Автор-составитель

Валентина Серикова

ПОСЛЕДНЯЯ ТОЧКА

Удивительные свидетельства монахов

и иных лиц, живыми проходивших мытарства

По благословению Блаженнейшего Онуфрия

Митрополита Киевского и всея Украины

священноархимандрита Святой Успенской

Киево-Печерской Лавры

при Наместнике Высокопреосвященнейшем Павле

митрополите Вышгородском и Чернобыльском

Опасно для жизни — вечной

Эта тема до конца в руки живым не дается, поскольку в полноте открывает свою тайну только после конца. А в промежутке «до» и «после» — вихрь вопросов и недоумений. Что же происходит после загадочной последней точки в личной истории каждого, «когда покров земного чувства снят»? Для православных «жизнь будущаго века» несомненна. Уже и наукой доказано, что энергия души неуничтожима. Следовательно, человека ждет вечность. А вот какова она будет — ответ для каждого отдельный, в зависимости от того, какой след мы оставим в мире Божьем и во что обратим свою душу — в зерно или плевелы.

Осознание себя в мире ином — это, конечно, потрясение, к которому нельзя подготовиться, сколько не готовься и не читай о нем. Его можно только пережить. Тем не менее, даже собираясь за границу, мы стараемся побольше разведать о стране, которую предстоит посетить, изучить ее порядки, законы, нравы. В этом смысле «тот свет» всем заграницам заграница. И удивительно, что человек, то ли от страха, то ли от нерадения, не спешит узнать законы и духовную топонимику места, где точно окажется, и куда навсегда отправляются все странники, кратко и временно живущие на земле.

За последние пятьдесят лет на книжный рынок выплеснулась волна «откровений» западных исследователей и просто оккультистов в псевдонаучных тогах, представляющих «жизнь после смерти» как некий увлекательный мистический аттракцион, серфинг в астрале с участием «дружелюбных сущностей и ангелов света». Видно, иррациональный мир не дремлет, перелатывая старую уловляющую сеть по моде цифрового поколения и расставляя силки согласно последним трендам для «продвинутых пользователей». Достоверных православных источников из той веси не так и много. Но эта информация есть, и она на вес золота. Всем, наверное, известна классика темы, не раз переиздававшаяся, со свидетельствами особых избранников Божиих, удостоившихся побывать в Царствии Небесном еще до исхода из «юдоли плача». Драгоценны слова о том первоверховного апостола Павла, блаженного Андрея, преподобного Ионы Киевского… Однако это исключительный опыт великих святых. К классике принадлежит и обстоятельный впечатляющий рассказ о мытарствах блаженной Феодоры, помощницы преподобного Василия Нового, записанный его учеником Григорием. Это уже рассказ для нас, грешных, о том, какой бывает встреча с иным миром.

Мытарства для призванных в вечность — одно из первых серьезных и отрезвляющих знакомств с новой реальностью. Это, образно говоря, «разбор полетов» после посадки. Однако дух времени врывается в жизнь сегодня такими шквалами, что уже и в среду христиан приносит скептические смешки об испытаниях Феодоры Цареградской: мол, это что-то вроде церковного фольклора, да и когда было — в X веке, преданья старины глубокой, многое поменялось…

Изменилось, действительно, немало, и вера у нас уже не та, что у прежних поколений православных, но знаний о внешнем мире современные маловеры поднакопили за последние годы достаточно. Наверное, слышали и про закон сохранения энергии, о том, что она никуда не исчезает, а переходит из одной формы в другую. Если этими свойствами обладают даже вторичные безличные виды энергии, как, например, тепловая и электрическая, то что же говорить о сложных психических энергиях в спектре от любви до ненависти, генерируемые творениями, каждое из которых уникально и создано по образу Божию? Все наши поступки, слова, эмоции и мысли, ежеминутно и круглосуточно транслируемые во Вселенную, меняют ее живой облик в зависимости от принятого контента и остаются в Божиих анналах, бледно и бездыханно сымитированных в «винчестерах» компьютера. С этих «дисков памяти» после разрешения от тела воспроизводится жизнь пред очами души в реальном времени от первого мгновенья до последнего.

Но не менее тщательно записанными найдем наши деяния в старомодных свитках-хартиях, которые составляют бесы на каждого фигуранта, проходящего мытарства. И к какой отметке спектра в итоге приблизимся: нижней или верхней — к тому миру и будем сопричислены. Ибо подобное притягивает подобное. Великий святитель Игнатий Брянчанинов в «Слове о смерти» писал: «В то время, как тело уснуло сном смертным, что совершается с душою? Слово Божие открывает нам, что наши души по разлучении их с телами присоединяются — соответственно усвоенным ими в земной жизни добрым или злым качествам — к Ангелам света или к ангелам падшим. С ангелами они составляют по естеству своему один разряд существ, разделяясь по качеству, подобно им, добром или злом»[1].

Возьмем еще притчу у природы: если длина волны солнечного света достигает 700 нм, а у тьмы она равна нулю, так как черный цвет — это отсутствие электромагнитной волны любой частоты видимого диапазона, то как может душа, очерненная грязью греха, подняться к Солнцу Правды Христу? Законы физики материального мира исключают какое-либо сближение диаметрально противоположных частот, а духовного — тем паче. Об этом еще две тысячи лет назад сказал первоверховный апостол Павел: «Что общего у света с тьмой или у Христа с Велиаром?» (Кор. 2:6).

Современнику это понять нетрудно. Как известно, радио «Вера» и радио «Шансон» работают на разных частотах FM. Души тех, кто их слушает, в эфире Вселенной тоже звучат на разных волнах, которые каждого швартуют на свой причал по неумолимому закону резонанса. Ведь у одних жизнь прошла под «Херувимскую», у других — под песенки и брань. А между ними «утверждена великая пропасть» — как между богачом и Лазарем (Лк. 16:26).

Справедливость вердикта входит в сознание, когда обнаженное от тела «я» смотрит о себе Божьи хроники, заново проживая и оценивая каждый эпизод, — теперь уже со стороны. И, оценив, душа сама определяет свое место в вечной жизни по собственному подобию — со избранными или со строптивыми. В бесплотном мире мысль прозрачна и передается без искажений: в нем невозможно юлить и лукавить, «Той бо весть тайная сердца» (Пс. 43:22). Мастера обмана и прочего беззакония будут сильно разочарованы и потерпят провал не в фигуральном, а прямом смысле — в бездну. В тот момент не найдется такого, кто бы не захотел исправить свои ошибки и покаяться. Но Там изменить уже ничего нельзя!

Свободная воля у человека активна, только когда душа находится в теле — это решающее условие, данное нам на земле. Правом личного выбора можно пользоваться, исключительно пока жив. После смерти получаем итог принятых решений, который сами уже исправить не в силе. О том говорится в «Четьях-Минеях»: «Ангелы сказали мне: „Невозможно тебе покаяться без тела, которым совершал грехи“»[2].

По словам святителя Игнатия (Брянчанинова), «при разлучении души от тела видимой смертью мы снова вступаем в разряд и общество духов»[3]. Лишившись герметичного тела-скафандра, в который человек облечен для странствия по земле, он снова начинает видеть тонкий мир со всем его населением — Божьими Ангелами и страшными демонами. И уводится теми, к кому приблизился. В Царствие Божие или преисподнюю. Третьего не дано.

Как бы этого не хотелось нынешним конформистам, не существует промежуточной зоны для просто хороших порядочных людей и гуманистов, которые жили суетой, плотскими радостями и не пожелали узнать своего Творца и Спасителя. Если человек сознательно не выбрал Христа, не потрудился для спасения своей души, прибегая к церковным Таинствам, он «по умолчанию» выбрал антипода Христова и его царство адово. Нравится кому-то или нет, но духовный мир контрастен — это рай или ад, свет или тьма. Так он устроен Богом. Своевольному современнику, навыкшему к постоянным компромиссам и смешиванию света с тьмой в нечто серое и теплохладное, трудно снести полярную бескомпромиссность мирозданья.

Мытарства проходят те, кто учится смиряться и спешит узнать законы Божиего мира здесь, пока это возможно. Таковы правила «проекта», внутри которого мы находимся. Безгрешных на земле нет: «яко несть человек, иже жив будет и не согрешит». Главное — постоянно очищать душу покаянием. Грешить и не каяться — опасно для жизни. Вечной жизни. Хотя и в текущей это чревато: часто расплата настигает уже в ней. Только в Православной Церкви установлено Таинство, которое освобождает человека от «надлежащего ему уза». Ловчая сеть греха раскинута врагами нашего спасения, бесами, на каждом шагу. У святых и праведных об этой сети сказано немало.

Вспомним лишь знаменитый 90-й псалом: «яко Той избавит тя от сети ловчи» (Пс. 90:3). А «избавить» от страшной липкой сети, связывающей в невидимый «совет нечестивых», угодивших в нее на всяком месте во всякое время, может только Господь через своего законного служителя, облеченного Его властью и имеющего благодать священства.

Происходит эта «операция изъятия» из сети в Православной церкви в Таинстве исповеди. Наверное, каждый православный знает, что слова разрешительной молитвы, читаемые священником над кающимся, самые чаемые и радостные на свете. Человек освобождается от тесных пут сети, тяжести греха, и часто Господь дает почувствовать это облегчение физически. В этот момент будто невидимая клавиша «Delete» удаляет запись исповеданных грехов, которые тут же исчезают из хартии.

Видели, как взлетает дирижабль? Он поднимается в небо выше и выше, по мере того, как за борт выбрасывается удерживающий балласт — мешки с песком. Преподобный Паисий Святогорец рассказывал: «Когда, не имея каких-то серьезных грехов, я приходил на исповедь к батюшке Тихону, то он говорил: „Песочек, сынок, песочек!“ Маленькие грешки собираются в целую песочную кучу, которая по весу может превышать один большой камень»[4]. Раскаянием, частой внимательной исповедью мы выбрасываем «мешки с песком» за борт своей души, чтобы она могла подняться к Богу. «Покаянием человек может изменить решение Бога», — заключил святой Паисий.

Жизнь — учеба. Смерть — выпускной. Мытарства — встреча с экзаменаторами. Согласно учения Церкви после окончания земной жизни душа проходит мытарства с девятого по сороковой день. Говорят, чужой опыт человеку трудно принять как свой. Особенно такой невероятный и суровый, который пережили люди, чьи исповеди изложены в этой книге. С другой стороны, не напрасно стожена пословица «умный учится на чужом опыте, а глупый — на своем». Господь, жалея нас и видя плачевное состояние последнего семени человека, сохранил для нашей духовной пользы уникальные свидетельства Своих избранников, впоследствии ставших в большинстве монахами. Еще недавно они были рядом с нами, слово их — удар в било, ушат студеной воды в дремлющих наследников святых предков.

Этим людям было попущено пройти чрезвычайные духовные испытания — живыми попасть на мытарства и вернуться оттуда, откуда обычно не возвращаются. Неизгладимы признания монаха Киево-Печерской Лавры отца Пиора — до этого номенклатурного работника, главного ветврача и безбожника. Преображение, которое случилось с ним, возможно только Богу: ушел в преисподнюю атеист и богоборец — вернулся ревностный православный христианин. Истории «Последней точки» приоткрывают тайные духовные глубины, сокрытые от нас за незримой чертой, разделяющей миры временный и вечный. Это область сверхъестественного, очерк топографии запредельного. Вход благословлен…

Редакция

Свидетельство митрополита Вышгородского и Чернобыльского Павла наместника Киево-Печерской Лавры: «Мой отец видел ад и рай»

У детей не бывает плохих родителей, как и у родителей — детей. Нас у отца с мамой было девять душ, одного Господь забрал в младенчестве. Мы росли в христианском воспитании, у нас глубоко верующая мама и бабушка по линии мамы. А отец был из протестантов. Мы родились в такой семье, но все дети на восьмой день были крещены в православной церкви. Папа никогда нам не запрещал ходить в храм, но сам всегда молился только молитвой «Отче наш» и не возлагал на себя крестного знамения. Он был строг в воспитании и всегда говорил: «За одного битого два небитых дают». Мы всегда помнили и такие его слова: «Лучше я один раз перетерплю боль, чем стыд всю жизнь за своих детей».

Когда мне было шестнадцать-семнадцать лет и я учился в старших классах, то из интереса пару раз приходил на собрания протестантов. Мне хотелось знать их понимание веры, состояние души и чем они занимаются на их, так называемом, богослужении. Увидел я там абсурд и пустоту этих людей, действительно «приближаются мне людие сии усты своими и устнами чтут мя: сердце же их далече отстоит от мене» (Мф. 15:8). Если человек вытащил два-три кирпича из дома, то он неминуемо развалится. Также бывает, когда люди упраздняют догматы Церкви, устрой Богослужения, церковные и апостольские предания.

Митрополит Павел.

В 1985 году, будучи студентом Московской Духовной академии, я обратился к отцу с просьбой, чтобы он от меня отказался. Отец посмотрел на меня с сожалением: «Глупый ты человек. Я очень хотел детей, но Господь не давал, в то время мама болела. Но я молился, просил, и Господь послал мне тебя. Как же я могу отказаться от тебя? И всех вас? Вы моя кровь, вы моя жизнь и мое счастье».

Поступил я так потому, что очень хотел, чтобы отец принял крещение. Я не имел права, войдя в алтарь, за него молиться, вынимать частичку. И мне было очень больно. Я всей душой любил отца, а он — меня. Папа во всем помогал маме, никогда нас не обижал и без дела не наказывал. Он «подкупал» нас конфетами и печеньями, катал на санках, играл с нами в прятки, ходил на лыжах, когда мы были маленькими.

Одним словом, тогда в 85-м мы с ним побеседовали на Рождество Христово, и я опять ни с чем уехал в свою альма-матер — в Троице-Сергиеву Лавру — к началу моего духовного рождения. Через два дня после Сретения мне пришла телеграмма, приглашающая на телефонный разговор с родителями. «Какое счастье! — сказала мама. — Отец накануне Сретения принял Таинство Крещения. В церкви присутствовали все дети и внуки с зажженными свечами. Он сам обо всем договорился со священником, сам себе избрал кумовей, приготовился — и совершилось чудо». Наверное, в первую очередь это было чудо для меня.

На следующий день отец пошел в храм на праздник, чтобы принять участие в евхаристии. Однако он никак не мог понять, как можно причаститься Тела и Крови Христовых. Это как бы немного возмущало его душу: с человеком, сердца которого Господь еще не коснулся, такое может случиться. Пропели «Святая святым», папа стал вместе с народом подходить к чаше. И о дивное чудо! Господь спасает человека разными путями: отец видит, что вместо частички хлеба в лжице стоит Воскресший Христос и смотрит на него. Отец потом рассказывал: «Я не то что перепугался, даже не знал — стою ли я на земле или она ушла из-под ног. И мысль обожгла: как же я могу принять Его внутрь?!» Так я с минуту стоял в оцепенении, но сзади люди начали меня подталкивать: «„Лебедь (к нам в селе привыкли обращаться по фамилии), проходи!“ Тут Воскресший Христос опять стал частичкой хлеба, и я причастился». Священник позже вспоминал: «Я видел, что он на мгновение покрылся потом, который катился с него градом, и не мог понять, что случилось». Когда отец отошел от Чаши и подошел к запивке, то снова увидел небольшую сияющую фигуру Воскресшего Христа. Так Господь укрепил его и развеял сомнения.

Не скажу, что отец был очень усердным в посещении храма, он ходил не на все воскресные службы, но обязательно на двунадесятые праздники, соблюдал потом с мамой пост. Следом встал вопрос о том, чтобы совершить третье Таинство — Таинство венчания. Но враг рода человеческого всякими путями отводил от правды и истины, и когда я говорил о венчании, он отвечал, что туфель нет, то рубашки, то костюма. В один момент я зашел в магазин, купил все, что нужно, и принес домой: «Вот вам все необходимое на венчание». И как диавол предусмотрел, услышав его благое желание и мою настойчивость? Отец поругался с мамой и перестал с ней разговаривать перед самым отъездом ко мне в Нововолынск в 1988 году в канун своего дня ангела. Но мои сестры Наташа, Нина и Валя начали говорить, что надо ехать — батюшка ждет. И они утром выехали в Луцк, еще не помирившись, но когда пересели на автобус Луцк — Нововолынск, он заговорил: «Ты хочешь, чтоб твое желание исполнилось? Оно исполнится, потому что я дал слово Богу и дал слово батюшке».

Папа с мамой приехали ко мне, и я совершил Таинство венчания над своими родителями Димитрием и Надеждой и над родителями отца Виктора, у которых я некоторое время жил, Алексием и Софией. Папе тогда было 55 лет, а маме 53. Прошло Таинство очень торжественно, для меня это была большая радость, потому что я сам их венчал. Красиво пел хор, присутствовали родные. После венчания мы собрались и отпраздновали это событие в мерах разумного. И так они дальше жили с Божией помощью. Прошли годы, дети выросли и разошлись, родители снова остались вдвоем. Однажды утром отец проснулся и рассказал маме сон: он видел всех наших покойников, которые сидели за столом у нас на огороде и просили выпить коньяка. Надо сказать, что отец помогал многим. Они досмотрели две женщины и одну семью стариков, наших соседей деда Сидора с его женой Марией, дочь которых не хотела им помогать, и отец носил им кушать. Этот дед Сидор много меня наставлял в историческом понимании Священного Писания. И когда я поступил в семинарию, благодаря его науке я мог два года не открывать книги, поскольку знал весь материал. И вот после этого сна (а я снам не верю) отец сказал маме: «Надя, пришло мое время, я скоро умру». Мама не приняла его слова серьезно: «Да что ты начинаешь? Не забивай голову». Но он стоял на своем: «Вот посмотришь». Это было в сентябре. Раньше папа, бывало, говорил, что если заболеет раком, то что-то себе сделает, поскольку очень боится страданий и не хочет никого обременять. Он никогда не болел, был настолько сильный, что в зубах поднимал более ста килограмм. А я молился, чтобы Господь, если уж пошлет такие испытания, то не допустит совершиться неугодного Ему, пусть даже для этого у отца отнялись бы руки и ноги. И Господь меня услышал. У отца был рак легких, который он носил в себе с 1972 года. Об этом знали все. Но болезнь была как бы законсервирована и не развивалась. А потом при переломе ребра на какой-то глубине пробились легкие, они зажили, но травма запустила онкологический процесс. В Луцке ему сделали МРТ и обнаружили две опухоли головного мозга — уже метастазные. Когда Александр Юрьевич Усенко, профессор, директор института имени Шалимова, спаситель в болезнях мой и моей семьи, повторил МРТ, то в голове обнаружил уже двадцать два метастаза. От операции мы с отцом отказались. Он сказал: «Пришло мое время».

Не забуду такой эпизод. Тогда, в 2000 году, у нас шла борьба за только что отстроенный Успенский собор. Отец в то время уже не мог ходить, а передвигался скачками, опираясь на руки. Таким образом он добрался до машины, сел на переднее место, и мы подъехали к Великой церкви. Это, конечно, без слез не вспомнить. Спрашиваю: «Пап, тебе помочь?» Он не позволил: «Не надо, сынок, я сам». Из придела архидиакона Стефана он заполз в храм по ступенькам и приблизился к центральному алтарю Успенского собора. Долго молился, не знаю, о чем просил, но потом повернулся ко мне и говорит: «Сынок, если нужно умереть — умри за этот храм. Я тебя благословляю как отец, хоть ты и владыка». Он ко мне всегда обращался на «вы» и целовал руку — а тут так сказал.

Утром, по просьбе мамы, мы выехали домой пораньше, и отец всю дорогу пел: «Ой, скоро-скоро меня не будет, далеко поезд повезет…» Настал день — и отец уже не вставал. Он практически не принимал обезболивающих, только в последние дни, хотя, видно, испытывал сильные боли. Причащался он каждый день. Дай Бог и мне такое чувство покаяния и смирения, какое было у него в то время. Когда приходили и говорили: «Митя, ты еще выздоровеешь!» Он отвечал: «Вчера плевал на грудь, сегодня на бороду, и я выздоровею? Чего вы меня упрашиваете? Я буду вечно жить, не умру. Но приходит время — мы все отходим…»

И тут настал один чрезвычайный момент, когда я приехал домой, раньше вернувшись из Иерусалима. Папа даже рассердился на маму: «Зачем ты вызвала владыку? Еще не время!» Он как бы спал и вдруг начал кричать так, что просто Страшный Суд! Кровь в жилах стыла — лежит и кричит так, что не передать! Я стал читать канон на разлучение души от тела и молился Божией Матери. Минут через двадцать отец пришел в себя. Он не мог перекреститься, но в волнении вымолвил: «Сынок! Владыка! Благодарю, что вы меня забрали!» Я наклонился над ним: «Что случилось?» Он смотрел глазами, полными невыразимого страха: «Я был в аду! Если бы вы видели, что там! Все, что у вас изображено на стене у входа в Ближние пещеры, существует! (Фреска у входа в Ближние пещеры воспроизводит двадцать посмертных мытарств души. — Ред.). Все так и есть! Меня через все провели. Не заводили только на одно мытарство — туда, где содержатся невенчанные, потому что я венчан». Важно, что эти двадцать минут для страдальца длились бесконечно долго. Немного опомнившись, он рассказал, что за нарушение поста в среду и пятницу наши неприятели, враги, заставляли есть мерзких червей. За матерные слова страшно били по устам. Невозможно передать словами тот ужас и муку, которую претерпевает там душа!

Я не знал, что и думать об услышанном, все-таки удивительно. На второй день отец опять лежал недвижимо, как бы спал — но на этот раз такой красивый, розовый, с улыбкой. Мы с моим другом, отцом Анатолием, снова стали читать канон на разлучение души с телом. Отец через полчаса пришел в себя и говорит: «Сынок, зачем вы меня забрали? Я сегодня был в раю. Господь показал все, что мне было позволено. Не скажу, что видел много знакомых людей, но есть. Если бы вы знали, какая там радость и блаженство! Я не хотел оттуда уходить, но слышал, как вы молитесь, как читаете, и меня отпустили». Так повторялось три раза: один раз он побывал в аду (может быть, за свое протестантское прошлое) и два раза — в раю.

5 ноября я собрался в Киев, где меня ждал Блаженнейший митрополит Владимир: надо было освящать кресты на храм на родине Леонида Даниловича Кучмы, в то время президента страны. Я взял отца за руку: «Пап, я приеду 8 числа поздравить тебя с днем Ангела, и мы тогда подольше побудем вместе, а сейчас мне надо ехать, звонил Предстоятель» (благодарю Бога, что я был у ног Блаженнейшего, это святой жизни человек, который мне по-другому открыл мир и повлиял на мое мировоззрение). Отец ответил: «Не торопись, сынок, в этот день будут похороны. А в лучшем случае, я в этот день помру». Говорю ему: «Дождетесь меня». Он кивнул: «Дождусь, но мы уже общаться не будем». Я попросил у него прощения, поцеловал его — все как должно быть.

Утром 7 ноября мы с Блаженнейшим освятили кресты храма святой великомученицы Параскевы в селе Чайкино, на родине Кучмы. Без десяти минут десять служилась заупокойная лития. Совпадений в жизни нет, а есть Промысел Божий. И вот поминаются Даниил и Параскева, родители Кучмы, и я поминаю новопреставленного Димитрия. Такое в моей жизни было второй раз. В 1986 году, когда умер митрополит Антоний, мы служили вечером заупокойную службу, и я помянул новопреставленную Александру, но не знал, кто это, думал: кто ж мог умереть? Прихожу после этого в келию и вижу: лежит телеграмма с сообщением, что умерла моя бабушка Александра. А тут — Димитрий.

На душе у меня стало как-то хмуро. Мы пошли сели за стол, Леонид Данилович просит спеть песню на стихи Блаженнейшего про маму. А у меня ничего не получается — горло вдруг стиснуло. Думаю: «Ну, какой же Димитрий? Кого я поминал? Папа еще живой». Блаженнейший мне говорит: «Владыка, ты сегодня какой-то сам не свой». Я согласился: «Сам не могу понять». — «Ну, не обращай на это внимания». А через десять минут приходит охранник президента и говорит: «Леонид Данилович, просят владыку Павла». У меня сразу сердце — ёк! Беру трубку и слышу крики, всхлипы: «Владыка, нет папы! Двадцать минут назад умер». Такое было. Он причастился в понедельник утром, заснул и уже не просыпался. Только когда умирал, открыл глаза, посмотрел на всех, улыбнулся, потом сомкнул веки, вздохнул — и нет его. Такова краткая история блаженной кончины моего отца.

Помню, когда я пришел просить благословение на монашество, мама отказала наотрез: «Никогда! Только через мой труп!» А мудрый отец сказал: «Говорю тебе — не опозорь то, к чему ты стремишься, чтоб мне не было стыдно». Я эти его слова запомнил на всю жизнь. Папа много не разговаривал, но если заслужил — получишь. Он очень трепетно относился ко всем людям, не пропустил ни одного нищего. Когда к нам кто-то приходил и мама иногда могла что-то придержать, как у женщин бывает, он потом обличал: «Ты что думаешь две жизни жить? Почему не поделилась? Люди нуждаются больше, чем мы с тобой!» Мама тоже отзывчивый человек, но эта доброта и мудрость отца всегда возвышалась примером для всех нас.

Когда папы не стало, я сразу обратился к отцу Василию, чтоб он попросил моих друзей помолиться о новопреставленном родителе. Матушка Стефания прочитала за ночь всю Псалтырь о упокоении его души. А я, уставший после службы, прилег немножко отдохнуть и тут вижу во сне дивный белый дом. И радостный папа ко мне обращается: «Мне построили дом. Видите, какой красивый? И мне подарили семьдесят два подарка на день Ангела. Я вам очень благодарен. Это для меня такой прекрасный день!» Я проснулся и всем рассказал этот сон. Матушка Стефания предположила: «Может, это потому, что прочитали всю Псалтырь?» А когда я приехал домой, отец Василий встретил меня словами: «Владыка, я заказал семьдесят две литургии и семьдесят два отпевания на 8 ноября». Семьдесят два! Вот вам доказательство великой благодатной силы православной литургии и того, как наши покойные к нам близки. 8 ноября, в день памяти великомученика Димитрия Солунского, покровителя моего родителя, были похороны, как и сказал отец при расставании.

Он был очень добрым, и на похороны пришло море людей, человек семьсот. Отпевали четыре архиерея. Дивно было, когда гроб положили на телегу, лошади не тронулись с места — не пошли со двора. И мы ждали, пока придет машина. Ночью разыгралась вьюга, а утром все успокоилось, вышло солнце. Мы похоронили отца, все пришли к нам на поминальный обед. Люди покушали, посидели минут сорок. Вдруг ударила молния, хлынул дождь — за три минуты все залил. И люди разбежались по домам. Вот и все. Как хотите, так и понимайте. «Земля живых» рядом с нами, и душа наша туда тоже порой приближается еще в этом мире.

Примером тому может быть и история с дедом Сидором, о котором уже упоминал. Когда я еще учился в торговом техникуме, мы с ним однажды договорились, что если я раньше умру, то я ему приснюсь, если он — то он мне приснится и сообщит, как все было. Прошло время, я уже о том забыл, и про деда ничего не знал. В одно время зимой так сильно замело снегом, что я не мог приехать на выходные домой. Приехал на следующую субботу и спрашиваю у мамы про деда Сидора, а она говорит: «Его уже нет неделю». А мне снился сон со вторника на среду. «В тот день отец к нему пошел с едой», — присела на стул мама. «Мы с ним побеседовали, — объяснил мне во сне Сидор, — я сказал, если умру, то мыть меня не надо. Отец твой запел. Я еще немного посидел, штопал рукавицы. Когда мне стало плохо, я достал 17 рублей 62 копейки, положил на подоконник и открыл двери. И только я лег — сразу умер. А чтоб ты знал, что это правда, скажу тебе, что в такой-то день умрет девушка в нашем селе» (он назвал ее по имени). Мы с мамой поговорили о случившемся, и я снова вернулся на учебу. А когда в следующий раз приехал и спросил маму о той девушке, то услышал: «Умерла она». Такое тоже было.

Сегодня я читаю в книге о наших старцах, об их блаженной кончине и имею возможность благодаря Богу, Божией Матери и преподобным соприкасаться с явлением смерти братии. Вот пример, который случился помимо моего желания: мы говорили за два дня до смерти с отцом Марком, архимандритом Лавры, и я ему сказал: «Ты скоро уйдешь». И через два дня его не стало. Помню, как говорил с отцом Алексием. Был у нас такой старенький монах святой жизни, который незадолго до своей кончины слышал прекрасные голоса, которые поют Херувимскую песнь, и просил меня, чтоб я помолился. В разговоре речь зашла о смерти, и он сказал: «Нет смерти, владыка! Есть вечная жизнь». На таких людях, духовно углубленных в текущей жизни, я видел пример блаженной кончины. Бог прославляет потрудившихся Ему в свое время, но дает возможность размыслить и над собственной жизнью.

Смерть — это таинство. Это третий день рождения. Честно говорю: нет такого дня, чтоб я не думал о смерти. Но постигнуть глубину смысла этого слова и переживание самого события никак невозможно. Могу представить, как буду лежать в гробу, но вот что переживает душа — непредставимо и никак не помещается в моем сознании. Всякий чин погребения мирянина и младенца просто непостижим по своему значению. Но для монахов есть особый монашеский чин отпевания — он необычайно глубок по своей сути, значителен для души и при этом такой радостный, что я бы его сравнил с Пасхальным каноном. Если бы люди знали, как это благодатно, наверное, весь мир, хотя бы перед смертью, ради одного чина отпевания принял бы монашеский постриг.

Подтверждением тому можно назвать и бывшее с насельником нашей обители схиархидиаконом Стефаном, который умер в двадцать пять лет. На обратной дороге в Лавру с отпевания моего отца он вдруг задумчиво произнес: «А вот чья будет следующая очередь после вашего папы?» Я ему ответил: «Может быть, моя?» Надо сказать, что отец Стефан очень радовался за того, кто болел раком. Говорил: «Какой счастливый человек! Он может приготовиться, сам все раздать». Настал май, и я вижу, что он еле идет. Я всегда говорю братии: «Если кто-то заболел, сообщайте мне». Болезнь — это естественный образ, как и смерть. Мы же не знаем судов Божиих. Я не стремлюсь проникать, куда нам невозможно, мне достаточно того, что Господь дает мне жить. Его благая воля простирается над каждым, лишь бы мы были истинными христианами и стояли в святой православной вере.

И вот отец Стефан признается: «Владыка, у меня так болит внизу живота». Я говорю: «Что ж ты молчишь?!» Если надо, то я всегда звоню своему другу Александру Юрьевичу Усенко, директору института хирургии имени Шалимова. Туда на следующий же день отвезли отца Стефана. Через день после обследования ему сделали операцию. Доктор дал знать: «Здесь водянка, но чтоб не было ничего другого… Сделаем гистологию, тогда могу сказать». После операции мы забрали Стефана домой, а через несколько дней звонит мне Усенко: «У него уже метастазы по кости выше таза на уровне почек». Спрашиваю: «Что можно сделать?» — «Уже ничего».

Мне надо посетить болящего, но непросто нести такие вести. Я зашел к нему, присел: «Сказать тебе правду?» Он кивнул: «Говорите». — «У тебя онкология». Он перекрестился: «Слава Богу!» Наш юный архидиакон воспринял сообщение очень спокойно, сказал, что у него тетя и бабушка болели онкологией. Когда меня братия попросили постричь его в схиму, стали думать, какое имя ему дать. Отец Поликарп назвал: «Стефан — в честь первомученика архидиакона Стефана». Он не сразу согласился на схиму, но потом принял предложение. И вот мы совершаем в пещерах его постриг в высший ангельский образ. Конечно, меня слезы заливают, знаешь, что умирает юноша святой жизни. Но что можно сделать? В конце пострига говорю: «Обычно в эту минуту поздравляют… но ты знаешь причину своего пострига. И я тебе ничего не могу сказать». А он улыбается: «Владыка, не надо ничего говорить. Вы уже все сказали и сделали». Я ему благословил: «Отец Стефан, пока можешь, ходи на службу и садись на мое место». И он приходил каждый день, провозглашал всегда мирную ектенью. Потом садился на стульчик, где сидит наместник, а после его братия под руки вела в келью.

Скажу, что у него не было ни малейшего страха, ни малейшего ропота, ни малейшей обиды. Только когда мама пришла и взяла его на руки — тогда от него осталось уже не более 35 килограмм — она очень рыдала, а он взял палку и бросил в нее. Мать пожаловалась мне, и я зашел к нему: «Стефан, ты себя неприлично ведешь». Он попросил, чтоб она вышла: «Владыка, мне и так не очень хорошо, а она здесь рыдает, голосит на всю келью. Уже поздно плакать. Я один сын у родителей и так переживаю, с кем они останутся…» Мать у него была балерина, заслуженная артистка Крыма, а отец — первый тенор, народный артист Союза. «Я знаю, что они остаются ни с кем. Мне так жаль ее, что нельзя передать. Но я знаю, что Господь их не оставит». Мать его уже умерла — Господь забрал ее на Пасху (среди православных великой милостью Божией почитается перейти в жизнь вечную в праздник Воскресения Христова. Церковное предание гласит, что преставившиеся в православной вере на Светлой Пасхальной седмице, а тем более в великий праздник Пасхи, минуют мытарства. — Ред.). Потом я урезонил ее: «Нина, заканчивайте убиваться. Не надо при нем плакать». — «Ну как? — всхлипывает. — Я его маленьким носила…» Говорю: «Божия Матерь тоже держала на руках Своего Сына, когда Его сняли с Креста. Подражайте Ей».

Приближались именины Стефана. Когда я перед этим пришел к нему, он неожиданно сказал: «Владыка, на день Ангела меня на руках занесут в храм на словах „Праведник яко финике процветет…“ и все люди будут спрашивать, что за мощи принесли. Это будет мой первый и последний день Ангела». Так все и произошло. 8 января его причастили и после окончания литургии он начал отходить. Я стал читать канон на исход души.

Потом наклонился к нему: «Отец Стефан, ты меня слышишь? Дай какой-нибудь знак». И из глаза потекла слеза. Он постоянно крепко держал на груди постригальный крест.

Схиархидиакон Стефан (в миру Максим Николаевич Бондаревский, 1976–2002 гг.).

На вечерней службе гробницу первомученика архидиакона Стефана с перстом в мощевике поставили по центру Крестовоздвиженского храма. И когда клирос запел прокимен: «Праведник яко финикс процветет, яко кедр, иже в Ливане, умножится» (Пс. 91:13), братия боковыми дверями внесли гроб с отцом Стефаном в церковь и поставили рядом с гробницей архидиакона Стефана. Все люди стали спрашивать: «А что это за мощи?» И, подходя, прикладывались к обоим гробницам. Мы отпевали его за полночь. В полтретьего начали полуношницу, затем утреню, литургию, чин отпевания и к семи часам, когда еще было темно, уже закончили. И вот еще такой парадокс: все это время, целую ночь над храмом летали чайки до того момента, пока его не опустили в могилу. В январе, над Лаврой… Умер он в канун собственного дня Ангела и погребен на именины, в день своего святого покровителя — как и мой отец…

Однажды, когда мы ходили по монастырскому кладбищу, Блаженнейший Владимир показал мне, где его похоронить, когда не станет, и где меня похоронить. И вот по смерти Стефана я пришел на кладбище, когда гробокопатели уже выкопали яму и практически половину моего места заняли могилой Стефана. Я начал немножко роптать. А отец Василий мне говорит: «Владыка, не волнуйтесь! Стефана прославим, а вас положим». Еще один знаменательный момент. Подошли сорок дней со дня упокоения схиархидиакона, и меня вызвал Блаженнейший: «Скажите, владыка, как выглядел Стефан?» Я показал его фотографию. Он взглянул и изумленно говорит: «Слушайте, я сегодня захожу в Успенский собор, и вижу: стоит посередине рака. На крышке раки изображена икона, а на иконе — он… А потом он со множеством монашествующих вошел в алтарь».

В ответ я рассказал Блаженнейшему другую удивительную историю. Когда наш схиархидиакон был еще при ясном уме, мы беседовали с ним, и я его попросил: «Отец Стефан, приснись мне, как умрешь, и расскажи мне, как ты. И вот 8 января я пришел к себе после службы, посетив перед этим его. И без нескольких минут одиннадцать лег отдохнуть. А без десяти двенадцать в дверь постучал отец Василий: „Пришел папа Стефана“. Я спрашиваю: „Стефан умер?“ — „А откуда Вы знаете?“ — „Я только что его видел“. — „Как?!“ — изумился отец Василий. А было это так. Я спал, но уже как бы проснулся, сел на кровать и вижу, что заходит ко мне отец Стефан, а рядом с ним два таких прекрасных юноши в схимнических одеждах и в куколях, что просто не передать. Он мне говорит: „Владыка, у меня все хорошо, я здоров“. Удивляюсь: „Стефан, ты же не мог встать. Я же только что у тебя был, и ты лежал недвижимо“. Он едва улыбнулся: „Я здоров, владыка, и у меня ничего не болит“. Развернулся и стал невидимым. И только я это увидел, как приходят мне сказать, что отец Стефан умер». Вот так они возвещают и наместника и братию о своей кончине. Снам мы не должны верить, но бывают случаи, когда Господь через сон извещает человека.

Я очень любил отца Стефана. Он был послушливый и при этом ревностный, мы с ним много беседовали. У него был красивый голос, и он пел на клиросе у отца Поликарпа. Послушайте записанный акафист Успению Пресвятой Богородице и услышите там его ангельский голос.

Думаю, это весьма назидательные истории, показывающие, что наши усопшие всегда с нами. Только мы часто этого не понимаем. По воле Божией для нас вечность закрыта оболочкой временности.

Записала Валентина Серикова

Мытарства отца Пиора, монаха Киево-Печерской Лавры

В Киево-Печерской Лавре до ее закрытия в 1961 году богоборческими властями в чине иподиакона подвизался монах Пиор (в миру Ермошкин Николай Иванович). Судьба его совершенно исключительна. За всю историю христианства известно лишь два-три упоминания о подобных случаях в древних патериках, однако весьма лаконичных.

То, что случилось с отцом Пиором, возможно только Богу: ярый безбожник стал ревностным монахом, номенклатурный работник — насельником монастыря. Его изменили и переплавили три дня в преисподней, куда он попал, оставаясь живым. Они показались ему вечностью. Испытание это было попущено ему еще в то время, когда будущий инок был истовым коммунистом. Но велик Промысел Божий о человеке. И сильны пред Господом слезные материнские мольбы. Пережитое Николаем Ермошкиным — это тот случай, когда молитва матери подняла со дна ада в буквальном смысле. Родная мать вопияла к Богородице, и Пресвятая Владычица Своим словом в последний момент переменила участь грешника.

Николай Ермошкин родился в городке Шумерля в Чувашии. Он отлично окончил Казанский ветеринарный институт и вступил в партию, получив назначение на пост главного ветврача Горьковской области. Николай был известным человеком в регионе, которого уважала правящая власть, сослуживцы и подчиненные. Поэтому радикальная перемена такой личности после полученного уникального духовного опыта даже в годы воинствующего атеизма многих заставила призадуматься о вечном. Но, наверное, память об этом феноменальном событии наипаче сохранена для нас — православных XXI века. Поскольку слово современника, тем более образованного и почитаемого, всегда ближе живущему рядом с ним во времени. История отца Пиора отодвигает плотный занавес законной земной реальности, чтобы на минуту открыть отрезвляющую вечную явь для неумытых душ.

Отец Пиор, монах Киево-Печерской Лавры, 1950-е годы.

Пройдя через многие искушения, отец Пиор был зачислен в братию Киево-Печерской Лавры и со всем усердием подвизался здесь до последнего дня. Господь сподобил его духовных даров прозорливости и исцелений. Его духовная брань шла с видимым врагом — монах нередко видел бесов, которые угрожали ему и норовили выгнать из монастыря. Но только после закрытия Лавры отец Пиор вынужден был вернуться домой в Чувашию. Туда к испытанному старцу со всей страны приезжало за духовным советом и помощью множество священников и мирян. Как сообщил нам настоятель храма во имя Серафима Саровского в Шумерле протоиерей Владимир Ильин, в последние годы отец Пиор жил у ныне почившей инокини Анастасии, которая потом была пострижена в монашество с именем Пиора. Для нас особенно важно, что поведанное отцом Пиором засвидетельствовано духовником Киево-Печерской Лавры, 92-летним старцем архимандритом Аврамием (Куявой), который был с ним в духовно близких доверительных отношениях. Вот как старец запомнил своего собрата.

Архимандрит Аврамий (Куява):

«Вначале Николай был партийным, номенклатурным работником и говорил, что Бога нет. Ничего не признавал, в существование рая и ада не верил, смеялся над этим. Он работал главным ветврачом, состоял в почете, его боялись. А мама у отца Пиора была очень верующая, все время в церковь ходила каждое воскресенье. Всех церковных установлений придерживалась, посты выполняла. „Мне бы радоваться, что у меня такая мама, — говорил он потом, — а я ей пакости делал. Досаждал ей сильно: бросай в храм ходить!“ Сын выступал против Бога, а мать — в церковь!

Как-то Великим постом Агриппина зашла к нему и увещевала его мягко, с любовью: „Ты бы пошел, сынок, в храм“. А Николай схватил подушку — он мне сам рассказывал — и прыг на нее: „Что тебе не хватает?! Что тебе Твой Бог дал? Сколько ты будешь меня мучить со своей церковью?!“

Духовник Киево-Печерской Лавры, архимандрит Аврамий (Куява).

Раздражился чрезмерно, сильно ее обидел, такой злой был против веры. Мать бедненькая ушла очень огорченная, а Николай остался дома… И вот молитвами мамы, неустанно молившейся о его вразумлении и спасении, в тот же день Бог попустил ему быть низверженным во тьму и живым пройти мытарства. В общем, все это с ним было в действительности, он не спал. Николай сидел на кровати, когда вдруг явно увидел и почувствовал, как напали бесы, потащили его в пропасти адовы и стали страшно мучить. Несколько дней тело его лежало дома, но он не приходил в себя, только кричал и вздрагивал. Ему вызвали скорую, но те врачи, как ни старались, ничего сделать не смогли.

Когда Николай проходил мытарства, то видел как бесы готовят там в бездне разные беспорядки, смуты, а потом подбивают к этим губительным делам людей на земле. Он об этом потом говорил — свидетельствовал! Как они внушают мерзости свои. Как соблазняют блудом, развратом, содомским грехом. Как они обманывают людей, лгут им. Они ж богохульники и на Бога клевещут. Он потом рассказывал: „Нечем мне было оправдаться, не прошел ни одно из мытарств, но мама сильно скорбела за меня и слезами вымолила“. Господь вернул его на покаяние.

На третий день душу его возвратили в тело. И вот был один человек — вернулся другой. Тут он стал говорить, что есть Бог. Рассказывал потом в Лавре: „Выйду на улицу, люди соберутся вокруг, и я им со всею силою говорю: есть Бог! Я сам видел ад!“ Когда он так переменился, власти стали его прижимать. Ведь был коммунист, да еще какой. А потом стал другим человеком. Хотели упечь его в дом сумасшедших, приступали к нему, но у него такая сила была, что он всех отбрасывал. „Раз вызвали милицию, они приехали, и я им открыто говорю: „Есть Бог!“ — вспоминал брат. Они хотели меня забрать, а взять не могли. У меня была только проповедь о Боге. Я сам увидел и узнал, как бесы меня обманывали, что их не существует. И я смеялся над этим. А потом Господь так дал, что я их увидел и терпел от них страшные нападения и казни“.

После этого Николай вышел из райисполкома, начал ходить в церковь. А он имел положение, и на него давили, чтоб он оставил эту блажь. Тогда мать благословила ему ехать в монастырь. Сын отправился в Загорск, приехал в Троице-Сергиеву Лавру, но там ему старцы сказали (он рассказывал как есть, не скрывал): „Тебе надо в Киев ехать, в Лавру“. И вот он прибыл сюда. Никого не знает. К кому подойти, с кем заговорить? Но Бог дал, как-то объяснился. А тогда очень трудно было поступить в монастырь, множество препятствий, прописка нужна. Но Господь так управил, что его сразу же приняли. Наместник благословил и сам похлопотал.

Николаю дали послушание — продавать иконки в Крестовоздвиженском храме.

После того как он столько претерпел, ему было многое открыто. Он человека насквозь видел. Часто мне рассказывал, что прозревал про людей. Какие грехи у каждого: кто блудник или вор. У того такой бес на плече сидит, другого со спины опутал. Он носил подрясник и трудился на своем послушании, продавал иконы. А люди подходят, ведут разговоры разные. Он, бывало, в их сторону строго так: „Отойди! Выкинь это!“ Это он врага прогонял, а люди пугались. Владыка, у которого он был иподиаконом, просил, чтоб не пугал их. Он же бесов видел, они ему показывались и угрожали. Потом его постригли в монашество с именем Пиор в честь затворника Печерского. Он вел очень аскетическую жизнь. Отец Пиор воочию видел, что есть зло, бесы и побеждать их можно, как Господь сказал, — только молитвой и постом.

Духовно лицо у него было как у ангела. На службе он стоял не шелохнувшись, с великим благоговением. Не допускал, чтобы вели разговоры, строго грозил кулаком и сразу пресекал. Ослушники даже вздрагивали и умолкали. Отец Пиор говорил, что во время службы Божией Небо соединяется с землей — он это видел и знал — и грех большой в это время суесловить и празднословить. Помню, старец Иеремия читал, как бесы делали мятежи, чтоб люди не молились: рассеивали внимание и показывали других неприглядно. А отец Пиор сам ясно видел, как это происходит и чего мы не видим. Он был истинный раб Божий и чудотворец, многим потом помогал.

Но приходящих в монастырь он не трогал, не обличал. Только рассказывал свою жизнь, свидетельствовал о пережитом и тем приводил их к покаянию. Наш брат всем людям хотел внушить страх Божий. Случалось, забывал, что пора уже выходить, время церковь закрывать. Тогда говорил братии: „Ну, простите меня. Они просят рассказать, а я не сказать боюсь, потому что сам видел козни бесовские“. И народ к нему тянулся. Такие подвижники, как отец Пиор, — это большие молитвенники, люди духовно высокие, потому что Господь им многое показал и дал претерпеть. Мы же этого не видим, от нас то закрыто милостью Божией, потому что мы можем не понести и испугаться до смерти. А он бесов прогонял тем, что обличал, или приводил примеры вразумляющие. Того лукавые хвалят, там начальство величается, а он видел все как есть. Кто с кем стоит: с Богом или против Бога. Он говорил: „Я почему об этом рассказываю? Потому что сам на себе испытал, что безбожие — это от беса. А истинный Бог — в Церкви нашей гонимой“. Иподиакон досконально о многих вражьих кознях рассказывал. О нем в Лавре осталась хорошая память.

Ко мне отец Пиор расположился, и у нас установились доверительные отношения. Я жил в келье на Ближних пещерах и помню, он как-то сам спускается ко мне и говорит: „Простите меня, можно я вас задержу? Я видел, как такой-то брат шел из церкви и плевался. А почему плевался? Бес его приучил семечки кушать, привязал к пристрастию“. Страстями нападают на нас искусители. У кого курение или выпивка, у кого семечки или что другое. Монах много рассказывал людям, тем, кто мог вместить, для их пользы и покаяния. А другим — нет. Говорил: „Не поверят и будут смеяться“.

Отец Пиор до конца находился в монастыре и ушел одним из последних. Его здесь уважали и не трогали. Он говорил о том, что Лавру закроют: Господь ему это открыл за два месяца до того. В конце нас оставалось только пять человек молодых, а то все старики, которые побывали в тюрьмах и ссылках. А когда власти нас закрыли, он отправился с другими братиями в Почаев, но его не прописали, и он уехал в Загорск. Там его опять не приняли, и он вернулся домой в Чувашию. Сказал, хочу возле мамы дожить. И уже на родине свой век провел. Передавал поклоны, всех помнил и поминал. Историю про отца Пиора поместить, конечно, нужно, чтоб люди узнали о том, что он претерпел. Дай Бог, чтоб это послужило на духовную пользу верующим людям.

То что написано о мытарствах, о том, что душа их проходит, — все истинно-истинно есть! Каждый человек подвергается такой проверке своей жизни. Как себя вел, чем жил, что помышлял — в итоге все получаем по делам нашим. Это сто процентов! Может, некоторые современные люди не хотят верить и слушать о мытарствах, мол, что там болтают, это попы придумали. Но каждый этими вратами пройдет. На стражах стоят бесы и сразу показывают записанные дела, которые творил человек. И если не покаялся, не очистился покаянием, — то налево грядут. А если люди жили по Богу, исполняли заповеди, помогали ближним, то они проходили по мытарствам как молния. Бесы стояли вдалеке и не могли приблизиться к душам чистой христианской жизни. Только покаяние и сокрушение о грехах очищает душу. Она омывается слезами. Но слезы не у всех бывают. Одни изобилуют этим даром — значит, Господь так дает. Другой же скорбит, а слез нет, но есть внутренние слезы, внутренний плач — так тоже человек спасается. Помоги нам Боже принести достойный плод покаяния и пройти мытарства».

Записала Валентина Серикова.

* * *

В древности в Киево-Печерском монастыре уже имела место подобная история. В XII веке в обители подвизался монах, нареченный в постриге Афанасий. Сей преподобный Афанасий проводил святую и богоугодную жизнь. После долгой болезни он умер. Братия отерли тело его и положили в пелены, как подобает умершему иноку. Усопший лежал непогребенным два дня по причине некоторого замедления. Ночью игумену было явление, и он слышал голос:

— Человек Божий Афанасий два дня лежит непогребенным, а ты об этом не заботишься.

Как только наступило утро, игумен пришел с братиею к умершему, чтобы совершить его погребение — и вдруг они увидели, что он сидит и плачет. Все пришли в ужас, видя, что он жив, и стали его спрашивать, как он ожил и что видел или слышал? Он же в ответ говорил только одно:

— Спасайтесь!

Но они стали еще больше упрашивать его, желая услыхать от него что-нибудь для них полезное. Тогда он сказал им:

— Если вам я скажу, то вы не поверите и не послушаете меня.

Братия же поклялись ему, что они соблюдут все, что он скажет им. Тогда воскресший сказал им:

— Имейте послушание во всем к игумену, кайтесь каждый час и молитесь Господу Иисусу Христу, и Его Пречистой Матери, и преподобным отцам Антонию и Феодосию, дабы здесь, в этой обители, кончить жизнь свою и удостоиться быть погребенными со святыми отцами в пещере, ибо эти три добродетели выше всех других. И, если кто исполнит все сие, как подобает по чину, блажен будет, только бы не возгордился. О прочем не спрашивайте меня, но умоляю: простите меня.

Сказав это, он пошел в пещеру и, затворив за собою двери, пробыл там безвыходно двенадцать лет. Никогда после того он уже не видал солнца, беспрестанно день и ночь плакал, вкушал лишь немного хлеба и воды, и то только через день, и за все это время не сказал никому ни одного слова. Блаженный Афанасий почил о Господе около 1176 года и положен был с честью в той пещере, где подвизался. Мощи его почивают в Антониевых пещерах. У мощей святого произошло много исцелений[5].

* * *

Об отце Пиоре остались также духовно ценные воспоминания среднеазиатского священника, духовного чада старца, записанные православным писателем Александром Трофимовым:

— В небольшом среднеазиатском городке довелось как-то познакомиться с молодым священником и его матушкой с четырьмя детками. Они рассказали мне о дивном старце, своем духовном отце монахе Пиоре, который благословил их на брак. Батюшка поведал, как после армии пришел к старцу с вопросом о выборе жизненного пути: жениться или идти в монастырь. Старец ответил, что его путь — жизнь в миру и служение Богу; он должен жениться и стать священником. Вскоре после этой беседы отец Пиор прислал письмо, пригласив приехать, и обещал познакомить с девушкой. «Если понравитесь друг другу, благословлю ваш брак», — такими словами закончил старец свое послание. Молодые люди познакомились, полюбили друг друга и обвенчались. Старец благословил рукополагаться не поступая в духовную семинарию, что и случилось по его молитвам. Местом служения новопосвященного стал молитвенный дом в древнем среднеазиатском городе.

Далее батюшка поведал о жизни старца и удивительную историю его обращения к Богу. Маму его звали Агриппиной. Когда в 1918 году ее мужа мобилизовали на фронт, она была беременной. Муж погиб на гражданской войне, а в декабре 1918 года родился младенец, которого Агриппина назвала Николаем. Мама Николая была глубоко верующим человеком и пронесла свою веру через все годы гонений на Церковь Христову. Сына также воспитывала в вере, но когда он вырос, то ушел, как блудный сын евангельской притчи, «на страну далече». Окончив школу, Николай поступил в техникум, а затем в Казанский ветеринарный институт. Защитив диплом, получил должность главного ветврача Горьковской области. Здесь он женился на сотруднице горсовета. По просьбе матери молодой супруг предложил своей избраннице повенчаться по старинному русскому обычаю, но она категорически отказалась. Во время Великой Отечественной войны Николай продолжал трудиться на своем месте — ему дали «бронь», присвоив воинское звание. За прошедшие годы Николай стал убежденным атеистом, забыв уроки веры, которые дала ему в детстве мама. Но Агриппина не переставала молиться и скорбеть о сыне, который посмеивался над ее верой и даже дерзил. И Господь вразумил Своего избранника и по молитвам матери вернул его в Отчий дом. Произошло это после окончания войны.

Во время Великого поста мать пришла проведать сына в его дом. Николай предложил ей поесть жареного мяса. «Ты ведь знаешь, сынок, что я всю жизнь соблюдаю пост», — сказала Агриппина. «Ты же в гостях, вот и ешь, что тебе предлагают», — ответил Николай, после чего наговорил матери гадостей, и она ушла огорченная.

Жена была на работе, и он остался один в доме. На душе было отвратительно: Николай и сам жалел, что снова не сдержался и обидел мать. Он сел на диван и закурил. И вдруг… пол в комнате как будто провалился и под ним разверзлась бездна. Дом наполнился страшными чудовищами, которые схватили и поволокли его куда-то вниз. Здесь бесы начали предъявлять обвинения за всю предшествующую жизнь, вспоминая все грехи, которые он совершил с самого детства. Так он, будучи живым, прошел через все мытарства, о которых повествуется в книге о мытарствах блаженной Феодоры, — и ни на одном из них у него не нашлось добрых дел, которыми он мог бы оправдаться. Не было ни дел, ни молитв, ни покаяния. Душа была в смертельном ужасе. К тому времени главврач уже забыл, кому и как молиться. Но вместе с тем его не оставляла и какая-то надежда: он помнил о матери и буквально вопил к ней, взывая о помощи.

Но вот наступил самый страшный момент: духи злобы поволокли его к какому-то обрыву, и он почувствовал ужасающий жар и уже знал, что там ждет гибель и нет возврата. Еще сильнее начал он кричать, прося свою мать простить его и помолиться. И вдруг, когда Николай уже стоял на самом краю пропасти, он увидел, как где-то вверху появилось голубое расширяющееся облако, из которого он услышал голос: «По молитвам матери твоей!» В этот момент появился его Ангел-Хранитель и вырвал душу из лап бесов. Ангел строго наказал ему, что он должен крепко верить в Бога, в Его милосердие и вернуться в Церковь, никого и ничего не страшась. Николай ответил, что верует от всего сердца. После этих слов он… очнулся на диване в своем доме.

Как рассказали ему, он был без сознания несколько дней, вел себя очень беспокойно, кричал, что страшно, просил мать о помощи. Врачи делали уколы, пытались привести в чувство, но ничего не помогало. Очнулся он совершенно другим человеком, это было как обращение Савла. Николай пошел к матери и хотел все рассказать, но она остановила его: «Я все знаю, сынок, теперь нужно изменить жизнь».

Долго разговаривали в этот день мать с сыном, и он дал твердое обещание пойти в храм, начать новую жизнь верующего человека. Прежде всего он исповедался и причастился в храме, затем начал постоянно посещать богослужения. Но поначалу Николай стеснялся открыто появляться в храме. Чтобы люди не узнали, одевал тулуп, закрываясь его воротником во время богослужения. Жена смеялась над ним и говорила: «Маму будешь слушаться, совсем дурным сделаешься».

Жена была в шоке от таких перемен и добилась того, что мужа поместили в психиатрическую больницу. Говорят, что поводом к этому послужил такой случай. Однажды всем, кто держит коров, сообщили, чтобы привели своих животных для прививки по случаю какой-то эпидемии. Когда собралось множество народа, Николай вдруг начал проповедовать Христа, говорил, чтобы не верили лжепророкам и т. п. Но Николай пробыл в больнице недолго, там все врачи были его добрые знакомые, да и никаких изменений в психике не обнаружилось, и его выписали. Однако жена сказала: «Или я, или церковь — выбирай».

Когда муж сказал, что он верит в Бога и будет продолжать ходить в храм, жена подала на развод. После оформления развода Николай хотел поступить в Одесскую Духовную семинарию, но его не приняли. Тогда мать благословила его идти в Киево-Печерскую Лавру. Там он встретился с неким старцем, который помог ему остаться в Лавре. Сначала он был на послушании привратника, затем несколько лет трудился за свечным ящиком.

В Лавре Николай принял монашеский постриг с именем Пиор в честь преподобного Пиора, затворника Печерского (XIII век), в Дальних Феодосиевых пещерах почивающего (память его 28 августа/10 сентября). Девять лет подвизался отец Пиор в Лавре. В 1961 году во время хрущевских гонений на Церковь Лавру закрыли, и отец Пиор вместе с другими братиями перебрался в Почаевскую Лавру. Здесь он прожил меньше года, и его изгнали с помощью милиции, так как власти не давали прописку.

В апреле 1962 года отец Пиор прибыл в город Шумерля в Чувашии и прожил здесь тридцать два года. У него была своя келья в доме инокини Анастасии. Множество людей со всей России приходило к нему, как к благодатному старцу, за советом и духовной помощью, в том числе и священники, монахи. Многих людей обратил он к Богу, направил ко спасению. Жил старец по-монашески и очень строго, до конца дней своих неукоснительно исполнял молитвенное правило. До часу дня никогда не вкушал пищи. В обед постный суп с хлебом, вечером — сладкий чай с хлебом. И так все 32 года жизни в Шумерле. Ходил постоянно в подряснике. Отошел старец Пиор ко Господу в первый день Рождественского поста 28 ноября 1993 года.

Отец Пиор рассказывал, что, проходя по мытарствам, видел бесов в пионерских галстуках (причем галстук был завязан узлом сзади или сбоку), горланящих песни. Видел он, как бесы изображали в карикатурном виде заседание правительства, собрания: выбирали президиум, выступали в прениях, голосовали, выносили решения, дрались в промежутках (весьма похоже на то, что происходило не только в прежние времена, но и в наше время в парламенте). Все это сопровождалось гримасами, воплями, издевательскими выкриками.

Видел он, как бес, надувшись, словно бочка, изображал начальника, а другие бесы подобострастно входили, кланяясь и получая указания. Потом увидел канцелярию, в которой бесы что-то писали, печатали, кругом груды бумаг; начальствующие бесы отдавали приказы, противоречащие друг другу, «подчиненные» получали их, говоря: «Будет исполнено», и продолжали ничегонеделание.

Особенно поразило будущего старца шествие: демонстрация и парад, когда, с особой энергией и фальшивя, бесы пели «Интернационал». Старец позднее говорил, что это гимн преисподней. Видел он, как по команде одного из князей тьмы бесы занимались половыми извращениями. Поэтому те, кто ратуют за свободу «сексуальных меньшинств», должны знать, чью волю они выполняют. Видел он и бесов, распивающих «на троих» — в точности, как наши соотечественники в подъездах и у магазинов.

Старец Пиор в Шумерле, 1980-е годы.

Много увидел будущий старец подобного, и все это была карикатура на нашу жизнь, на управление обществом. Эта злобная пародия помогает понять, откуда идут распад и неустройства, весь кошмар, который заполняет сегодня умы и сердца людей, отравляет нашу жизнь и ведет страны и народы к катастрофе.

Этот случай важен не только как еще одно замечательное свидетельство о силе материнской молитвы. Во время прохождения мытарств будущему старцу было промыслительно показано то, как темные силы искажают и извращают жизнь общества и людей. Противостоять этим грехам, не позволять Содому и прочим мерзостям победить нашу жизнь, не подчиняться бесам и их слугам на земле, всеми силами давать отпор этому ужасу, идущему прямо из преисподней, — вот первейший долг не только христианина, но и всякого, кто хочет остаться человеком и не уподобиться жутким демонам, которые толкают людей к погибели.

Увиденное отцом Пиором — предупреждение всем нам, и дай Бог чтобы, узнав об этом, люди задумались. Ведь есть грань, за которой развращение нравов и попрание святынь приводят к падению, и по попущению Божьему страшные силы накопленного греха, энергия зла взрывает жизнь — и начинаются войны, стихийные бедствия, всеобщие страхи и тревоги. Да не будет сего с нами — дай Бог нам выстоять и вразумиться, как писал о том великий поэт Александр Блок:

«На непроглядный ужас жизни

Открой скорей, открой глаза,

Пока великая гроза

Все не смела в твоей отчизне…»[6]

Чудесное сновидение Пантелеимона, послушника Ново-Афонского Симоно-Кананитского монастыря

Не пришел к утрени 11 октября 1908 года певчий (бас) левого клироса соборного храма Ново-Афонского монастыря послушник Пантелеимон Куранда. Ходивший будить его послушник Михаил Кошелов стучал в дверь кельи, звал петь на клирос, но тот из кельи голоса не подал. Перед ранней литургией монах Дометиан также звал его пособить им в соборе в пении, прочитать Апостол и опять не мог его разбудить. Когда же Пантелеимон не явился на клирос и к поздней литургии, а равно не пришел и на трапезу к обеду, один из певчих влез к нему в окно и начал его будить. Но он ни на голос не отзывался, ни от того, что будивший тряс долго и качал его на кровати руками, — не просыпался. Была отворена дверь, и в келью вошел уставщик иеродиакон Парамон с собравшейся у двери братией из певчих, и тоже долго и безуспешно будили спавшего.

Между тем послали в больницу за старшим монастырским фельдшером монахом Мисаилом, который, осмотрев спящего, ничего ненормального в его здоровье не заметил. Все бывшие в кельи видели в нем лишь спящего человека, только руки у него казались очень белыми и были холодные, а на лице замечался румянец, причем брови и веки слегка и часто почему-то подергивались. Заметно было в лице его, что-то точно необычное, не прочь были все думать, что он находится как бы в исступлении, а не просто спит. Фельдшер дал понюхать нашатырного спирту и Пантелеимон проснулся, сел на кровати, быстро окинул взглядом всех, бывших пред ним, и потом, бросив по-малороссийски фразу: «Це уже вы не тии!» — то закрывая свое лицо руками, то открывая его, — стал горько плакать. Как оказалось после, он хотел сказать: «Вы не такие, не такими видел я вас». Фельдшер почел в это время не лишним на шею поставить ему принесенный с собою горчичник, но Пантелеимон не дал сделать этого и повторял: «Это не нужно… Зачем это? Я ведь не болен». Около двенадцати часов братия разошлась из кельи Пантелеимона. К нему пришел духовник его отец Илиан и оказалось, что он проспал всего 16 часов, в течение коих ему было изложенное далее с его слов сновидение.

1908 года октября 10 дня после повечерия я пришел в свою келью. Посидев минут десять, я стал чувствовать, что меня сильно клонит ко сну. Потушив лампу, я лег спать. Только уснул, как чувствую, что в келье становится светло. Я будто бы встал с койки и сел. Стало еще светлее: свет очень яркий, но не похож на солнечный. Подумал: что же это такое, где это я?.. Вдруг подходит ко мне мой умерший племянник, мальчик пяти лет (он умер лет восемь тому назад), и говорит: «Пойдем со мной». — «Куда, зачем?» — спрашиваю. «Пойдем, пойдем — увидишь!» Я встал, и мы пошли вместе.

Шли сначала полем, потом подошли к морю, по которому проложены, как будто из покрытой зеленой травой земли, дорожки, широкие и узкие, были и очень узенькие. Между ними в воде плавали лодки, в которых сидели в светлом одеянии юноши. По широким, украшенным зеленой травкой и цветами дорожкам шли люди разного пола и возраста со светлыми и радостными лицами, а шедшие по узким — плакали, срывались с дорожек, падали в море, с трудом вылезали опять на дорожки и опять падали в море. Тех, которые вылезали и успевали обсохнуть, сидевшие в лодках юноши брали к себе с большою радостью и увозили. Шедший со мною племянник говорит мне: «Пойдем и мы по этой дорожке». Дорожка, указанная им, была очень узкая, и я боялся по ней идти, но он велел мне держаться за него. Я сказал, что он маленький, и если я начну падать, то и его утащу с собой, но он ободрил меня, и мы пошли.

Мое опасение сбылось: прошедши немного, я сорвался с дорожки и упал в воду, но при падении успел схватить племянника за одежду и при помощи его опять выкарабкался на дорожку, и мы пошли дальше. Когда пришли к концу моря, мы увидели две дороги: одна была широкая, покрытая зеленой травкой и цветами, по левую же сторону ее шла узенькая, покрытая вбитыми в землю заостренными кольями, которые перекрещивались между собою, так что идущим по этой дорожке было очень трудно пройти и они натыкались то на тот, то на другой кол. Шедшие прежде морем по широкой дороге переходили опять на широкую, покрытую зеленью и цветами дорогу и шли по ней попарно или по трое, пели и славили Бога.

Когда же стали приближаться к берегу моря, шедшие и срывающиеся с узких дорожек, к ним подошли страшилища (демоны) с крючками в руках и начали ими цеплять подходивших к берегу. Вытащив, обвили их кругом цепью и начали гнать по покрытой кольями узкой дорожке, погоняя позади палками. От страха и боли эти несчастные люди вопили не своими голосами и визжали. Я спросил своего проводника: «За что их так бьют и мучают?» Он ответил, что они при жизни своей не признавали ни праздников, ни постов и не принимали Святых Христовых Таин, жили для того только, чтобы есть и пить, говоря: «Когда помрем — ничего не будет». Жили по своей воле, а не так, как велит Церковь Православная христианам. Они на земле проводили дни в свободе, тело свое берегли, пили, веселились и объедались, за это здесь, погубив свои души, получают по делам своим муки.

А которых ты видишь идущими теперь по широкой прекрасной дороге, те при своей жизни шли узким и тернистым путем и за свою добродетельную жизнь гонимы и угнетаемы были от злых людей. Они почитали праздники, соблюдали посты, причащались Святых Христовых Таин и время проводили не в праздности и лености, а в труде и молитве. И вот за то, что они там хорошо жили, терпели скорби и плакали, теперь будут веселиться вечно. А которые над ними насмехались и оскорбляли, — те теперь плачут и мучаются. Здесь напал на меня сильный страх. Мой проводник велел мне перекреститься и не бояться, а сам в это время скрылся. Ко мне подошел тогда молодой красивый юноша и велел дальше идти с ним. Он привел меня к большим воротам, которые были так черны, как бы вымазаны сажей, и были заперты громадным замком.

Мой проводник отворил их, и мы увидели за ними свет не похожий на прежний, а какой-то резкий и неприятный. Потом мы увидели другие небольшие двери и, открыв их, пошли вниз по винтовой лестнице. Сначала пришли к одним дверям, на которых было написано «Плачьте до времени». Я здесь сильно испугался. Мой проводник велел мне сотворить крестное знамение. Мы пошли ниже и опять увидели двери, на которых тоже была надпись «Плачьте до времени». Еще ниже мы увидели двери очень черного цвета, и на них было написано «Плачьте и рыдайте без конца». Здесь пошел сильный смрад, слышался оттуда сильный шум и в стороне от дверей внизу мы увидели как бы дрова горящие, как раскаленное железо, и мне показалось, что они ворочаются сами собою. Я спросил своего путеводителя, что это такое горит, как дерево? Он отвечал: «Это не дрова, а люди». Я посмотрел пристальнее и, действительно, увидел, что это люди, которые шевелили ногами и руками и зевали ртами. На боках у них был такой жар, как будто раскаленное железо, и отрывались, как уголья, куски тела.

Я стал сильно страшиться. Вдруг из огня выскочили черные с красными глазами страшилища, державшие в руках крючки, и бросились прямо ко мне. Мой хранитель взмахнул на них своим мечом и сказал: «Не ваше дело касаться до нас», — и они убежали обратно, а мне он велел сотворить крестное знамение и идти далее обратно вверх. Дорогой я спросил: «За что эти люди горят в огне?» Он сказал: «За содомский грех». Мы пришли к ранее виденным нами дверям, на которых написано «Плачьте до времени». Мой проводник отворил их, и за ними мы увидели много людей, сидящих в одном котле. Между ними я узнал одну знакомую мне женщину, она меня тоже признала и протянула ко мне руку. Когда я не хотел брать ее, мой проводник велел взять ее за руку. Я взял и стал тащить ее, бывшие же вместе с нею люди вцепились все за нее, но она закричала: «Хотя б меня одну вытащили, но не всех вас!» В это время женщина упала обратно в котел. Мой проводник сказал мне: «Видишь, какое у нее самолюбие и гордость, если бы она не воспрещала другим браться за нее, то и сама спаслась бы и другие спаслись бы вместе с нею».

Отсюда мы пошли выше и пришли ко вторым дверям с такою же надписью. Отворив оные, за ними мы увидели в очень темном месте сидевших иноков. Лица у них были настолько мрачны, что трудно было рассмотреть их. Они зевали ртами, из которых выходила сажа. Когда я спросил, за что эти иноки попали сюда, мой проводник ответил: «Они любили посещать светлые дома мирских людей, пред которыми осуждали свои монастыри». Идя далее, мы увидели страшилищ, которые цепями вязали и скручивали людей и в ушах их сверлили сверлами. Я сильно испугался. Мой проводник велел мне креститься и сказал: «Этих людей мучат за то, что они в храме Божием плохо себя держали, обращались по сторонам, занимались разговорами, а молитву не творили».

Потом, идя далее, я увидел своих монастырских собратий: кто каким путем идет, кто какою страстью страдает, и кто чем спасается. При этом возле некоторых знакомых из братии и посторонних людей я увидел какие-то предметы и людей, которые неотступно следовали за ними, доставляя им страдания и муки. Я спросил у моего провожатого: «Что это за предметы такие и кто эти люди, так назойливо преследующие моих знакомых братий и посторонних?» Он ответил: «Это обличители содеянных, не покрытых примирением, не исповеданных из-за стыда или по забвению грехов, которые, как свидетели прегрешений, всюду за ними следуют. А которые исповедовали эти свои грехи перед духовником, от тех изобличающие люди и предметы удалены, и грехи их изглажены».

Между таковых я видел одного мужчину из мирских, который, будучи нагим, по самую шею был обвит отвратительными змеями и гадами, которые ползали по нем и сосали его по всему телу. По обе стороны около него стояли обвитые гадами по пояс женщины с младенцами на руках. А поодаль с правой стороны была в светлом одеянии женщина, которая, часто взглядывая на обвитого гадами мужчину, как видно плакала о нем. Проводник мой объяснил, что последняя — законная жена, сокрушающаяся за своего мужа, что он, нарушив супружескую верность, любодействует с чужими женщинами, стоящими возле него с детьми на руках.

Видел я и обидчиков людских, наказанных за удержание платы, следуемой за работу, и другие обиды ближнему. Их там страшилища по всему телу строгали острыми гребнями. У клеветников же изо рта стекала пена черная как сажа, и сами они были с черными лицами. Рукоблудники, скованные цепями по рукам сзади за спиной, стояли согнувшись вниз головой, покачиваясь то вниз, то назад. За сим мой проводник отворил одну дверь, и мы за нею увидели людей, которые сидели на горячих плитах голыми, сами себя рвали за волосы и кричали: «Горе нам голым!» Сзади их страшилища держали железными крючками. Я сильно испугался при виде их и думал, что и меня зацепят крючком. Мой проводник велел мне сделать крестное знамение, не бояться и объяснил, что сии люди терпят такое наказание за гордость, так как они никого не признавали и никого не любили.

Идя далее, мы увидели ров, наполненный гадами. Возле него стояли скованные люди, которых страшилища хватали крючками и бросали в ров. Когда они падали туда, к ним подползали гады, лезли в глаза и рты, грызли и сосали их. Эти несчастные люди только руками отмахивались и ворочались. Я боялся, чтобы и меня не зацепили крючком и не бросили к ним. Мой проводник сказал: «Крестись и не бойся». Я перекрестился и спросил у него: «За что эти люди страдают?» Он сказал: «За блуд — это очень большой грех».

Потом мы пришли к месту, где стояли весы. К нам подошли страшилища с хартией, на коей были написаны все мои грехи, содеянные мною от юности моея. Увидев это, я устрашился. Страшилища положили эту хартию на одну чашу весов, а на другую мой хранитель положил книжку, которая перетянула все мои грехи. Эту книжку я когда-то подарил страннику богомольцу. Увидев это, страшилища завопили и убежали. Мой хранитель улыбнулся, а я тоже ободрился и повеселел, и мы пошли дальше. Я стал чувствовать, что становится все холоднее и холоднее. Наконец, мы увидели замерзшую реку и на берегу ее много людей. Мы подошли ближе и увидели переходящих через реку иноков. Из них одни шли с путеводителями, имели светлые радостные лица и были поддерживаемы своими спутниками, кои с радостью сопровождали их. А другие шли далеко от своих путеводителей, имевших печальный вид, и на каждом почти шагу проваливались в реку. Некоторые перешли реку и пошли дальше, а иные так и остались в воде. Я спросил своего проводника: «Почему одни переходят реку, а другие не могут?» Он сказал мне: «Это вот что означает: кто, живя на земле, избрал себе путеводителя, т. е. старца и духовника, и принимал его наставления, когда исповедовался, исполнял и нес налагаемые за свои грехи епитемии, тех вот теперь ты видишь безбедно переходящих реку. А которые в нее проваливаются и тонут, те при своей жизни не искали себе наставников, исповедовались нерадиво и говорили, что мы и сами знаем, что грех и что нет. И вот их никто не провожает через реку и не поддерживает…»

«Пойдем и мы через реку», — сказал он. «Боюсь, — ответил я, — буду проваливаться». «Твой старец поддержит тебя». Действительно, тут подошел ко мне духовник мой и сказал: «Пойдем, я тебе помогу!» Мы с ним перешли на другую сторону реки. Там мы увидели одну широкую, покрытую зеленой травой и цветами дорогу и другую узкую, обведенную цепью. По широкой шли люди с радостью и пением. По узкой же шедших людей гнали с побоями страшилища, и эти люди стонали и кричали. Я спросил: «Куда это их гонят?» Мой проводник сказал: «В Иосафатову долину (юдоль), где находится место судилища», — и повел меня дальше. Вот мы подошли к кипящему котлу с водой, в котором стояли люди и махали руками. Когда же они переставали махать ими, к ним подбегали страшилища и били по голове железными палками.

Я испугался и закричал. Мой проводник велел мне перекреститься и на мой вопрос: «За что этих людей так мучат?», — ответил: «Эти люди небрежно полагали на себе крестное знамение, махая рукою. За это заставляют их здесь махать руками. А по голове бьют за то, что, стоя в храме Божием, они помышляли, как бы своего брата обмануть или украсть что роптали, что певчие нехорошо поют и что священнослужители нехорошо и долго служат».

От этого места мы пошли дальше, причем мой путеводитель так быстро продвигался вперед, что я не успевал за ним шагать. Наконец он остановился у дверей, за которыми был слышен крик. Когда он открыл эти двери, мы увидели там стоящих людей, которым страшилища на голову лили кипящую смолу, а в глаза и рот пихали деньги. От крика и стона сих несчастных я очень испугался и спросил своего путеводителя: «За что их мучат?» — «За то, — ответил он, — что они обманывали людей, выдавая себя ложно за сборщиков на церкви и монастыри, брали от людей деньги на поминовение умерших и не поминали, а за эти деньги покупали водку. Это очень тяжкий грех, за них много надо молитв, чтобы избавить их от сих мучений». Там же я увидел одного инока, к которому приступили страшилища, говоря: «Снимай одежду, ты давно наш, только одна твоя одежда препятствует нам». Когда же они хотели коснуться его, то от одежды этого инока вышел огонь и опалил их. Мой проводник объяснил мне, что к сему иноку так приступают бесы за его нерадивую жизнь в монастыре и нерадивое исполнение послушаний. Но он монашеское одеяние в чести имел и боялся его опорочить, посему одежда его и защищает. Царица Небесная умоляет Сына Своего и Господа Бога нашего за всех монашествующих, кои с усердием носят Ее ризу, дабы были спасены они во веки.

После сего мы пришли еще к дверям, откуда слышался стон и топот, когда же мой путеводитель отворил их, мы увидели пляшущих людей, лица у них были черные и не похожие на человеческие. Они кричали: «До каких пор мы будем плясать?!» Мой путеводитель затворил опять двери и сказал: «Сии люди, когда приходил праздник, не думали о том, чтобы идти в храм Божий молиться, а чтобы поплясать в праздник, и отсюда их трудно вызволить». Дошли потом мы до пропасти, над нею по узенькой вдоль стены тропинке шли разного звания люди и несли в руках различного рода, вида, величины и формы предметы. Когда же некоторые из них на тропинке колебались и находились в таком положении, что едва не падали в пропасть, то они прикасались этими предметами к стене. И у одних несомые в руках предметы прилипали к стене и этим они спасались от падения, а у других таковые не прилипали к стене и они падали в пропасть. По объяснению путеводителя, первые давали милостыню с усердием, а вторые — с неохотой и укоризной.

От сего места мы пошли далее и пришли уже к светлым блистающим вратам чудной красоты, коей передать словами я никак не в состоянии. Мой путеводитель отворил их, и за ними мы увидели чудный, во много раз ярче солнечного, свет. Здесь было много малых церквей очень красивого вида. Внутри их и снаружи были люди. На столиках, стоящих вблизи сих церквей, лежали просфорки. Я спросил своего путеводителя: «Что это значит?» Он сказал: «Это приготовлено для тех людей, которые до звона колокола старались прийти в храм Божий, бросая свои занятия и работы». Мы пошли дальше и, подымаясь выше, пришли к другим вратам. Внутри за ними было еще светлее и красивее прежнего. Там увидели деревья неописуемой красоты и цветов — на одних лист был зеленый, на других голубой и других видов… Между деревьями находилось много монахов, в руках которых были букеты цветов, а на головах венчики блестящие, красоты коих я объяснить не могу. Между ними я узнал инока нашего монастыря. Он улыбнулся и поклонился мне.

Мы шли очень скоро и миновали несколько шедших полков иноков. За ними следовали миряне с сияющими от радости лицами. Я спросил своего путеводителя: «Куда это они идут?» — «Выше, в свои обители, — ответил он, — где им уготовано вечное Небесное Царствие, за то что они на земле переносили скорби и болезни, и тесноту, и наготу, терпели холод и голод. Заповеди, которые надлежит исполнять христианам — исполняли, и души свои полагали за Христа». Потом мы увидели столы, на которых лежало множество венцов разных видов и цветов, одни из них так сильно блестели, что трудно было на них смотреть, а некоторые были голубого цвета. Я спросил своего путеводителя: «Кому приготовлены эти венцы?» Он сказал: «Это тем, кои соблюдали свое девство и терпели муки за Христа».

После сего мы подошли к большому чудной красоты храму и услышали в нем пение, какого я никогда не слышал: оно было столь сладко и умилительно, что я едва мог стоять на ногах. Я спросил своего путеводителя: «Кто это поет так хорошо?» Он сказал: «Это те, которые любили так плакать, как любят грешники услаждать себя скверными песнями, здесь же им вместо плача дано наслаждаться сим дивным пением в этом, приготовленном для них, храме».

Наконец мы стали приближаться к нашей обители, и мой проводник сказал: «Посмотри, где и как кто работает». Я стал смотреть и увидел, кто исполнял свои послушания и работал без ропота, у тех над головами были венчики из голубых цветов. А кто роптал на свое послушание и работал без усердия, тех я видел стоящими в холодной воде и в руках, держащих горячее железо вместо работы, (подобные видения образов еще живых людей встречаются и в «Житиях святых». Например, в «Житии» послушницы прп. Серафима Саровского прп. Елены Дивеевской, которой Богородица показала в Царстве сестер, подвизавшихся в обители, — бывших, нынешних и будущих. — Ред.).

Возле обители мы увидели идущую, как бы не по земле, а в воздухе, величественную прекрасную Жену, окруженную ярким светом. Мой путеводитель сказал мне: «Перекрестись и поклонись Ей». Когда я это сделал, Она сказала юноше: «Отведи этого инока в его келью, ему еще не пришло время». Когда он шел со мною, я спросил его: «Кто это?» — «Царица Небесная», — ответил он. У меня на душе сделалось очень радостно, я жалел, что только один раз поклонился Ей.

В келью меня проводили вместе с моим путеводителем еще несколько в белых одеяниях лиц, между коими я опять увидел своего племянника, с которым вышел прежде из кельи. Путеводитель осенил меня крестообразно иконой святого великомученика Пантелеимона и спросил меня: «Знаешь ли, кто я?» Говорю: «Не знаю». Он сказал: «Я твой Ангел-Хранитель, которому ты всегда молился. Что я тебе велел не говорить, того не говори, а остальное можешь рассказать». Я хотел поклониться ему, но вдруг вижу, что он уже высоко и чуть светлеется… Этим видение кончалось. Я будто бы лег спать.

* * *

О самом послушнике Пантелеимоне не лишне сказать, что он из поселян Черниговской губернии, 29 лет, в монастыре живет всего два года. Кроме клиросного послушания, усердно нес он послушание и при братской кухне. На здоровье свое не жалуется, выглядит простым, добродушным, странностей каких-либо за ним не замечалось. Из прошлого его известно, что и близкие его родные не чужды иноческой жизни: три сестры у него находятся в женских монастырях. Еще в раннем детстве Пантелеимону было замечательное сонное видение, в коем указывался ему строгий путь девственника в правилах Снятой Православной веры. Ему даже было указано одеяние: черное — иноческое. Он и в миру чуждался веселья, уклонялся по возможности от мирских сует, тяготел к храму Божию, к молитве, к назидательному чтению. Но при этом в нем не угасало и чувство гражданского долга и любви к родине. Он отбыл срок на действительной военной службе во время войны России с Японией, был волонтером на Дальнем Востоке и выбыл после этой войны в запас армии старшим унтер-офицером.

Описанное сновидение послушника Пантелеимона поразительно тем, что все, что указано ему в видении, передаваемое им не в общем разговоре, а лишь наедине разным лицам из братии и посторонним, с буквальною точностью воспроизводит всевозможные, иногда забытые, неисповеданные, непокрытые примирением с ближними случаи недоразумений в жизни и разных как былых, так не оставляемых и теперь немощей и грехов. Причем видение его, и всею картиною, и по частям (по сходству и сродству виденного во сне с переживаемым в действительности), воочию подтверждает Слово Божие: «Имиже кто согрешает, сими и мучится» (Прем. 11, 17). И кому что Пантелеимон говорил, те сразу все то припоминали из своего пережитого, или в былом, или в недавнем настоящем, хотя бы пред этим сего и не удержали в своей памяти[7].

Видение послушницы Евфросинии

Этот рассказ послушницы Евфросинии Журило (в монашестве Любови) о бывшем ей в 1912 году необыкновенном видении записал в своем дневнике отец Митрофан Сребрянский, духовник Марфо-Мариинской обители в Москве, в которой подвизалась уроженка Харьковской губернии в предреволюционные годы. Истинность открытого будущей монахине подтверждено и засвидетельствовано святым человеком — отец Митрофан (в монашестве архимандрит Сергий) прославлен в лике святых как священноисповедник.

Преподобный Онуфрий Великий, в сопровождении которого Евфросиния сподобилась видеть тайны ада и рая, — знаменитый отшельник IV века (память 12/25 июня). В течение 60 лет он нес подвиг молитвы в Фиваидской Пустыне Египта. На иконах святого изображают одетым в густой покров волос на голове, бороде и препоясанным по бедрам листвой. Высота его духовной жизни исключительна: сам Ангел Господень приносил святому хлеб и каждые субботу и воскресенье причащал его Святых Тайн.

Также сестра Евфросиния видела преподобного Сергия Радонежского, рядом с которым стояли Великая княгиня Елизавета Федоровна Романова и отец Митрофан. Спустя годы это «стояние» обнаружилось прямой духовной связью: отец Митрофан в постриге получил имя Сергий, а Великая княгиня Елизавета приняла мученическую кончину 18 июля, в день памяти преподобного Сергия. Заблаговременно открытое в духовном мире через несколько лет стало действительностью на земле, еще раз подтвердив, что Господь видит сердце каждого и Сам ведет по предстоящему пути Своих избранников, а также попускает произойти великим потрясениям и испытаниям, которые мы «стяжали» своими грехами. Вместе с тем самое сильное впечатление в поведанном послушницей оставляют картины мытарств — они запечатлеваются в памяти так, будто видел их своими глазами. Итак:

— Свидетельствую своей священнической совестью, что все, записанное мною со слов сестры Евфросинии, верно. Протоиерей Митрофан Сребрянский[8].

Господи, благослови! 1912 года июня 25-го в пять часов вечера мне очень захотелось спать. Зазвонили ко всенощной, а я, не будучи в силах противиться, легла и уснула. Проснулась 26 июня в пять часов вечера. Родные думали, что я умерла. Внезапность смерти понудила их позвать врача, который сказал, что я жива, но сплю летаргическим сном. Во время этого сна душа моя видела много ужасного и хорошего, что я и расскажу по порядку.

Вижу, что я нахожусь в поле совершенно одна. Страх напал на меня, небо темнеет. Вдруг вдали что-то засветилось. Оказалось, что свет исходит от приближающегося ко мне старца с длинными волосами и длинной бородой почти до земли, в белой рубашке, подпоясанный. Лицо его так сияло, что я не могла смотреть на него и упала ниц. Он поднял меня и спросил: «Куда идешь, раба Божия?» Я отвечаю: «Не знаю». Тогда старец сказал мне: «Стань на колени!» — и начал напоминать мне все мои грехи, которые я по забвению не исповедала. Я была в ужасе и думала: кто же это, что и помышления мои знает? А он говорит: «Я святой Онуфрий, и ты меня не бойся». И перекрестил меня большим крестом: «Все тебе прощается. А теперь пойдем со мной, я тебя по всем мытарствам поведу». Берет меня за руку и говорит: «Что будет встречаться, не бойся, только непрестанно крестись и говори: „Спаси меня, Господи!“ И думай о Господе, и все пройдет. Пошли». Преподобный Онуфрий говорит: «Смотри на небо!» Я смотрю и вижу, что небо как бы перевернулось и стало темнеть. Я испугалась, а преподобный говорит: «Не думай дурного, крестись».

Стало совершенно темно, только тьму разгонял свет, исходящий от преподобного Онуфрия. Вдруг множество бесов пересекли нам дорогу, составивши цепь. Глаза их — как огонь, вопят, шумят и намереваются схватить меня. Но как только преподобный Онуфрий поднимал руку и творил крестное знамение, так бесы мгновенно разбегались, показывая листы, исписанные моими грехами. Преподобный сказал им: «Она раскаялась при начале пути во всех грехах». И бесы тотчас разорвали листы, стеная и крича: «Бездна наша, она не пройдет!» От бесов исходил огонь и дым, что среди окружающего мрака производило страшное впечатление. Я все время плакала и крестилась. Жара от огня я не чувствовала. Вдруг перед нами оказалась огненная гора, от которой во все стороны неслись огненные искры. Здесь я увидела множество людей, услышала крики их и стоны. На мой вопрос, за что они страдают, преподобный Онуфрий ответил: «За беззакония свои. Они совсем не каялись и умерли без покаяния, не признавая заповедей. Теперь страдают до суда».

Идем дальше. Вижу — перед нами два глубоких оврага, столь глубоких, что их можно назвать бездной. Я посмотрела в овраг и увидела там множество ползающих змей, животных и бесов. Преподобный Онуфрий говорит: «Огонь мы перешли. Как нам эту бездну перейти?» В это время опустилась как бы большая птица, распустила крылья, и преподобный говорит: «Садись на крылья, и я сяду. Не будь маловерна, не смотри вниз, а крестись». Сели мы и полетели. Долго летели, старец держал меня за руку. Наконец мы опустились и стали на ноги среди змей, холодных и мягких, которые разбежались от нас. От множества змей делались целые змеиные горы. Под одной такой горой я увидела сидящую женщину, у которой голова вся была покрыта ящерицами, из глаз падали искры, изо рта — черви, змеи сосали грудь ее, а псы держали во рту руки ее. Я спрашиваю у преподобного Онуфрия: «Что это за женщина, и за что она страдает?» Он говорит: «Это блудница. Она в жизни сделала много грехов и никогда не каялась. Страдает до суда. Ящерицы на голове — это за украшение волос, бровей и вообще украшение лица; искры из глаз за то, что она смотрела разные нечистоты, черви за то, что она говорила неподобные слова, змеи — это блуд, псы — за скверные осязания».

Идем дальше. Преподобный Онуфрий говорит: «Сейчас мы придем к очень страшному, но ты не бойся, крестись». Действительно, дошли до места, от которого шел дым и огонь. Там я увидела огромного как бы человека, светящегося огнем. Возле него лежит шар большой, огненный, а в нем много спиц, и когда человек этот поворачивает шар, то из спиц выходят огненные спицы, а между спицами — бесы, так что пройти через них нельзя. Я спрашиваю: «Кто это?» Преподобный Онуфрий отвечает: «Это сын диавола, разжигатель и обольститель христиан. Кто ему повинуется и не соблюдает заповедей Христовых, тот идет в муку вечную. А ты крестись, не бойся». Шли мы через эти проволоки свободно, но со всех сторон неслись шум и крик, который исходил от множества бесов, стоящих цепями. С ними было и много людей. Преподобный Онуфрий объяснил мне, что люди потому вместе с бесами, что им при жизни служили и не каялись, здесь ожидают Страшного Суда.

Затем подошли мы к огромной огненной реке, в которой много людей, и от них несутся крики и стоны. Я смутилась при виде реки, но старец стал на колени, велел стать и мне и смотреть на небо. Я так и сделала и увидела на облаках Архангела Михаила, который протянул нам жердочку.

Преподобный Онуфрий Великий.

Преподобный Онуфрий взял за конец, и она перекинулась через реку, аршина на три от огня.

Я, хотя сильно боялась, но крестилась, и при помощи преподобного Онуфрия перешла на другую сторону, и очутилась перед стеной. Мы перешли через узкую дверь с трудом и вышли на огромные снеговые ледяные горы, где находилось много людей, они все дрожали. Особенно меня поразил один, который по шею сидел в снегу и кричал: «Спасите! Спасите!» Я хотела пойти помочь ему, но преподобный Онуфрий сказал: «Оставь его. Он зимой не впустил к себе в дом отца своего, и тот замерз. Пусть сам даст ответ за себя. Вообще, здесь находятся люди за то, что холодным сердцем относились к Богу и людям».

После этого мы подошли к прекрасной и широкой реке, где преподобный старец поставил меня на доску и сам пошел по воде. На другой стороне оказалось прекрасное поле, покрытое зеленью, травою, лесом. Когда мы проходили через него, то увидели множество зверей, которые ласкались к преподобному Онуфрию. Прошли поле и подошли к высокой прекрасной горе, на которой были три лестницы, как бы из желатина, и бежали с горы двенадцать ручейков чистейшей воды. Около горы мы остановились и преподобный Онуфрий сказал: «Ты видела все страшное, за что люди страдают, живи же по заповедям Господним. Ты все это перешла за два добрых дела (но не сказал какие). Теперь я тебя одену в другую одежду, и ты должна лезть, но не по этой лестнице». Преподобный Онуфрий всю меня облил водою из ручья, омыл, и мое голубенькое платье не знаю куда девалось. Старец надел на меня рубашку белую, сделал из травы пояс и опоясал меня, из листьев сделал шапочку и, три раза перекрестив мою голову, надел на меня шапочку и велел лезть на гору. Очень трудно мне было, но старец подставлял свои руки, и постепенно я долезла до половины горы, но так изнемогла, что старец разрешил дальше продолжать путь по лестнице, причем вел меня за руку и три раза перекрестил. Затем старец ввел меня в церковь, поставил на середину, и сказал: «Будь душой вся в Боге! Здесь — райское жительство».

Боже мой, какая красота! Я увидела там много чудных обителей, неописуемой красоты, деревья, цветы, благоухание, свет необыкновенный. Старец подводит меня к одной обители и говорит: «Это обитель святых жен Марфы и Марии». Обитель сделана не из камней, а вся покрыта зеленью и цветами, окна светятся, как хрустальные, насквозь. Возле дверей по обе стороны, совне, стоят Марфа и Мария с горящими большими свечами в руках. Мы с преподобным стали под деревом, и я вижу: несут ангелы шесть расслабленных людей в эту обитель, а за ними пошло туда много народа — больных, слепых, хромых, в одежде рваной, и много детей. Я спрашиваю: «Неужели эта обитель так велика, что может вместить так много людей?» Старец отвечает: «Может вместить весь мир христиан. Вот и ты небольшая, и в тебе весь мир. Возлюби всех чисто, а себя позабудь, и возненавидь тело, которое служит всем страстям. Постарайся мертвить тело, а душу укрась добрыми делами. Смотри, несут расслабленного человека». — «Кого это несут?» — спросила я. «Брата во Христе, — ответил преподобный. — Его несут многострадальный пастырь Митрофан и многострадальная княгиня Елизавета».

Я увидела Великую княгиню Елизавету Федоровну в белой форме, на голове — покрывало, на груди — белый крест. Отец Митрофан тоже был в белой одежде, на груди такой же белый крест. Я совершенно не знала до этого времени о существовании Марфо-Мариинской обители милосердия, Елизавету Федоровну и отца Митрофана не знала и не видела. Когда они поравнялись со святыми женами Марфой и Марией, то оба, которые несли расслабленного, Елизавета Федоровна и отец Митрофан, поклонились им, а затем святые Марфа и Мария вошли тоже в обитель, а за ними и мы. Обитель внутри была прекрасна. Отец Митрофан и Елизавета Федоровна снова вышли из обители уже одни и тоже с горящими свечами, подошли к нам и поклонились преподобному Онуфрию, который обратился к ним, и говорит: «Вручаю вам эту странницу и пришелицу, и благословляю под ваш покров». Старец при этом велел мне сделать земной поклон отцу Митрофану и Елизавете Федоровне. Оба они меня благословили большим крестом. Я говорю: «Останусь с ними!» Но старец говорит: «Пойдешь еще, а потом придешь к ним». Мы пошли. Куда ни посмотрю — везде славят Господа. Красоту рая описать не могу. Какой-то другой свет, сады, птицы, благоухание, земли не видно, все покрыто, как бархатом, цветами. Куда ни посмотришь — везде Ангелы, их великое множество. Смотрю — Сам Христос Спаситель стоит, видны язвы на руках и на ногах, лицо и одежда сияют так, что смотреть невозможно. Я упала ниц. Рядом с Господом стояла Пресвятая Богородица с распростертыми руками, херувимы и серафимы непрестанно пели: «Радуйся, Царице!» Здесь же было множество святых мучеников и мучениц. Одни были одеты в архиерейские одежды, другие — в иерейские, третьи — в диаконские, иные же — в прекрасных разноцветных одеждах, у всех — венцы на головах, преподобный Онуфрий говорит: «Это те святые, которые страдали за Христа, все переносили смиренно, с терпением, шли по стопам Его. Здесь нет печали и страданий, а всегда радость».

Много я видела здесь знакомых умерших, видела там образы некоторых сейчас еще живых. Святой Онуфрий строго сказал: «Не говори тем, которые еще живы, где ты их видела. Когда тело умрет, тогда души их Господом вознесутся сюда, хотя они и грешные, но добрыми делами и покаянием души их всегда устремляются к небу». Святой Онуфрий посадил меня и говорит: «Здесь твоя надежда». Начали проходить множество святых в разных одеждах, и чудных, и бедных, кто с крестом в руках, кто со свечами и цветами. Преподобный Онуфрий берет меня за руку и водит по раю. Везде такое славословие Бога и непрестанная песнь: «Свят, свят, свят!» Текут струи серебристой воды, преподобный Онуфрий возгласил: «Всякое дыхание да хвалит Господа!»

Вошли мы с преподобным Онуфрием в одно чудное место, где Ангелы непрестанно поют: «Свят, свят, свят Господь Саваоф!», «Слава в вышних Богу!» и «Аллилуия!». Перед нашими глазами открылось дивное зрелище: вдали, во свете неприступном, на престоле славы восседал Господь наш Иисус Христос. По одну сторону Его стояла Божия Матерь, а по другую — святой Иоанн Предтеча. Сонмы архангелов, Ангелов, херувимов и серафимов окружали престол. Множество святых красоты неописуемой стояли около престола. Тела их легкодвижны, прозрачны, одежда блестящая, разных цветов, вокруг головы каждого из них — ослепительное сияние, на головах у некоторых — венцы из особого какого-то металла, лучше золота и бриллиантов, а на других — венцы из райских цветов. Одни держали в руках цветы, другие — кресты или пальмовые ветви.

Указывая рукой на одну из святых, стоящих в правом ряду, преподобный Онуфрий сказал: «Это святая Елизавета, которой я тебя вручил». Я действительно увидела ту, к которой меня уже подводил преподобный Онуфрий в видении дел человеческих. Там она была среди калек, нищих, больных, вообще — страждущих, которым она служила на земле, а здесь я увидела ее же, но уже во святости, в лике святых. «Да, я вижу ее, — ответила я преподобному Онуфрию, — но ведь я недостойна жить с ней: она святая, а я очень грешная». Преподобный Онуфрий сказал: «Она теперь живет еще на земле, подражая житию святых жен Марфы и Марии, соблюдает душу и тело в чистоте, творит добрые дела, молитва ее и крест скорбей, который она безропотно несет, возносят душу ее на небо. У нее тоже были грехи, но через покаяние и исправление жизни она идет на небо». Я от умиления поверглась несколько раз на землю. Под ногами было нечто вроде хрустального зеленовато-голубого неба.

Вижу — все святые попарно подходят ко Христу и поклоняются Ему. Пошли и Елизавета Федоровна с отцом Митрофаном и снова вернулись на свои места. Княгиня Елизавета была одета в блестящую одежду, вокруг головы — сияние и надпись из блестящих светозарных букв: «Святая многострадальная княгиня Елизавета». Руки у нее сложены на груди, в одной руке — золотое распятие, прекрасный лик святой сияет неземной радостью и блаженством, чудные глаза ее подняты вверх, в них святые молитвы чистой души, узревшей Бога лицом к лицу. Возле святой Елизаветы по левую сторону стоял преподобный Сергий Радонежский, а по правую руку — отец Митрофан в архиерейском облачении. «Но ты не думай, что ты достойна была все это видеть и останешься теперь здесь. Нет, твое мертвое тело ждет тебя, это только твоя душа со мной. Когда же душа твоя войдет в тело и вернешься опять на грешную многострадальную землю, которая вся обливается кровью, то я благословляю тебя в ту обитель, где тебя встретили княгиня Елизавета и отец Митрофан». Я спросила: «Разве есть на земле такая прекрасная обитель?» Святой отвечал: «Да, есть, процветает и возносится на небо через добрые дела и молитвы. Смотри же, ты видела все хорошее и плохое, и знай, что без креста и страданий сюда не войдешь. А покаяние всех грешных сюда приводит. Смотри, вот твое тело».

Действительно, я увидела свое тело, и мне сделалось страшно. Преподобный Онуфрий перекрестил меня, и я проснулась. Полтора часа я не могла говорить, а когда заговорила, то стала заикаться. Кроме того, ноги мои отнялись до колен, и я не могла ходить, меня носили. Доктора не могли излечить меня. Наконец 25 сентября 1912 года меня принесли в женский монастырь города Богодухова Харьковской губернии, где находилась чудотворная Каплуновская икона Божией Матери. 26 сентября я приобщилась святых Таин Христовых, отслужила молебен перед этой иконой, и, когда меня поднесли к иконе и я приложилась, то мгновенно исцелилась. Тут я вспомнила слова преподобного Онуфрия, когда я была близ Богоматери: «Здесь твоя надежда».

Еще прямо после сна я решила удалиться из мира, а после исцеления я уже не могла дождаться возможности уйти в обитель. Меня звали поступить в Богодуховский женский монастырь, где я исцелилась, но я сказала монахиням, что мне хотелось бы уйти подальше от знакомых. Спрашивала я о святых Марфе и Марии, но никто не знал, есть ли обитель во имя их. Однажды я пришла в свой Богодуховский монастырь и монахини сказали мне: «Евфросиния! Ты хочешь подальше уехать от знакомых. Приехала сестра из обители Марфы и Марии. Туда же поступила наша послушница Василиса». Услышав это, я была в ужасе и восторге. Скоро получила ответ от Василисы, что можно мне поехать в Москву. 23 января 1913 года я приехала и поступила в обитель. Передать не могу, что я испытала, войдя в храм обители и услышав пение тропаря святым праведным женам Марфе и Марии.

Записано отцом Митрофаном.

31 октября 1917 года.

Исповедь сестры Сергии, монахини Пюхтицкого монастыря

Монахиня Сергия (в миру Татьяна Ивановна Клименко) родилась 2 января 1901 года в Ростове-на-Дону в дворянской семье. По окончании гимназии, в 1918 году, она поступила на историко-филологический факультет Донского университета, который ей не удалось закончить из-за гражданской войны. В 1923 году в ее жизни произошла знаменательная встреча с великим старцем, тогда еще молодым, но духовно умудренным иеромонахом Стефаном (Игнатенко), насельником Второ-Афонского Успенского монастыря на горе Бештау, в десяти километрах от Пятигорска. Отец Стефан повел ее твердой поступью по пути духовного совершенства. Вскоре, ища уединения, отец Стефан ушел в затаенную пустынь, в горы, а Господь послал матушке другого великого наставника — архиепископа Иннокентия (Ястребова), который, найдя ее уже достаточно подготовленной, в 1925 году постриг в монашество с именем Сергия.

В 30-е годы преподобноисповедник схиархиепископ Антоний (Абашидзе) благословил ее учиться в Московском медицинском институте, «служить Богу на этом святом поприще». По окончании которого матушка стала врачом и до войны работала в Москве, затем в Вышнем Волочке Тверской области. Выйдя на пенсию после смерти матери, монахиня Сергия в 1955 году переехала в Эстонию и поселилась близ Пюхтицкого монастыря. Она посещала все монастырские службы, посильно помогала заболевшим сестрам, но постриг ее продолжал оставаться тайным вплоть до 1975 года, когда матушка игуменья Варвара «открыла» его. Перейдя в ограду монастыря, матушка несла послушания: в храме — чтение синодиков, в келье — Псалтыри. Монахиня Сергия стяжала глубокое смирение и высокий молитвенный настрой. 7 октября 1994 года, накануне дня своего Ангела, монахиня Сергия мирно отошла ко Господу. В молодости, в 1924 году, за год до монашеского пострига, во время тяжелой болезни воспалением легких, по молитвам ее духовного отца иеромонаха Стефана (Игнатенко, (1973 г.) ей было дано видение — прохождение мытарств, которое впоследствии она подробно записала.

* * *

В январе 1924 года я болела тяжелым воспалением легких, неделю держалась температура 40,8°. На восьмой день болезни я видела сон или видение (не знаю, как назвать), о котором хочу рассказать. В то время, к которому относится это событие, я уже три года жила, руководясь советами отца Стефана, иеромонаха Успенского монастыря на горе Бештау. В течение недели болезни сознания я не теряла, в ту памятную ночь вполне ориентировалась в окружающей обстановке, не спала и видела отчетливо всю комнату, спящую родственницу на соседней постели и зажженную свечу. Я силилась читать про себя Иисусову молитву. Сначала все шло как обычно, но потом я стала ощущать злую силу, сопротивляющуюся молитве Иисусовой и стремящуюся меня отвлечь от нее: то плыли передо мной пейзажи дивной красоты, то звуки симфонического оркестра врывались в мое сознание. Один момент — я залюбуюсь, заслушаюсь, оставив слова молитвы, и… злая сила потрясет меня всю до основания.

Монахиня Сергия (Клименко).

В такой борьбе, томясь от жара, но в полном сознании, я вдруг вижу перед собой отца Стефана с крестом на груди. Отдавая себе отчет в невозможности его появления, я начала читать «Да воскреснет Бог…», памятуя совет отцов Церкви. Отец Стефан дожидается окончания молитвы, говорит с улыбкой «Аминь» и… берет меня. Иным словом я не могу выразить пережитого, — в мгновение ока душу взял из меня. Мы очутились с ним словно в недрах земли и шли по высоким обширным пещерам, расположенным, как я чувствовала, где-то в глубине недр. Я была в монашеском, скорее в послушническом, одеянии, а отец Стефан — в своей обычной черной рясе. Он шел впереди, а я следом за ним. Путь наш шел по берегу ручья с черной, быстро текущей водой. Его русло пересекало пещеру, и мы направились к истоку его. Я подумала о том, что может означать этот поток, и мгновенно почувствовала, как отец Стефан подумал мне в ответ: «Это мытарство за осуждение» (далее также мы не говорили, но общались мысленно).

Я поняла, что нахожусь на мытарствах, которые мне пришлось бы пережить, если бы я тогда умерла. Мы подошли к истоку черного ручья и увидели, что он вытекает из-под огромных мрачных закрытых наглухо тяжелых дверей. Я «услышала» мысли отца Стефана, объясняющие мне, что там, за этими ужасными дверями, мытарства за смертные грехи. Чувствовалось, что там царят невообразимый ужас и страдание. Отец Стефан повернул от этих врат назад, и я вдруг увидела на дне ручья мою знакомую, которая и до сих пор жива. Отец Стефан, повернувшись ко мне, подумал с каким-то ударением: «Осуждение ближнего не прощается». И я с необычайной яркостью ощутила свою виновность в отношении этого греха и невозможность оправдать себя. С ужасом взмолилась я о душе, погруженной в черные воды, и… вдруг она вышла оттуда в своем человеческом облике и притом сухая. Отец Стефан объяснил мне, что если бы эта раба Божия умерла в том состоянии, в каком она была тогда, она бы погибла за грех осуждения, не покрытый покаянием. (Она, бывало, говорила, что детей в целях отвращения от греха надо приучать осуждать дурно поступающих людей). Но так как час смертный ее не настал, то она сможет великими скорбями очиститься. Слов между нами не было. Мысль отвечала на мысль непосредственно. К сожалению, я не помню всей последовательности виденного, хотя все видения передаю совершенно точно.

Мы оказались словно в магазине готового платья. На вешалках кругом висело много одежды. Было нестерпимо душно и пыльно. И тут я поняла, что эти платья — мои мысленные пожелания хорошей одежды в течение всей жизни. Здесь же я видела свою душу словно распятую, повешенную на вешалке, как костюм. Душа моя точно претворилась в платье и пребывала, задыхаясь, в скуке и томлении. Тут же стояла как бы клетка, в которой томилась тщательно одетая женская фигура: она словно умирала и не могла умереть от скуки. Эта душа задыхалась от пустоты и скуки тех суетных тщеславных желаний, которыми тешилась в жизни мысленно. Я поняла, что все это представляет мытарство за мшелоимство, за суетную любовь к красивым одеждам. Меня охватило чувство вины — такой осязательной она никогда не ощущалась при жизни. Стало понятно, что в случае моей смерти здесь бы мучилась, томясь, в пыли моя душа.

Но отец Стефан провел меня дальше. (Должна оговориться, что мне очень трудно излагать виденные образы, слова не могут передать их тонкость и необычайную убедительность. Все сейчас звучит грубо и вместе с тем бледно). Я увидела как бы прилавок с чистым бельем. Две мои родственницы (в то время еще живые) без конца перекладывали с места на место чистое белье. Невыразимой тоской и томлением духа повеяло на меня от этой картины. Отец Стефан мне объяснил, что так они бы мучились, если бы тогда умерли. В пояснение могу сказать, что эти родственницы проводили жизнь спокойную, нравственную в обывательском смысле слова, но эгоистичную. Они не совершили смертных грехов, были девицы, но не заботились о спасении, спали в житейском уюте, жили без смысла, и эта бесцельность перешла бы вместе с их душами в вечность.

Отец Стефан вывел меня и из этого кольца. Мы пошли дальше, и вдруг наш путь преградили весы. На одну чашу беспрерывным потоком падали мои добрые дела, а на другую с сухим треском сыпались пустые орешки. Они только ударяли по левой чашке весов, но, несмотря на это, пустая чаша перевешивала полную. В их треске звучала злая насмешка надо мной: эти пустые орешки изображали собой самоуслаждение, сопутствующее моим добрым делам, тщеславие, их обесценивающее. Пустые орешки перевесили… Первая чаша взвилась высоко. Я стояла безответная, убитая, осужденная. Вдруг на правую чашу упал кусок пирога или торта и перевесил. Словно кто-то в долг дал мне. Возможно, это были чьи-то молитвы или доброе дело. Весы исчезли, путь опять был свободен. Затем я увидела словно класс, наполненный солдатами, с укором глядевшими на меня. И тут я вспомнила о своей недоконченной работе: одно время мне пришлось заниматься с увечными воинами. Но потом я уехала, не отвечала на их письма и запросы, оставив их на произвол судьбы в трудное переходное время первых годов революции… Дальше меня окружила толпа нищих. Они протягивали ко мне руки и говорили умом, без слов: «Дай, дай!» Я поняла, что этим бедным людям я могла бы помочь при жизни, но почему-то не сделала этого. Непередаваемое чувство глубокой виновности и полной невозможности оправдать себя снова наполнило мое сердце. Мы пошли дальше. Еще я видела свой грех, о котором никогда не думала, — неблагодарность по отношению к прислуге, именно то, что труд ее принимала как нечто должное.

С трепетом я следовала за отцом Стефаном, и вдруг перед нами предстала гора пустых бутылок. Что-то нелепое, глупое было в ней. Гора словно надувалась, величаясь. Это, увы, была моя гордость. Непередаваемо остро я почувствовала всю глупость и ложность ее. И опять остановилась, не находя мысли, оправдывающей меня. Если бы я уже умерла, то должна была бы трудиться на этом месте, чтобы словно откупорить каждую пустую бутылку, и это было бы мучительно и бесплодно. «Еще не умерла», — подумал отец Стефан и как бы взмахнул гигантским штопором, вскрывшим сразу все бутылки. Этот штопор символизировал собой благодать. Путь открылся, и мы пошли дальше.

Оглянувшись, я заметила, что по моим следам ползет большая длинная слюна с лицом женщины, неотступно с ненавистью глядящей на меня, следящей своими нечеловеческими злобными глазами за каждым моим движением. Она словно хотела броситься на меня, подползая, и задушить, обвив змеей. Помертвев от ужаса, я поняла, что это страсть раздражительности и вместе с тем бес раздражительности, преследующий меня. Отец Стефан отстранил попытки слюны обвить меня словами: «Еще не умерла». Неотступно, с нечеловеческой злобой глядя на меня, она ползла за мной почти до конца мытарств. Слева бушевала бурная река со множеством людей, как бы яростно бьющих друг друга бревнами. При виде меня они неистово закричали, замахали бревнами, требуя меня как должницу. Это было мытарство гнева проявленного, несдержанного. Надо ли говорить, в каком ужасе была я! Вслед мне неслись вопли и бешеный плеск из реки гнева. Со словами «еще не умерла» отец Стефан повернул вправо, и мы очутились перед запрудой. Шли сложным шлюзом, состоящим из системы тонких трубочек, сквозь которые просачивалась вода. Как будто в этой картине не было ничего страшного, но нестерпимым ужасом и мукой веяло от нее. То было мытарство гнева сдержанного, непроявленного, внутреннего. Система тонких трубочек необычайно убедительно изображала сплетение тайных помыслов памятозлобия, недоброжелательности.

Если бы я умерла, то должна была бы словно протискиваться сквозь все эти трубочки, мучительно и бесконечно переходя из одного состояния в другое, потому что в свое время утонченно сложно работала во мне сдержанная мысленная злоба. Снова ужас неизбывной вины и снова избавляющие слова отца Стефана: «Еще не умерла, может покаяться». Повернув обратно, мы снова сбоку увидели бурную реку и слюну, не покидающую меня сзади по-прежнему. Отец Стефан спас меня от поползновений обвить и задушить меня. Нужно отметить, что я страшно боролась с этим сном-видением, читая «Да воскреснет Бог…», и пыталась проснуться. Отец Стефан словно отпускал меня на время, я приходила в себя в знакомой обстановке и опять против воли «выходила из себя». Мы поднялись выше и вошли в какое-то небольшое помещение, являющееся частью большого, словно это был отгороженный угол комнаты. В нем стояли какие-то уроды, потерявшие образ человеческий, — трудно мне выразить это, но они были как бы «покрыты срамом», словно облиты помоями. Тут я поняла, что значит безобразие, оно воистину есть потеря образа и подобия Божия, так как это были люди, употреблявшие великий дар Божий — слово — на похабщину, любившие в своей земной жизни неприличные анекдоты. Я с облегчением подумала, что уж этим-то я не грешна, и вдруг услышала, как эти чудовища заговорили хриплыми, нечистыми голосами: «Наша, наша!» Я обомлела и с кристальной ясностью вспомнила, как, будучи ученицей младших классов, сидела с подругой в пустом классе и писала в тетради какие-то глупости, кажется, я никогда об этом и не вспоминала. Опять неоплатный долг! Нечем покрыть, нечем оправдаться!

В отчаянии, закрывая глаза, чтобы не видеть этих омерзительных уродов, я бросилась к отцу Стефану и, услышав в своем сердце его мысли-слова «может покаяться», проскользнула за ним к выходу, где у наружной стороны этого закоулка стояла как бы лабораторная колба. В ней сидела крошечная фигурка, в которой я с изумлением узнала себя: то было мытарство за грех гадания; моя душа, умаленная, униженная, задыхалась, умирая, за то, что гадала я давно, в юности, очень недолго и несерьезно, и забыла об этом, не думая, что унижала гаданием свою душу, которой подобало быть по своей сущности в общении только с Богом, Творцом своим! Я почувствовала, как умаляет бессмертную душу гадание, превращая ее словно в безжизненный лабораторный препарат. С трепетом последовала я за отцом Стефаном и подошла к какому-то бассейну с золотистой, беспрестанно вращающейся, расплавленной жидкостью. Как будто ничего устрашающего не было в этом, но смертельной лютой мукой веяло от этой расплавленной двигающейся жидкости: это мытарство за тайные извращенно-плотские помыслы.

Идя дальше и словно наклонившись, я увидела как бы сквозь окна нижнее помещение, вроде отделения кондитерской: там рядами стояли мириады пирожных, конфет, изображавших мою любовь к «сладенькому» — гортанобесие. В строгом порядке, в каком стояли эти кондитерские изделия, таилась бесовская ехидность, — они, бесы, возбуждали во мне эту страсть, они же старательно и запоминали содеянное. Если бы я умерла, то должна была бы снова все это поглощать, но уже без желания, нестерпимо страдая, как бы под пыткой. Знакомые спасительные слова «еще не умерла» дали мне возможность идти дальше. Тут мы встретили сбоку нашего пути цветок, чудесный по цвету и нелепый по форме. Он представлял собой лепестки дивного розового цвета, свернутые в трубочку. Лепестки без корня как-то нелепо выходили из земли. Это была душа моего знакомого. Отец Стефан подошел, обрезал, укоротил лепестки, словно перекроил весь цветок, и, глубоко укоренив его в земле, сказал: «Теперь принесет плод». Поблизости стояла фигура моего двоюродного брата. Она как бы потеряла свою субстанцию и представляла собой сплошную военную амуницию, не имея в себе жизни: его психика как бы претворилась в военную форму, словно души-то собственно и не было. Брат этот очень любил военное дело ради него самого, так, как любят «искусство ради искусства», не признавал никаких других занятий для себя.

Мы вышли из этого отделения, и тут (не помню, возможно, и раньше) я заметила, что одежды на отце Стефане стали иными: черная ряса превратилась в пурпурную бархатную мантию, и шел он как победитель. Я старалась наступать на следы его ног и когда сбивалась, то из-под пола выползали змеи, пытаясь ужалить меня. Надо прибавить, что я шла в иноческой одежде, хотя в то время только готовилась к постригу.

Дальше мы вошли в помещение, в котором стояли невообразимые уроды: одни из них были огромного роста, но с крошечной головой, другие — с огромной головой, насаженной на слабое тонконогое туловище. Рядом с ними стояла, увы, и я в виде огромной мертвой монахини, как бы высохшей или деревянной, безжизненной. Все это не представляло собой мытарства, но изображало людей, занимающихся неумеренными подвигами, проводящих самочинно подвижническую жизнь, без послушания и руководства. Великаны с булавочными головками — это те, кто предается неумеренному телесному подвигу, головастики на тонких ножках — это лица, проводящие жизнь в умствованиях за счет всего остального. У одних — телесный подвиг, у других была слишком развита рассудочность. Вследствие самочиния и ревности не по разуму ни у тех, ни у других не могло получиться гармонического развития. «Деревянная монахиня» говорила мне о том, что придет время, когда я оставлю послушание отцу Стефану и займусь самочинными подвигами.

Я в ужасе взмолилась Пречистой Богородице, и тут мои одеревеневшие было ноги оторвались от пола и снова получили возможность двигаться. Должна сказать, что пережитое здесь мне очень трудно передать: в тот момент сгладились грани времени, настоящее слилось с будущим, и, молясь тут Пресвятой Владычице, я в то же время, перешагнув какой-то промежуток времени, молилась и о будущем. Так все и случилось, когда в 1929 году я, нарушив советы отца Стефана, ушла в раскол, не признавая митрополита Сергия, будущего патриарха. Отломившись от древа жизни, я действительно внутренне высохла, омертвела и только по заступничеству Пресвятой Владычицы нашей Богородицы вернулась в лоно Церкви.

Это было не мытарство, а как бы образ будущих моих уклонений от правильного пути ко спасению. Далее мы очутились в высоких просторных залах. Они были красивы, но как-то чуждо холодны душе. Это были как бы храмы без Бога. Мы долго шли: храмы сменялись один другим, и я тоскующим взглядом обводила их высокие, готического стиля своды. Еле передвигая ноги от усталости, я услышала мысленный укор отца Стефана: «Зачем много мечтала, ведь это все твои мечты!» Наконец мы вошли в другое — светлое продолговатое помещение. Чувствовалось, что мы находились уже далеко от тех недр, откуда начали идти. Вдруг справа раздался как бы барабанный бой, и мы увидели живого святителя Феодосия Черниговского, стоящего во весь рост в киоте. Он словно улыбался и напомнил мне о моем оставлении молитвенного обращения к нему.

Я действительно вспомнила, что перестала почему-то поминать его на молитве. Когда мы пошли далее, то стали встречаться по дороге аналои, около которых мы останавливались. Я опускалась на колени и исповедовалась: первый раз отцу Петру (нашему соборному протоиерею), а потом неведомо кому. Отец Стефан стоял при этом рядом. Это представляло собой изображение дальнейшего моего пути ко спасению через частое таинство исповеди.

Отец Стефан действительно вскоре ушел в пустынь, и я исповедовалась в первый раз у отца Петра, а затем у кого Бог пошлет. Вдруг путь наш преградило дивное явление: представьте себе лепестки розы, пронизанные лучами солнца, и вот сотканный из подобного кроткого сияния, весь розовый и вместе золотой, в полном архиерейском облачении стоял перед нами святитель Николай Чудотворец. Я пала на колени и, склонясь ниц, видела душевными очами, как святитель Николай поцеловал отца Стефана в щеку. Я испытала пламя жгучего стыда. Мучительно заныли все язвы душевные, словно обнаженные и освещенные изнутри этой потрясающей близостью со святостью. Не могу передать никакими словами то ощущение, потускневшее сейчас от времени, ощущение всеобъемлющее, подавляющее, своего недостоинства, нечистоты, невозможности прикоснуться, поднять глаза. Я поняла это сердцем, почему грешнику нет места в раю, — он не может вынести ощущения близости к святыне…

Совершенно потрясенная, я увидела себя вновь идущей за отцом Стефаном. Вскоре я почувствовала, что Матерь Божия может спуститься к нам. Но моя немощная, грехолюбивая душа заметалась отчаянно от невозможности непосредственного общения со святыней. Мы заметно приблизились к выходу. Когда мы вышли на воздух, то и здесь, у наружной стены, увидели одну монахиню, которую как будто подбрасывали на доске. Я не поняла значения виденного, тем более что она была еще жива.

Мы с отцом Стефаном пошли по дороге и вошли в храм. В его притворе царил полумрак, а в главной части храма сиял свет. Вокруг колонн сидели какие-то фигуры. Мы прошли в главный придел — и я замерла от чудного видения: перед иконостасом, высоко в воздухе, облитая лучами света, падавшего косо из окна храмовой стены, стояла стройная фигура. Это была дева, облаченная в пурпурное одеяние, ниспадавшее мягкими складками. Она стояла легко и свободно в лучах света, и я, вглядываясь в нее, чувствовала, что знала ее когда-то. Она была воплощением благородства и красоты, печать образа Божия лежала неискаженно на ней… «Образ есть неизреченный Твоея славы…» — «Кто ты, милая, родная, бесконечно близкая?» — шептала я, не в силах оторваться от дивного облика.

Тщетно силилась я вспомнить. Минутами мне казалось, что вот-вот я ее узнаю, вспомню ее, но потом опять словно туманом заволакивало все внутри. И вдруг я узнала ее — это была моя душа! Душа, данная мне Творцом, душа в том девственном состоянии, в каком она вышла из купели крещения. Образ Божий в ней не был еще искажен. Вокруг нее в воздухе овальным кольцом, выше и ниже ее, стояли святые, заступники ее, молитвенники, но их я не узнала. Один, помнится, был в древних святительских одеждах. Из окна храма лился чудный свет, озаряя все кротким сиянием.

Я не сводила глаз, глубоко потрясенная, но вдруг из серого сумрака притвора выступила одна из сидевших там фигур. Это было ужасное, несказанное чудовище на свиных ногах, с огромными черными губами поперек живота, безобразная, низкая баба… Она властно подходила ко мне, как к своей должнице, и — о ужас! — я узнала в ней свою душу, душу в том состоянии, в каком она находится сейчас: безобразная, исказившая в себе образ Божий. Слов нет выразить, что было тогда в моем сердце… Отец Стефан отстранил чудовище, хотевшее как бы прильнуть ко мне со злорадством, словами: «Еще не умерла, может покаяться», — и повел меня к выходу. В тени вокруг колонны сидели и другие подобные уроды — чужие души, но не до чужих грехов мне было. Уходя, я оглянулась и с тоской бросила прощальный взгляд туда, где в воздухе, на высоте иконостаса, в пурпуре царственного одеяния в потоке золотистых лучей стояла дивная дева, давно забытая, утерянная.

В трепете вышла я за отцом Стефаном. Мы повернули с ним словно вниз, и, спускаясь, я увидела какие-то старинные, как будто монастырские постройки, посыпанные снежком. Меня окружили монахини, и все говорили: «Да, да, наша, наша», — а я как-то упиралась, не хотела там быть, сама себе удивляясь, так как последние годы мечтала попасть в монастырь. Меня подвели как будто к игумену, также утвердительно сказавшему: «Наша».

Не помню, как мы потом с отцом Стефаном очутились одни на пустынной дороге. Мы шли молча и вдруг увидели сидящего перед нами на краю дороги величественного старца с раскрытой книгой в руках. Мы с отцом Стефаном стали перед ним на колени, и старец, вырвав лист из книги, дал его отцу Стефану. Отец Стефан взял его и исчез, я поняла — умер. Исчез и старец. Я осталась одна на незнакомой дороге. В смятении, не зная, что делать, я медленно пошла вперед. Дорога привела меня к озеру с песчаными берегами. Был тихий закатный час. На берегу озера стеной стоял лес, откуда-то доносился благовест: вечерний воздух был пронизан каким-то молитвенным благоговением. Я остановилась в полном недоумении, дороги не было. И вдруг, скользя над землей, в воздухе предо мной появилась фигура отца Стефана. В руках у него было кадило, он безмолвно, строго смотрел на меня и, двигаясь в сторону леса лицом ко мне, кадил и словно звал меня за собой.

Я последовала за ним, не спуская с него глаз, и мы очутились в глухом лесу. Сумрак сгущался, отец Стефан скользил сквозь стволы деревьев, как призрак, все время лицом ко мне, неотступно глядя на меня. Кадило медленно качалось в его руке, и фимиам струйкой поднимался вверх. Мы остановились на полянке. Отец Стефан окадил ее кругом, не спуская с меня глаз; я опустилась на колени и стала молиться. Отец Стефан, бесшумно скользя вокруг полянки и не спуская с меня строгих глаз, покадил ее всю и исчез… Я проснулась.

* * *

Несколько раз во время этого сна я приходила в себя, видела комнату, слышала дыхание спящей родственницы. Сознательно не желая продолжения этого сновидения, я читала молитву, но снова против воли «уходила из себя». Когда я теперь окончательно проснулась, сгорая от жара, увидела знакомую обстановку и вспомнила пережитое во сне, то ясно почувствовала приближение смерти. В душе поднялась томительная тоска от сознания бесцельно прожитой жизни. Умирала я, не приобретя ничего, не принеся Богу ни одной добродетели, не исполнив ни одной Его заповеди. И не приготовив себя к вечности. «Даром, даром прожита жизнь», — с какой-то стихийной силой твердила во мне обнаженная совесть…

И тут в ответ с такой же силой во мне поднялся пламенный молитвенный призыв к Царице Небесной с просьбой дать мне время на покаяние. «Обещаю жить для Сына Твоего, обещаю!..» И тут я произнесла еще несколько слов, о которых не могу говорить. Еще не умолкли на запекшихся губах эти слова, как я почувствовала дивное прохладное дуновение, объявшее меня всю словно благодатной росой. Жара как не бывало. Я почувствовала легкость, возвращение к жизни. Чувствуя полное выздоровление, я увидела в щель между оконных ставень мерцающую чистую звездочку, зовущую меня к новой, обновленной, жизни. Пришедший поутру врач констатировал полное выздоровление. Перед Господом Богом исповедую, что все виденное излагала без всякого преувеличения или умалчивания. Богу нашему и Пречистой Преблагословенной Деве Богородице слава во веки веков. Аминь[9].

Видение сестры Феклы, послушницы Тихвинского Введенского монастыря

Послушница Тихвинского Введенского монастыря Новгородской губернии (ныне действующий женский монастырь г. Тихвин, возобновлен в 2009 г. — Ред.) по имени Фекла 5 декабря 1902 года после причащения Святых Таин, придя из церкви после обедни, почувствовала слабость и необычайно захотела спать, так что успела только снять с одной ноги чулок, да так и уснула и спала двадцать с половиною часов. Во время сна начала вздрагивать, страшно стонать, слезы текли у нее из глаз, всю ее сильно передергивало, как бы от страшного испуга. То она вдруг замирала, так что едва можно было уловить ее дыхание, а по всему лицу и на конечностях выступал пот. Многие из монашествующих приходили смотреть на нее, все думали, что она до утра не доживет.

В одиннадцать часов вечера был позван фельдшер. Он нашел, что пульс у нее нормальный, но разбудить ее не мог. Пробовал поднять веко, но оно не поднималось, рот тоже невозможно было открыть. Давал нюхать нашатырный спирт, но никаких признаков пробуждения не было видно, так ее и оставили до тех пор, пока она сама проснулась.

С трех часов дня до шести часов вечера она все улыбалась, хотя и были подергивания, но видно было, что они не от испуга, а от радости. В продолжение этих трех часов три раза громко сказала: «Господи», — а сама все улыбалась. Потом сделала движение руками, как будто старалась что-то поймать, и громко на всю келью сказала: «Царица Ты Небесная». После этого лежала тихо и все улыбалась, еще раз сказала вслух: «Господи», — и потом проснулась.

Вот что поведала Фекла, когда проснулась.

Когда я уснула, вижу идет ко мне моя родная сестра Пелагея, умершая тринадцать лет тому назад в чахотке, шестнадцати лет от роду, девушка. На голове у нее был венчик, платье белое, и сказала она мне с улыбкой: «Пойдем со мной». И я пошла с ней. Шли мы полем прямо и пришли к такому темному месту, что и сказать трудно, а по ту и по другую сторону рвы: в один из них иноки падали, а в другой выходили. Тут сестра моя скрылась, а ко мне явились два юноши, светлые, красивые, такие, каких у нас и нет, и сказали они мне: «Пойдем». Тут я спросила их, за что эти иноки падают в ров? Юноши ответили мне: «За свою нерадивую жизнь в монастыре они падают и встают опять, потому что нет теперь на земле наставников и руководителей, и спасаться будут только одними болезнями и скорбями».

Один из юношей скрылся, а другой остался со мной и сказал мне: «Бодрствуй и крестись, и пойдем со мной вперед». Взял меня крепко за руку, и мы пошли. Место было темное, тесное, шел он очень скоро, так что я с трудом поспевала за ним. Вдруг явились страшилища (так она называла демонов), в руках у них была большая хартия, вся исписанная словами. Они поднесли ее к моим глазам, и я тут увидела все свои грехи, от юности записанные.

В это время опять явился другой юноша, и я увидела у него крылья и догадалась, что это был Ангел-Хранитель. Он строгим голосом сказал: «Не смейте сегодня устрашать эту душу, она причастница, и не показывайтесь впереди нас». Тут я увидела, что хартия сделалась совершенно чистая, грехи мои все изгладились и страшилища скрылись. Тогда я с первым юношей пошла вперед. Ангел же Хранитель скрылся. Путь был очень тесный, так что я с большим трудом шла боком за своим путеводителем по темной лестнице, на которой страшилища, хотя и являлись, но не ловили меня.

Мы с юношей подошли к большим печам, их было три. Около печи стояли страшилища, они бегали с крюками, а в печах на решетках были точно дрова, которые горели, а страшилища вытаскивали их из печей, точно головни, и колотили их молотом. Вдруг из головни делался человек и с сильным ревом бросался опять в печь. Тут я очень устрашилась, боялась, что попаду туда же, но юноша улыбнулся и сказал мне: «Крестись и пойдем дальше». Когда мы отошли, я спросила у него, за что эти люди посажены в эти страшные печи? Юноша ответил мне: «Сюда попадают все христиане, которые только по имени были христианами, а дела творили неподобные: не почитали праздники, бранились скверными словами, пировали рано утром. Бодрствуй и крестись», — сказал мне юноша и мы пошли дальше.

Пришли мы к очень темному месту, тут увидела две высокие лестницы, демонов на них было очень много. По одну сторону этих лестниц была пропасть, по другую — большой чан, наполненный кипящей смолой, в этот чан бросали человека, который очень стонал, а кругом чана толпилось много народа. Я спросила у юноши, за что же этих людей бросают в чан? Он мне ответил: «За зло и за гордость, это бескорыстный грех, а в пропасть — за клевету и осуждение».

Дальше мы пошли тем же путем и пришли к храмине без потолка, а из этой храмины был слышен сильный крик и визг. Когда мы вошли в нее, то я увидела множество людей: одни из них были одеты очень худо, другие — совсем голые — сидели друг к другу спинами, как бы не видя друг друга. Вдруг эта храмина заколыхалась, заклокотала, и я спросила у юноши, отчего это? Юноша ответил мне: «Сейчас сюда прибыла грешная душа». А на мой вопрос, почему эти люди сидят и не видят один другого, юноша ответил: «Эти люди жили на земле беспечно, не было за ними ни худого, ни хорошего, им нет теперь поминовения: потому и здесь не видят ни муки, ни отрады. Поминовением их можно было бы искупить, но поминать-то их некому».

Из храмины мы вышли и опять шли таким же узким путем, и я услышала еще издали шум и визг. Когда мы опять подошли к такой же храмине, увидели, что в ней было очень много народа: все сидели, склонив головы на грудь. Здесь юноша оставил меня, и я испугалась, когда увидела страшилищ, которые стали меня стращать: своими длинными руками они хотели меня схватить и сбросить на весы, которые стояли посреди храмины и на которых взвешивали добрые и худые дела. Я очень испугалась, вся затряслась. Вдруг я увидела, что явился Ангел-Хранитель и принес мой платочек, который я когда-то дала нищему, бросил его на весы, и платочек перетянул все мои худые дела. Я обрадовалась и вышла из храмины. Ангел же Хранитель опять скрылся: ко мне явился опять юноша, и мы с ним пошли дальше, но он шел так быстро, что я не успевала за ним и изнемогала от усталости. Юноша ободрял меня и говорил: «Крестись и бодрствуй». Я крестилась, и мне становилось легче.

Мы опять подошли к храмине, около которой был смрад и визг. В этой храмине я увидела женщину, которая сидела посреди, платье на ней было все в кровавых пятнах, на голове, точно венец, обвилась медяница и много разных червей. Вокруг шеи тоже обвилась змея и пастью своей впивалась ей в губы, а хвостом хлопала по ушам. Другая большая змея обвилась вокруг ног и пастью доставала до груди и впивалась в нее. Женщина манила меня рукой и просила помочь ей. Около нее был прикован как будто баран, но с лицом человека. Мне стало здесь страшно, я стала умолять путеводителя, чтобы он не оставлял меня, и мы с ним вышли из храмины. Я спросила его, за что эта женщина страдает здесь? Он ответил: «Это блудница, она на земле вся отдалась своим страстям, а здесь получает возмездие за дела свои».

Идя дальше, мы опять подошли к храмине очень большой и высокой, внизу этой храмины была большая пропасть с сильным пламенем. Посреди храмины стоял столб, обвитый змеями, а на этом столбе укреплены точно нары. Все они шатались, народу на этих нарах было очень много, все очень страшные, а страшилища всех этих людей бросали в пропасть, сдирая с них платье. Демоны же крюками из этой пропасти тащили их в нижнюю пропасть, бездонную, где они и тонули. Я очень боялась, что и меня туда бросят. Здесь был такой смрад, что я задыхалась от него. Змеи на меня разинули пасти и хотели проглотить, а у одной змеи было три головы. Вдруг на воздухе является святая великомученица Варвара с чашей в руках, юноша здесь оставил меня одну. Она сказала мне: «Не бойся». Тогда опять ко мне явился Ангел-Хранитель и сказал: «Вот что значит в понедельник пост всем Ангелам». Я спросила: «За какие грехи страдает этот народ?». Он отвечал: «За содомские грехи».

Потом привел меня юноша к стеклянным воротам, через них я увидела огромную комнату, посреди были накрыты столы, на них кипели самовары, стояли вина, а на тарелках были мыши, лягушки и разная скверность. За этими столами сидел народ, а другие плясали в пламени, и все эти люди очень кричали, точно чего требуя, а страшилища обливали их кипятком. Юноша на мой вопрос ответил: «Они не почитали праздников, рано, во время литургии, пили, ели и пьянствовали». Недалеко от этого народа целая партия плясала в пламени: они перестанут плясать, а их заставляют снова плясать. «Это за то, — сказал юноша, — что они во время церковной службы плясали и занимались разными играми».

Около этой храмины я увидела женщину, которая ходила и щелкала зубами. Во рту у нее была сулема, она старалась то выплюнуть ее, то проглотить — и не могла. Юноша сказал, что это за сладкую пищу. Тут опять мы вошли в храмину небольшую, где я увидела несколько человек, подвешенных за средину живота и за язык к потолку, они очень стонали. Мне сделалось очень страшно, и я спросила у юноши, за что это они повешены так? «Эти люди — кумовья, — ответил он, — жили худо, имели плотский союз между собою».

Потом мы опять пошли темным тесным путем и подошли к храмине. Когда мы вошли в нее, то я увидела, что какой-то человек стоит посреди храмины, в уши у него продеты раскаленные докрасна цепи и краями прикованы к двум противоположным стенам, у другого язык вытянут, и два страшилища режут его горячим тупым ножом, а у третьего из ушей пышет пламя. Я с великим страхом спросила у юноши, за что такое мучение? Он отвечал мне: «Первый разговаривал в церкви во время службы, за то у него пилят язык, а другой стоял невнимательно, не слушал пения и чтения, вертел головой, и вот за это она прикована у него здесь цепями. У третьего пышет пламя из ушей, этот человек слушал клевету и передавал ее другим».

Из этой храмины мы пришли к ледяному колодцу, у которого сидела женщина и разливала поварешкой воду в обе стороны. Я спросила у юноши, что эта женщина делает? Он ответил мне: «Она при жизни своей продавала молоко и разбавляла его водой, вот за это ее теперь и заставили отделять воду от молока». От этого колодца был темный тесный путь. Юноша шел скоро, точно летел, а меня он уже тащил за руку, потому что я не могла следовать за ним. Я сказала ему, что не могу больше идти, он же сказал мне: «Бодрствуй, крестись и иди».

Я почувствовала, что мы взошли на лестницу, прошли две ступеньки и взошли на третью: вдруг к нашим ногам упал человек и свалился в пучину, которая была под лестницей. Страшилища опять стали являться и я очень испугалась. Когда мы прошли лестницу, я спросила у путеводителя, за что этого человека ввергли в пучину? Он ответил мне: «Этот человек прошел все мытарства, а вот этого не прошел, потому что был жесток, немилосерд».

Идя от этой лестнице, я едва опять поспевала за юношей, так как он быстро шел. Вдруг я услышала страшный шум, а впереди увидела пламя. Путеводитель мой здесь скрылся, и я очутилась около реки огненной, в которой вода сильно волновалась, но не такими волнами, которые бывают от ветра, а как-то особенно крутилась. В этой реке народу было очень много, через эту реку были перекинуты две тоненькие жердочки, и я увидала своего путеводителя на другой стороне реки. Он сказал мне: «Переходи сюда». А я говорю ему, что я боюсь упасть в реку и не могу идти. «Иди, не бойся, — говорит мне юноша, — ведь ты меня знаешь». — «Нет, я не знаю тебя, — отвечала я ему, — у нас нет таких, как ты». Он опять говорит мне: «Ты знаешь меня, от юности ты любила меня, молилась мне, и я привел тебя и устроил в обитель, а теперь ты меня забыла, вот уже два года, и не молишься мне» — «Нет, я не знаю тебя», — отвечала я ему опять. «Я великомученик Георгий», — сказал он мне, и с этими словами опять приблизился ко мне. А до него страшилища гнали меня, говоря, что никому не миновать этой реки.

Святой великомученик Георгий взял меня за руку и повел через реку, а Ангел летит. По обеим сторонам образовались две стены, так что я не видела реки и безбоязненно перешла на другую сторону со святым великомучеником Георгием, и мы пошли по берегу реки. Народу было в ней множество, все они как будто старались выпрыгнуть, но снова окунались и громко кричали: «О, люто мне, люто мне».

В реке я увидела знакомого мужика из нашей деревни, который кричал мне: «Зачем ты здесь, уйди отсюда, тебе не вынести и одной искры этого пламени!» В это время я почувствовала, что искра упала мне на левую руку и вздрогнула. Я спросила у святого великомученика Георгия, за какие грехи здесь страдают люди? Он отвечал мне: «Здесь будут все самоубийцы и христиане, которые только назывались христианами, но дела делали не христианские, все те люди будут ниже неверных в этой реке, и освободить душу из этой реки очень трудно, надо много молитв и труда для этого освобождения».

Мы все шли берегом, народу в реке было все меньше и меньше, наконец, подошли мы к широкому мосту, перешли его. Вдруг я увидела глубокий снег, дул сильный ветер и вьюга, так что я шла с большим трудом, едва вытаскивая ноги. Было ужасно холодно, я чувствовала, что все мои члены начинают стынуть от холода. Тогда святой великомученик Георгий сказал мне: «Бодрствуй и крестись». Подошли мы к большому полю, покрытому очень толстым льдом. И опять была сильная вьюга. Святой Георгий скрылся от меня. И тут узнала я иноков по их одежде: сидят они, волосы у них распущены, все трясутся от холода и сильно щелкают зубами. Мне стало их жаль, и думаю, за что же эти иноки попали сюда? И, не видя святого Георгия, я и за себя испугалась, думала, что и мне здесь придется остаться. Но вот я почувствовала, что меня как будто теплом обдало, и сразу увидала около себя святого Георгия, который сказал мне: «Эти иноки жили в обители и, нося ризу Царицы Небесной, жили беспечно, нерадиво несли послушание и роптали на трапезу. Там, на земле, они много колотили языками, а здесь Господь дал им колотить зубами, но по молитвам Царицы Небесной они избавлены от вечного пламени».

От этого поля мы пошли дальше. Я чувствовала, что становится все теплее и теплее, необыкновенный свет разливался по тому месту, по которому мы шли. Вдруг я увидела огромное поле, покрытое травой и цветами, посреди которого протекала небольшая речка. Святой Георгий сказал: «Это обетованная земля, и кроткие наследуют ее».

Фреска с изображением мытарств в притворе храма Рождества Богородицы Рыльского монастыря, Болгария.

Мне стало так радостно и весело, что я стала улыбаться, и чем дальше мы шли, тем больше становилась трава и цветы красивее. Свет становился такой, как будто светило не одно солнце. Среди этого поля стоял огромный храм, а близ него проходной коридор, где висело много черных мантий, в которых хоронят — их заменяют белыми. А кто не достоин, те будут черные, как головешки, и я видела несколько таких, но не узнала, им нет ни мучения, ни огня, они недостойны, чтобы им развязали руки.

Мы взошли на паперть, и я услышала пение, да такое чудное, что нет слов передать его. Пели: «Свят, Свят, Свят», и «Воскресение Христово видевше». Внутри храма была такая красота, что и невозможно описать: двери, которые вели в храм, были точно из бисера и сияли разными огнями. В храме было очень много колонн, около них стояли монахини, по обширности храма их казалось мало. Я узнала некоторых живых еще наших монахинь и послушниц, но святой Георгий сказал мне: «Обратишься назад в житейское море, не говори никому про живых, кого здесь видела, чтобы они, узнав про себя, не возгордились. Что не запрещаю, то все можешь сказать».

В храме так было чудно хорошо, что я невольно воскликнула: «Господи, Ты…» Посреди храма высилась огромная гора, точно хрустальная, переливаясь разными радугами. Я хотела взглянуть наверх, но там было так светло, что меня сразу ослепило, и я скорей опустила голову. Святой Георгий сказал мне: «Храм этот приготовлен для последних иноков, но мало их будет: нет теперь на земле наставников и руководителей, и немногие могут спастись, но зато какое блаженство Господь уготовил им!». Удивляясь всей этой красоте, я только и могла говорить: «Господи, Господи…»

Вдруг святой Георгий сказал: «Смотри, смотри, вот Царица Небесная спускается сюда». Я взглянула и увидела Величественную Жену, красоты неизреченной, в короне и в порфире. Она спускалась по воздуху, улыбалась и близко подлетела ко мне, так что я хотела обеими руками схватить Ее, и я воскликнула: «Царица Ты Небесная!» Она улыбнулась, перекрестила меня три раза и тихо сказала: «Святой Георгий, возврати эту душу обратно». Святой Георгий сказал мне: «Молись Ей, молись всегда. Она Заступница всех христиан, день и ночь Она молится перед Сыном и Богом, а особенно молится за иноков, чтобы они не посрамили ризы Ее, которые носят». Тут я увидела, что все попарно идут прикладываться, и я со святым Георгием прикладывалась. На аналое лежало Евангелие и икона Знамения Божией Матери.

Когда мы вышли из храма, то пошли в храм рядом с этим, но гораздо меньше. Посреди храма — три стола, вокруг которых стояли прекрасные юноши, сидели отроки и плели венки из разных цветов, насыпанных на всех столах в великом множестве. Юноши эти учили отроков плести венки, все они вместе очень хорошо пели «Аллилуия». Среди этих отроков я увидела своего племянника, который умер в этом году: он, увидя меня, улыбнулся, но не подошел ко мне, и мне сделалось очень обидно, что он не заговорил со мной. Здесь я долго стояла, и мне не хотелось уходить, но святой Георгий взял меня за руку, и мы пошли из храма. На мой вопрос, для кого плетут эти венки, святой Георгий ответил: «Для праведных». Недалеко от этого храма я увидела три обители, о которых святой Георгий сказал мне: «Это обитель Введенских Игумений». Когда мы подошли к ним, то из одной обители вышла недавно умершая наша игуменья Рафаила, она обратилась ко мне и сказала: «Ты, Феклушка, здесь уже? Да я тебя еще не возьму, тебе надо еще потрудиться в своей обители». Еще спросила у меня, как поживаем, и когда я стала ей рассказывать, то она сказала мне: «Я знаю, все знаю. Помоги, Господи, матушке Аполлинарии, я за нее и за всех сестер молюсь». Когда матушка отошла от меня, я пошла к красивому домику, у дверей которого увидела свою старицу монахиню Людмилу, она отворила дверь и радостно сказала: «А, и ты пришла сюда, да тебе еще рано, я еще не возьму тебя». Она ввела меня в келью, где находилось множество икон, здесь у нее было очень хорошо. Потом она села к столу и что-то писала. Вдруг послышался звон и старица сказала: «Теперь возвращайся домой, а мне надо идти к обедне».

Когда я вышла от нее, то встретила матушку Поликсению. Она очень обрадовалась, увидев меня, и сказала: «Ах, Феклушка, ты уже здесь? Но ведь тебе еще рано». Крепко меня обняла и показала свою келью: это был красивый одноэтажный домик. Она сказала: «Я все знаю, молюсь за своих келейных и жалею их». Только она отошла, как я встретила первую мою старицу, старшую при молочной на скотном дворе. Она тоже очень обрадовалась и крепко меня обняла, говоря: «И ты, Феклушка, пришла к нам?» Я спросила у нее: «Матушка, ведь вы — умершая, хорошо ли вам здесь?» — «Было раньше не особенно хорошо, — отвечала она, — сама знаешь, с народом жила, много греха набралась, но сестры в шесть недель умолили за меня, теперь мне хорошо». Она отошла от меня, а я осталась стоять среди поля. Тут явился святой Георгий, и мы пошли дальше. Поле становилось все красивее, вдали виднелись ворота.

Тут я увидала, что посреди поля идут монашествующие, все больше полками, в белых, светлых и парчовых мантиях, в золотых и серебряных венцах. Много шло святителей в золотых одеждах, в венцах и с крестами. В пятом полку узнала своего священника, очень хорошей жизни. Впереди монахинь шли игуменьи с посохами. Много узнала своих умерших сестер, некоторые рясофорные были в белых мантиях, с золотыми венцами, а другие — в белых с серебряными венцами. Некоторые несли букеты из чудных цветов. Все знакомые монахини кланялись мне и улыбались, а одна послушница сказала: «Феклушка, и ты пришла к нам! Да не совсем — вернешься обратно». Во главе священства шел святитель в митре, весь в золоте и с крестом в руке. В пятом полку узнала трех иеромонахов большого Тихвинского монастыря, в том числе и отца Клавдиана с крестами в руках. Все они были веселы и все как будто в одних годах, лет тридцати. А мирские шли по краям с двух сторон, их было так много, как в воздухе комаров, все они проходили в ворота.

Вдруг явился около меня седой старичок в блестящей одежде и в крестах, я узнала в нем святителя Николая: «Пойдем, теперь надо возвратиться обратно». И мы с ним отправились. Тут я никого не видала. Пришли мы на другое поле, которое похоже на нашу сенокосную полянку, только течение реки как будто другое, с восточной стороны. На этом поле я увидела своих монахинь и послушниц, которые косили траву, а некоторые гребли сено, и светло было у них. Они пели очень хороший псалом «Пресветлый Ангел мой Господень». Неожиданно в воздухе точно блеснуло что-то, и я увидела небольшой венчик над тем местом, где работали наши — золотой. Он делался все больше и больше, то поднимался, то опять опускался. А с восточной стороны идет точно игуменья с посохом в руках, а сама все крестит всех, но я не узнала, которая игуменья.

Тут я оглянулась и посмотрела за реку, где было очень темно. На самом берегу стояли наши, живущие в монастыре, с распущенными волосами. Им, по-видимому, хотелось перейти на эту сторону, но только они подойдут ближе, берег реки начинает обваливаться, и они вместо того, чтобы приближаться, все отдалялись. Мне стало их очень жаль. В это время явился ко мне в облачении с крестом отец Клавдиан. Он сказал мне: «Не говори никому, кого ты видела за рекой, они, быть может, милосердием Божиим и покаются». После этих слов я опять увидела около себя святителя Николая, который сказал мне: «Теперь пойдем, я провожу тебя». И точно, мы пришли в келью, и он скрылся.

Следом открывается дверь в келью и входит умершая наша матушка игуменья Рафаила в парчовой блестящей мантии и в венце на голове. За ней входит другая монахиня, высокая, черноволосая, одежда на ней еще светлее, на голове корона. Она стояла позади матушки игуменьи и улыбалась, а матушка подошла ко мне и сказала: «Вот ты теперь больна, пособоруйся и поправишься». Тут матушка три раза перекрестила меня. Я спросила: «Матушка, кто это с вами?» Матушка ответила мне: «Это наша благоверная царица, схимонахиня Дарья» (инокиня-царица Дария (Колтовская), четвертая супруга Иоанна Грозного, вторая настоятельница Введенской обители с 1604 г. — Ред.). Она стоит и улыбается, издали перекрестила меня, и они обе скрылись.

После этого я проснулась, окинула взглядом всю келью, и такая грязная и мрачная показалась она мне после того, что я видела. Сначала никого не узнала, кто был около меня, такие они мне показались дурные, черные, после тех, что я видела в поле и которые шли полками. Немного погодя я совершенно пришла в себя и всех узнала. И первое слово мое было к ним: «Девушки, не делайте никому зла. Что будет вам на том свете за зло, страшно и подумать».

После этого сновидения послушница Фекла пролежала в постели пятнадцать дней, была очень слаба, можно сказать, находилась между жизнью и смертью. У нее был сильный страх, все ночи горела лампа, каждую ночь двое или трое приходили к ней спать, с одной своей старшей она боялась оставаться. Так она была слаба, что когда приходилось вставать с постели и не успевали ее поддержать, то она падала на пол. В девятнадцатый день вечером ее соборовали, с трудом она могла стоять. Во время чтения Евангелия ее поддерживали под руки. По прочтении же последнего она почувствовала крепость, какую-то особую бодрость, и с этого дня стала поправляться. Теперь совершенно здорова, ходит на все послушания, страх ее также прошел.

Девица эта живет в монастыре семнадцать лет, почти неграмотная, с трудом читает Псалтырь, целыми днями находится на монастырских послушаниях, весьма хорошей жизни, усердная в труде, кроткая, скромная, одним словом, живущая в страхе Божием.

В настоящее время ей тридцать три года. Несколько лет она жила при больной старице и ходила за нею безропотно. Первое время она и говорила плохо, так как в их деревне Олонецкой губернии (сейчас республика Карелия, столица Петрозаводск — Ред.) особое наречие. Об участи праведных и грешных она мало имеет понятия, так что воображение на нее не могло действовать[10].

Повесть о Таксиоте воине, выкопанном из могилы

В Карфагене жил один муж, по имени Таксиот воин (память 28 марта), проводивший жизнь свою в великих грехах. Однажды город Карфаген постигла заразная болезнь, от которой умирало много людей. Таксиот пришел в страх, обратился к Богу и покаялся в грехах своих. Оставив город, он с женою своею удалился в одно селение, где и пребывал, проводя время в богомыслии. Спустя некоторое время, по действу диавола, он впал в грех прелюбодеяния с женой земледельца, жившего с ним в соседстве; но по прошествии нескольких дней, по совершении греха того, он был ужален змеею и умер. На расстоянии одного поприща от того места стоял монастырь. Жена Таксиота отправилась в этот монастырь и упросила монахов прийти взять тело умершего и похоронить в церкви: и похоронили его в третий час дня. Когда же наступил девятый час, из могилы послышался громкий крик: «Помилуйте, помилуйте меня!» Подойдя к могиле и слыша крик погребенного, монахи тотчас разрыли ее и нашли Таксиота живым. В ужасе они удивлялись и спрашивали его, желая узнать, что с ним случилось и как он ожил? Но тот от сильного плача и рыдания не мог ничего рассказать им и только просил отвести его к епископу Тарасию; и он был отведен к нему. Епископ три дня упрашивал его рассказать ему, что он видел там, но только на четвертый день погребенный стал разговаривать. С великими слезами он рассказал следующее: «Когда я умирал, увидел некоторых эфиопов, стоящих предо мною. Вид их был очень страшен, и душа моя смутилась. Потом увидел я двух юношей очень красивых; душа моя устремилась к ним, и тотчас, как бы возлетая от земли, мы стали подниматься к небу, встречая на пути мытарства, удерживающие душу всякого человека и каждое истязующее ее об особом грехе: одно обо лжи, другое о зависти, третье о гордости; так каждый грех в воздухе имеет своих испытателей. И вот увидел я в ковчеге, держимом Ангелами, все мои добрые дела, которые Ангелы сравнили с моими злыми делами. Так мы миновали эти мытарства. Когда же мы, приближаясь к вратам небесным, пришли на мытарство блуда, стражи задержали меня там и начали показывать все мои блудные плотские дела, совершенные мною с детства моего до смерти; и Ангелы, ведущие меня, сказали мне: „Все телесные грехи, которые содеял ты, находясь в городе, простил тебе Бог, так как ты покаялся в них“. Но противные духи сказали мне: „Но когда ты ушел из города, ты на поле соблудил с женой земледельца твоего“.

Услыхав это, Ангелы не нашли доброго дела, которое можно было бы противопоставить греху тому и, оставив меня, ушли. Тогда злые духи, взяв меня, начали бить и свели затем вниз. Земля расступилась, и я, будучи веден узкими входами чрез тесные и смрадные скважины, сошел до самой глубины темниц адовых, где во тьме вечной заключены души грешников, где нет жизни людям, а одна вечная мука, неутешный плач и несказанный скрежет зубов. Там всегда раздается отчаянный крик: „Горе, горе нам! Увы, увы!“ И невозможно передать всех тамошних страданий, нельзя пересказать всех мук и болезней, которые я видел. Стонут из глубины души, и никто о них не милосердствует; плачут, и нет утешающего; молят, и нет внимающего им и избавляющего их. И я был заключен в тех мрачных, полных ужасной скорби местах, и плакал я и горько рыдал от третьего часа до девятого. Потом увидел я малый свет и пришедших туда двух Ангелов; я прилежно стал умолять их о том, чтобы они извели меня из того бедственного места для раскаяния пред Богом. Ангелы сказали мне: „Напрасно ты молишься: никто не исходит отсюда, пока не настанет время всеобщего воскресения“.

Но так как я продолжал усиленно просить и умолять их и обещался раскаяться в грехах, то один Ангел сказал другому: „Поручаешься ли за него в том, что он покается, и притом от всего сердца, как обещается?“ Другой сказал: „Поручаюсь!“ Потом он подал ему руку. Тогда вывели меня оттуда на землю и привели к гробу, где лежало тело мое и сказали мне: „Войди в то, с чем ты разлучился“. И вот я увидел, что душа моя светится как бисер, а мертвое тело как грязь черно и издает зловоние, и потому я не хотел войти в него. Ангелы сказали мне: „Невозможно тебе покаяться без тела, которым совершал грехи“. Но я умолял их о том, чтобы мне не входить в тело. „Войди, — сказали Ангелы, — а иначе мы опять отведем туда, откуда взяли“. Тогда я вошел, ожил и начал кричать: „Помилуйте меня!“ Святитель Тарасий сказал ему тогда: „Вкуси пищи“. Он же не хотел вкушать, но, ходя от церкви до церкви, падал ниц и со слезами и глубоким воздыханием исповедывал грехи свои и говорил всем: „Горе грешникам: их ожидает вечная мука; горе не приносящим покаяния, пока имеют время; горе осквернителям тела своего!“» По воскрешении своем Таксиот прожил сорок дней и очистил себя покаянием. За три дня он провидел свою кончину и отошел к Милосердому и Человеколюбивому Богу, низводящему во ад и всем спасение подающему, Которому слава во веки. Аминь[11].

Из жития святого Нифонта, видевшего преграды восходящим душам

Святой Нифонт (жил во второй половине III и в начале первой половины IV в.), епископ города Констанции на Кипре, стоя однажды на молитве, увидел небеса отверстыми и множество Ангелов, из которых одни нисходили на землю, другие восходили горе, вознося человеческие души в небесные обители. Он начал внимать этому зрелищу, и вот — два Ангела стремились к высоте, неся душу. Когда они приблизились к блудному мытарству, вышли мытоимцы бесы и с гневом сказали: «Наша эта душа! Как смеете нести ее мимо нас, когда она наша?» Отвечали Ангелы: «На каком основании называете ее вашею?» Бесы сказали: «До самой смерти она грешила, оскверняясь не только естественными, но и чрезъестественными грехами, к тому ж осуждала ближнего, а что всего хуже — умерла без покаяния, — что вы скажете на это?»

Ангелы отвечали: «Поистине не поверим ни вам, ни отцу вашему сатане, доколе не спросим Ангела Хранителя этой души». Спрошенный Ангел Хранитель сказал: «Точно, много согрешил этот человек, но только что сделался болен, начал плакать и исповедовать грехи свои Богу. Простил ли его Бог, о том Он ведает. Того власть, Того праведному суду слава».

Тогда Ангелы, презрев обвинение бесов, вошли с душою во Врата Небесные.

Потом блаженный увидел и другую душу, возносимую Ангелами. Бесы, выбежав к ним, вопияли: «Что носите души без нашего ведома, как и эту, златолюбивую, блудную, сварливую, упражнявшуюся в разбое?» Отвечали Ангелы: «Мы наверно знаем, что она, хотя и впала во все это, но плакала, воздыхала, исповедываясь и подавая милостыню, и потому Бог даровал ей прощение. Бесы сказали: „Если эта душа достойна милости Божией, то возьмите грешников всего мира, нам нечего здесь трудиться“».

Отвечали им Ангелы: «Все грешники, исповедающие со смирением и слезами грехи свои, примут прощение по милости Божией. Умирающих же без покаяния судит Бог». Так, посрамив бесов, они прошли.

Опять видел святой возносимую душу некоторого мужа боголюбивого, чистого, милостивого, ко всем любовного. Бесы стояли вдали и скрежетали на эту душу зубами, Ангелы же Божии выходили к ней навстречу из Врат Небесных и, приветствуя ее, говорили: «Слава Тебе, Христе Боже, что Ты не предал ее в руки врагов и избавил ее от преисподнего ада!» Также видел блаженный Нифонт, что бесы влекли некоторую душу к аду. Это была душа одного раба, которого господин томил голодом и побоями и который, не стерпев томления, удавился, будучи научен диаволом.

Ангел Хранитель шел вдали и горько плакал, бесы же радовались. И вышло повеление от Бога плачущему Ангелу идти в Рим, там принять на себя хранение новорожденного младенца, которого в то время крестили. Опять видел святой душу, которую несли по воздуху Ангелы, которую отняли у них бесы на четвертом мытарстве и ввергли в бездну. То была душа человека, преданного блуду, волшебству и разбою, умершего внезапно без покаяния[12].

Достопримечательный сон жителя Санкт-Петербурга Н., записанный архимандритом Игнатием (Брянчаниновым)

Н., житель Санкт-Петербургский, крещенный и воспитанный в Православной Восточной Кафолической Церкви, проводящий жизнь супружескую, видел 1845 года со 2-го января на 3-е следующий достопримечательный сон. Ему представилось, что он находится в необозримом пространстве между небом и пропастью. В сем пространстве был восход, по которому души почивших восходили от пропасти на небо. Восход простирался до самого неба и нисходил в упомянутую глубокую пропасть, которой конца по темноте ее не было видно. В пропасти было множество людей. Одни видны были до половины, у других видна была голова, иные были чуть заметны.

По всему восходу простирались рядами мытарства бесовские, на которых бесы останавливали души, стремившиеся к небу. Бесы были похожи на людей развратной жизни и злобного нрава. Лица их были мрачны, отвратительны и расстроены, в некоторых из них Н. находил сходство с известными ему на земле людьми зазорного поведения. На мытарствах было несметное множество бесов, которые кричали, спорили, от чего слышен был невнятный страшный гул. Н. видел, что некоторые души едва только приближались к восходу, как были низвергаемы в пропасть. При сем Н. слышал явственно смех и голос: «А! Это татарин, вниз его!» Некоторые души подымались по восходу довольно высоко. Тогда появлялось в бесах беспокойствие и суетливость. Когда же таковая душа не могла далее идти и низвергалась вниз, то раздавался в полках бесовских громкий хохот, они восклицали: «Провалился! Эк, куда было забрался!»

Н., смотря на сие зрелище, размышлял сам с собою: «Вот ученые на земле рассуждают о пространстве и его беспредельности, о светилах небесных, о их длинных неизмеримых путях, и тем заставляют невольно сомневаться в том, что теперь открывается душе». Он рассматривал пространство, в котором, казалось ему, что он летал, которое имело свет, но не было освещено солнцем. Других светил также он не видел.

Внезапно раздался крик в восходе: «Отец Архимандрит, отец Архимандрит!» Некоторые кричали: «Давай его сюда!» Н., как питающий особое расположение к тому, чье имя он услышал, приблизился к мытарствам, чтоб лучше рассмотреть, что будет совершаться с душою. И видит, душа начала подыматься по восходу. Между бесами поднялся шум, что они говорили, того Н. за множеством голосов, говоривших в одно время и сливавшихся в один невнятный гул, не мог расслышать, но душа подымалась выше и выше. Н. следовал за душою, как бы со стороны, как наконец душа достигла самого неба, которое состояло из какого-то облака. Тогда отверзлось облако и вышел оттуда преподобный Сергий, в епитрахили и черной мантии, лицо его сияло чудным светом, он начал обнимать Архимандрита, целовать его, и говорит ему: «Как я рад, что ты достиг сюда, я много о тебе заботился».

Святитель Игнатий.

Бесы, когда отверзлось небо и появился оттуда выходящий преподобный Сергий, несколько отступили, как бы отраженные какою силою. Преподобный Сергий, взяв Архимандрита за руку, ввел его в небо, после чего небо затворилось. Н. при отверзении неба мог усмотреть, что там несказанный чудный свет, какие-то необыкновенные сады.

По отшествии преподобного Сергия и Архимандрита, он оставался близ неба, которое вблизи имело вид облака, он покушался проникнуть далее, но облако не пропускало его. Тогда некоторые из бесов подлетели к нему и говорили: «Зачем ты здесь? Это не твое место, иди туда», — и показывали ему на стоящее вдали бесчисленное множество народа. Н. отвечал бесам: «Вы напрасно беспокоитесь. Вы видите, что если б я и хотел проникнуть далее, то облако меня не пустит, дайте мне постоять здесь». После сего бесы удалились.

Н., находясь близ неба, начал кричать: «Отец Архимандрит, отец Архимандрит!» Небо отверзлось, вышел Архимандрит и спрашивает: «Это Вы, Н.? Давно Вы здесь?» Н., не помня времени и спеша объявить свою усердную просьбу, говорит: «Нельзя ли меня взять к себе? Вы видите, каково мое здесь положение». Архимандрит сказал: «Я пойду спрошу». Он удалился, а по прошествии краткого времени возвратился и говорит: «Теперь Вам никак нельзя. А скоро должна пройти Ваша супруга, и она будет иметь возможность перевести Вас сюда». После сего небо опять прияло Архимандрита, а Н. остался дожидаться, чтоб посмотреть, как будет проходить его супруга.

В сем ожидании он просыпается и видит всего себя облитого потом. Сей сон чрезвычайно сильно напечатлелся в его памяти, и каждый раз, когда вспомнит о нем, живо изображается пред ним виденное, возбуждая его к умилению и слезам. Н. поехал в обитель любимого им Архимандрита, о котором ему было открыто в его чудном сновидении. Сей со слов видевшего и поведавшего написал сие сказание во славу Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, не хотящего смерти грешников, но спасения их, совершавшего и совершающего великие знамения избранным сосудом Своим преподобным Сергием. Аминь[13].

25 января 1845 года.

Каждый будет судить себя сам

Рассказ пономаря Андрее-Владимирского храма в Киеве

об открытом ему в момент клинической смерти

Человеку XXI века особенно важно услышать слова православных современников о пережитом опыте, когда душа оказывается вне тела. Потому что у живущих в одну эпоху единый язык общения и близкий понятийный ряд, что, безусловно большой плюс для изъяснения темы, которую вообще весьма сложно выразить словами. Здесь мы собрали именно такие свидетельства.

Пономарь Александр Гоголь, который служит в Андрее-Владимирском храме при строящемся Кафедральном соборе УПЦ в честь Воскресения Христова в Киеве, пережил клиническую смерть в результате травмы головы еще в школьные годы. В то время Александр был крещен, но не воцерковлен. Однако душе ведомо больше ума и, когда она оказалась вне тела, мысль парня потянулась к Богу. Все пережитое в начале 90-х и сейчас живо в сознании алтарника.

«Многое из того, что я увидел, не поддается никакому сравнению. И не хватит никаких слов, чтобы передать все чувства от увиденного и услышанного. Как написано: „Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его“ (1 Кор. 2:9). Как только я подумал о Господе, сразу услышал слова: „Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет“ (Ин. 11:25). Через какое-то время в углу комнаты над потолком пространство разорвалось, образовалась черная дыра, и возник какой-то нарастающий, необычный монотонный звук. Меня, как магнитом, начало туда всасывать, словно затягивать, но впереди изливался необыкновенный свет — очень яркий, но не слепящий. Я оказался в каком-то бесконечно длинном трубообразном тоннеле и поднимался вверх с огромной скоростью. Свет меня всего пронизывал, и я был как бы частью этого света. Никакого страха не испытывал, чувствовал любовь, абсолютную любовь, неописуемое спокойствие, радость, блаженство… Такую любовь не испытывают даже родители к детям. Меня переполняли эмоции. Красок, цветов и запахов там намного больше, звуки более насыщенные.

Я отчетливо чувствовал и осознавал в этом потоке света присутствие Самого Господа Иисуса Христа и испытывал Любовь Божию! Люди даже представить не могут, насколько сильна Любовь Божия к нам. Я иногда задумываюсь: если бы человек в своем физическом теле это испытал, то его сердце не выдержало бы. „Потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых“ (Исх. 33:20), — сказано в Писании.

В этом свете я почувствовал, что сзади меня обняли, со мной присутствовало необыкновенно белое, светлое, очень доброе и любвеобильное Существо — Ангел-Хранитель. Ангелы высокие, тела их утонченные, и они как бы бесполые, но выглядят как юноши. Во время общения была показана моя жизнь в деталях от рождения, ее добрые и хорошие моменты. Учился я в школе плохо и Ангелу говорил, что мне тяжело, по математике не успеваю. Ангел отвечал, что нет ничего тяжелого, и показал мне один из институтов, где математики решали какую-то глобальную проблему. Сейчас уже объяснить не смогу в деталях, а тогда это настолько было все открыто, ничего непонятного. Там я серьезную взрослую задачу решил за секунду. Оттуда каждого человека видно насквозь: что он из себя представляет, что у него в сердце, о чем думает, к чему стремится его душа. Мне показали нашу Землю, я видел идущих по городам и улицам людей. Оттуда проглядывается внутренний мир каждого: ради чего он живет, все его мысли, стремления, страсти, расположение души и сердца. Я видел, что люди делают злое из-за стремления к богатству, стяжательству и удовольствиям, из-за карьеры, почета или славы. С одной стороны, противно смотреть на это, а с другой — мне было жаль всех этих людей. Я удивлялся и задавался вопросом: „Почему большинство людей, как слепые или безумные, идут совершенно иным путем?“ Сверху смотришь и думаешь: „Зачем тебе, человек, так много надо? Сколько у тебя времени осталось?“ Кстати, о времени: оно ощущается совсем не так, как на Земле. Нашего исчисления — год, два, три, сто, пятьсот лет — там нет. Это миг, секунда. Прожитые десять лет или сто — как вспышка. Там вечность. И ты отчетливо понимаешь, что срок нашей земной жизни — это то время, когда человек может покаяться и обратиться к Богу. Земная жизнь — это сон по сравнению с вечной жизнью. Ангел сказал, что Господь любит всех людей и желает всем спасения. У Господа нет ни одной забытой души. Мы на Земле часто кого-то осуждаем, о ком-то плохо думаем, а Бог любит абсолютно всех. Даже самых отъявленных нечестивцев в нашем представлении. Господь хочет всех спасти, мы все для Него дети.

Мы поднимались все выше и достигли какого-то места, даже не места, как я понимал, а другого измерения или уровня, возвращение из которого могло стать невозможным. Ангел мне намекал остаться. Признаюсь, я испытывал огромную любовь, заботу, блаженство, меня переполняли эмоции. Мне было настолько хорошо, что совсем не хотелось возвращаться обратно в тело.

Голос из Света спросил, нет ли у меня каких-то незавершенных дел, которые меня держат на Земле, и все ли я успел сделать. Я не беспокоился о том, что там лежит мое тело. Мне совершенно не хотелось возвращаться. Единственная мысль, которая меня тревожила, — о маме. Я осознавал ответственность выбора, но понимал, что она будет волноваться. Я знал, что умер, что душа вышла из тела. Но страшно было представить, что случится с мамой, когда ей скажут, что ее сын мертв. И еще преследовало чувство какой-то незавершенности, чувство долга.

Откуда-то свыше раздавалось невероятно прекрасное пение. Даже не пение, а величественное, торжественное ликование — хвала Всевышнему Творцу! Оно было похоже на Трисвятое „Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный“. Это ликование меня пронизывало, и я чувствовал, как каждая молекула, каждый атом моей души поет хвалу Богу! Моя душа пылала от счастья, испытывала невероятное блаженство, Божественную любовь и неземную радость. У меня было желание остаться там и вечно хвалить Господа.

Запахи там настолько необычайно приятные, что если собрать все благовония Земли, то все равно таких ароматов не получится. И все оркестры мира не сыграют музыку, подобную той, которую я слышал. Язык там тоже есть, он многофункциональный, многозначный, однако все его понимают. Мы на нем общались, я его назвал ангельским. Нам нужно прилагать усилия для общения. Вначале следует подумать, что ты хочешь сказать, далее подобрать нужные слова, сформулировать предложение, а потом его еще и произнести с нужной интонацией. На том свете то, о чем думаешь, то и говоришь. Можно сказать, прямой эфир. Все исходит от души — и с невероятной легкостью. Если здесь мы можем лицемерить, то там нет. Лексикон ангельского языка содержит во много раз больше слов, чем наш, земной. Ангельский язык необычайно красив. Я сам разговаривал на нем и прекрасно его понимал. Когда звучит этот язык, то появляется ощущение, будто рядом шумит вода с необычайным множеством звуков, похожих на музыку. Там вообще больше всего — цветов, звуков, запахов. И нет такого вопроса, на который ты бы не получил ответ. Этот поток Божественного Света есть источник любви, жизни и абсолютный источник знаний.

Дальше я ощутил сверху какой-то необыкновенный Свет, еще более интенсивный, чем ранее. Он приблизился к нам.

Ангел меня заслонил собой, как птица своего птенца. Божественный Свет просветил мою душу.

Я почувствовал трепет и страх, но страх не из-за боязни, а от неописуемого чувства величия и славы.

Я не сомневался, что это Господь.

Он сказал Ангелу, что я еще не готов. Было принято решение о моем возвращении на Землю. Я спросил: „А как попасть туда, выше?“ И Ангел начал перечислять заповеди. Я поинтересовался: „А что является самым главным, какая цель моей жизни?“ Ангел ответил: „Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим. И возлюби ближнего твоего, как самого себя. Относись к каждому человеку так, как к самому себе, чего желаешь себе, того желай и другому человеку. Представляй, что каждый человек — это ты сам“. Все так доходчиво говорилось, на понятном языке, на нужном уровне понимания. После этого Голос Божий трижды спросил меня: „Любишь ли ты Меня?“ Я трижды ответил: „Люблю, Господи“.

Возвращаясь обратно, я продолжал общаться со своим Спутником. Думаю про себя: „Грешить не буду никогда“. Мне же говорят: „Грешит каждый. Даже помыслом можно грешить“. — „А как же вы тогда уследите за всеми? — спрашиваю я. — Как на суде оценивается конкретный случай греховного действия души?“ И вот какой был ответ.

Мы с Ангелом оказались в каком-то помещении, сверху наблюдая за происходящим: несколько человек о чем-то спорили, ругались, кто-то кого-то обвинял, кто-то врал, оправдывался… Я слышал мысли, и мог переживать все чувства каждого из участников спора. Даже ощущал запахи, их физическое и эмоциональное состояние. Со стороны нетрудно было оценить, кто виноват. Там нет сокрытого и непонятного. И когда душа предстанет на суд, ей это все будут показывать. Душа сама будет видеть и оценивать себя и свои действия по каждой конкретной ситуации. Наша совесть нас же будет обличать. Перед взором как бы прокрутится пленка, при этом вы прочувствуете каждого человека, с которым общались, узнаете его мысли в тот момент. И даже испытаете его физическое и психическое состояние. Каждый человек сам себя осудит справедливо! Вот что самое важное.

После пережитого тогда пришло обостренное чувство совестливости, если так можно сказать. Я еще тогда заметил: там такая красота, что даже если в земной жизни трудно, то это какая-то секунда, если судить относительно того мира. Ради вечного блаженства и той несказанной радости стоит жить, страдать, бороться. Вспоминаю слова преподобного Серафима Саровского и его образное сравнение, что если нам здесь, на Земле, полагалось бы быть погруженными с червями, то даже и в этом случае мы должны благодарить Господа ради того знания, что будем спасены»[14].

* * *

Похожие духовные выводы после перенесенной клинической смерти сделала для себя еще одна раба Божия. В 1982 году жена военного, на то время жительница Крыма Валентина Романова, получила в автомобильной катастрофе травмы, несовместимые с жизнью, и уже в больнице на два часа сердце ее остановилось. Дальнейшее она описала так:

— В теле раздался толчок. Я оказалась как бы над всеми. Врач спокойно записывает что-то. Говорит, что утром из Симферополя надо вызвать машину и отправить в морг.

Меня охватывает такой страх, что, кажется, сердце разорвется. Слышу приближающийся гул. Монотонный такой. Как в метро. Чувствую, сзади черная дыра. Вроде как труба, в которую меня всасывает. Тянет долго. Ощущение не из приятных. Наконец выбрасывает куда-то. Грунт каменистый. Ничего нет вокруг.

Вдруг вижу: слева стоит высокий мужчина. Я к нему! Хочу спросить, где я нахожусь. И тут вижу его взор… Страшные глаза, нечеловеческие. Как у зверя в прыжке. У меня душа заледенела. Первая реакция: бежать! Развернулась, а сама думаю: ну куда я от него скроюсь? Закричала. Откуда-то взялись непривычные слова: «Господи, спаси!» И вдруг почувствовала облегчение. Рядом появился кто-то другой. Я его не вижу, но чувствую: красивый такой. Как только злой пытается меня схватить, он становится между нами. И так мы бежим. Неожиданно спотыкаюсь о какой-то невидимый, словно стеклянный, барьер. Падаю. И тут снова из меня как будто что-то выходит. Мой спасатель ловит это что-то. Дух? Душу? Не знаю. А злой останавливается у барьера. Не может его переступить. На меня даже не смотрит. Уходит. Что такое? Почему тот за мной гнался? И тут справа и слева за мной оказываются двое. Я их не вижу, но они меня ведут. Как заключенную.

После смерти человек лишается не только тела. У него воли нет. В том мире не желаешь идти, хочешь убежать, скрыться, но не можешь. Воля у нас есть только здесь. Ты волен заслужить рай или ад. Но только ЗДЕСЬ. ТАМ уже поздно…

Я ощущаю, что лечу все ниже, словно раскрылась земная кора. Оказываюсь у края бездны. Мне говорят: «Смотри». Проносится мысль: неужели сбросят? Я закрываю лицо ладошками (так мне казалось), потому что запах… Меня чуть не стошнило. Теперь знаю: так пахнет мертвое тело. Ничего не видно. А они опять: «Смотри!» Я глянула и в ужасе отпрянула. Миллионы людей! Как головастики в бочке. Рыдания, вопли, стоны. На глубочайшем дне люди всех цветов кожи. Особенно много таких, у которых на голове что-то намотано. Черви впиваются в тела и доставляют, видимо, невыносимую боль. Эти несчастные срывают их с себя и бросают друг на друга. Они… испражняются на глазах друг у друга и сами же во все это садятся. Невыносимая вонь! Стены пропасти доверху в плевках и кале.

Мне говорится: «Это колодец отходов». Я спрашиваю: «Как они туда попали? Как их спасти? Надо какой-то канат. Почему к ним так безразличны?» А мне в ответ: «Здесь человеческие пороки». — «Как это — пороки?» Сопровождающие поясняют: «Скотоложники, извращенцы, блудники, прелюбодеи, развратители малолетних, мужеложники…» Я и слов таких не знала. Мне говорят: «Прикосновение этих людей приносит страдание. Они получили то, что заслужили…»

И вдруг я вижу поле. Канавка какая-то. Ко мне спиной сидят две женщины. И детки. Испачканные, грязные. Думаю, как они попали сюда? «Это нерожденные дети», — получила ответ. «Как это?» — «Жертвы абортов. И твои здесь…» У меня волосы встали дыбом. Я ведь делала аборты. Не ведала, что это грех. Слова такого не знала. Мне придется отвечать за них?! Женщины не обернулись. Молчали. И тут я поняла, что меня ждет наказание. Пришла непередаваемая тоска…

Показав многое в аду, а затем утешив и укрепив виденным в раю, Господь вернул Валентину на покаяние и для свидетельства нам — тем, кто желает принести покаяние, исправиться и быть с Богом. Позже Валентина Романова вспомнила, что в ее детстве к ним в дом заходил какой-то старичок в простой рубахе. Дал ей конфетку, а матери сказал: «Эта девочка еще отмолит весь ваш род». Необычные тогда слова запомнились на всю жизнь. А недавно Валентина узнала того старичка на иконе преподобного Феодосия Кавказского[15].

* * *

Об усвоенных качествах, которые становятся неотъемлемой частью нашей души, говорит и раба Божия Наталья Седова, жительница Санкт-Петербурга, у которой в 1996 году во время операции по поводу онкологии душа покинула тело: «Я отчетливо помню, что ТАМ у меня сохранились наиболее выраженные черты моего характера, которые руководили мною и ТАМ. Это напористость и беспокойство, неумение ждать. Теперь могу лишь сделать вывод, что воспитывать свой характер нужно здесь, на земле. ТАМ это будет уже поздно. ТАМ мы будем лишь поставлены перед свершившимся фактом»[16].

* * *

Впечатляющий урок вразумления Господь попустил ветерану войны в Афганистане, бывшему наркозависимому жителю Подмосковья Василию Лазареву, который ушел от передозировки. Будучи там, вне тела, Василий своими глазами видел, как можно ранить словом. «Это как… например, пулевое ранение и ножевое, которые у меня были, но они ни в какое сравнение не идут с тем, как может ранить человек просто одним брошенным словом. И как запоминается это на всю оставшуюся жизнь. К каким последствиям это может привести. Каким осторожным надо быть в своих поступках. Многие люди думают, что есть лишь эта жизнь, а потом все, какое-то темное беспросветное нечто и ничего нет. Нет, друзья мои, всем придется отвечать за сделанное. Абсолютно всем.

…В момент смерти я никакой боли не чувствовал. Помню темноту. Как бы схлопывается сознание. Глаза закрываются, и колокольчики звенят в ушах. Потом видел, как приехала скорая. Что-то врачи с телом делали. Пришло осознание того, что я умер. Но никакого сожаления при этом не было. Я чувствовал радость, покой, наслаждение. Видел, как лежит мое тело в машине скорой помощи. Но мне оно было совершенно безразлично. Вот как мимо камня на улице идешь — ну, лежит и лежит.

После этого меня потянуло вверх, как будто теплой ладонью вверх стало приподнимать. Я ощущал прямо волны счастья и абсолютнейшего спокойствия и защиты. Все вокруг пропитано любовью такой силы, что и непонятно, с чем сравнить. Меня тянуло как будто сквозь какие-то облака. Как самолет взлетает. Выше и выше. И тут передо мной возникла фигура в ослепительном сиянии. Она была в длинном одеянии, в хитоне. Знаете, я ведь до того времени ни разу Библию не открывал и никогда никаких мыслей о Боге, о Христе у меня не было. Но вот тогда я сразу всеми фибрами души понял, что это Он. А Он — как отец родной. Он встретил меня, блудного сына, с любовью, какой не увидишь на Земле. Со мной так никогда никто не разговаривал. Он не укорял, не убеждал, не ругал. Он просто показывал мою жизнь — как кинокартину. Мы общались мыслями, и каждое слово Его воспринималось как закон. Без всяких сомнений. Он говорил тихо и ласково, а я все больше убеждался в том, что был чудовищно неправ не только к себе, но и к родным, да и вообще ко всем. Я плакал, рыдал, сердце мое очищалось, постепенно мне становилось легче. Мне такое сравнение запало в голову: когда горшечник делает горшок и заготовка у него упала, он ее начинает руками выправлять… Точно как горшечник, Он правил мою душу. Она была такая грязная…

Так вот, Он прокрутил мою жизнь, как картину, перед моими глазами. Мог остановить ее в любом месте жизнь. Самое интересное, я мог в любом месте зайти в нее и посмотреть на себя. Почувствовать ситуацию с точки зрения каждого из окружавших меня людей… Потом Он взял меня за руку, повел и просветил меня вот этим ярчайшим светом…

Взрыв всезнания буквально „сбил“ меня с ног. Истина только краем прошлась по мне, но я ощутил тот бесконечный творческий потенциал, который заложен в нас. Знать все… этого никак не пересказать, просто поверьте на слово: это великолепно, скучать мы там уж точно не будем. Настолько там прекрасно. Тепло, уютно. Именно с Ним. Я чувствовал, что именно Он Отец и есть. Настоящий Отец. Не то что земные… Хотя я не был в раю, может, в каком-то преддверии рая. Настолько прекрасно было там, настолько плохо может быть тем, кто окажется в аду.

Потом мы опять оказались в том месте, где в первый раз встретились. Не помню, о чем Он спросил, но я осознал: мне нужно вернуться назад, в земную жизнь. Я обещал Ему взяться за ум, исправиться. Глубочайшая печаль возникла во мне, и в то же время мне дали понять, что мы еще встретимся. Этой надеждой, наверное, и живу до сих пор.

Я понял много интересных вещей, когда осмыслял увиденное там. Те люди, которые попадут в ад, они потом выкидываются во тьму внешнюю. Получается, что человек попадает туда после своей смерти, и насколько грешна его душа — настолько она сама отдаляется от Бога. Она сама себя осуждает. Чем более ты грешен, тем дальше ты от Света, от Бога. Ты сам не сможешь приблизиться к Нему, облепленный грязью своих мыслей и поступков. Такую душу уносит все дальше и дальше в кромешную тьму, где ее поджидают все ее страхи. А около Христа нет страха, только блаженство.

Жизнь всегда обрывается для человека внезапно, и ты предстаешь перед Ним со всем набором своих деяний, а там уже ничего нельзя изменить. И вот тогда ты сам себя осудишь и сам себе не позволишь приблизиться к Свету, ибо тебя будет нестерпимо жечь. Подобное может соприкасаться только с подобным. Наверное, это малый суд — собственное осуждение. Я, честно говоря, много повидал, но сейчас даже думать не хочу о том, чтобы прогневить Господа. Раньше не мог прожить без мысли о сигарете, анаше, а сейчас все бросил после того, что узнал. Я, честно говоря, не трус, но веду себя как паинька. Я не хочу туда. Там страшно. Тем более, что это навечно.

Еще я понял, что у нас как бы два рождения. Первый раз мы рождаемся от своих родителей, а второй — по смерти. И в этой жизни, в земном мире мы должны определиться: с кем мы. Мне чрезвычайно повезло, что мне дали еще один шанс. Просто надо вовремя одуматься. Бог подарил мне новую жизнь, в которой я смог понять, что такое любовь. Об этом главном самоопределении точно сказал преподобный Григорий Синаит: „Здесь, на — и земле, человек вынашивает зародыш будущей своей жизни.

Или вечных мук, или вечного счастья с Богом“. Своим собственным каждодневным выбором здесь мы определяем для себя вечность, которую заработали направлением личной воли — в Царство Небесное или во тьму кромешную»[17].

Святые отцы и подвижники благочестия о бесовских стражах и мытарях

В наше время, проникнутое страстью удержаться на волне новшеств, заливающей все русла жизни как лава Помпею, даже в церкви находятся отдельные лекторы, которые пытаются внушить православным неверие в учение святых отцов о мытарствах и прельстить собственными модернистскими теориями на этот счет. Как говорил отец Серафим (Роуз), «те, кому не по вкусу это учение, всегда могут перетолковать его или превратить в карикатуру». Таковые, иронично жонглируя словами, стремятся отвлечь от истины и тем самым расслабить душу. Верующим же во Христа необходимы бдительность, полное внимание к своей жизни и знания об ожидающих испытаниях, чтобы, когда придет час, пройти бесовские заставы и выдержать главный последний экзамен, который зовется «мытарства». Послушаем, что говорят о них святые отцы, всеми знаемые как выдающиеся духовные писатели и чтимое священство истинно православного духа.

Преподобный Никодим Святогорец в книге «Невидимая брань» в главе 13 «Четвертое искушение в час смерти — призраками» размышляет так: «Если б враг наш, злой, лукавый и упорный, никогда не утомляющийся искушать нас, восхотел в час смерти тебя и соблазнить какими-либо призраками, видениями и преображениями в Ангела светла, ты стой твердо в осознании своей скудости и своего во всем ничтожества. И скажи ему сердцем мужественным и небоязненным: „Возвратись, окаянный, во тьму свою. Как недостойному, мне не подобают видения и откровения. Одно мне нужно — безмерное благоутробие Господа моего Иисуса Христа, молитвы и заступления Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии и всех святых“. Хотя бы по некоторым явным признакам подумалось тебе, что видишь истинные видения, Богом тебе данные, и в таком случае не спеши верить им, а скорее погрузись в сознание своего недостоинства и ничтожества. Не бойся, что оскорбишь тем Бога, потому что Ему никогда не бывают неприятны наши смиренные чувства. Если такие видения нужны для тебя, то Бог знает, как сделать, чтобы ты не закрывал от них очей своих, оправдав твою косность в веровании, что они от Бога. Подающий благодать смиренным не отнимет ее за действия, какие они творят по смирению.

Таковы наиболее употребительные оружия, какими враг нападает на нас в последний час смертный. Но он употребляет на это и всякую другую страсть, какою кто из умирающих обладаем был в жизни и на какую наиболее был падок, и старается возбудить ее, чтоб он отошел в страстном настроении, имеющем решить и участь его. Посему-то прежде приближения часа брани оной великой надлежит нам, возлюбленные, вооружиться против сильнейших страстей своих и, мужественно вступив в брань с ними, преодолеть и очиститься от них, чтоб облегчить себе победу, и тогда, в час твой последний, который может найти в каждое мгновение. Всякому в сем отношении говорит Господь: „воюй их, дондеже скончаеши их“ (1 Цар. 15, 18)[18].

В „Толковании канона на праздник Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста Господня“ преподобный Никодим пишет: „Демоны, падшие с неба, одни остались в надземном, т. е. поднебесном воздухе, другие — в окружающем землю, а третьи ниспали в подземный воздух (в преисподнюю). Те из них, которые находятся в поднебесном воздухе, препятствуют восхождению душ после смерти и прельщают различными мечтаниями и обольщениями ум тех, которые стараются созерцать духовное. А те, которые пребывают в окружающем землю воздухе, искушают людей, живущих на земле, постыдными, хульными и лукавыми помыслами“[19].

Очень впечатляет слово преподобного аввы Дорофея о соразмерности сделанного тут и полученного там, изложенное в „Поучении о страхе будущей муки“, в 12 главе „Душеполезных поучений“: „Один весьма ревностный брат спросил некоего старца: „Отчего душа моя желает смерти?“ Старец отвечал ему: „Оттого, что ты избегаешь скорби и не знаешь, что грядущая скорбь тяжелее здешней“. И другой также спросил старца: „Отчего я впадаю в беспечность, пребывая в келье моей?“ Старец сказал ему: „Оттого, что ты не узнал еще ни ожидаемого покоя, ни будущего мучения. Ибо если бы ты достоверно знал это, то хотя бы келья твоя была полна червей, так что ты стоял бы в них по самую шею, ты терпел бы сие, не расслабевая“. Но мы, спя, хотим спастись, и потому изнемогаем в скорбях; тогда как мы должны бы были благодарить Бога и считать себя блаженными, что сподобляемся немного поскорбеть здесь, дабы там обрести малый покой. И Евагрий говорил: „Кто не очистился еще от страстей и молится Богу, чтобы скорее умереть, тот подобен человеку, который просит плотника скорее изрубить одр больного“. Ибо душа, находясь в теле сем, хотя и ведет борьбу от страстей, но имеет и некоторое утешение от того, что человек ест, пьет, спит, беседует, ходит с любезными друзьями своими. Когда же выйдет из тела, она остается одна со страстьми своими и потому всегда мучится ими; занятая ими, она опаляется их мятежем и терзается ими, так что она даже не может вспомнить Бога; ибо самое памятование о Боге утешает душу, как и в псалме сказано: „помянух Бога и возвеселихся“ (Пс. 76:4), но и сего не позволяют ей страсти.

/…/ Все отцы говорят, что каждая страсть рождается от сих трех: от славолюбия, сребролюбия и сластолюбия, как я часто говорил вам… Страстная душа всегда мучится, несчастная, своим злым навыком, имея всегда горькое воспоминание и томительное впечатление от страстей, которые беспрестанно жгут и опаляют ее. И сверх сего, кто может, братия, вообразить страшные оные места, мучимые в оных телах, которые служат душам для усиления страданий, а сами не истлевают; тот страшный огонь и тьму, тех безжалостных слуг мучителей и другие бесчисленные томления, о которых часто говорится в Божественном Писании и которые соразмеряются злым делам душ и их злым воспоминаниям? Ибо как праведные, по словам святых, получают некие светлые места и веселие ангельское, соразмерно благим их делам, так и грешники получают места темные и мрачные, полные страха и ужаса. Ибо что страшнее и бедственнее тех мест, в которые посылаются демоны? И что ужаснее муки, на которую они будут осуждены? Однако и грешники будут мучимы с этими самыми демонами, как говорит Христос: „идите… во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелом его“ (Мф. 25:41).

/…/ Души помнят все, что было здесь, как говорят отцы, и слова, и дела, и помышления, и ничего из этого не могут забыть тогда… Ничего, как я сказал, не забывает душа из того, что она сделала в сем мире, но все помнит по выходе из тела, и притом еще лучше и яснее, как освободившаяся от земного сего тела. Что человек имеет здесь, то исходит с ним отсюда и то же будет он иметь и там“[20].

Преподобный Макарий Великий в собрании „Духовные беседы“ в беседе 22-й рассуждает о последнем искушении так: „Когда исходит из тела душа человеческая, тогда совершается некое великое таинство. Если она повинна будет греху, то приступают к ней полчища демонов и ангелы сопротивные, и силы темные и похищают душу в область свою. И не должно сему как бы необычайному удивляться. Если человек, живя еще в сем веке, им покорился и повиновался, и соделался их рабом, тем более, когда исходит от мира, бывает ими пленен и порабощен. Также, напротив, в отношении лучшего состояния должно разуметь: святым Божиим рабам и ныне предстоят Ангелы и святые духи сохраняют и окружают их. А когда из тела взыщут, лики Ангельские, восприяв их душу, относят в свою страну, в мир святыни, и приводят их к Господу“[21].

Фреска „Души праведных в руце Божией“.

Святитель Феофан Затворник Вышенский не раз возвращался к теме мытарств в своих трудах. Великий учитель Русской Церкви, как и вся православная святоотеческая традиция, уверен в реальном существовании мытарств. Наиболее развернуто его мысли об этом выражены в книге „Толкование на 118-й псалом“, а более конкретно — в объяснении стиха 80-го: „Буди сердце мое непорочно во оправданиих Твоих, яко да не постыжуся“. Здесь святитель Феофан пишет следующее: „Да не постыжуся“. Пророк не упоминает, как и где да „не постыдится“. Ближайшее непостыждение бывает во время восстания внутренних браней. Подымает враг бурю помыслов и недобрых движений, но, когда сердце непорочно и добротно, тогда эти приражения, подходя к нему совне, встречают в противоположных себе расположениях добрых, укорененных в сердце, сильное отражение: гнев отражается кротостию, гордость и тщеславие — сокрушением и смирением, нечистота — чистотою, корыстность — правотою и милостивостию, обиды — терпением, и какое ни подойди недоброе движение, оно найдет себе отпор в противоположном себе добром настроении сердца. Как ни ухитряйся враг, не одолеть ему того, у кого сердце непорочно: последний никогда не постыдится перед первым.

Второй момент непостыждения есть время смерти и прохождения мытарств. Как ни дикою кажется умникам мысль о мытарствах, но прохождения ими не миновать. Чего ищут эти мытники в проходящих? Того, нет ли у них ихнего товара. Товар же их какой? Страсти. Стало быть, у кого сердце непорочно и чуждо страстей, у того они не могут найти ничего такого, к чему могли бы привязаться; напротив, противоположная им добротность будет поражать их самих, как стрелами молнийными. На это один из немалоученых вот какую еще выразил мысль: мытарства представляются чем-то страшным; а ведь очень возможно, что бесы, вместо страшного, представляют нечто прелестное (льстивое, коварное).

Обольстительно-прелестное, по всем видам страстей, представляют они проходящей душе одно за другим. Когда из сердца в продолжение земной жизни изгнаны страсти и насаждены противоположные им добродетели, тогда, что ни представляй прелестного, душа, не имеющая никакого сочувствия к тому, минует то, отвращаясь от того с омерзением. А когда сердце не очищено, тогда к какой страсти наиболее питает оно сочувствия, на то душа и бросается там. Бесы и берут ее, будто друзья, а потом уж знают, куда ее девать. Значит, очень сомнительно, чтобы душа, пока в ней остаются еще сочувствия к предметам каких-либо страстей, не постыдилась на мытарствах. Постыждение здесь в том, что душа сама бросается в ад.

Но окончательное непостыждение — на Страшном Суде, пред лицем всевидящего Судии, пред сонмом Ангелов и всех святых. Эту картину все Божии угодники непрестанно имели в мысли и всячески старались не отступать умом от того момента, когда из уст Судии изыдет: „отыди“, или „приди“, чтобы в нем иметь побуждение беречь себя не только от явных грехов, но и от греховных мыслей и чувств. Это одно и попаляло у них все недоброе, и насаждало все доброе»[22].

Богоносный отец и великий святитель Игнатий (Брянчанинов) в «Слове о смерти» пишет: «Для истязания душ, проходящих воздушное пространство, установлены темными властями отдельные судилища и стражи в замечательном порядке. По слоям поднебесной, от земли до самого неба, стоят сторожевые полки падших духов. Каждое отделение заведывает особенным видом греха и истязывает в нем душу, когда душа достигнет этого отделения. Воздушные бесовские стражи и судилища называются в отеческих писаниях мытарствами, а духи, служащие в них, — мытарями.

/…/ Слово Божие открывает нам, что наши души по разлучении их с телами присоединяются — соответственно усвоенным ими в земной жизни добрым или злым качествам — к Ангелам света или к ангелам падшим. С ангелами они составляют по естеству своему один разряд существ, разделяясь по качеству, подобно им, добром или злом, усвоенными свободным произволением естеству.

/…/ Христиане, одни православные христиане, и притом проведшие земную жизнь благочестиво или очистившие себя от грехов искренним раскаянием, исповедью пред отцом духовным и исправлением себя, наследуют вместе со светлыми Ангелами вечное блаженство. Напротив того, нечестивые, т. е. неверующие во Христа, злочестивые, т. е. еретики, и те из православных христиан, которые проводили жизнь в грехах или впали в какой-либо смертный грех и не уврачевали себя покаянием, наследуют вечное мучение вместе с падшими ангелами»[23].

Весьма обстоятельно и сильно о мытарствах писал выдающийся современный подвижник и почитаемый во всем православном мире духовный писатель и миссионер иеромонах Серафим (Роуз). «Американским просветителем русского народа» в его книге «Душа после смерти», давно ставшей бестселлером, собраны важнейшие и обширные сведения о воздушных стражах. В главе 6-й «Воздушные мытарства» сказано: «Православные жития святых содержат многочисленные и подчас очень живые рассказы о том, как душа после смерти проходит через мытарства. Самое подробное описание можно найти в Житии св. Василия Нового (марта 26), где приводится рассказ блаженной Феодоры ученику святого, Григорию, о том, как она проходила через мытарства. В этом рассказе упоминаются двадцать особых мытарств и сообщается, какие грехи проверяются на них. Епископ Игнатий (Брянчанинов) довольно пространно излагает этот рассказ» (т. 3, стр. 151–158).

/…/ Епископ Игнатий не был знаком с многочисленными ранними православными западными источниками, которые никогда не переводились на греческий или русский и которые так изобилуют описаниями мытарств. Название «мытарства», как кажется, ограничивается восточными источниками, но описываемая в западных источниках «РЕАЛЬНОСТЬ» тождественна. Например, св. Колумба, основатель островного монастыря Ионы в Шотландии († 597 г.) много раз за свою жизнь видел в воздухе битвы демонов за души умерших. Св. Адамнан († 704 г.) рассказывает об этом в написанном им житии святого. Вот один из случаев: однажды св. Колумба созвал своих монахов и сказал им: «Поможем молитвой монахам аббата Комгела, которые утопают в этот час в Телячьем озере, ибо вот в этот момент они сражаются в воздухе против сил зла, тщащихся захватить душу чужестранца, которая утопает вместе с ними». Затем после молитвы он сказал: «Благодарите Христа, ибо сейчас святые Ангелы встретили эти святые души и освободили того чужестранца и с торжеством спасли его от воинствующих демонов».

Св. Бонифаций, англо-саксонский «апостол германцев» (VIII в.), передает в одном из своих писем рассказ, услышанный в Уэнлоке из уст одного монаха, который умер и через несколько часов вернулся к жизни. Когда он вышел из тела, «его подхватили Ангелы такой чистой красоты, что он не смог смотреть на них…» — «Они понесли меня, — сказал он, — высоко в воздух»… Дальше он рассказал, что за то время, что он был вне тела, такое количество душ покинуло свои тела и столпились в месте, где он находился, что ему казалось, что их больше, чем всего населения земли. Он также сказал, что там была толпа злых духов и славный хор вышних Ангелов. И он сказал, что злые духи и святые Ангелы вели ожесточенный спор за души, вышедшие из своих тел, демоны обвиняли их и усугубляли бремя их грехов, а Ангелы облегчали это бремя и приводили смягчающие обстоятельства.

Иеромонах Серафим (Роуз).

Он услышал, как все его грехи, начиная с юности, которые он или не исповедал, или забыл, или не осознал как грехи, вопиют против него, каждый своим голосом, и со скорбью обвиняют его… Все, что он сделал за все дни своей жизни и отказался исповедать, и многое, что он не считал за грех, — все они теперь выкрикивали против него страшными словами. И таким же образом злые духи, перечисляя пороки, обвиняя и принося свидетельства, называя даже время и место, приносили доказательства его злых дел… И вот, свалив в кучу и исчислив все его грехи, эти древние враги объявили его виновным и неоспоримо подверженным их власти.

«С другой стороны, — сказал он, — маленькие, жалкие добродетели, которые я имел недостойно и несовершенно, говорили в мою защиту… И эти ангельские духи в их безграничной любви защищали и поддерживали меня, а немного преувеличенные добродетели казались мне куда большими и прекрасными, чем когда-либо я мог явить своими собственными силами».

Современные случаи прохождения мытарств. В книге «Невероятное для многих, но истинное происшествие» можно познакомиться с реакцией типичного «образованного» человека нашего времени на встречу с мытарствами во время его 36-часовой «клинической смерти». «Взяв меня под руки, Ангелы вынесли меня прямо через стену из палаты на улицу. Смеркалось уже, шел большой тихий снег. Я видел его, но холода и вообще перемены между комнатной температурой и надворною не ощущал. Очевидно, подобные вещи утратили для моего измененного тела свое значение. Мы стали быстро подниматься вверх. И по мере того, как поднимались мы, взору моему открывалось все большее и большее пространство, и, наконец, оно приняло такие ужасающие размеры, что меня охватил страх от сознания моего ничтожества перед этой бесконечной пустыней…

Идея времени погасла в моем уме, и я не знаю, сколько мы еще поднимались вверх, как вдруг послышался сначала какой-то неясный шум, а затем, выплыв откуда-то, к нам с криком и гоготом стала быстро приближаться толпа каких-то безобразных существ.

„Бесы“, — с необычайной быстротой сообразил я и оцепенел от какого-то особенного, не ведомого мне дотоле ужаса. Бесы! О, сколько иронии, сколько самого искреннего смеха вызвало бы во мне всего несколько дней назад чье-нибудь сообщение не только о том, что он видел собственными глазами бесов, но что он допускает существование их, как тварей известного рода! Как и подобало „образованному“ человеку конца XIX века, я под названием этим разумел дурные склонности, страсти в человеке, почему и само это слово имело у меня значение не имени, а термина, определявшего известное понятие. И вдруг это „известное определенное понятие“ предстало мне живым олицетворением!..

Окружив нас со всех сторон, бесы с криком и гамом требовали, чтобы меня отдали им, они старались как-нибудь схватить меня и вырвать из рук Ангелов, но, очевидно, не смели этого сделать. Среди их невообразимого и столь же отвратительного для слуха, как сами они были для зрения, воя и гама я улавливал иногда слова и целые фразы.

„Он — наш, он от Бога отрекся“, — вдруг чуть не в один голос завопили они, и при этом уж с такой наглостью кинулись на нас, что от страха у меня застыла всякая мысль. „Это ложь! Это неправда“, — опомнившись, хотел крикнуть я, но услужливая память связала мне язык. Каким-то непонятным образом мне вдруг вспомнилось такое маленькое, ничтожное событие, к тому же и относившееся еще к давно минувшей эпохе моей юности, о которой, кажется, я и вспомнить никогда не мог».

Здесь рассказчик вспоминает случай из времен учебы, когда однажды во время разговора на отвлеченные темы, какие бывают у студентов, один из его товарищей высказал свое мнение: «Но почему я должен веровать, когда я одинаково могу веровать и тому, что Бога нет. Ведь правда же? И, может быть, Его и нет?» На что он ответил: «Может быть, и нет». Теперь, стоя на мытарстве перед бесами-обвинителями, он вспоминает:

«Фраза эта была в полном смысле слова „праздным глаголом“; во мне не могла вызвать сомнений в бытии Бога бестолковая речь приятеля, я даже не особенно следил за разговором, — и вот теперь оказалось, что этот праздный глагол не пропал бесследно в воздухе, мне надлежало оправдываться, защищаться от возводимого на меня обвинения, и таким образом удостоверилось евангельское сказание, что если и не по воле ведущего тайные сердца человеческого Бога, то по злобе врага нашего спасения, нам действительно предстоит дать ответ и во всяком праздном слове.

Обвинение это, по-видимому, являлось самым сильным аргументом моей погибели для бесов, они как бы почерпнули в нем новую силу для смелости нападений на меня и уже с неистовым ревом завертелись вокруг нас, преграждая нам дальнейший путь.

Я вспомнил о молитве и стал молиться, призывая на помощь всех святых, которых знал и чьи имена пришли мне на ум. Но это не устрашило моих врагов. Жалкий невежда, христианин лишь по имени, я чуть не впервые вспомнил о Той, Которая именуется Заступницей рода Христианского.

Но, вероятно, горяч был мой порыв к Ней, вероятно, так преисполнена ужаса была душа моя, что я, едва вспомнив, произнес Ее имя, как вдруг на нас появился какой-то белый туман, который стал быстро заволакивать безобразное сонмище бесов. Он скрыл его от моих глаз, прежде чем оно успело отделиться от нас. Рев и гогот их слышался еще долго, но по тому, как он постепенно ослабевал и становился глуше, я мог понять, что страшная погоня оставила нас».

Мытарства, перенесенные еще до смерти. Таким образом, из многочисленных ясных примеров можно видеть, каким важным и незабываемым испытанием для души после смерти является встреча с бесами на воздушных мытарствах. Это, однако, не обязательно ограничивается временем сразу после смерти. Выше мы видели, что преп. Антоний Великий видел мытарства во время молитвы, находясь «вне тела». Преп. Иоанн Лествичник описывает случай, происшедший с одним монахом ДО его смерти: «За день до кончины своей он пришел в исступление и с открытыми глазами озирался то на правую, то на левую сторону постели своей и, как бы истязуемый кем-нибудь, он вслух всех предстоявших говорил иногда так: „Да, действительно, это правда; но я постился за это столько-то лет“; а иногда: „Нет, я не делал этого, вы лжете“; потом опять говорил: „Так, истинно так, но я плакал и служил братиям“; иногда же возражал: „Вы клевещете на меня“.

На иное же он отвечал: „так, действительно так, и не знаю, что сказать на сие, но у Бога есть милость“. Поистине страшное и трепетное зрелище было сие невидимое и немилостивое истязание; и что всего ужаснее, его обвиняли и в том, чего он не делал. Увы! Безмолвник и отшельник говорил о некоторых из своих согрешений: „Не знаю, что и сказать на это“, хотя он около сорока лет провел в монашестве и имел дарование слез… В продолжение сего истязания душа его разлучалась с телом; и неизвестно осталось, какое было решение и окончание сего суда, и какой приговор последовал» (Иоанна, игумена Синайской горы, «Лествица», слово 7, 50).

Действительно, встреча с мытарствами после смерти — это только особая и заключительная форма той общей битвы, которую каждая христианская душа ведет всю свою жизнь. Владыка Игнатий пишет: «Как воскресение христианской души из греховной смерти совершается во время земного ее странствования, точно так таинственно совершается здесь, на земле, ее истязание воздушными властями, ее пленение ими или освобождение от них; при шествии через воздух эти свобода и плен только обнаруживаются».

Православная Церковь считает учение о мытарствах таким важным, что упоминает о них во многих богослужениях (см. некоторые цитаты в главе о мытарствах). В частности, Церковь особо излагает это учение всем своим умирающим чадам.

В каноне на исход души, читаемом священником у одра умирающего члена Церкви, есть следующие тропари: «Воздушнаго князя насильника, мучителя, страшных путей стоятеля и напраснаго сих словоиспытателя, сподоби мя прейти невозбранно отходяща от земли» (песнь 4). «Святых Ангел священным и честным рукам преложи мя, Владычице, яко да тех крилы покрывся, не вижу бесчестнаго и смраднаго и мрачнаго бесов образа» (песнь 6). «Рождшая Господа Вседержителя, горьких мытарств начальника миродержца отжени далече от мене, внегда скончатися хощу, да Тя во веки славлю, Святая Богородице» (песнь 8) /…/.

В православных рассказах о мытарствах нет ни язычества, ни оккультизма, ни восточной астрологии, ни чистилища. Эти мытарства, скорее, учат нас тому, что каждый человек отвечает за свои собственные грехи, тому, что после смерти подводится итог его успехов и неудач в борьбе с грехом (Частный Суд), и тому, что бесы, искушавшие его всю жизнь, в конце ее предпринимают свое последнее нападение, но имеют власть только над теми, кто при жизни недостаточно подвизался в невидимой брани /…/.

Св. Иоанна Милостивого: «Когда душа выйдет из тела и начнет восходить к небу, встречают ее лики бесов и подвергают многим затруднениям и истязаниям. Они истязают ее во лжи, клевете» (и т. д. — длинный список грехов, похожий на двадцать грехов, приведенный в житии св. Василия Нового). «Во время шествия души от земли к небу самые святые Ангелы не могут помочь ей: помогают ей единственно ее покаяние, ее добрые дела, а более всего милостыня. Если не покаемся в каком грехе здесь по забвении, то милостынею можем и избавиться от насилия бесовских мытарств» (Пролог на 19 дек.).

Нет смысла наращивать количество цитат из православной литературы, показывающих, как ясно это учение было изложено в Церкви в течение веков; преп. Игнатий отводит под эти цитаты двадцать страниц, а можно было бы привести еще и много других.

Но те, кому не по вкусу это учение, всегда могут перетолковать его или превратить в карикатуру…

Фреска «Небесная лествица» в монастыре Симонопетра на Святой горе Афон.

Учение о мытарствах именно для того и дано нам, чтобы мы трудились сейчас, боролись с воздушными демонами в этой жизни, и тогда встреча с ними после смерти будет нашей победой, а не поражением! Скольких подвижников оно вдохновило на это! Но кто из нас может сказать, что он уже выиграл эту брань, и ему больше нечего бояться бесовских истязаний после смерти?[24]

Приложение

Обет помнишь?

Смертный сон раба Божия Александра

Эту историю я слышал из первых уст. С того вечера прошло, наверное, уже лет шесть. Выбирался я в то время из грязи главных и губительных своих пороков, страстей и проблем. С неизменной и жертвенной помощью жены. Вернее сказать, не выбирался, а был «выбираем», понемногу по мере своего слабосильного, хотя иногда и искреннего, покаяния… Уж не знаю по чьим молитвам. После всех йогов, гипнотизеров, бабок, экстрасенсов и прочей небезопасной дребедени, как к последней надежде обратился к нашему Господу Спасителю, православной церкви и ее святым. Устроился я тогда после болезни водителем на подворье монастыря. Прошло немного времени, и меня послали в командировку развозить по Москве и области книги, свечи и прочее надобное для храмов. Нас было трое — Саша, водитель большегрузного дизеля, Алексей, диспетчер-учетчик, и я, на «каблучке». День проходит, два. Новые люди, храмы, работа. Вечером в гостевом уютном флигельке при небольшом подворье зашел у нас с Алексеем разговор перед сном. Как у всяких, недавно пришедших к вере, беседа пошла на одну из православных тем и коснулася черных ангелов. Есть ли они в нашей жизни, где и как? И тут Саша, до того молчавший, сказал вдруг: «Есть черные ангелы, есть». Человек он не особо разговорчивый и, видимо, немало повидавший. Мне о нем ничего не было известно. Знал только, что он каждый день читает много раз Богородичную молитву. Александр привстал на тахте, окинул нас взглядом, как будто проверял искренность нашего интереса, и начал: «У меня был дом в пригороде. Пришел я как-то домой. Сейчас не помню уже, кажется опять после… В общем, на душе плохо было, черно. Как, наверное, и все последнее время. Зашел в комнату, прилег на кровать и… умер. По-настоящему — сердце остановилось. Вначале было, как пишут о клинической смерти: увидел себя, свое тело, как бы сверху. Душа в новом состоянии, растерянная. Стал я двигаться по дому, вышел во двор, но от тела, почему-то далеко не удалялся. Что-то томило. Прошло некоторое время, и тут повеяло какой-то бесконечной пустотой и холодом, на душу вдруг накатил такой ужас, какого я за всю свою жизнь и сотой доли, наверное, не испытал. Меня мало чем можно было в жизни напугать, а здесь так прошило страхом всю душу! Почувствовал, что кто-то приближается и скоро увидел их — падших ангелов. Душа затрепетала, как и не представишь. И взмолилась, как никогда. Молитва там, как воздух. Но к еще большему ужасу ощутил, что все слова в пустоту, понял, что здесь уже все бесполезно. Ничего не исправить, не изменить, не вернуть. Но душа все равно цепляется за надежду, молится. С мимолетным облегчением увидел своего Ангела-Хранителя. Он с черными о чем-то говорил, наверное, пытался меня защитить. От ужаса я все плохо воспринимал. В молитвах стал давать обеты: все брошу, дом, дела, все и всех. Уйду в монастырь. В покаяние. Только бы избавиться от надвигающегося, неизбежного, непоправимого… Но все в пустоту. Я чувствовал эту бесконечную пустоту, холод, мрак, страх, отчаянье. Боялся ее, как ничего на свете. Там нет ни намека на надежду, тепло и свет, ничего, кроме холода и парализующего ужаса, который давил так, что не оставалось места ничему другому. И тут ко мне подлетел один из черных ангелов: „А ты чего трепещешь-то? Ты нам всю жизнь служил“. И показал мне все мои грехи, с самого детства. И в таком виде, в каком я и представить их себе не мог — грязь, смрад… Объяла безнадежность, страх и запоздалое раскаяние. И тут я вспомнил! Владычица! Когда уже никто и ничто не поможет, только Пресвятая Заступница наша Богородица может спасти. Сколько прошло времени в моих отчаянных к Ней молитвах не знаю. Вечность, наверное. Они стали всем, и единственным во всей моей жизни от рождения. И тут вдруг я почувствовал, как к нам стала приближаться и накрывать какая-то необъятная сила. Падших ангелов, как ветром сдуло. И… Я открыл глаза. Смотрю: за окошком солнышко, листочки зеленые, птички поют, шум, дети… И такая почему-то сладость от всего этого — ничего похожего никогда не испытывал. На стуле рядом лежит Евангелие. Открыл. Каждая строчка еще большей сладостью душу заливает. Да что же это такое, думаю. Все вокруг живое, родное до слез. Прямо себя не узнаю. Совсем я разомлел и заснул. И тут увидел Ангела-Хранителя, который меня так толкнул, что я с дивана слетел: „Обет помнишь?“ Все вспомнилось сразу.

Опять ужас пронзил каждую клеточку. Слезы потоком залили лицо. Безостановочно рвались рыдания. Я схватил в охапку шмотки, оделся на бегу. На дороге только рукой махнул — остановился грузовик. На вокзале только вбежал в электричку — двери захлопнулись. Подбегаю к храму — батюшка выходит. Я ему в ноги: „Отче, исповедай!“ — „Приходи завтра с утра, — говорит. — Разоблачился я уже“. Вцепился в батюшку, слезы потоком: „Исповедай…“ Он вздохнул и пошел облачаться. Все мои грехи, которые увидел ночью, как на ладони, обжигая, вставали перед глазами. „Ну что? Все? — сочувственно спросил батюшка. — Приходи завтра на причастие“. Вышел из храма. Почему-то и облегчения сильного не испытывал: томило, внутри стояла пустота.

А дальше было как в Евангелии в притче о злом рабе, задолжавшем царю очень большие деньги. Когда ему правитель простил долг и отпустил, он тут же стал немилосердно требовать малую сумму со своего должника, не слушая его мольбы. И за свою жестокость был предан истязателям, пока не вернет долг (Мф. 18:23–35). Не прошел я, наверное, и двух кварталов, как встретил давнего должника. Не знаю, что на меня нашло. Но видно не все сразу доходит… Вцепился в него: „Отдавай все и тут же“. Он что-то лепетал: „Где же я тебе сейчас возьму такую сумму? Неожиданно все. Подожди хоть немного“. Но меня как заклинило: „Все и сейчас“. Где-то он бегал по соседям, знакомым, родственникам. Но собрал все. Отдал и исчез. Стою я с этими деньгами… И тут до меня дошло, что не выдержал искушения. Осознание было мгновенным, как во вспышке молнии — мой ужас, смрадные грехи, мольбы, милость возвращения, евангельская притча… Рыдания свалили на землю. Подошли какие-то люди, спрашивают — ничего не воспринимаю. Вызвали „скорую“. А я остановиться не могу, слезы льются с воем. Затем вторую „скорую“ — и в дурдом. Мы там траву мелкую между бетонными плитами пальцами выщипывали… Чтобы сестричкам ножки не кололо. Разве только это?

Евангелие у меня осталось, не отобрали. Однажды его увидела врач, которая оказалась верующей. Поговорила со мной раз, другой. „А знаешь, — говорит, — я тебя отсюда вытащу“. И вот, вытащила. Приехал домой, собрал вещи, забил дверь дома досками — и в монастырь. Вот, теперь здесь, на подворье второй год уже. Саша лег на спину. Повисла тишина. За окном — зимняя ночь, мелкий снежок. Я со всей остротой впервые ощутил сквозь свою сыто-лукавую заскорузлость, как близок со своим примитивным и страстным душевным набором к похожему исходу. Услышанное сильно зацепило. „Ты про Богородичную молитву спрашивал, — не поднимаясь, добавил Саша. — Вот, с тех пор и читаю ее каждый день. Как на святой канавке 150 раз. Сейчас уже сроднился с ней. Забываться все стало… Ладно, давай спать. Завтра выезжать с утра“. Сон к нам в эту тихую зимнюю ночь пришел не скоро. Падал мелкий снег в отзвуках вечности. Какой она будет? Где?..»[25]

Сергей Р. г. Санкт-Петербург.

Мытарства студента

Жизнь после смерти! Какая крылатая и для многих заезженная фраза. Ее можно услышать не только из уст священника с амвона, но и от представителя шоу-бизнеса на каком-нибудь дешевом ток-шоу. Причем последние не особо утруждают себя углублениями в смысловые особенности этой фразы. Тогда как ее смысл намного более таинственен и не исследован, чем может представляться современному потребительскому обществу. Верующие люди говорят об этом одно, у неверующих другой взгляд на эту область. Но независимо от наших мнений и желаний потусторонний мир продолжает существовать и пугать своей неизвестностью. Он живет своей размеренной и реальной жизнью и не становится призрачнее от нашего скептицизма и сомнений. Если бы люди знали, что имеют только один шанс наследовать вечную жизнь за гробом, тогда, может быть, не прожигали бы свое драгоценное время во всяком непотребстве.

Но человечество кормится псевдодуховными баснями и легендами, лжерелигиозными байками о перерождениях или атеистическими утопиями о материалистическом превосходстве. В результате несчастное человечество теряет свой единственный шанс на спасение. Однако на небе, как и на земле, бывают и свои исключения — для некоторых Господь, по одним Ему понятным причинам, приоткрывает невидимый мир, дает прикоснуться к нему, увидеть его и пережить то, что неподвластно каким-либо земным сравнениям.

Эти «некоторые», вернувшись к нам, открывают новое, доселе сокрытое, знание и потрясают грешный мир пережитым опытом. Ваш покорный слуга — один из тех, кому выпала как раз такая возможность. Меня зовут Николай Мальков, и пусть это будет чем-то вроде моей исповеди. Не взыщите строго, так как все мы часто ошибаемся.

Это случилось не так давно, и потому детали события еще свежи в моих воспоминаниях.

Тот день не обещал быть каким-то особенным и начинался как и любой другой. Я заканчивал институт, а в свободное время подрабатывал в автосервисе. Тяга к автомобилям начала проявляться у меня еще в раннем детстве. Разбирать и собирать игрушечные машины я начал почти в то же время, что и разговаривать. Поэтому с выбором работы долго определяться не пришлось. В виду этого для меня всегда было загадкой — для чего мне нужен был весь этот малый и средний бизнес и иже с ними, когда мое призвание было налицо. Кто бы мог подумать, что именно автомобили так круто изменят мою судьбу. До сих пор поражаюсь этой иронии.

На носу был важный зачет, и я усиленно к нему готовился. Я уже неделю зубрил материал и не расставался с ним даже в свободное от всего время. Формулировки и методы, особенности технологий, практик и процессов кружили у меня перед глазами, словно надоедливые мухи. Уходя на работу, я брал с собой несколько книг или конспектов, которые читал на ходу и в свободное от работы время.

В тот день, выбежав из дома, я направился к месту встречи с моим приятелем Сашкой. Мы не только работали в одной бригаде, но и жили неподалеку друг от друга, а потому часто вдвоем прогуливались до нашей мастерской.

— Здорово, экономист, или как там тебя!

Я оторвался от книги и увидел, что уже пришел на нужное место. Мой приятель изучал книгу у меня в руках.

— Привет! — говорю. — Как дела?

— Да нормально. Ну, о чем пишут? — он кивнул на книгу.

— Ой, лучше не спрашивай. Уже дым из ушей валит.

— Ты чего на выходных не отвечал? Такую сходку пропустил.

— Слушай, я сейчас по уши в этом болоте бизнеса и прочей ерунде. Пока без меня.

Саня был моим новым другом. Да, я знаю, что говорят про новых друзей, но без них никуда. Мы живем, меняемся, переезжаем с места на место, а вместе с этим неминуемо знакомимся и расширяем круг общения. К тому же, любой старый друг когда-то был новым. Я не так давно устроился в сервис и знаю Саню недавно. Но уже узнал его, как человека веселого и работящего, немного легкомысленного и способного на экстравагантные выходки. Автомобиль он знает наизусть, а движок может разобрать и собрать, наверно, с закрытыми глазами. На работе он уважаемый человек, которому можно простить некоторые слабости и особенности характера. Кстати говоря, именно по его рекомендации я смог устроиться в один из самых престижных автосервисов в этой части города. За что был ему благодарен.

— Тут вчера притчу евангельскую слышал, — сказал Саня, — Иисус произнес притчу о женщине, которая потеряла деньги, а потом их нашла. Она позвала своих подруг и сказала им: «Радуйтесь со мной, я нашла свои потерянные деньги!» Так интересно получается — они порадовались, хотя им ничего с этого не перепало.

— Чего, чего, — говорю.

— Ну смотри, я потерял 50 долларов, а потом нашел. Говорю тебе, Колян, я нашел свои баксы! Ты бы порадовался за меня? Ну, только по-настоящему.

— Сложно сказать. Наверно, да.

— Вот и я говорю, сложно это — входить в положение другого.

Мы шли и еще о чем-то разговаривали. Саша пытался заинтересовать меня какими-то новыми предложениями по вопросам проведения моего личного досуга, а я высказывал свое неоднозначное мнение. Наконец, мы подошли к самой оживленной проезжей части и встали на светофоре. Здесь движение создавало большой шум, разговоры прекращались, и каждый получал немного времени для своих размышлений. Я открыл книгу и стал быстренько бегать глазами по прочитанному. Я не столько читал, сколько пытался отвечать на свои же вопросы. Что-то воскрешалось в памяти без труда, а что-то было глубоко погребено под непроницаемым слоем безвестности. Тогда я снова возвращался к этой части и пытался заново реанимировать забытое. И в этот самый момент произошло непонятное. Могу поклясться в своей уверенности, что пешеходы двинулись вперед, и я пошел вместе с ними. Однако, горел красный и никто не пошел, кроме меня. Это было странно и похоже на какое-то наваждение, и я до сих пор не могу объяснить, как это произошло. Наверно, так было нужно, чтобы все это случилось. Я даже помню, что кто-то окликнул меня, но не обратил на это внимания.

Первая машина ударила меня несильно. Водитель уже начал тормозить, так как ехал в крайнем ряду и хорошо меня видел. Меня отбросило на скоростную полосу, где на полном ходу меня протаранила другая машина. Мне потом рассказали, что я пролетел метров десять, прежде чем шлепнуться на твердый асфальт. Мне даже кажется, что я помню, как летел над крышами автомобилей, подобно мухе, сбитой на лету мухобойкой. После того как я приземлился на проезжую часть, третья машина проволокла меня по дороге еще метров пятнадцать. Из-за резкого торможения около десяти машин столкнулись. Образовался затор, движение встало. Больше всего повезло моей книге, которую не задела ни одна машина.

Самое первое, что я помню, — стою на дороге. Движение остановилось, а народ куда-то стремительно бежит. Водители выходили из своих автомобилей и осматривали повреждения. Кто-то в недоумении чесал затылок, кто-то звонил куда-то, кто-то ругался и искал виноватых. Но основная часть народа бежала к одной единственной машине. Как в забытьи, я тоже пошел за бегущей толпой. Человек десять подхватило бежевый автомобиль и перенесло его на несколько метров назад. У меня мелькнула мысль: так делают, когда хотят освободить кого-то из-под машины. И точно, после того, как легковушка была перенесена, я увидел, что под ней кто-то лежит. Народ загалдел, кто-то вскрикнул, некоторые достали телефоны и стали снимать лежащего на камеру, и ни один не решился проверить пульс.

— Вот идиот! — возмущался один водитель, — куда он полез?! Вы же видели, он сам полез. Больной.

— Это все из-за него! — поддержал его другой.

— Его кто-нибудь знает?

— Эй, уберите отсюда детей!

— Вот не повезло.

Голоса раздавались то тут, то там. Человек лежал в неестественной позе. Его лицо было повреждено и окровавлено. Я помню, что даже пожалел, что не видел, как сбили этого бедолагу. Неслабо же ему досталось, наверно. Что-то в его внешности сразу показалось мне знакомым. Может, я его знаю? И вдруг произошло то, что невозможно передать никакими словами, — в лежащем человеке я начал узнавать… себя! В какой-то мере этому способствовала моя одежда и сумка на плече, которые я узнал в первую очередь. Моей первой реакцией в этой ситуации был шок. Я не мог поверить своим глазам. Люди часто говорят: «Я не верю своим глазам!» Хотя для них это только крылатая фраза, зачастую лишенная смысла. Но тогда я действительно не поверил своим глазам. А ведь это не естественно для нас — человек в этой жизни привык верить своим глазам. «Пока не увижу, не поверю», — говорил апостол Фома. В результате человека может охватить какой-то ступор, какое-то раздвоение личности. Я узнаю себя там, но и здесь тоже ощущаю себя. Сознание судорожно пытается как-то примирить непримиримое, найти какие-то объяснения этой парадоксальной ситуации, придумывает двойника или кого-то похожего на себя. Но что-то, какое-то внутреннее чутье настойчиво твердило, что там лежу я сам.

— Кто-нибудь, вызовете скорую!

— Он живой вообще? — спросила какая-то женщина.

Этот вопрос произвел на меня сильное впечатление. Я уже тогда был верующим, может быть не настолько ревностным, как надо было, но в Бога я верил, иногда бывал в храме и принимал участие в Таинствах. Но все равно мысль о смерти ошеломила меня. Я ощущал себя живым — настоящим. Я все видел и слышал, причем гораздо четче и яснее, чем раньше, и вдруг кто-то сомневается, жив ли я?! Но именно этот момент и заставил меня засомневаться и призадуматься. А ведь действительно, я слышал все, что говорили обо мне. Причем не только рядом стоящие, но и отдаленные. Мне показалось, что я слышал даже их мысли обо мне. Это было настолько ново, что я не мог не признать, что что-то во мне определенно изменилось.

«Так вот она какая смерть! Боже правый, это невозможно!» — подумалось мне. Я находился в шоке и все еще пытался взять себя в руки. Вдруг я заметил в толпе Сашу. Он держал руками голову и круглыми остекленевшими глазами смотрел на меня мертвого. Было видно, что он тоже в шоке. В этот момент кто-то сзади прошел сквозь меня. Я вздрогнул и непроизвольно потрогал себя руками. Я ощутил себя и не сомневался в реальности своего существования, но когда попытался прикоснуться к рядом стоящим, у меня это не получилось. Я был изолирован от них, находился как бы в другом измерении, недоступном для живых. Мысли путались и все эти обстоятельства совершенно выбили меня из привычной колеи.

«Что же дальше? — подумалось мне, — что теперь будет? А как же работа, учеба, зачеты?» Я не мог поверить, что вот так разом рушились планы всей моей жизни. Что же это за жизнь?! Почему она такая хрупкая?! — недоумевал я. А как же мама?! Мысль о маме напугала меня по-настоящему. Ей предстоит узнать о моей смерти. Она будет плакать. Как она перенесет это, как будет жить одна?

Эти мысли так сильно увлекли меня, что я вдруг оказался дома. Дорога с разбитыми автомобилями и людьми, записывающими на видео мою смерть, исчезли, а я был в своей квартире. Я знал, что она сейчас завтракает и как всегда смотрит свою любимую передачу. Так и было. Мама сидела за чашкой кофе и смотрела телевизор. Мне было так обидно, ведь перед уходом я даже не попрощался с ней. А ведь я всегда это делал. Только не сегодня. И теперь мне остается лишь сожалеть о том, что я забыл или не исполнил по каким-то другим причинам.

Я смотрел на нее и думал, сколько всего я не успел или не захотел сделать. Перед моими глазами вдруг всплыли моменты из жизни, когда я вел себя эгоистично, неуважительно и даже кричал на нее. А ведь я даже не замечал этого! Я с ужасом осознавал, что грубость, крик, раздражение или что-то подобное для меня было нормой.

Только сейчас мне во всем своем кошмарном обличье открывалась вся мерзость моего поведения. Только сейчас я видел детали, которые считал за ничто, но которые, на самом деле, решали все. Каким же я был слепцом! Я ощущал себя ничтожеством. Из-за раскаяния о напрасно потраченном времени мне хотелось разрыдаться.

Я приблизился к ней и на ухо прошептал:

— Мама, прости.

Но она никак не отреагировала. Впрочем, я это ожидал. Я прикоснулся рукой к ее волосам и, конечно же, не почувствовал их. Но мне было все равно. Хотя бы теперь я хотел попрощаться с ней как подобало. Я думал, что хоть таким образом, таким запоздалым жестом сыновней любви и долга смогу успокоить свою совесть. Но на душе все равно было неспокойно. Я поцеловал ее в щеку. Ее взгляд был устремлен в голубой экран телевизора.

Как странно, только сейчас я увидел всю бессмысленность этого занятия миллиардов медиапленников. Жалкий кусок пластика и стекла! Ты пустое место и ничего не стоишь в мире духов. Как обидно, что при жизни мы этого не замечаем.

— Николай! — я четко услышал чей-то голос, который звал меня по имени. Голос был как будто знаком и не знаком одновременно. И я не мог определить его источник.

Казалось, он звучал отовсюду. Одно я понял сразу — он был не из мира живых.

— Николай!

Во мгновение ока я очутился на кладбище. Я узнал это кладбище. Оно находилось на родине моих родителей. Я часто бывал здесь, но это было в далеком детстве. С тех пор в городе мертвых почти ничего не изменилось. Был как будто вечер или утро. Голубой туман непринужденно гулял между могил, нежно задевая ледяные камни. Некоторым из них было по несколько веков. Под ними покоились известные люди, видные представители дворянства и духовенства. Когда-то в детстве мне рассказывали истории о самых выдающихся из них.

О каждом из этих людей можно было бы написать книгу или, как минимум, хорошую статью в элитный журнал. Скорее всего, такие книги уже были написаны.

Обстановка определенно говорила о том, что на улице прохладно. Но я почему-то не чувствовал холода. Я видел, как колышется трава, вместе с листьями кленов и дубов растущих на кладбище и вынужденных высасывать соки из мертвых. Оглядевшись, я увидел, что стою у могил отца и его родителей. Их фотографии на черном и красном мраморе ничуть не изменились. В сосредоточенных и неприветливых взглядах читалась какая-то озабоченность или настороженность. И только бабушка приветливо улыбалась. Бабушка была глубоко верующим человеком и завсегдатаем в местном кафедральном соборе. Я почему-то подумал как жаль, что я плохо знал ее, просто не интересовался ею. Хотя видел ее много раз.

— Николай! — голос раздался совсем рядом. Я едва улавливал в нем нотки волнения и озабоченности. На этот раз я знал, что зовущий стоит сзади меня. И я как-будто видел говорившего. Мое зрение приобрело новые качества. Мне не нужно было смотреть по сторонам, чтобы что-то увидеть. Я как-будто видел все сразу. Но я все равно обернулся. Передо мной стояла молодая женщина. На ней было длинное платье непонятного темного оттенка с вкраплением нескольких других цветов. Темные красивые волосы были аккуратно подобраны и спрятаны под легкое, словно из креп-жоржета, покрывало. Какое-то время я внимательно изучал ее обычное, ничем не примечательное лицо и понемногу начинал узнавать родные черты.

— Бабушка?! — я сам не понял — то ли это был вопрос, то ли утверждение. Моя неуверенность объяснялась тем, что она выглядела гораздо моложе, чем я ее помнил. В таком молодом возрасте она была еще задолго до моего рождения. Тем не менее, я узнал ее. Это, наверно, произошло по какому-то внутреннему чутью, нежели по внешности, хотя нельзя сказать, что внешнего сходства не было совсем. Потрясающее сходство с моей матерью было очевидно.

— Бабушка, я умер.

Я опять не до конца понял — то ли это был вопрос, то ли утверждение. Вместе с тем я осознал, что глупо пытаться донести до нее то, что она знает лучше меня.

— Коленька, тебя ждет испытание. Ты должен будешь пройти его. Именно для этого ты здесь.

— Испытание!

Вот забавно, я опять не был уверен в том, спросил я это или просто сказал.

— Ты должен быть мужественным. Господь с тобой и не оставит тебя. Ты должен верить Ему. Пойдем со мной. Я покажу тебе наш собор.

Она сделала пригласительный жест в сторону брусчатой дорожки, и мы направились туда. Брусчатка плавно описывала полукруг и постепенно растворялась в туманной дымке. Я с удивлением открывал для себя все новые и новые особенности своего состояния. Сейчас я не испытывал того неудобства, которым всегда тяготился при ходьбе по неудобной брусчатой дороге. Я не чувствовал окружающей прохлады и запаха сырости. Вокруг царила тишина.

Где-то неподалеку скрипуче прокаркала ворона. Внезапно налетевший ветер растревожил дремавшие доселе деревья, и с листьев посыпались холодные капли. Они, не задерживаясь, пролетали сквозь меня и не причиняли мне ни малейшего неудобства. Мы не спеша шли между вековых деревьев. Раньше я думал, что нет ничего тоньше тумана, но вот сейчас я могу пройти сквозь его пелену, даже не прикоснувшись к нему. Воистину все относительно. Наконец, я решил спросить:

— Что за испытание меня ждет?

— Скоро ты все узнаешь.

— Это опасно?

После некоторой паузы она ответила:

— Это необходимо.

Через какое-то время я опять спросил:

— Мне будет страшно?

— Да. Но помни, что еще ничего окончательно не решено. Ты должен принять этот дар таким, какой он есть.

Я погрузился в размышления. Что же это за дар такой, если это и опасно, и страшно?! Мне совсем не нужен такой дар. Я никого не просил об этом!

— Скоро ты все поймешь, — услышал я ее мысли.

Мы шли молча, а потом я спросил:

— Ты знаешь о нашей жизни?

— Да, я знаю о вас с мамой. И знаю, что ты не молишься о своих родных.

Мне стало неловко. Я действительно надолго забывал молиться о своих усопших родственниках. А в последнее время со всеми этими учебными завалами вообще забыл о молитве. Еще вчера я рассмеялся бы в лицо человеку, который бы сказал мне, что в этом меня обличит мертвый родственник.

Через некоторое время за полосой деревьев показались темные и величественные очертания собора. Вдруг я заметил, как из тумана медленно выплыло несколько человеческих фигур. Это были две женщины и две девочки. Женщины стояли у могилы и молча смотрели вниз. Они были совершенно неподвижны, так что их вполне можно было перепутать со статуями из фамильного склепа. Чего нельзя сказать о девочках. Одной из них было около десяти, а другой около года. Было видно, что старшая взяла на себя ответственность по удовлетворению интереса младшей и ходила с ней повсюду, а взрослые отдавали дань памяти почившим. Она держала младенца за руки, пока та делала неуверенные шажки по грубой брусчатке. Мы проходили как раз рядом с ними, когда маленькая девочка вдруг остановилась и, запрокинув свою головку, уставилась на меня. Можно было подумать, что она смотрит на что-то позади меня, но она смотрела мне прямо в глаза. Я остановился. Чтобы удостовериться в своей догадке, я переместился на несколько шагов назад, внимательно наблюдая за ребенком. Взгляд больших детских глаз не отрываясь проследил за мной.

Прежде чем я успел спросить: как это возможно, я услышал внутри себя ответ моей бабушки:

— Это чистые души. Иногда они видят то, чего не дано увидеть другим.

Ребеночек попытался что-то сказать и протянул ко мне свои маленькие ручонки, с трудом держась на слабеньких ножках. Ее сестра присела рядом с ней на корточки и посмотрела в мою сторону:

— Что ты там увидела? Птичку? Где птичка, покажи?

Маленький ангелочек все еще пытался что-то мне сказать и смотрел на меня своими лучезарными глазками. Я уже хотел было приблизиться к ней, прикоснуться к ее протянутым ко мне белоснежным рукам, но вдруг услышал: «Нам пора!» Она сказала это без слов. Я просто понял, что нам пора. И мы двинулись дальше.

Собор был XIX века. Он был изящен и стилен. В глаза сразу бросилось несколько трехсторонних апсид и витиеватый декор фронтонов собора. Гофрированное обрамление барабанов и очень красивая, хотя невысокая, колокольня, громко вещали не только о незаурядном мастерстве, но и изысканном вкусе архитектора. Мы, не останавливаясь, приблизились к паперти. Вдруг в стороне от собора я заметил движение. Вначале это было что-то бесформенное, но затем оно оформилось в худую, высокую фигуру, в которой чувствовалось что-то животное и дикое. Различить черты человека в нем едва ли было возможно. Оно стояло на кривых звероподобных ногах и имело безобразные клешни. Перекошенное до безобразия подобие лица напоминало уродливое отражение в разбитом зеркале.

Меня охватил ужас. Было видно, что отвратительная сущность меня приметила и издала шипящий клокочущий звук, который я бы рискнул принять за смех.

— Это оно? — спросил я, не отрывая взгляда от этой трясущейся худощавой твари.

— Не останавливайся.

Заметив, что бабушка перекрестилась, я последовал ее примеру. Мы вошли в собор. Он был пустой, но я чувствовал, что в нем была жизнь. Иконы излучали тихий свет и смотрели на меня, словно живые. Электроприборы были погашены, но в соборе было светло. Какие-то тихие голоса напевали такую мелодию, что хотелось взлететь и устремиться вслед за этими небесными звуками. Я не различал слов, но понимал, что это хвалебная песнь Богу. Казалось, молитвы, веками звучавшие под этим куполом и изливавшиеся из любящих и благодарных сердец, до сих пор обитали здесь. Переплетаясь, они образовывали гармонию, которую не в состоянии произвести никакое произведение земного искусства или человеческого гения.

Внезапно я осознал, что бабушка скрылась от моего взора. Издалека прозвучал только ее голос: «Боже мой, на Тя уповах, да не постыжуся во век, ниже да посмеют ми ся врази мои; ибо вси терпящие Тя не постыдятся» (Пс. 24:1). Эти слова псалма глубоко врезались в мою память. Я повторил их несколько раз и ощутил какую-то силу от каждого слова. Я не просто прочитал текст, как мы обычно делаем на земле, но ясно, всем своим существом осознал, что действительно, все, кто надеются на Господа, не будут постыжены. Это была уверенность, сравнимая разве что с моим собственным бытием. Сейчас я знаю этот псалом наизусть, а тогда я услышал его слова будто в первый раз.

Вдруг я живо ощутил чье-то присутствие. Оно заметно отличалось от присутствия моей родственницы. В нем ощущались одновременно и сила, и добро. Меня словно накрыло волной уверенности, что все будет хорошо. В этот момент кто-то с двух сторон взял меня под руки, и мы стали возноситься вверх. Я посмотрел на собор сверху вниз и испугался. Было непривычно находиться на высоте птичьего полета без крыльев за спиной и опоры под ногами. На дорожке я увидел двух женщин с детьми. Сидя на руках у мамы, младенец провожал меня взглядом в заоблачные высоты, и взыгранием своих ручек демонстрировал свое ликование.

Я не сразу обратил внимание на моих спутников. То что они рядом, казалось мне чем-то естественным и привычным. Создавалось такое чувство, что они и раньше были рядом. Было в них что-то знакомое, родное. Они были гораздо выше меня — посреди них я ощущал себя маленьким ребенком, который нашел долгожданный покой в теплых объятиях матери. Их прекрасные и умиротворенные лица выказывали неземное происхождение. Длинное одеяние, которое можно было бы с трудом сравнить с нашим атласом или тафтой с органзой, светилось так, словно через него пытались пробиться лучи полуденного солнца. Их длинные волосы солнцевидной волной спускались по плечам и спине, исчезая между основаниями двух мощных крыл. С некоторой тенью волнения я спросил одного из них: «Вы Ангелы?» — «Да», — он посмотрел на меня своими сверкающими очами. В них было столько любви и понимания, что я, созерцая эти отблески Божественной славы, даже забылся на какое-то время. На земле вы никогда не увидите такой красоты и любви. Человека могут называть «ангелом» за какие-то его достоинства, но быть Ангелом по существу — это совсем другое.

— Вы такие… красивые, — как-то непроизвольно вырвалось у меня.

— Все творение Божие прекрасно, особенно если не повреждено грехопадением, — спокойно ответил другой Ангел. Если бы ты видел Адама до грехопадения, то не мог бы до конца насладиться его славой. Так он был прекрасен, подобно Сыну Божию и Спасителю мира.

Я периодически смотрел вниз, и теперь у меня захватывало дух от той невообразимой высоты, на которой мы находились. Это не было мертвым и холодным космосом с его вакуумом и скоплениями газа. Это было неким пространством, некой духовной областью, которую невозможно отследить при помощи земных средств. Я не ощущал ни ветра, ни холода, но то, что мы стремительно движемся вверх, не вызывало никаких сомнений. Спустя какое-то время я спросил:

— Куда мы направляемся?

— Тебе предстоит пройти мытарства и рассказать об этом другим людям.

Ангел посмотрел на меня. Он был также спокоен и невозмутим. Казалось, ничто во вселенной не способно его растревожить или смутить. Как только я подумал об этом, он мысленно ответил:

— Ты ошибаешься. Мы часто скорбим и даже плачем, когда видим погибель тех, кого должны были возвратить совершенными Владыке всяческих.

При этой мысли мне невольно пришли на память мои собственные грехи. А ведь я даже и не помнил, что оскорбляю ими не только Бога, но и своего Ангела-Хранителя, которому далеко не безразлична моя судьба. Мне пришли на память его вразумления — тихий голос совести, который я так часто игнорировал. Я мог найти любое объяснение, любое оправдание своих поступков, лишь бы избежать правды. Но правды Божией избежать нельзя. Как жаль, что я понял это только сейчас. И теперь мне стыдно посмотреть в глаза своему Ангелу-Хранителю. Боже мой, как я жил! Я готов был провалиться сквозь землю от стыда, но земли не было под ногами — она уже была очень далеко от меня.

Он что-то сказал про мытарства. Что это такое? Когда-то давно я слышал это слово и сейчас имел очень смутные представления о том кошмаре, с которым мне предстояло теперь столкнуться лицом к лицу.

— Рассказать об этом людям! Вы сказали, что я должен рассказать об этом всем? Значит, я вернусь назад?

— Ты вернешься и расскажешь о том, что видел и слышал здесь в назидание другим, которые даже не слышали об этом.

Вот это откровение! Я с трудом справлялся с полученной новостью. Значит, не все потеряно, значит, у меня еще есть шанс! Я смогу исправить свою жизнь, начать все заново. Моя душа ощутила новый прилив сил. Я уже начал строить планы на будущее, что сделаю сначала, как расскажу маме об этом, когда вдруг появились они (пауза).

Нарастающий гул, на который я уже давно обратил внимание, плавно перерос в отдельные голоса и нечеткие обрывки фраз. А потом я увидел их визуально. Это была темная толпа каких-то ужасных существ, от которых веяло ледяным ужасом. Казалось, это было воплощенное зло, способное мыслить, говорить и действовать. Звероподобное обличье открывало их натуру, главной составляющей которой была невообразимая ненависть к людям. Еще издали заметив нас, они напряглись, словно перед битвой и устремили на меня свои огненные взгляды. Я прижался к Ангелам, так как в них ощущал защиту и спасение, и готов был умолять не приближаться к этой бесформенной массе злобы и ненависти, но пройти мимо них не представлялось возможным.

— Еще один в рай собрался.

— Что скажешь, сразу к нам пойдешь или будешь оправдываться?

— Отвечай!

Они ревели, словно фантастические звери из какой-нибудь древнегреческой поэмы. Меня сковал леденящий ужас. Глядя во все глаза на это черное мохнатое зло, я находился в парализующем оцепенении. Я пытался спрятаться за могучими спинами моих небесных спутников и весь трепетал, словно животное от предвкушения неизбежного заклания.

Как я потом узнал, это было первое мытарство — мытарство празднословия. На нем человек должен ответить за все свои словесные грехи, какие только есть. Боже мой, я совершенно не был к этому готов. В толпе демонов я различил какое-то движение. Они что-то готовили и приносили.

Их маленькие черные глазки прожигали меня насквозь. Казалось, они готовы были прямо в тот же миг наброситься на меня и разорвать на части. Сколько бы человек не читал на земле про демонов, он никогда не будет в состоянии в должной мере приготовиться к встрече с самыми жуткими своими кошмарами.

Раскрыв какие-то свитки, они набросились на меня с яростными вопросами:

— Здесь ты трепался без умолку.

— Здесь ты кощунствовал.

— А помнишь, что ты сказал этому человеку? А этому?

— Ты помнишь эту пьянку?

— А помнишь, что ты говорил в лесу вместе с ними?

— Ты произнес это слово 598 тысяч 876 раз!

— Что ты говорил в болезни, отвечай?!

— Ты отвлекал этих людей, помнишь?! Своими словами ты доводил их до осуждения и ропота!

— Ты помнишь этот анекдот? Эти люди могут подтвердить, что ты его рассказывал. Знаешь, сколько у тебя их было?!

— Здесь, в храме, ты не помнишь, что сказал про этого священника?

— А этот день — ты вспоминаешь его? Не говори, что ты его не помнишь!

— Что ты сказал на остановке?

— Ты помнишь этот рынок, помнишь этот разговор? Что ты сказал?

— Что ты выкрикнул ему в окно?

— Ты помнишь это?! А эти слова?

— Ты помнишь эту дерзость? А этого человека? Как ты его назвал, что ты ему сказал?!

— Что за молчание!

— Он произносил имя Божие всуе!

— Отвечай, жалкий человек!

Это был настоящий кошмар, который не поддается никакому описанию! Они наседали на меня, словно государственный обвинитель с неопровержимыми доказательствами. И самое страшное, что многое из сказанного ими, я действительно помнил за собой.

Они представили мне все мои разговоры, все мои непристойные анекдоты, шутки, неумеренный смех. Они оживили в моей памяти все ситуации, когда я являлся зачинщиком или вдохновителем неполезных бесед, когда являлся причиной греховных слов для других, когда поддерживал дурные разговоры. Они назвали по именам всех тех, кого я отвлек от молитвы и подвигнул на ропот.

Наравне с моими взрослыми грехами, они представляли мне мое отрочество. Слова и разговоры, сказанные мною в семь, восемь лет, казалось, безвозвратно улетучились из моей памяти и жизни, но, к несчастью моему, они были тщательно собраны и зафиксированы в памяти тех, кто не знает прощения и живет лишь надеждой на полное истребление человечества. Эти бестии представили точное количество каждого из бранных слов, когда-либо сказанных мной. Они даже показывали в лицах, как я это говорил, и при этом хохотали. Они знали не только мои бранные слова, но и сколько раз я праздно произнес имя Божие.

Среди них я заметил старшего, который восседал на некоем возвышенном месте и бросал на меня злобные взгляды. Он жестами приказывал им говорить и победоносно смеялся, когда было произносимо очередное обвинение.

Ангелы стояли с воинственным видом и оправдывали меня. Иногда они говорили, что этот грех был исповедан мной, иногда решительно отвергали сказанное демонами, как ложное. Но иногда они ничего не могли сказать. И это было самым страшным для меня. Я испуганно смотрел на них в ожидании какого-нибудь слова, но оправдания не было.

— Пусть отвечает за свои слова!

— У них же написано: «От слов своих осудишься!» Для кого это написано? Или слово Божие — пустой звук?!

— Отдайте его нам! Он наш! — заревел князь на престоле.

Но Ангелы на это торжественно провозгласили:

— Нет на это Божьего определения!

— Что?! Как нет? Отдайте его нам!

— Где справедливость? Для чего тогда наши труды?!

— Он не ответил за содеянное!

— Может, и нас тогда в рай пустите?!

Но Ангелы не удостоили их ответа, и мы уже возносились дальше, оставляя позади завистливый звериный рев и клацанье челюстей. Немного придя в себя, я проговорил:

— Это было ужасно! Как возможно дать ответ за каждое слово?

— Если знать цену словам и то, с чем придется столкнуться на мытарствах, то возможно, — ответил Ангел. — А если не иметь страха Божия, тогда человек не найдет здесь оправдания.

Тогда я не понимал, но, вернувшись, осознал, что уже с первого мытарства мог распрощаться с моими Ангелами и навечно исчезнуть в беспросветной области забвения.

Прошло не так много времени после первой муки, когда ей на смену пришла вторая. Завидев издали скопище нечисти, я готов был завопить от ужаса и предстоящей пытки. Чуть ли не со слезами я стал умолять своих спутников:

— Нет, пожалуйста, не надо туда! Прошу вас, не надо!

— Ты должен пройти через все это. Будь мужествен, молись. Такова воля Божия.

Уже вскоре я понял, что это было мытарство лжи и прочих грехов, связанных с ложью.

— Ну что, лжец, будешь отвечать за свою ложь?

— Он наш, никаких сомнений.

— Помнишь эту ложь, а эту? Помнишь, как ты подвел этого человека, а этого? Помнишь, как ты соврал из угождения своим друзьям?

— Вспоминаешь этот день?

— Не говорил ли ты этих слов, не заискивал ли перед начальником, лицемер?

— Помнишь это обещание? Оно твое, лжец. И ты не исполнил его!!! Ты пообещал и не выполнил!

— Ты помнишь этого человека? Ты оклеветал его! Своим лжесвидетельством ты испортил ему жизнь на несколько лет!

— Помнишь, как ты струсил здесь, — ты убежал, бросил своего друга в беде!

— А этот разговор ты помнишь? На тебя понадеялись, а ты всех обманул, вышел победителем и еще гордился своей ловкостью лгать другим. Ты такой же, как мы, ты один из нас!

— Пусть сам узнает, что из себя представляет. Пусть найдет себя, если сможет.

Внезапно я увидел себя в какой-то комнате с низким потолком. В центре горела одна лампочка и слабо освещала помещение, едва достигая до стен комнаты. Она была полна людей, которые шатались взад и вперед, шумели и что-то говорили между собой. Было очень душно и тесно, дышать было совершенно нечем. Повсюду царила безысходность и безнадежность. Я стоял среди всех этих незнакомцев и пытался разглядеть выход из этого жуткого места. В отчаянии, с мутнеющим с каждой секундой рассудком, я стал пробиваться среди темных фигур. Но это было не так просто. Некоторые огрызались, другие толкались, а один замахнулся и чуть было не ударил меня по лицу.

— Куда прешь, козел?! — заорал он на меня.

И тут я вдруг увидел, что это был я. У него было мое лицо. Я похлопал по плечу рядом стоящего мужчину и спросил:

— Простите, вы не знаете, как отсюда выйти?

Он повернулся ко мне, и я увидел, что и у него тоже было мое лицо. С отсутствующим взглядом и ярко выраженной апатией на унылом лице он промямлил:

— Оставьте меня в покое.

— Кто тут выход ищет? — обратился ко мне другой я. — За хорошую цену я покажу тебе, что захочешь.

— Не верь ему, лжет он все, — вмешался третий я.

— Ну дайте же поспать, — раздалось с другого конца комнаты.

— Ты чего раскис — улыбнись!

— Дайте мне спокойно умереть, — стонал кто-то еще.

Люди плакали и смеялись, молились и сквернословили, бились головой о стену и топали ногами. И у всех было мое лицо. Это были состояния, которые я переживал в жизни, и все они не были тем, чем я являлся на самом деле. Моя настоящая сущность, моя чистая Богом данная натура заблудилась где-то среди этой шумной толпы моих порочных состояний и наклонностей. Отыскать ее во всем этом многообразии моих порочных натур, было очень трудно. Каким же я был разным, сколько же я носил масок при жизни. Я даже сам не знал, кто я и какой я настоящий.

Демоны злобно шумели. Без сомнения, во многом они были правы. Но если лгать свойственно всем бесам, то тем более этим должны отличаться демоны лжи. Очень часто к правдивым свидетельствам они примешивали и свою ложь, наговаривали на меня, что решительно отвергалось Ангелами. Тем не менее, меня поразило, как они в точности знают все случаи из моей жизни и всю ложь, когда-либо сказанную мной. Случайно или в пьяном бреду сказанное слово буквально ловилось у меня с языка и вносилось в хартии.

Более того, несколько раз они пытались вменить мне в вину то, что было сказано мной во сне. Создавалось впечатление, что им было все равно, что говорить, лишь бы высказать какое-то обвинение, пусть и совершенно абсурдное или не существующее. Они цеплялись за любую возможность завладеть мной, напугать или смутить меня. Это была настоящая битва за душу! Они ревели и галдели, выпрыгивали из толпы и выкрикивали обвинения. Они даже пытались меня схватить!

Несколько раз один из них с рожей, похожей на косматое рыло муравьеда, пытался выхватить меня из ангельских рук, так что им приходилось прятать меня сзади. Это был кошмар, который невозможно передать никакими словами! И врагу не пожелаешь такое пережить.

Ангелы представили все, что у них было, покрыли грехи все, какие только смогли. Но, как и в первый раз, этого оказалось недостаточно. Демоны ликовали. Они уже праздновали победу, словно сектанты, одержавшие превосходство в словесном диспуте.

Интересно было то, что даже выражая свое бесовское ликование, они оставались непроницаемо мрачными и злыми. Они не могли радоваться так, как это делает человек, а уж тем более Ангел.

Их жуткая радость была невыносимым мучением для души и напоминала беснование умалишенного, который, издеваясь над своей жертвой, придумал новый способ пытки для нее.

— Оставьте его! — возгласили Ангелы, — он еще вернется.

— Что?! Как вернется?! Зачем же вы ему все это показываете? Для чего мы тут старались?!

— На что им Писание? Зачем им все это знать? Может, всех сюда пригласите?! Может, для всех показ устроим!

Негодованию бесов не было предела. У нас совсем не было ни времени, ни желания все это выслушивать, и мы отправились дальше.

— До чего же они свирепые, — прервал я тишину через какое-то время. За что же они так ненавидят нас?

— Только за то, что вы образ и подобие Божие и наслаждаетесь благодатью Божией, которую они не сохранили.

— А вы сохранили, — констатировал я сам для себя. Это было трудно?

— Не так сложно, но выбор должен сделать каждый. Вы тоже знаете, что отказаться от греха в первый раз не сложно. Тяжело остановиться, когда порочный навык обратился в страстное влечение. Но мы не знаем страсти. Один раз отказавшись от греха, мы по благодати Божией все более возрастаем в благости. А падшие все более укрепляются в богопротивлении. Потому и ненавидят они вас лютой ненавистью, как творение Того, с Кем они ведут непримиримую войну.

Я боялся спросить, но тем не менее решился:

— Сколько же всего мытарств? Я больше не смогу этого вынести.

— Их двадцать, и ты увидишь каждое из них.

Двадцать! От этой цифры я пришел в ужас. Двадцать ужасных ступеней, возводящих из преисподней на небо! Двадцать кругов ада, в клокочущий кошмар которых человек погружается с головой. И ведь мало кто знает на земле об этих испытаниях, ожидающих его после смерти. Пока я размышлял над своей участью и ужасался ей, мы приблизились к третьему мытарству. По тому, чего от меня требовали демоны, я понял, что это мытарство осуждения и клеветы. Они стали напоминать мне случаи, где я осуждал или оскорблял ближних, вел себя нахально и дерзко.

— Не осудил ли ты этого человека, когда он тебя оскорбил? Вспомни, что ты сказал ему в ответ, как его назвал?

— Что ты пожелал этому, не помнишь? А я напомню тебе. Не так ли ты его обозвал?

— Помнишь этот день? Ты осуждал земные власти все время, пока сидел за столом! Не было этого?

— Помнишь этого священника? Ты осудил его! За что ты его осудил? Помнишь? За походку! А этого за усы и бороду! А этого за гнусавый голос. Ты помнишь его имя? А мы помним!

— Сколько ты держал обиду на этого человека? Помнишь? Десять лет ты считал его своим врагом! Ты отвергал всякие попытки к примирению.

— Не скажешь нам, как зовут эту старуху, которой ты повесил на спину листок с надписью? И что же там было написано?! Напомни-ка нам!

— Ты помнишь этого человека? Когда он открыл тебе свое воровство, что ты ему сказал? Помнишь? Правильно, ты сказал, а кто сейчас не ворует?

— Точно, кто сейчас не ворует!

Толпа проклятых разразилась жутким хохотом. Я думал прошла целая вечность, пока они закончили перечислять по именам всех, кого я осудил в жизни. Они назвали каждого священника, которого я осудил за что-то. Бесы даже принимали на себя их вид, чтобы наглядней показать мне, за что я их осуждал. Один из них преобразился в священника, облаченного в яркую рясу с элегантным декором на воротнике и рукавах. Именно за нее я его и осудил.

— Как тебе нравится моя ряса, сынок?

Другой из них принял образ полного батюшки, когда-то виденного мной в далеком детстве и уже напрочь забытого. Он вперевалочку прошелся передо мной, давая мне хорошенько рассмотреть его большое пузо, за которое я его и осудил.

— Коленька, иди ко мне, я тебя благословлю.

Толпа заревела.

— Довольно!

Ангелы грозно выступили вперед. Улюлюканье и гам немного притихли. На мгновение рогатые чудовища присели на своих кривых ногах. Но затем вновь, воспрянув, заявили:

— Вы не ответили за многие его грехи! Что скажете на это?

Они ходили взад и вперед, словно звери, готовые по первой команде броситься на добычу. Их маленькие черные глазки бегали от Ангелов ко мне и обратно.

— У него еще будет шанс все исправить, — сказал один Ангел.

— Вы не имеете над ним власти, — добавил второй.

— Какой шанс?! Пусть отвечает сейчас же!

— К ответу его, к ответу!

— Вы не можете его отнять! Он наш!

Поднялся жуткий рев, который становился все тише и тише по мере нашего удаления от них. Эта мучительная обстановка действовала на меня угнетающе. Я чувствовал, что слабею и теряю силы. Страх невозможно было подчинить. Он преобладал надо мной, мучил и изматывал меня. При каждой новой встрече с обитателями преисподней я становился сам не свой от ужаса. Он парализовывал до изнеможения и высасывал мои жизненные силы.

— Это мучительно страшно, — сказал я вслух. Я не смогу пройти до конца.

— Будь мужественен и молись. Ты сможешь. Молись Иисусовой молитвой и призывай на помощь Владычицу Неба.

После этих его слов я ощутил, как слова Иисусовой молитвы, о которой до этого момента не имел представления, сами стали произноситься во мне. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Они бежали, словно лодочка, которую я лишь слегка подталкивал. Божия благодать ощутимо коснулась моего сердца и наполнила его силой и верой в то, что все совершается по воле Божией (пауза).

Лишь только я немного успокоился, как мы приблизились к новому мытарству — мытарству чревоугодия. Отвратительные бесформенные существа на этом мытарстве были настолько мерзкими, что можно было лишиться рассудка, глядя на это воплощение зла.

Некоторые из них были размером с грузовой автомобиль. Их внешний вид напоминал утопленников, которые целый год пролежали в воде. Предводитель этого мытарства отличался от других большим размером и злобой. У него были огромные черные рога. В страшных провалах глазниц застрял пустой акулий взгляд. В своей мохнатой лапе он держал кубок с чем-то зловонным и периодически пил из него. Некоторые из бесов плясали и водили хороводы, другие что-то ели или дрались, кусали друг друга и бодали рогами. Повсюду распространялся невыносимый смрад и крик. Но когда появились мы, все собрание обратило на меня свои звериные и исполненные ненависти глаза.

— Смотрите, свежее мясо! Они захохотали и вообще вели себя словно пьяные.

— Любишь покушать? Знаем, любишь. Помнишь эти пляски? Сколько ты выпил на них кружек пива? Одиннадцать! И пытался напоить своего друга.

— Вот этот день — ты объелся так, что не мог стоять на ногах. Мы тебя поддерживали!

Они разразились адским хохотом.

— А этот день помнишь? Колян, ты идешь на сходку? Ты упился так, что валялся в луже своей рвоты.

— Сколько ты выкурил сигарет, ты помнишь? А мы помним каждый такой день.

— Помнишь этих людей? Ты напоил их.

— А этот день ты должен помнить — тогда ты впервые укололся. Конечно «за компанию»! А как же еще?

— Тогда ты объелся.

— А здесь ты упился до беспамятства.

— В этот день ты гулял с этими людьми.

— Ты не соблюдал постов! Ел оскверненную язычниками пищу. Ты не молился перед едой. Ел по ночам, прятался от других.

— Ты помнишь эти рулеты? Люблю сладкое — не твои слова?!

Это опять была игра в одни ворота. Я действительно все это делал и многое вспоминал. Каким-то удивительным образом эти синюшные жабоподобные персонажи знали обо мне все! Где, когда и с кем я пил, что пил и сколько выпил, что и когда я съел, сколько сигарет выкурил и какие наркотики пробовал. Я соблазнял других на выпивку и сигареты. Они назвали по именам людей, которые, заразившись моим дурным примером, стали наркоманами, заядлыми курильщиками или алкоголиками. Многие из них уже скончались от этого. Мои посты оказались сплошным лицемерием и фарисейством. Я пресыщался постной пищей и не соблюдал церковный устав. Они напомнили мне даже то, как в детстве я выковыривал сахарные капли с пряников. У них было записано точное количество леденцов и жвачек, их названия и даже цена, которую я за них заплатил.

Была здесь, конечно, и ложь, которую я приметил, но в большинстве своем они действительно обладали правдивыми и детальными данными о моей жизни. Во многом мне помогла исповедь. Ангелы часто противопоставляли грехам мое покаяние. Против этого нельзя было ничего возразить — грех прощался и если больше он не повторялся, то с человека снималась ответственность за него. Но если он повторялся опять, то человек мог ответить и за то, в чем уже прежде раскаивался, так как опять оказался повинным в том же зле. К сожалению, это был как раз мой случай. Демоны наседали все сильнее и сильнее, порываясь забрать меня, как гурмана и их собутыльника. Они приводили мои нераскаянные грехи все снова и снова и требовали ответа. Казалось, та маленькая дверца спасения, через которую только и возможно было убежать, становится для меня все уже, а надежда спасения все нереальнее.

— Вы не имеете над ним власти, — сказали Ангелы в ответ.

— Он не может идти дальше!

— Пусть дает ответ!

— Да, да — пусть отвечает!

— Правосудие еще действует здесь или нет?! — заревел бесовский князь и швырнул кубком в одного из прислужников, пресмыкающихся в его ногах. Тот взвизгнул и бросил на своего владыку испуганный взгляд.

Мы отдалились от них и еще долго слышали в свой адрес проклятия, пока толпа пьяных бестий не скрылась из виду. Только сейчас, когда накал страстей улегся, я вспомнил о молитве. Крики и обвинения, состояние балансирования между погибелью и спасением, совсем не давали мне возможности молиться. Углубившись в молитву, я черпал из нее силы и утешение. Больше всего на свете я не хотел слышать этот звериный рев и видеть свиноподобные рыла, но избежать этого было невозможно.

Я весь напрягся и усилил молитву, когда услышал приближающийся и нарастающий гул. Это было пятое мытарство. Демоны некоторое время готовили свои свитки, а потом начали меня обвинять в грехах лености и различного рода небрежении о душе. Их князь возлежал на каком-то ложе и злобно сверкал глазами.

— Он всю свою жизнь провел в нерадении и лени.

— Помнишь, как ты любил поспать после обеда? Ты повторял это из года в год!

— А здесь он малодушествовал и унывал.

— Он пропускал литургии — он пил с друзьями вместо того, чтобы быть в храме! Пусть отвечает сейчас за это!

— Помнишь этот день? Ты весь день проспал после гулянки.

— Не забыл этих людей? Они просили тебя помолиться о них, а ты не молился!

Во многих из этих грехов я покаялся, и Ангелы покрыли какую-то часть обвинений, но грехов еще оставалось очень много. Я по натуре человек не боящийся работы и не склонен к безделью, а тем более тунеядству. Но в жизни всякое бывает, и за мной, как кильватер за судном, тянулся длинный шлейф моих прегрешений. Мне был представлен каждый день и количество часов, которые я провел в нерадении. Я вдруг живо увидел один эпизод, когда целый день бесцельно просидел в кресле, глядя в никуда. То что люди называют красивым и прогрессивным словом «депрессия», на самом деле элементарное уныние и строго осуждается на этом мытарстве. Бесы назвали точное количество литургий, на которых я дерзал приступать к причастию без должной подготовки.

Они сказали, сколько служб за свою жизнь я пропустил по нерадению или будучи занят какими-то посторонними делами. При этом один демон, по своему виду напоминавший смесь гиппопотама, носорога и орангутанга с огромным горбом, вышел и на церковнославянском процитировал 80 правило V Вселенского собора, повелевавшее отлучать от церковного общения лиц, пропускавших подряд три воскресных богослужения. При этом они назвали и число — сколько раз я уже должен был быть отлученным от Церкви.

— Он вообще не христианин, так как не принадлежит к Церкви! Что вы с ним возитесь? Отдайте его нам!

— Нет на это Божьего повеления.

— А на что есть? — взревел князь бесовский. — Спать и жрать — на это есть?! — он вскочил со своего ложа и заревел. — Мы здесь хозяева и нам решать! Он наш по справедливости!

Ангелы не стали утруждать себя напрасными объяснениями, и мы понеслись дальше. Спустя какое-то время я спросил Ангелов:

— Что они знают о справедливости, когда сами постоянно лгут и заражают других грехом?

— Они любят ссылаться на Божию справедливость, когда думают, что извлекут из этого выгоду для себя. Но забывают про Божие милосердие. Они знают, что по справедливости будут осуждены на вечные муки, и полагают, что на этом основании имеют право требовать такого же суда и над людьми. Они слепы в своей неуемной злобе, и она окончательно погубит их.

Ангел как раз говорил мне о суде Божием, когда демоны с шестого мытарства воровства показались на нашем пути. Они сгрудились вокруг нас и начали перечислять то, что я когда-то своровал. Но Ангелы решительно отвергли все эти обвинения, так как во всем этом я покаялся, а во взрослом возрасте старался не повторять этого. Тогда демоны начали обвинять меня в косвенном воровстве, укрывательстве, одобрении чужого воровства.

Они припомнили мне то, когда я присваивал себе чужие фразы и мысли, называл своим то, что пока или совсем не являлось моим. Они перечислили поштучно мой каждый безбилетный проезд, назвали номера поездов, трамваев, такси, автобусов и троллейбусов, в которых я не оплачивал проезд. Они смогли отыскать, что я брал некоторые вещи и инструмент с места своей работы и не возвращал обратно. Когда же Ангелы сказали, что я все это еще могу исправить, то страшилища подняли жуткий вой и крик, они жаловались на свой напрасный труд и непрерывно призывали меня к ответу. Напоследок они гневно сказали:

— Мы еще встретимся с тобой, и тогда тебе уже никто не поможет!

Эта угроза сильно напугала меня. Я с ужасом представил, что бы произошло, если бы это была действительная смерть? Кто бы тогда мне помог, кто бы загладил мои забытые грехи и дал бы мне еще один шанс? Стало невыносимо тягостно от этой мысли. Какое, наверно, разочарование испытывают души, когда прямо из гущи земной суеты похищаются смертью и поставляются на этот предварительный частный суд?

— Ты хочешь это знать? — спросил меня один из Ангелов в ответ на мои размышления.

И вдруг в этот момент я увидел тысячи и тысячи душ, проходящих мытарства. Они были повсюду и на разных уровнях. Кто-то только начинал с первого, а кто-то находился гораздо выше нас. Некоторые ожидали своей очереди, а некоторых испытывали по несколько сразу. Я видел и чувствовал их страх и отчаяние. На перекошенные от ужаса лица было больно смотреть. Многие плакали и рыдали, оправдывались и молили о пощаде. Очень часто было слышно, как кто-то просил дать ему еще шанс, говорил, что он все осознал и понял и теперь будет жить правильно. Но часто это были напрасные мольбы. Я видел души, которые похищались с мытарств и уносились в царство боли и огня. Свирепые и неописуемо уродливые бесы визжали от радости и обрушивали на свои жертвы весь свой адский гнев. Сочетание изумления и страха, ненависти и ликования образовывало какой-то жуткий коктейль. Переживать состояние безысходной тоски о напрасно загубленном времени жизни и того, что ничего исправить уже нельзя, равносильно смерти, и моя душа совершенно изнемогла от этих переживаний.

Когда мы остались одни, я подумал:

— Как же это страшно! Почему никто на земле не знает про мытарства? — и услышал внутри ангельский ответ:

— Многие не знают. Другие знают, пренебрегают и забывают. Кто же истинно держится Церкви Христовой, тот постоянно держит в памяти день своей смерти. Благодари Бога за эту Его милость к тебе.

Вот показалось и седьмое мытарство. Здесь мне предъявили грехи сребролюбия и жадности.

— Он от рождения скупой!

— Он жадный! В детстве он никогда ни с кем не делился, — кричали бесы.

— У них одна цель в жизни — найти деньги. Деньги — вот ради чего они живут! Что вы на это скажете?

Проклятые твари привели мне на память всех нищих, которым я ничего не подал. Напомнили мне все случаи, когда я поскупился или проявил жадность, когда я дарил кому-то конфеты за услуги, помогал перепродать какие-то предметы — телефоны, часы, перечислили все, что я насобирал и чем не пользовался, назвали вещи, которые я напокупал и не носил. Ангелы выставили против этого мои дела милосердия, а также исповеди. А недостающее, сказали, мне прощено в Таинстве Елеосвящения. Хотя демоны и не знали что возразить, но не переставали сыпать обвинения в мой адрес и скрежетать от злости зубами.

На восьмом мытарстве истязаются грехи лихоимства и всякого рода несправедливые приобретения. Хитрые бесы представили мне все случаи, когда я каким-либо коварством или силой завладевал чужими вещами, припомнили, когда вымогал деньги в школе, брал в долг с намерением не возвращать. На этом мытарстве мы не задержались. Чистосердечное покаяние загладило все мои грехи с этого мытарства, и мы прошли дальше.

На девятом мытарстве испытывается любая неправда. Здесь лукавые духи припомнили мне, когда я по ошибке верил клевете на кого-то и присоединялся к неправедному осуждению. Выставили против меня и другие мои неправедные деяния, вплоть до того, что в автосервисе я иногда не докачивал колеса до необходимой нормы или не выполнял каких-то других, на первый взгляд незаметных и незначительных, манипуляций по обслуживанию автомобиля. И когда я и другим работникам советовал делать также, говоря, что в этом нет ничего страшного.

— Он воровал у этих людей, обвешивал их! Что он на это скажет?

Ангелы покрыли эти и другие мои прегрешения добрыми делами, и мы под недовольный рев и крик прошли дальше. Мытарство зависти, которое шло десятым по счету, мы минули довольно скоро. Я никогда не был завистливым, считал, что каждый живет в меру своих возможностей. А если у тебя нет того, что имеет твой сосед, значит нужно и усилий приложить столько же, сколько приложил этот сосед. А завидовать, ничего не делая со своей стороны, не стремясь к цели, я считал глупостью. Счастье на деревьях не растет — за него бороться надо. Уже вскоре мы прошли это мытарство и продолжили свой путь на небо.

Мы приблизились к одиннадцатому мытарству, которое называлось мытарством гордости. Наверно, не найдется человека, который был бы невиновен в этих грехах. Причем часто мы и не замечаем этого за собой. Я тоже многого не видел в своей жизни. Пристально глядя на меня, злобные демоны начали забрасывать меня многими грехами, которые так или иначе были связаны с гордыней.

— Он постоянно гордился собой.

— Он тщеславился своими знаниями и умениями.

— Ты помнишь этого человека? Что ты ему ответил? Ты превознесся над ним и уничижил его!

— Не хвастался ли ты этим?

— Помнишь, ты считал его за неполноценного! Как ты его называл — неудачником! Для тебя все были неудачниками, кроме тебя самого!

— А как он относился к родителям — он не уважал их! Сегодня уходя, он даже с матерью не попрощался!

Я не мог поверить своим ушам! Вот ведь работяги! До чего же скрупулезная была проделана работа во имя погибели моей души! Прямо хоть лопаты им давай и вперед на Беломорканал. При их энтузиазме им хватит недели, чтобы его прорыть.

Они представили мне все случаи моего неуважения и к покойному отцу, и, особенно, к матери: каждое слово, пренебрежение, ложь, крик или недобрый взгляд — были им известны. Они сказали, сколько раз за свою жизнь я произнес самовосхвалительную фразу «Сам себя не похвалишь, никто не похвалит», и представили еще множество случаев, когда я наедине увлекался самовосхвалением. Назвали одежду и обувь, которой я тщеславился в школе и за неимение которой уничижал других. Я увидел случай из далекого детства, когда мы с друзьями в шутку выставляли свои преимущества, соперничали своими достижениями, профессиями своих отцов или родственников.

— Мой папка — хирург!

— А мой — пожарник!

— А мой папка — директор в фирме!

— А мой — президент!

Я тогда сказал, что мой папка — Господь Бог и выиграл спор. Мы шутили и смеялись над этой игрой своего воображения. Чьи родители занимали более преимущественное положение, тот и выигрывал в той детской игре. А сейчас все было представлено совсем наоборот — кто выиграл тогда, тот проигрывал сейчас.

Какое-то время Ангелам пришлось оправдывать меня. Я опять воочию увидел чудотворную силу покаяния. Благодаря чистосердечному раскаянию и признанию своих ошибок, через что гордая душа смиряется, человек активно противоборствует страсти гордости. Так мы минули и это мытарство.

Продолжая свое восхождение, мы приблизились к мытарству гнева. Еще только подойдя сюда, я услышал, как демоны говорили друг другу: «Этот наш, давайте все его грехи». Помню, как один из Ангелов посмотрел на меня и сказал: «Молись». Я вспомнил про Иисусову молитву и стал молиться. Когда злобные демоны все приготовили, то сразу приступили к допросу. Их предводитель, восседавший на возвышенном месте, постоянно, как лев, рыкал на своих подчиненных:

— Еще давай, еще! Что стоите, болваны!

— Помнишь этот день — еще лежа на кровати, ты начал его с гневного крика!

— Ты кинул эту вещь в сторону, выругался и ударил по стене.

— Ты раздражился на тапки, на зубную щетку, на телевизор, на диктора новостей, на свою мать, на самого себя!

— Ты гневно пнул камень, ты стукнул банкомат, выругался на водителя, потом на свои шнурки.

Казалось, прошла целая вечность, пока они перечисляли грехи только одного дня моей жизни. Они вспомнили все мои гневные реплики, все мои действия, которые я творил в состоянии гнева, даже что я сказал, будучи сам с собой наедине. Мне были представлены не только мои слова и дела, но и просто гневные взгляды, обиды, гневное молчание и гневные слезы. Они вспомнили все мои истерики и ссоры, раздражение и зложелательство. Бесы были настолько злобны, что во время моего допроса они рычали и зверели не только на меня, но и друг на друга. Князь на престоле рвал и метал, а они гневно огрызались на него, иногда били друг друга, и вообще создавалось впечатление, что они были самим воплощением неудержимой страсти гнева.

Наконец, этот кошмар закончился. Трудом неимоверной борьбы Ангелы смогли вытащить меня из того ада. Хотя я понимал, что не прошел и это мытарство. Боже мой, да я еще ни одного мытарства не прошел! Мы удалялись от этого мытарства, а в ответ нам продолжали звучать гневные крики и угрозы. Потом злобный князь стал изливать свой неудержимый гнев на своих подчиненных:

— Никчемные лентяи! Вы ни на что не способны! Я доложу о вас нашему отцу, вот тогда вы получите за свое нерадение.

Те оправдывались, как могли, но не избежали побоев от вышестоящих.

— Какой лютый гнев, — думал я. Страшно представить, что будет с душой, которая попадет в лапы к таким немилосердным тварям. Потому преподобный Серафим и говорил, что только благодать Божия сохраняет нас от их завистливой ярости. Иначе даже самый малый из них своим когтем уничтожил бы все человечество на земле.

На тринадцатом мытарстве злопомнения оказались не менее злобные мытари. Они припомнили мне все мое злорадство, все обиды, которые я не мог сразу простить, все мои угрозы кому-то и желание отомстить, а также мои попытки и намерения в этом направлении, процитировали мне мои же слова ропота и недовольства, в том числе из раннего детства, то, что я и не вспомнил бы уже никогда. Особенно они выделили мой ропот на Бога по поводу некоторых скорбей. Они напомнили мне то, что я когда-то строил кому-то козни или просто давал свой голос против кого-то, поддерживал осудительный разговор о ком-то, а также мое причащение без примирения с человеком, с которым я поссорился. Демоны показывали, как я смеялся над кем-то, кого постигла неудача, или простое падение на улице или авария на дороге. Я вдруг увидел день, когда мы с друзьями стояли на катке и смеялись над теми, кто не умел кататься на коньках. Все же с помощью Божией мы преодолели это мытарство. Но у меня остались некоторые прегрешения, которые мне еще предстояло исправить на земле.

Четырнадцатое мытарство — это мытарство убийства и всякого разбойничества. Злобные духи, обступив нас, стали кричать на меня и выставлять все то, что так или иначе связано с грубостью и разбоем. Я не был виновен в убийстве, но грешил рукоприкладством и другой грубостью.

— Он бил людей, — вопили бесы, — помнишь этого? А этого помнишь — ты ударил его по лицу.

— Он бросил в него камнем, а этого стукнул палкой.

С огнем в мрачных, как сама адская пропасть, глазах, они обвиняли меня в очень многих грехах. Мне привели на память и раннюю школу, и техникум, когда я принимал участие в избиении нескольких ребят. Припомнили мне, как я бил животных, мучил жуков, отрывал крылья мухам. Отверженные духи припомнили мне все сказанные мной оскорбительные слова и проклятия, все высказанные мной в шутку намерения убить кого-то, типа: убил бы или придушил бы, чтоб ты сдох и прочее подобное.

— Он убийца, он человека убил! — вдруг в один голос заревели они.

— Нет, я не убивал, — почти шепотом сказал я. Но вдруг я ясно вспомнил один день, когда в разговоре со своей знакомой бросил, казалось бы праздную фразу. Она говорила мне тогда, что забеременела от кого-то и собирается делать аборт. А я, не особо задумываясь над ее словами, ответил:

— Ну а что тебе еще остается?

И сейчас, стоя на мытарстве убийства, я оказывался убийцей, так как не только не отговаривал ее от этого греха, но, напротив, одобрил это убийство, почему и причислялся к соучастникам.

— Убийца! Отдайте его нам!

— Наш, наш, он наш! — с кровавой пеной на своих звериных мордах ревело сборище сатанинское. Они крутились вокруг, прыгали и порывались выхватить меня из ангельских рук. Князь на престоле бесновался больше всех. Он ревел, словно умирающий в агонии минотавр. Я пришел в неописуемый ужас. Вспомнив о молитве, я принялся молиться и креститься. Это взбесило бесов еще больше.

— Что, решил покаяться! Слишком поздно для тебя! Ты погиб, слышишь, ты навеки наш!

Но когда они узнали, что мне еще предстоит вернуться и все исправить, то взревели, словно брошенные на раскаленную сковороду. Я все еще находился в панике, когда мы удалялись от неистовых бестий, но в то же время радовался, что сподобился избежать их мести. Хотя, это опять было авансом.

Вскоре я услышал гул, который говорил о приближении к пятнадцатому мытарству, на котором разбирались грехи волхвования и прочего чародейства. Мерзкие существа со множеством конечностей и хвостов, с маленькими черными глазками, чешуйчатые и мохнатые — они производили жуткий свист и шипение. Завидев меня, они побежали к нам, извиваясь, словно аспиды, обступили со всех сторон и стали нападать с обвинениями. Хотя я и не занимался колдовством, но сколько же всего мне было вменено в вину. Эти звери вспомнили все случаи, когда я обращался к кому-то за гаданием, когда слушал и верил басням астрологов, изучал хиромантию, баловался йогой и гипнозом, пытался толковать сновидения, медитировал, играл в азартные игры. Они назвали по именам тех, с кем в течении своей жизни я играл в карты или кого соблазнил поиграть. Они обвинили меня в суевериях, которым я часто раболепствовал, живя в теле. В один момент перед нами вдруг пробежала черная кошка с маленькими рожками. Она смотрела на меня и злобно хихикала. Внезапно вперед выползло такое уродливое существо, что будь я на земле, меня бы тотчас стошнило.

— Ты помнишь этот день?

Перед своими глазами я увидел группу мальчиков и девочек, которые, сидя в темноте, что-то делали. Они произносили какие-то слова и держали в руках кусок материи или веревки. И вдруг среди них я узнал себя, еще совсем юного, и вспомнил, как в тот день мы пытались вызывать гномов или какую-то другую нечисть.

— Ты думаешь, у вас ничего не получилось? Нет, получилось — я услышал вас, пришел к вам и надолго поселился в том доме!

Я совсем забыл про этот случай. Кто бы мог подумать, что это детское баловство на самом деле оказалось черным магическим ритуалом, вызвавшим демона из мрака! Меня спасло только предстательство Ангелов и чьи-то молитвы. Я чувствовал, что кто-то помогает мне, невидимо укрепляет меня. Может быть, это мама, а может быть, Матерь Божия вспомнила о том, кто на земле так часто забывал о Ней.

Наконец этот адский террариум остался позади.

— Какая мерзость, — сказал я, — как же они уродливы!

— Грех обезображивает все, с чем сталкивается, — ответил мне Ангел. — Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что раньше они были также прекрасны, как и другие Ангелы Божии? Но все изменилось с приходом греха. И на земле ты можешь видеть в людях эту перемену. Все написано на лице человека. Грешники имеют мрачные лица, их присутствие невыносимо, отверзая свои уста, они повсюду сеют грех и смерть. У праведников же и лица прекрасны, и очи светлы. Они несут с собой мир и свет. Будь миротворцем, и Господь будет с тобой.

После приятной беседы с Ангелами мне так не хотелось снова погружаться в новый кошмар, но впереди оставалось еще пять мытарств, избежать которых было невозможно. И вот вновь повеяло жутким страхом. Впереди было мытарство блуда и любодеяния. При этой новости я весь сжался в комок и только твердил: «Господи, помилуй меня, пожалуйста, помилуй!» Неслучайно говорят, что представители этих мытарств хвалятся, что более других бесов пополняют человеческими душами адскую бездну. И оно не удивительно.

Инстинкт продолжения рода естественен для нас и взял верх над человечеством еще на заре его существования. К тому же сейчас вся медиаиндустрия работает больше всего как раз на демонов блуда. А потому так плохи дела нашего брата на этом фронте. Развернув свои рукописи, демоны блуда с горделивым и самоуверенным видом начали мою новую пытку. Было видно, что они вполне уверены в себе, и уже скоро я понял почему.

— Он виновен во многих грехах! Как вы сможете его оправдать?

— Ты помнишь их? Ты согрешил с обеими. А с этой ты грешил прямо в присутствии ее годовалого ребенка. Что скажешь на это?

— Ты помнишь этот вечер — что вы делали здесь? А эти пляски вспоминаешь? Здесь ты прикасался к этой и к этой, обнимал их и целовал.

— Помнишь эту поездку — ты смотрел на эту женщину, потом на эту, ты раздевал их глазами, грешил с ними в твоем сердце. Не про это ли написано в ваших книгах?!

— Помнишь эти заигрывания и бесстыдство?

— Ты целый час мечтал о блуде, а потом осквернился во сне.

— Помнишь эту девочку — ты хотел испортить ее, строил планы.

— Ты вел себя бесстыдно и должен ответить за это! Пусть отвечает!

Ангелы сказали, что все те грехи, которые они назвали, уже исповеданы мной.

— Как же, исповеданы! До сего дня он продолжал грешить, а в церкви не был уже целый месяц! Да и в храме думал о блуде.

— Он и сейчас не прочь вспомнить былое, не так ли?

При этом один демон преобразился в красивую обнаженную женщину и, соблазнительно виляя бедрами, прошел передо мной.

— Иди к нам, красавчик.

— Довольно! — провозгласил один Ангел. — Вы не имеете власти над ним!

Демон тотчас сбросил свою человеческую личину и проревел:

— Имеем! А кто, может, вы имеете! Остались еще многие и тяжкие его грехи, что вы скажете о них?!

— Отдавайте его нам и не говорите нам, что мы не имеем власти!

— Это наша душа! Или отвечайте за его блуд или оставьте его нам!

Толпа ревела, словно жерло действующего вулкана. Они сгрудились вокруг нас и в каком-то садистском экстазе от предвкушения страданий новой жертвы выли и испепеляли меня своими кровожадными взглядами. Из-за общего рева можно было с трудом различить их слова. Они буквально хотели схватить нас и удержать, повелевая Ангелам отдать меня на их волю, как заслужившего наказание. Но Божии вестники властно приказали им отстать от них.

— Эта душа пойдет с нами, и Божие решение о ней не в вашу пользу!

Восходя дальше, мы еще долго слушали их вой и скрежет зубов. Все же, как ни крути, злостным демонам пришлось смириться с этим определением. Через какое-то время мы приблизились к мытарству прелюбодеяния. Я никогда не был женат и не грешил с замужними. А потому незначительные попытки бесов уличить меня в каком-нибудь зле оказались безуспешными.

Далее шло мытарство противоестественных блудных грехов. Я никогда не испытывал подобной страсти. Тем не менее, бесстыдные бесы представили несколько случаев из моей жизни, которые со стороны можно было трактовать по-разному, что они и попытались сделать в свою пользу. Но обмануть Ангелов было невозможно. Один из мрачных эфиопов принял на себя образ обнаженного мужчины, занимающегося постыдным делом, и стал приглашать меня последовать его примеру. Потребовалось какое-то количество добрых дел, чтобы уйти с этого скверного места.

Вскоре нам на пути встретилось мытарство ересей и идолослужения. Здесь демоны попытались смутить меня некоторыми событиями из моей далекой жизни, когда еще до Церкви я недолго состоял в одной протестантской секте, ходил на их семинары и молился с ними. Но это заблуждение уже давно, сразу по приходу в Православную Церковь, было мной исповедано, а потому теперь не имело силы. Бесы пытались обвинить меня в том, что я читал сектантские журналы, заходил из любопытства в языческие храмы, покупал когда-то обереги и амулеты, говорили, что я идолопоклонник и преклоняюсь перед телевизором. Но Ангелы без особого труда смогли меня оправдать. Демонам оставалось только нервно скулить от своего бессилия.

Наконец мы достигли последнего, двадцатого, мытарства, которое носило название — немилосердия и жестокосердия. Мрачные и жестокие искусители, подскочив к нам, начали кричать и вопить, обвиняя меня в грехах немилосердия. Они припомнили все проявления моего каменносердечия, когда я пренебрег помощью кому-то или цинично отзывался о человеке, когда я проявлял нечувствие и не сострадал боли ближнего, не молился о том, кто просил меня, отказывал в помощи, когда брезговал людьми, самоутверждался за счет кого-то. На этом мытарстве сводились к нулю все добродетели гневного и немилосердного человека. Такой уже в самом преддверии рая рисковал спуститься в преисподнюю.

Какое-то время Ангелам пришлось отвечать за мои неисповеданные грехи. Это было страшно. Если бы я умер навсегда, тогда даже не знаю, что бы делал и говорил в свое оправдание. Оставляя позади последнее мытарство, мы увидели врата Небесного Царства. Там было столько света и радости, что невозможно это передать. Я заметил многие светлые фигуры, стоящие во вратах, а также ходившие внутри. С любовью посмотрев на меня, один из сопровождавших меня Ангелов сказал:

— Ты видел страшные мытарства и пережил то, что ожидает каждую крещеную душу. По милости Божией ты должен вернуться назад и поведать об этом грешному миру.

Будучи прикован своим вниманием к неописуемой красоте небесных чертогов, я совершенно не хотел уходить оттуда.

— Я не хочу возвращаться! Позвольте мне остаться здесь! Я прошу вас!

— Ты знал, что должен будешь вернуться. Не забывай, ты не прошел бы эти мытарства и видишь красоту этого Божьего творения лишь по одной милости Божией. Ты должен рассказать все, что увидел здесь, чем поможешь многим душам избежать вечной смерти. А если пренебрежешь и утаишь это знание, данное тебе Богом, тогда их погибель будет на твоей совести и дашь за это ответ.

Если же поведаешь людям, но они не поверят тебе или пренебрегут тобой, тогда нет на тебе вины, и ты свободен от их крови. Помни все сказанное здесь.

В этот момент все завертелось. Хрустальные врата и исполненный любви взгляд Ангела стремительно понеслись куда-то, оставшись лишь светлым воспоминанием в моей памяти, а я, словно падающая с неба звезда, молниеносно спустился в свое тело. И тут только я вспомнил причину своей смерти. Боже мой, какая это была боль! У меня оказалось сломано восемнадцать костей, плюс множественные повреждения внутренних органов разных степеней, порезы и ссадины.

«Неужели я попал на двадцать первое мытарство, — думал я, — и мои адские страдания продолжаются?» Оказалось, что после неудачных попыток меня реанимировать, врачи уже оставили всякую надежду. Потому упрятали меня в мешок, где я и очнулся. Было темно, невыносимо больно и трудно дышать. Какое-то время я пытался издать звук, но шум машины (мы еще ехали на скорой) заглушал мой слабый голос. Наконец, кто-то из медиков, видимо с музыкальным слухом, меня услышал.

Это был момент, черта в моей жизни, после которой начиналась моя новая жизнь. И я очень стараюсь, чтобы она была отличной от прежней. По благословению своего духовного отца я все же закончил учебу, благо оставалось всего несколько зачетов, и кресло в душном кабинете какого-нибудь банковского работника поменял на тихую монашескую келью. Моя мама не только одобрила мое решение, но и сама удалилась в один из женских монастырей. По завету моего Ангела-Хранителя я поведал миру свою историю. Она уже не раз издавалась различными изданиями, как православными, так и светскими. Меня не раз приглашали на радио и телепередачи для диалога на тему жизни после смерти. Думаю, что с помощью Божией мне удалось пролить некоторый свет на эту сокрытую от человеческого взора область бытия, с которой все мы однажды неминуемо столкнемся, но о которой мало что знаем[26].

Иеромонах Роман (Кропотов)

Богу все возможно

Наверное, некоторым будет непросто вместить поведанное на этих страницах. Кто-то дрогнет сердцем и смутится: как Господь может допустить такие муки людям, которые не ведали, что их ждет, предаваясь греху? Но даже по земным законам незнание не освобождает от ответственности. Человек тратит годы и изрядные силы, чтобы получить знания и занять в скоротечной жизни местечко потеплее. И остается беспечно равнодушен к наиважнейшей информации, которая определит его место в вечности, — единственной подлинной реальности. Виной тому, с одной стороны, наше нерадение. С другой — в глубине душа знает о своем бессмертии и невоцерковленный человек живет так, будто он его уже достиг. Его разум словно упускает ключевой момент: на пути к вечности душа должна оставить тело, как взлетающая ракета сбрасывает ступени. А пока ты ходишь по земле — узнай, как попасть на Небо.

Сей высшей науке обучают в Церкви, где мы слышим заповеди Евангелия, Святое Писание, назидания святых отцов. Дистанционно (как сейчас популярно) этот процесс невыполним, как и пообедать заочно невозможно. А кульминация всего свершающегося в православном храме — вечеря Господня. Сам Христос, Врач душ и телес наших, через Таинства, которые совершаются в Его Церкви, занимается нашим исправлением и постепенно освобождает от рабства страстям. И весьма знаменательно, что одно из основных значений греческого слова «литургия» — «операция».

На этой операции Спаситель готовит нас к решающему прорыву. Как семя-росток, тянущееся сквозь толщу земли к солнцу, освобождается от скорлупы, так душа, стремящаяся к Солнцу Правды Христу, сбрасывает тело. Духовная симметрия этих образов будто пример упования высшим формам жизни — от низших. Пока дышишь — не опускай листья-ладони в устремлении к своему Сеятелю и Творцу. Мы все здесь транзитные пассажиры, для которых земля — станция пересадки в страну вечного пребывания. И важно успеть найти на этой станции единственно правильный выход и подготовить необходимые документы — по возможности чистые хартии, чтобы по прибытии пройти таможню и милостью Божией вселиться в «место светло». В Царствие Небесное нет «безвиза». Чтобы сподобиться обителей совершенных, надо приложить немало усилий. И о главном из них гласит первая заповедь Евангелия: «покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 4:17). А кто пренебрежет заповедью и не очистит тома «уголовных дел», которые ведут на каждого враги нашего спасения, тот увидит свое зло раскрытым на Страшном Суде перед лицом ближних и всего мира. И невозможно представить жгучий стыд, который опалит терпящих публичный позор. «Перстами будут там указывать на грешника и непрестанно разглашать срамоту и тайные дела его», — сокрушался преподобный Ефрем Сирин[27].

Гуманисты могут задаться вопросом: если «Бог есть Любовь», то почему он всех, в том числе и преступников, не может помиловать и взять в Свое Царство? Господь создал людей как имеющих образ Божий и свободную волю, а не кукол, которым можно самовластно заменить голову с неправедными мыслями и сердце с недобрыми побуждениями. Каждый употребляет неотъемлемую свободу по своему выбору и тем формирует свой «паспорт» для духовной реальности. И не произволом ли будет аннуляция «паспорта», где запечатлены неповторимые качества, сконцентрированные именно этим человеком, и навязывание ему чужого? А ведь для того чтобы без покаяния «взять в Царство преступника», пришлось бы совершить над ним насилие: извне радикально изменить характеристики его индивидуальности, отсечь «грязный» спектр, приблизив его к диапазонам мира горнего. Но в духовной реальности фотошоп не работает. Такое лжемилосердие можно сравнить с тем, что случилось с героем знаменитого в свое время американского романа «Пролетая над гнездом кукушки». Скрывшемуся от правосудия в стенах психиатрической клиники преступнику из «благих побуждений» была сделана в голове операция лоботомии, которая превратила мятежного смутьяна в безобидное подобие растения.

Но тактика железной рукой загнать человечество в Свое Царство неприемлема для Творца, Который дал нам право выбора, где и с кем быть. В утешение же многим, чьи близкие окончили жизнь не по-христиански, приведем слова преподобного Ефрема Сирина: «Но, может быть, найдется кто-нибудь дерзновеннее меня, и он скажет, что незнающие и неразумные, которые грешили по неведению, должны, однако же, понести наказание как виновные, и Благий поселит их подле рая, и будут они питаться от райских крупиц»[28]. Помните, как смутились апостолы, озадаченно обсуждая слова Христа, сказанные о богатом юноше? Ответ Спасителя нам надо записать на скрижалях сердца и перечитывать ежедневно: «и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие. Услышав это, ученики Его весьма изумились и сказали: так кто же может спастись? А Иисус, воззрев, сказал им: человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19, 23–26).

Наша вера — радостная, живая, несравненная, единственная на земле истинная и спасительная. Нам, безусловно, надлежит делать, что должно. Но спасают нас не дела, а Господь, Чье имя — Любовь, и к Которому обращено наше безграничное упование ныне и присно и во веки веков. Аминь.

ВЕЧНАЯ СЛАВА, ЧЕСТЬ И ПОКЛОНЕНИЕ

ГОСПОДУ НАШЕМУ ИИСУСУ ХРИСТУ!

Примечания

1

Свт. Игнатий Брянчанинов, Собрание сочинений, т. 3, «Слово о смерти», http//брянчанинов. рф/tom3/26.shtml.

2

Свт. Димитрий Ростовский, «Жития святых» https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/284.

3

Свт. Игнатий Брянчанинов, Собрание сочинений, т. 3 «Слово о чувственном и о духовном видении духов», http//брянчанинов./tom3/21.shtml.

4

Прп. Паисий Святогорец, Слова, т. 3. «Духовная борьба» https://azbyka.ru/otechnik/Paisij_Svjatogorets/dukhovnaja-borba-slova-tom3/.

5

Свт. Димитрий Ростовский. «Жития святых. Житие 1065» https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/1065?= %D0%96%D0%B8%D1%82%D0%B8%D0%B5+1065.

6

http://alexandrtrofimov.ru.

7

«Чудесное сновидение, виденное послушником Ново-Афонского Симоно-Кананитского монастыря 11 октября 1908 года». Спб., 1908 г.

8

Прот. Александр Шаргунов. «Вчера и сегодня». Свято-Троицкая Сергиева Лавра, М., 2011 г., с. 31.

9

Монахиня Сергия (Клименко) «Минувшее развертывает свиток…» ЗАО «Православная инициатива» Минск, 2005 г., с. 87.

10

«Чудесное сновидение, виденное послушницей Тихвинского Введенского монастыря 5-го декабря 1902 г.» Свято-Георгиевский женский монастырь, 1911 г.

11

Свт. Димитрий Ростовский «Жития святых. Житие 284» https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/284.

12

Свт. Димитрий Ростовский «Жития святых. Житие 1129» https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/1129?=%D0%96%D0%B8%Dl%82%D0%B8%D0 %В5+1129.

13

Свт. Игнатий Брянчанинов. ПСТ, М., 2014 г., т. 4, с. 523.

14

http://www.sobor.in.ua/index.php/401-rasskaz-ponomarya-andree-vladimirskogo-khrama-kafedralnogo-sobora-upts-o-perezhitom-opyte-k.

15

Журнал «Русский дом», № 4, 1998 г.

16

«Лампада», приложение к православной газете «Благовест». Самара, № 1, 1998 г.

17

http://www.pravoslavie.ru/.

18

Прп. Никодим Святогорец. «Невидимая брань» Православная энциклопедия «Азбука веры» https://azbyka.ru/otechnik/Nikodim_Svjatogorets/nevidimaja-bran/.

19

Прп. Никодим Святогорец. «Толкование канона на Воздвижение Честнаго и Животворящего Креста Господня» https://azbyka.ru/otechnik/Nikodim_Syjatogorets/tolkovanie-kanona-na-vozdvizhenie-chestnago-i-zhivotvorjashhego-kresta-gospodnja/.

20

Прп. Авва Дорофей. «Душеполезные поучения» https://azbyka.ru/otechnik/Dorofej/dushepoleznye-pouchenija-i-poslanija/l_15.

21

Прп. Макарий Великий. «Духовные беседы» https://azbyka.ru/otechnik/Makarij_Velikij/duhovnye-besedy/.

22

Свт. Феофан Затворник. «Псалом Давида 118-й. Толкование беседовательное». Правило веры, М., 2008 г., с. 456.

23

Свт. Игнатий (Брянчанинов), Собрание сочинений, т. 3, «Слово о смерти» http//брянчанинов. рф/tomЗ/26.shtml.

24

Иеромонах Серафим (Роуз). «Душа после смерти». Русский паломник, М., 2007 г., с. 104.

25

http://chudopomolitve.ortox.ru.

26

http://www.pafnuty-abbey.ru/publishing/.

27

Прп. Ефрем Сирин. «О рае. Предсмертное завещание» https://azbyka.ru/otechnik/Efrem_Sirin/o_rae/.

28

Там же.

Content

Автор-составитель
Валентина Серикова
ПОСЛЕДНЯЯ ТОЧКА
Удивительные свидетельства монахов
и иных лиц, живыми проходивших мытарства

Опасно для жизни — вечной

Свидетельство митрополита Вышгородского и Чернобыльского Павла наместника Киево-Печерской Лавры: «Мой отец видел ад и рай»

Мытарства отца Пиора, монаха Киево-Печерской Лавры

Чудесное сновидение Пантелеимона, послушника Ново-Афонского Симоно-Кананитского монастыря

Видение послушницы Евфросинии

Исповедь сестры Сергии, монахини Пюхтицкого монастыря

Видение сестры Феклы, послушницы Тихвинского Введенского монастыря

Повесть о Таксиоте воине, выкопанном из могилы

Из жития святого Нифонта, видевшего преграды восходящим душам

Достопримечательный сон жителя Санкт-Петербурга Н., записанный архимандритом Игнатием (Брянчаниновым)

Каждый будет судить себя сам Рассказ пономаря Андрее-Владимирского храма в Киеве об открытом ему в момент клинической смерти

Святые отцы и подвижники благочестия о бесовских стражах и мытарях

Приложение

Обет помнишь? Смертный сон раба Божия Александра

Мытарства студента

Богу все возможно

Примечания