затем пеняют, что мы такие чувствительные. Очень удобно.

Тим вскочил с постели вслед за Мирой и, поймав, крепко обнял. Она затихла.

– А мой груз лучше, что ли? – глубоко дыша, отреагировала Мира через минуту. – Ты полагаешь, всё так радужно, как кажется в первом слое? Да, родители любили и любят меня. И на этом всё. Тяжело смотреть, как они истязают себя в угоду Руси, которая их пожирает. И сделать ничего не можешь, потому что они тебя просто не слушают. Шаблоны поведения родителей так въедливы, что настигают спустя годы, когда ты от них вроде уже сбежала. Родственные связи… вглубь проросшие, захватившие подсознание и все годы после вызывающие немедленный ответ. Как бы мы ни пытались убежать от родителей, их ценности и уклад настигают, как бомба замедленного действия.

– Все семьи грешат этим.

– Да? Может, и так, только все с разной интенсивностью.

– Ты просто слишком глубоко вгрызаешься, везде видишь какие-то царапины, шероховатости… Слишком ты непримирима и со всеми не согласна.

– Не могу спокойно смотреть на несовершенства созданного человеком мира. Мне всюду тесно.

41

Мира вгрызлась пальцами в виски.

– Одно из моих первых детских воспоминаний – как мать, надрывно плача, сидела на полу в нашем огромном зале и собирала разлетевшиеся по всей комнате нитки вперемешку с пуговицами. А над ней стоял отец. Без жалости, без раскаяния. Затем со второго этажа спустился мой дед. Уважаемый ветеран войны. И вместо того, чтобы защитить дочь, он тоже накричал на неё. Не помню, за что. Тогда я не поняла. Быть может, она провинилась чем-то. Женщина провинилась в чём-то перед мужчинами, которые даже между собой не ладили. Её покладистость в итоге сменилась изворотливостью. Это ощущение, что тебя никто никогда не защитит, не решит твои проблемы, осталось во мне с того самого дня. Ощущение всеобщего лицемерного сговора. А потом общество удивляется, откуда берутся женщины, отрицающие замужество и боящиеся заводить детей. Родишь дочь – и с ней произойдёт то же. С мечтательной девочкой, выращиваемой в заботе.

Тим молчал, и Мира была благодарна за это.

Тим с какой-то жалостью смотрел на Миру. Ему была неведома эта пропасть одиночества, которую испытывали все трое, вскрывающие под сенью этого дома свои гноящиеся нарывы. Потерянная девочка, рассуждающая на непосильные темы. Девочка с этим щенячьим и будто не понимающим, где она, выражением в светлых глазах при общих повадках заласканной молодой кошечки. Где бы она ни была – в Скандинавии ли, под пальмами… Он видел это на всех её фотографиях с самого детства. Душа, мечтающая унестись подальше, а за неимением возможности извлекающая сомнительные блага из того, что дают.

– По отдельности люди вроде бы и понимают, что вершат что-то не то, а вместе всё равно продолжают. И вот сегодня утром я почему-то вспомнила это. И меня кольнуло. По прошествии лет родители пытались доказать мне, что это был мой сон. Быть может, поняли, что для психического здоровья ребёнка такие сцены не слишком полезны. Насколько мать была тогда нежна, прекрасна, чувствительна! И как огрубела теперь, прыщет цинизмом и пессимизмом. И как она смирилась, как её даже устраивает ужас провинции, зарубивший её судьбу. После такого я вижу трагичность проявлений практически во всём… Будь мой стержень послабее, я уже бы сломалась тоже. Но жизнеутверждающий пример бабушки и деда, переживших войну, оказался крепче. Вот парадокс – внешне же у меня всё прекрасно. Отличная профессия, улыбчивость, устроенная жизнь в большом городе… Жизнь раздвоилась, а тот значимый её кусок уже почти отмер. И я не хочу приезжать в гости к родителям. Каждый раз всё мучительнее – бессилие перед деградацией других. Как люди мало видят! Я уже не могу вытащить мать из этого болота. Мне уже даже тяжело разговаривать с ней – настолько я не могу поверить в то, что с ней стало. Насколько я хочу встряхнуть её, чтобы она красиво оделась и поехала в какой-нибудь Таиланд, как это делают северостоличные фифы. Но нет, она оправдывается пресловутым отсутствием денег, которых у них достаточно. Одни сплошные оправдания всю грёбаную жизнь! Одни слова, чтобы ничего не менять и не делать. Обрасти мхом и забиться в угол. Но жизнь такого не прощает. А отец? Он теперь заботится о ней. После тех издевательств. А она не платит ему благодарностью, хоть и не пошевелила пальцем, чтобы изменить свою жизнь к лучшему. Она предпочла занять позицию вжавшегося в угол комментатора, отвешивающего шишки своему недавнему мучителю. Кто виноват? И что делать?

– Я не знаю. Сам ломаю голову над подобным.

– Интересно, может ли психотерапия действительно исправить это, а не сгладить?

– Сомневаюсь.

Неосознанный страх распада семьи, преследовавший Миру в детстве наряду с ужасом потерять бабушку и дедушку. Обернувшийся подростковым прозрением, чтобы родители наконец освободились друг от друга и сделали новую попытку. Теперь же стало ясно, что они навек повязаны и несут крест друг друга. Уняв безумие молодости и уже даже не мстя друг другу за былые обиды. Чувство вины перед матерью и страх поражения перед отцом крепко отпечатались на задворках сознания. А ещё – твёрдая уверенность, что нет границ дозволенного, что всё интересно и объяснимо.

– Обычно это называют созависимостью. Она… сама часто провоцирует его. Не знаю, так ли это было раньше, – воспоминания ведь замещаются более поздними… Грёбаная ранящая игра, понятная только им.

– Так и есть. Жертва становится палачом.

– А палач – терпением. Вот и разберись после этого в градациях нашей личности! В семьях не бывает чистых, лишённых двойного дна отношений.

– Избавившись от девиаций и порока, чем будет занято человечество? Какой прок будет в чистом, лишённом потайной стороны сексе? Зачем будет нужно искусство?

Вожделенное соединение с Тимом как бессильный, финальный крик о слиянии семьи, которая никогда не была целой. Замкнуться в семье и построить бастион от прочих. Она искала похожего на отца, а их не оказалось благодаря уникальности каждого духа. И похожим показался его сын.

– А наша связь – девиация и порок? Мы ведь не сбрендившие и не конченые…

– Так порок – не обязательно что-то грязное и гипертрофированное. Он почти в каждом проявлении. И лишь называется страшным словом, чтобы контролировать население.

– Значит, не так он страшен. Просто обозван так теми, кто не понимает. Да и градации его меняются из века в век.

– Однажды людям надоест быть несчастными. И они откажутся от консерватизма.

– Твои заверения – хорошо усвоенная мода.

Мира почувствовала знакомое раздражение от подозрения, что Тим специально начинает противоречить ей, чтобы позабавиться её встряской.

– Странный упрёк… так можно сказать про кого угодно. А твои тогда – хорошо усвоенная старомодность.

– И кто вырастет в такой вседозволенности?

– Счастливые люди! Хотя, послушав консерваторов, понимаешь, что индивидуальное счастье людей их не интересует. Важно лишь пресловутое общее благо, словно мы до сих пор обитаем в пещерах. А общее благо оборачивается только эксплуатацией и манипулированием.

– Может, мы всё ещё и есть те кроманьонцы в пещерах. И без запретов нам не выжить.

– А мне что, страдать теперь ради всеобщего блага? Ради туманных перспектив, видя, как мою страну продолжают дербанить и заверяют меня, лишённую практически всего, в патриотизме, служении благу и необходимости плодиться на декретные в семь тысяч рублей? Похоже на издевательство.

– Ты эгоистка, – оголтело отозвался Тим, и Мира захотела врезать ему даже несмотря на то, что знала близость его взглядов к своим. Каждый раз она охотно верила в его тёмные стороны.

– Часто слышу это. Но я непробиваема. К сожалению, другие поддаются. Таят злобу, но внешне подчиняются, чтобы дикой краской взорваться скоро в очередной революции. Ненавижу реакцию! Сквозь стеклянный колпак такими рассуждениями не пробиться… Порой встречаешь людей во всех отношениях положительных, семейных, без пяти минут кандидатов наук, которые удивляются, что ты слушаешь металл… и ты понимаешь, что и это до сих пор какой-то вызов, хотя собственная жизнь кажется предельно плоской. Не буйство Бриков, не помешанность революционеров. Запертое сознание… Расскажешь, а всё так иначе выходит…

– Слова индивидуалиста.

– Благодаря этому жизнь в Европе так отлажена.

– Но они всё равно несчастны именно из-за рефлексии.

– Но я не могу равнодушно смотреть, как кольцо ограниченности и запретов сжимает их всё сильнее. Вся история человечества – это запреты серости, боящейся неизведанного, и подвиг гениев, перескакивающих через болото. Серость всегда робеет перед необъятностью Вселенной и нашей нерушимой с ней связью. Серости выгоднее построить себе бункер религии и окружить себя ею как обманчивым гарантом понятности. Вот почему в богемных кругах нравы свободнее – там клише и страх порицания, равно как и жизнь по линейке, не так цепляющи. Человечество всю свою историю вводит ограничения, отравляющие жизнь, якобы для всеобщего блага. И вся же история человечества – путь обхождения запретов. А дураками в итоге выставляют себя как раз блюстители недозволенности. Жизнь должна быть разноплановой. Всё всосать, всё увидеть… Испытать. Нет ничего страшнее, чем ограниченность, барьеры разума и восприятия, чем заведомое обрубание каналов и нейронов.

– Но и ограниченность ввели не просто так. А как сдерживающий фактор для тех, кто не способен полюбовно угомониться.

42

…и вот она закрывает дверь. Сверху слышны их смех и странное копошение. Но там должен быть он. Это его дом! Его ускользнувшая Варя и Мира, которая открыто смеётся над ним и приводит сюда другого мужчину… Он, а не кто-то ещё должен заботиться об обеих, пусть даже между ними образовались какие-то пласты, ему уже неподвластные! Шлюха!

«За кого она меня принимает? – бешено проносилось у Арсения в голове, пока он поскрипывал лакированными половицами. – За слабака?!» Агрессивные выпады отца, рождающие сомнения в собственной маскулинности, разом воскресли в памяти. Матери быстро наскучила эта напыщенная бравада, и отец оказался брошен, опозоренный и захлёбывающийся собственным ядом.

Его охватила неописуемая зависть к Тиму, так легко победившему Миру, которая, конечно, только и ждала, чтобы её схватили за запястья. Арсению нужна была женщина, которой хватило бы мужества не жалеть его потаённой ненависти к себе за влечение к мужчинам. И этой женщиной стала именно Мира – Варя жалела.

Потребность быть выслушанным, ободрённым и пошаливающая склонность быть наблюдаемым заставили его открыть запретную дверь в их недозволенный роман. Но он не смог смотреть на редкостную гармонию в танце плотского незваных гостей.

Так он и простоял за чуть раззявленной дверью и слышал всё до последнего стона. Эта мерзавка сначала украла у него Варю вместе с нерождёнными детьми, зачать которых ему так и не удалось, а теперь уплыла сама. Нечестно, что одним достаётся социализация и удача, они легко выходят из невзгод и дрязг… А другие вынуждены сидеть на чердаке и исподлобья смотреть наружу. Пусть сдохнет! Она никогда не прислушивалась к нему.

Войдя в комнату через час, когда они стихли и, вероятно, задремали, Арсений долго стоял над обоими. Стоял и выбирал, кого зарезать. Ему же ничего за это не будет, это ведь всё чёртова игра, репетиция существования… не может быть, чтобы за пределами распласталось ничто! Так просто не бывает. Это какая-то кривая демо-версия… Ничего недостаточно… тесно. В человеконенавистничестве христианства, в ограниченности ислама и даже в неявной жизнерадостности буддизма недостаточно ответов, как бы ни извращались их представители, пытаясь осовремениться. И наука не спешит заполнить пробелы там, где потерпели крах тысячелетние учения.

Хотелось реванша, но не мог отомстить тому, кому было нужно, – так почему не отомстить более доступному, слабому, любимому ей? Пусть поймёт, каково ему одному коротать вечера!

Его оскорбил вид обнажённого, в неге распластанного по постели Тима, от которого едва не приподнимался пар увлажнённого гелем для душа покрова. Арсений никогда не был так хорош. Чужак и Варю бы опутал, не сбеги она. Наверное, такой и был её первый муж, и она до сих пор грезила о нём… Как может быть иначе? Пусть Мира останется с ним навсегда, как и хотела. Здесь, в этих тающих листьях, в их просвечивающейся желтизне.

43

Валяясь на той въевшейся в постижение постели под крышей, одурманенная оргазмом, Мира с язвительностью припомнила, как познакомилась с Варей. Что-то ширилось и невыносимо тепло сжималось внутри.

Знал бы Арсений, которому Варя так и не рассказала, как долго она мечтала заставить его слиться с другой женщиной на своих глазах! Чтобы чувствовать контроль, одетой смотря на них из кресла и отдавая распоряжения. Но он и с самой Варей-то сладить не мог, не то что со второй женщиной, отчего и покупал чужие тела, нарушая кармический закон.

В тот день, первый день побега от родителей в аэропорт, они долго сидели в баре, дурачась и ведя себя развязно. Там оказалась Варя, которая, должно быть, когда-то нравилась Тиму и была знакома с ним по линиям смежных областей деятельности, но симпатия их так и повисла без развития. Заинтригованные приятным совпадением, вечер они продолжили втроём.

– В таких отношениях же часто кто-то кому-то отказал, – заметила Мира, очарованная всплеском социальной жизни, когда Варя отлучилась в уборную.

Тим замялся.

– Она тебе? – спросила Мира не без укола, вмещающего шаткость собственной неполноценности и нежелание даже думать, что он может симпатизировать кому-то ещё.

После пары пинт пива и нескольких часов в кальянных испарениях Мира не против была присоединения к ним хорошенькой новой знакомой. Она не знала, как отнесутся к этому остальные, предпочтя лёгкие манипуляции и чтение по лицам. Варя бы скручивала ей руки и щекотала волосами по подбородку, пока Тим снимал бы футболку. Без страха реализации это было захватывающе.

Тим, должно быть, хоть и пытался казаться застёгнутым на все пуговицы, был на её стороне. Они оказались в номере, Мира демонстративно стала целовать Тима вдумчиво и виртуозно. Варя не порывалась уйти, но и присоединяться не спешила. Оргия завершилась тем, что прекрасная незнакомка смотрела на них сквозь пряди, падающие на глаза. Но смотрела, стоит признать, взволнованно, не отрываясь. Сидя на полу, пока они танцевали древний экстаз с запястьями в деревянных символах.

Знал бы Арсений… Кретин! Она и познакомила их только затем, чтобы не потерять Варю. Мира видела, что та не готова переступить определённую грань социальных устоев, да и про себя могла сказать то же. А инцидент с рекой заставил её думать, что Арсений – подходящая для обеих кандидатура… Заботливый, чтоб его! Арсений, с которым роман было заводить болезненно и страшно, такой он тогда был… выше секса, нечто среднее между дядюшкой и молчаливым другом, изначально обрубившим всяческие поползновения в сторону фривольности. Выше нагадившего Тима. Мира мечтала иметь всех их у себя под боком, спаянных, выточенных под неё, ей благодарных, повязанных чем-то волнующим и приятным. А они разбегались, как тараканы.

Вместо себя Мира загорелась подсунуть ему другую, Варю, так как физическая сторона отношений вдруг легла непреодолимым бременем, которое не было сил тащить именно тогда. Сама Мира же осталась бы для возвышенности неспешного попивания разбивающегося кислыми ягодами вина. Интенсивность чужих романов привлекала с первой прочитанной страницы… А вышло, что и Варя, и Арсений размышляли идентично ей в трусливом увёртывании от непосредственных обязательств.

44

Сквозь туман и молчание пережитого всплывал последний с Варей разговор, завершивший формирование мозаики её образа и дополнивший всё, что было сказано до этого.

– Я всегда знала, что я приёмная, – начала Варя, и Мира почуяла, что главный ужас её истории не в этом.

– Моя мать, моя истинная мать, которая воспитала меня, никогда не скрывала это. Одинокая женщина, из крайнего эгоцентризма она решила завести ребёнка одна, без помощи мужчин. А может, череда неудач и бесплодие по их милости ожесточили её. Она была строга, неизменно указывала мне на все мои промахи и неудачи. Подчас она так сильно опекала меня, что переходила в тиранию. Оттого я, может, так рано и решила создать собственную семью. Тем не менее сейчас я понимаю, как тяжело ей было. Ведь у приёмных матерей нет взрыва гормонов, помогающих любить собственных детей… А без этого детей любить невозможно. Биологических матерей можно заподозрить в нежелании, случайности, сомнениях по поводу рождения. Но с приёмными матерями всё просто. Они более честные и великодушные. Для меня это подвиг. Когда она умерла, у меня не осталось корней. Я родила сама, и послеродовой кошмар, в который я погрузилась, подвигнул меня искать биологических родственников, чтобы разобраться.

Варя запнулась, с трудом что-то обдумывая. Мира жалостливо смотрела на неё.

– Моя настоящая мать… Не была наркоманкой, проституткой. Это вполне состоявшаяся женщина с вышкой и другими детьми, которыми она пыталась заштопать трагедию моего рождения в результате изнасилования.

Мира сжала глаза. Она боялась смотреть на Варю, словно чудовищный поступок какого-то безымянного человека без лица и души двадцать шесть лет назад и на них отбросил свой гниющий отпечаток.

А Варя почему-то хотела продолжать. Наверное, она слишком долго молчала и с отчаянием человека, у которого вновь рушится шаткая конструкция тяжело выстроенной реальности, кинулась рассказывать всё Мире, словно боясь, что снова на годы окунётся в безмолвие.

– Как можно любить себя, обрести покой и благодать, если знаешь, чего ты стоила своей матери? Она не хотела твоего появления, но ты вообще не можешь осуждать её. Потому что люди не должны сталкиваться с таким выбором, это выше человеческих сил. Что бы ты ни выбрала в её положении – ты заведомо проиграла. Жизнь твоя перечёркнута. Ты можешь ползать по земле, кривляться, что-то творить… Но это будет с тобой, как дыхание, неизменно на подкорке мозга. Я родилась с таким грузом и такой грязью, что лучше бы не рождалась вовсе. И протащила этот след дальше, на сына.

– Не надо так говорить, – решилась Мира разомкнуть уста, залитые солоноватой жидкостью.

– Что ты будешь доказывать? Про искупление, про то, что бог всех любит? Я прошла эти стадии, и они не сработали. Я понимаю, почему христианство учит такому: чтобы люди не сошли с ума от бессилия и отчаяния. Но я не могу поверить, что это какое-то испытание, – это слишком жестоко. Тем более для существа, которое нас якобы любит и направляет. Более того, считать, что это крест или заслуженная кара, – тройная, зачеловеческая жестокость. Я расцарапаю лицо человеку, который решится сказать мне это в глаза. Люди всячески стараются объяснить подобные вещи, скинуть вину на пострадавших, чтобы отогнать от себя страх, что мы ничего не понимаем о функционировании Вселенной, что в любой момент с нами может произойти что угодно. И происходит ежечасно без всякой судьбы и предназначения, без кары за прошлые грехи. Это просто сбой в системе, нелепая случайность. Потому что допустить, что какой-то высший разум намеренно делает это с кем угодно, – невыносимо, отвратительно. Допустить такое – значит признать, насколько люди полны ненависти к человечеству и безумия, насколько не понимают, чем должна быть эта жизнь. Отговорки, что люди сами виноваты, – лишь виктимлейблинг. Слабая попытка обелить гипотетический разум, который управляет нами и наказывает, в чём хочет, а на произвол некоторых своих чад охотно закрывает глаза. Похоже на средневекового правителя, не правда ли? Человек не может быть виноват во всём, в него внедряются споры примеров других, утверждённых стандартов, стереотипов. И мы влияем друг на друга – вот в чём главная беда. Создаём энергетическое поле, отравляющее всех. Действия так многих людей рефлекторны, неосознанны, и в этом главная трагедия человечества. Жить в мире, где подобные вещи случайны, ещё как-то можно. Но жить в мире, где главный защитник и человеколюб допускает подобное, – невыносимо, при мыслях об этом невозможно сохранить разум.

– Религия – первое звено в неверной череде познания. Всё ошибочно, но тем не менее косо укладывается в чьё-то мировоззрение, – с трудом разлепила рот Мира.

– Величайшая иллюзия человечества – это как раз религия.

– Как и материализм.

– Или гетеросексуализм.

– А может, счастье?

– Есть вещи, которые сильнее человеческого сознания, которые оно не в силах переработать. Мне говорили, терапия поможет поставить всё на места, но совершённые факты же не замажешь, не вычеркнешь, можешь только смотреть на них под иным углом. Но если они растут в твоей душе, хладнокровно исследовать их со стороны куда сложнее. Скажи, почему я бросила своего сына? Не потому ли, что мать бросила меня, с отвращением вспоминая, как над ней надругались и выкинули? Не потому ли, что я теперь не могу смотреть на мужчин прежними глазами восхищения и ожидания поддержки? Мой мир рухнул. Так же как и мир моего сына, который вырастет с травмой и всю жизнь будет маяться от вопроса, почему мать от него отреклась.

Мира вспыхнула идеей:

– Так и иди к нему! Прямо сейчас! Он же не виноват.

Варя горестно усмехнулась:

– Я не могу. При виде детей я думаю о женщинах, которые не хотели их появления. Жизнь которых разорвалась.

– Ты больна, Варя.

– Знаю.

– Пока не поздно. У тебя есть шанс залатать рубец, который начал твой биологический донор. Или продолжить цикл несчастья для всех вас. У твоей матери новые дети – она залатала ими рану твоего рождения и отречения от тебя. Твоя приёмная мать залатала раны предшествующих абортов тобой. Ты же можешь исцелиться собственным сыном. Миллионам матерей тяжело, Варя. Но они остаются с детьми, потому что есть что-то важнее трудностей и усталости. Есть высший круговорот любви, и счастливы те, на кого летят его брызги. Чем больше любви даёшь, тем больше отзеркаливается.

– А если нет любви? И давать её не хочется?

– Так не должно быть.

– Твои рассуждения похожи на рекомендации взбодриться, когда человеку хочется в петлю.

– Ты родила его. Но, уйдя, ты поступила не лучше, чем твой настоящий отец, который обрёк всех на кошмар.

– Я знаю!!!

Варя вскочила и принялась метаться по комнате, выкрикивая стоны. Мира удивлённо вспомнила, как считала её категоричной просто потому, что та пыталась объяснить себе окружающее, систематизировать и прибрать его. Как часто Мира обвиняла окружающих в том, что делала сама…

Рациональность Вари была лишь тем фильтром, который не позволял ей, как было прежде, слететь с катушек и погрузиться в бездну депрессии из-за двух её матерей и трагичной жизни обеих. Варя понимала, что стоит ей вильнуть в сторону – и вся внутренняя работа над собственной психикой рассыплется. Но близость к Мире и живой отклик той постепенно ослабили поводок и позволили Варе разоткровенничаться.

Собрав всё своё мужество, Мира с трясущимися внутренностями добавила:

– Сейчас ты можешь либо продолжить демонический круг из несчастливых людей, вырастающих в несчастливых семьях, либо разорвать его и вырастить счастливого человека, которого любят. Может, в этом твоё предназначение, хотя тебе кажется, что ты можешь только страдать и вопрошать, за что тебе всё это.

– Ты же сама говорила, что не веришь в искупление.

– Я говорила чушь от бессилия. Да и подумай: ты ещё не совершила ничего непоправимого, жизнь не кончена, есть время. А представь, что всё уже закончилось. Легче тебе станет?

Варя молчала. Но плечи её приподнялись.

– Нет.

– Вот видишь – станет только хуже. Я понимаю, что ты ушла не от слабости. Но гораздо большей силой будет исправить всё. Так легче будет в первую очередь тебе самой. Как бы я ни любила говорить, что мы все сами в ответе за себя, но ребёнок в эту категорию не входит. У детей нет воли и выбора, который мы обязаны делать за них в первые годы. Если это не смысл, то что тогда, Варя? Необходимость милосердия… Мы так отходим от этого, озабоченные собственным выживанием, тратами на каждый свой шаг… Но зачем ещё нужна жизнь тогда? Зарабатывать и тратить? Большинство из нас подсознательно понимает тупик этого.

Варя, остановив всклокоченные пряди прижатыми к шее ладонями, в каком-то гипнозе смотрела на Миру. Мира непреклонно следила за ней.

– Есть ситуации, – продолжила Мира, – когда выбор труден и кажется, что есть альтернатива. Но на самом деле альтернатива – это крах всего, указав на который, ты перестанешь уважать себя.

– А Арсений?

Мира заранее простила Варе то, что не смог бы простить третий угол их союза.

– Я скажу ему столько, сколько ты позволишь. Всё равно ты бросилась к нему, чтобы зализать раны. А он – чтобы оправдать собственные девиации и кричать, как любит тебя, лишь проверяя на тебе свои теории.

Мира вышла на балкон. В комнате Варя что-то сбивчиво тараторила по телефону. Она запиналась, вероятно, пережидая ор Арсения. Что теперь? Придётся ехать к нему, объясняться… Договаривать то, что не договорено. Она обязана ему и не может отступиться, хоть этого и хочется больше всего. Она сама себя поставила в безвыходность – выбора нет, хоть и кажется, что он есть. Сделка с совестью в её ситуации несёт лишь один исход. Защищать Миру никто не собирался, да ей и не нужно это. Приходилось переступать через себя и соприкасаться с внешним миром перемешанностью вспыхивающих воспоминаний. Надо было просто быть милее и не резать людей за каждый их промах.

Content

Нина Светлана История в зеленых листьях

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44