Дипа Анаппара

Патруль джиннов на фиолетовой ветке

Deepa Anappara

Djinn patrol on the purple line

Copyright © Deepa Anappara 2020

© Новикова К., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Посвящается Дивье Анаппара и Параму

Один

Эта история спасет твою жизнь

При жизни Псих был боссом восемнадцати или двадцати ребят, и он почти никогда не поднимал руку ни на кого из них. Каждую неделю он давал им шоколадку «5 Стар», чтобы они разделили ее на всех, или пачку драже «Джемс», а еще он делал их невидимками для полиции и для разных евангелистов-проповедников, что хотели спасти их с улиц, и для мужчин, что голодными глазами наблюдали за детьми, спрыгивающими на железнодорожные пути за пластиковыми бутылками, прежде чем их переедет поезд.

Псих не злился, если его мальчишки-мусорщики приносили ему пять бутылок из-под «Бислери» вместо пятидесяти, или если ловил их в лучшем наряде в те часы, когда они должны были работать, у кинотеатра, в очереди за билетом на премьеру, который они не могли себе позволить. Но в те дни, когда они заявлялись к нему с красными носами, со словами, что мешались в их речи как кровь и вода, и глазами, опухшими, как полные луны, от того, что они нанюхались замазки-корректора, он обрушивал на них весь свой гнев. Псих тушил «Голд Флейк Кингз» об их запястья и плечи и называл это пустой тратой сигарет.

Острый запах горелой плоти преследовал его мальчишек и стирал сладкий и короткий кайф от «Дендрайта» и «Эрейзекса». Псих чуток вправил им мозги, о да.

Мы никогда не встречали его, потому что он жил в этом районе задолго до нас. Но люди, которые его знали: парикмахер, что бреет щетинистые щеки уже несколько десятков лет, и безумец, что натирает пеплом грудь и зовет себя святым, – до сих пор говорят о нем. Они говорят, что ребята Психа никогда не устраивали драк из-за того, кто запрыгнул в несущийся поезд первым, и из-за того, кто возьмет себе мягкую игрушку или завалившуюся в щель за сиденьем гоночную машинку. Псих учил своих мальчишек быть иными. Вот почему они жили дольше остальных детей, работавших на вокзалах по всей стране.

Но однажды умер сам Псих. Его мальчишки знали, он этого не планировал. Он был молод и здоров и обещал взять напрокат микроавтобус и отвезти их в Тадж, прежде чем муссоны придут в город. Oни оплакивали его несколько дней. На бесплодной земле, омытой их слезами, выросла трава.

А потом мальчишкам пришлось работать на людей, совсем не похожих на Психа. В их новой жизни не было ни шоколадок, ни фильмов: лишь руки, обожженные железнодорожными рельсами, сверкающими золотом на жарком летнем солнце, из-за которого воздух нагревался до сорока пяти градусов уже к одиннадцати утра. Зимой же температура падала до одного-двух градусов, и иногда, когда туман становился белым и зернистым, как пыль, острые, словно бритвы, края ледяных рельсов срезали кожу с их мозолистых пальцев.

Каждый день после сбора мусора ребята умывались водой, капавшей из протекающей трубы на станции, и все вместе молились Психу, чтобы он спас их, прежде чем колеса поезда перемелют их руки и ноги в костную пыль или в воздухе просвистит ремень, разрывая сгорбленные спины пополам, и они никогда больше не смогут ходить.

За месяцы, последовавшие за смертью Психа, в погоне за поездами погибли два мальчика. Коршуны вились над их трупами, а мухи целовали их в сине-черные губы. Люди, на которых они работали, решили, что подбирать и кремировать тела – пустая трата денег. Поезда не останавливались, паровозы по-прежнему гудели по ночам.

Однажды вечером, вскоре после тех смертей, трое мальчишек Психа перешли дорогу, отделявшую вокзал от нагромождения магазинов и отелей с красно-белыми телефонными вышками и черными бочками «Синтекс» на террасах. Неоновые вывески мигали словами «ЭКОЛОГИЧНЫЕ ВЕГЕТАРИАНСКИЕ ПРОДУКТЫ» и «ВИД НА СТАНЦИЮ», и «НЕВЕРОЯТНАЯ ИНДИЯ», и «СЕМЕЙНЫЙ КОМФОРТ». Ребята направлялись в одно место неподалеку: к кирпичной стене с железными перилами, на которых Псих сушил одежду и под которыми он спал по ночам, крепко, как жену, обнимая мешок со всем своим имуществом.

В желто-розовом свете букв «ОТЕЛЬ РОЯЛ ПИНК» они увидели маленьких глиняных богов, которых Псих расставил в стенной нише: Господа Ганешу с хоботом, свернутым на груди, и Господа Ханумана, поднимающего гору одной рукой, и Господа Кришну, играющего на флейте, а высушенные солнцем бархатцы были придавлены камнями у их ног. Ребята прижались лбами к стене и спросили Психа, как же он мог умереть. Когда один из них прошептал ветру настоящее имя Психа – секрет, известный лишь им, – в переулке зашевелилась тень. Ребята подумали, что это кошка или летучая лисица, хотя в воздухе появилось напряжение, а на их языках – металлический привкус электричества, мигнула радужная вспышка света и исчезла так быстро, словно им померещилось. Их вымотала охота за бутылками, и головы кружились от голода. Но на следующий день, копаясь в мусоре на полу поезда, под разными сиденьями каждый из тех трех мальчиков нашел по пятьдесят рупий.

Они поняли, что деньги – это подарок от Психа-призрака, потому что воздух вокруг них заструился теплым дыханием и запах сигаретами «Голд Флейк Кингз». Он пришел к ним, потому что они назвали его настоящее имя. Мальчишки начали оставлять у его стены сигареты и чашки из фольги с пряным нутом, приправленным соком лайма и украшенным листьями кориандра и кусочками красного лука. Они отпускали грубые шутки о запахах и звуках, которые Псих издавал в те дни, когда съедал четверть кило нута за один присест. Призраку не было дела до их шуток, и потом они находили на рубашках дырки от сигарет.

Мальчишек Психа теперь разбросало по всему городу, и, по слухам, некоторые из них стали взрослыми, женились и завели собственных детей. Но и сегодня голодный мальчик, что заснет с настоящим именем Психа на потрескавшихся губах, проснется и встретит белого туриста, что купит ему мороженого, или пожилую леди, что сунет парату ему в руки. Не бог весть что, но Псих при жизни не был богачом, не стал он богатым и в своем призрачном воплощении.

Забавно, что прозвище Психу дали его мальчишки. Впервые встретив его, они поняли, что он во многом суров, но его взгляд смягчался, когда они показывали ему недостающий пальчик на ноге или извивающийся, словно умирающая рыба, шрам на задней стороне бедра – след от побоев раскаленными железными цепями. Они решили, что только Псих может быть полудобрым в этом прогнившем мире. Но сперва они звали его Братом, а самые маленькие – Дядей, и лишь намного позже они стали говорить: «Псих, глянь-ка, сколько бутылок я нашел сегодня», – и он не возражал, потому что знал, отчего они остановились на этом прозвище.

Через несколько месяцев после того как он стал Психом, весенней ночью, осушив несколько стаканов бханга[1], он купил мальчикам кремовых фирни[2] в глиняных чашках и прошептал им имя, которое дали ему родители. Он рассказал, что сбежал из дома в семь лет, после того как мать отшлепала его за то, что он прогулял школу и болтался с Уличными Ромео, что разражаются пронзительной песней всякий раз, когда мимо них проходит девушка.

Первые недели в городе Псих жил на вокзале, охотился за объедками из пакетов с едой, что пассажиры выбрасывали из окон поездов, и прятался от полиции в нишах под пешеходными мостами. Каждый шаг снизу ощущался как удар по голове. Какое-то время он верил, что родители приедут на поезде, чтобы его найти, отругать за то, что напугал их, и забрать его домой. По ночам он то и дело просыпался, потому что слышал, как мать зовет его по имени, но то был лишь ветер, грохот поезда или безжизненный женский голос, объявляющий, что Северо-Восточный экспресс из Шиллонга задерживается на четыре часа. Псих думал вернуться домой, но не сделал этого, потому что ему было стыдно и потому, что город превращал мальчиков в мужчин, а ему до смерти надоело быть ребенком: он хотел стать мужчиной.

Теперь, когда Псих стал призраком, он мечтает, чтобы ему снова было семь лет. Мы думаем, именно поэтому он хочет слышать свое прежнее имя. Оно напоминает ему о родителях и о мальчике, которым он был, прежде чем запрыгнул в тот поезд.

Настоящее имя Психа – секрет. Его мальчишки никому не расскажут. Мы думаем, это имя настолько хорошее, что если бы Псих оказался в Мумбаи, а не здесь, то какая-нибудь кинозвезда стащила бы его себе.

В этом городе много таких, как Псих. Мы не должны их бояться. Наши боги слишком заняты, чтобы слушать наши молитвы, но духи – духам нечего делать, кроме как ждать и бродить, бродить и ждать, и они всегда нас слушают, ведь им скучно, а это – один из способов скоротать время.

Но помните, они не работают бесплатно. Они помогают нам, только если мы предлагаем им что-то взамен. Для Психа это голос, называющий его настоящее имя, а для других – стаканчик выпивки или гирлянда жасмина, или кебаб от Устада. Никакой разницы с тем, что просят у людей боги, вот только в отличие от богов большинство духов не хотят, чтобы мы постились или жгли лампы и свечи, или раз за разом писали их имена в тетрадке.

Самое сложное – найти правильного призрака. Псих – только для мальчишек, потому что девчонок он никогда не брал, но есть духи-женщины и духи-старухи, и даже духи-девочки, которые могут защитить девушек. Может быть, нам духи нужны больше всех, потому что мы – мальчишки с железной дороги, и у нас нет ни родителей, ни дома. Если мы все еще здесь, то только потому, что знаем, как вызывать духов.

Некоторые думают, что мы верим в сверхъестественное, потому что нюхаем клей, вдыхаем героин и пьем такую крепкую деси дару[3], что от нее вырастают усы даже у младенцев. Но этих людей, людей из мира мраморных полов и электрических обогревателей, их не было рядом с мальчишками Психа той зимней ночью, когда полиция прогнала их с вокзала.

Той ночью в городе дул сильный ледяной ветер и превращал пути в камень. У мальчиков не было даже двадцати рупий на всех, чтобы арендовать одеяло на восемь часов, и одеяльщик-валла выругался на них, когда они спросили, не мог бы он дать им одеяло в кредит. Они сидели, дрожа, под потухшим уличным фонарем с разбитым стеклянным плафоном на улице у ночлежки, в которой не осталось свободных мест. В их руки и ноги иглами вонзалась боль. И когда они больше не могли ее выносить, они позвали Психа.

«Извини, что беспокоим тебя снова, – сказали они. – Но мы боимся, что можем умереть».

Разбитый уличный фонарь затрещал и засветился. Мальчики посмотрели вверх. Лучи света, сладкого и желтого, с теплотой полились на них.

«Стойте-ка, – сказал им призрак Психа, – давайте посмотрим, что еще я могу сделать».

Я смотрю на наш дом,

перевернутый вверх тормашками, и насчитываю пять дырок в жестяной крыше. Их, может быть, и больше, но я их не вижу, потому что черный смог снаружи стер с неба все звезды. Я представляю, как по крыше спускается джинн: его глаз вращается, словно ключ в замке, наблюдая за нами в дырку, – он ждет, пока Ма, Папа и Руну-Диди не уснут, чтобы он мог выпить мою душу. Джиннов не существует, но если бы они существовали, то воровали бы только детей, потому что у нас самые вкусные души.

Мои локти на кровати дрожат, поэтому я прислоняюсь ногами к стене. Руну-Диди перестает считать секунды, которые я простоял вверх ногами, и говорит: «Аррей, Джай, я тут, прямо перед тобой, а ты все равно жульничаешь-жульничаешь. Тебе не стыдно, кья?» Голос у нее высокий и взволнованный, потому что она слишком радуется, что я не могу простоять на голове так же долго, как она.

У нас с Диди соревнование по стойке на голове, но оно нечестное. Занятия йогой у нас в школе начинаются с шестого класса, а Руну-Диди в седьмом, так что она может учиться у настоящего учителя. А я в четвертом, поэтому приходится рассчитывать только на Девананда Бабу из телевизора, который говорит, что если дети будут стоять на голове, то они:

♦ никогда в жизни не будут носить очки;

♦ никогда не будут иметь седины в волосах или черных дырок в зубах;

♦ никогда не будут иметь разжижения в мозгах или медлительности в руках и ногах;

♦ всегда будут № 1 в школе + колледже + офисе + дома.

Мне нравится стоять на голове намного больше, чем делать упражнения-пыхтелки, скрестив ноги в позе лотоса, как Девананд Баба. Но если я прямо сейчас продолжу стоять вверх ногами, то сломаю шею, поэтому я плюхаюсь на кровать, которая пахнет порошком кориандра и сырым луком и Ма, кирпичами и цементом и Папой.

– Джай Баба оказался мошенником, – кричит Руну-Диди, как дикторы с лицами, красными от злых новостей, что они должны читать по телевизору каждый вечер. – Неужели наша нация будет просто стоять и смотреть?

– Уфф, Руну, у меня голова болит от твоих криков, – говорит Ма из кухонного угла нашего дома. Она превращает лепешку роти в идеальный круг той же скалкой, которой бьет меня по заднице, если я кричу плохие слова, когда Диди разговаривает с Наной и Нани по мобильному телефону Ма.

– Я победила, победила, победила, – поет Диди. Она громче, чем телевизор соседей и чем плачущий ребенок соседей соседей, и чем другие соседи, которые каждый день ругаются из-за того, кто украл воду из чьей бочки.

Я затыкаю уши пальцами. Губы Руну-Диди двигаются, но она как рыба, что разговаривает пузырьками внутри аквариума. Я не слышу ни слова из ее чик-чириканья. Если бы я жил в большом доме, я бы побежал с заткнутыми ушами наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и забился бы в шкаф. Но мы живем в басти, поэтому в нашем доме всего одна комната. Папа любит говорить, что в этой комнате есть все, что нужно для счастья. Он имеет в виду меня и Диди, и Ма, а не телевизор – лучшую вещь, что у нас есть.

Со своего места на кровати я хорошо вижу телевизор. Он смотрит на меня с полки, еще на ней стоят стальные тарелки и алюминиевые банки. Круглые буквы на экране телевизора гласят: «Дилли: пропавший кот Комиссара полиции обнаружен». Иногда индийские новости написаны такими буквами, словно они сейчас брызнут кровью, особенно когда задаются сложными вопросами, на которые у нас нет ответа, например:

Живет ли в Верховном суде призрак?

или

Голубей-террористов тренирует Пакистан?

или

Бык – лучший клиент в магазине Сари Варанаси?

или

Разгулла[4] разрушила брак актрисы Вины?

Ма любит такие истории, потому что они с Папой могут спорить о них часами.

Мои любимые шоу – это те, которые, как Ма говорит, я еще не дорос смотреть, например, «Полицейский патруль» и «Преступление в прямом эфире». Иногда Ма выключает телевизор прямо посреди убийства, потому что говорит, что ее от этого тошнит. Но иногда и не выключает, потому что ей нравится угадывать злодеев и говорить мне, что полицейские – сычиные дети – не могут обнаружить преступников так же быстро, как она.

Руну-Диди перестала болтать и теперь растягивает руки за спиной. Она думает, что она Усэйн Болт, но она всего лишь бегает эстафеты за школьную команду. Эстафеты – это не настоящий спорт. Вот почему Ма и Папа позволили ей заниматься, хотя некоторые из чач и чачи[5] у нас в басти говорят, что бег приносит девушкам бесчестье. Диди говорит, что люди из басти сразу же заткнутся, как только ее команда выиграет районный турнир, а еще чемпионаты штата.

Пальцы в ушах немеют, поэтому я вытаскиваю их и вытираю о домашние штаны, которые уже забрызганы чернилами и грязью, и жиром. Вся моя одежда грязная, как эти штаны, и форма тоже.

Я просил Ма позволить мне надеть новую форму, которую нам бесплатно дали в школе, но она хранит ее на полке, до которой мне не достать. Она говорит, что только богатые люди выбрасывают одежду, пока она еще цела. Если я покажу ей, что мои коричневые штаны заканчиваются уже сильно выше лодыжек, Ма скажет, что даже кинозвезды теперь носят одежду не по размеру, потому что это сейчас модно.

Она все это выдумывает, чтобы обмануть меня, как раньше, когда я был младше. Она не знает, что каждое утро Пари и Фаиз смеются, когда видят меня и говорят, что я похож на ароматическую палочку, но с ароматом пердежа.

– Ма, слушай, моя форма, – говорю я и останавливаюсь, потому что снаружи раздается такой громкий крик, что мне кажется, он снесет стены нашего дома. Руну-Диди охает, а рука Ма по ошибке хватается за горячую сковородку, и ее лицо сморщивается, как шкурка горькой тыквы.

Я думаю, это Папа пытается нас напугать. Он вечно распевает старые индийские песни хриплым голосом, который катится по улочкам нашей басти, как пустой газовый баллон, будит бездомных собак и детей, заставляя их подвывать. Но тут новый крик бьет в наши стены, Ма выключает плитку, и мы выбегаем из дома.

Холод скользит вверх по босым ногам. По всей улице мечутся тени и голоса. Смог расчесывает мои волосы пальцами, одновременно дымными и влажными. Люди кричат: «Что происходит? Что-то случилось? Кто кричит? Кто-то кричал?» Козы, наряженные хозяевами в старые свитера и рубашки, чтобы они не простудились от холода, прячутся под чарпаями[6] по обе стороны улицы. Огни в хайфай-зданиях возле нашей басти мигают, как светлячки, а затем исчезают. Отключилось электричество.

Я не знаю, где Ма и Руну-Диди. Женщины, звеня стеклянными браслетами, выставляют перед собой фонарики мобильных телефонов и керосиновые лампы, но их свет в смоге слабый-слабый.

Все вокруг выше меня, и их взволнованные бедра и локти попадают мне в лицо, пока они расспрашивают друг друга про крики. Сейчас уже понятно, что крики идут из дома Пьяницы Лалу.

– Там творится что-то плохое, – говорит чача, который живет на нашей улице. – Жена Лалу бегала по басти, спрашивала, не видел ли кто ее сына. Ходила даже на свалку, звала его.

– Да этот Лалу, на, все время бьет жену, бьет детей, – говорит какая-то женщина. – Еще увидите, однажды и его жена исчезнет. На что тогда этот никчемный малый пойдет ради денег? Откуда будет добывать свою выпивку, хаан?

Интересно, кто из сыновей Пьяницы Лалу пропал. Самый старший, Бахадур-заика, учится в моем классе.

Земля дрожит, когда где-то под ней недалеко от нас грохочет метро. Оно выползет из туннеля, приблизится к недостроенным хайфай-домам и заберется по мосту на наземную станцию, прежде чем вернуться обратно в город, потому что именно там заканчивается Фиолетовая ветка. Станция метро новая, и Папа был одним из тех, кто строил ее блестящие стены. Сейчас он строит башню, такую высокую, что у нее на крыше нужно будет поставить мигающие красные огоньки, чтобы они предупреждали пилотов не летать слишком низко.

Крики прекратились. Мне холодно, зубы стучат. Затем из тьмы вырывается рука Руну-Диди, хватает и тащит меня вперед. Она бежит быстро, как будто в эстафете, а я – палочка, которую нужно передать товарищу по команде.

– Стоп, – говорю я и торможу. – Куда мы бежим?

– Ты чего, не слышал, что люди говорили про Бахадура?

– Он потерялся?

– Ты что, не хочешь разузнать побольше?

Руну-Диди не видит мое лицо в смоге, но я киваю. Мы следуем за фонарем, который качается у кого-то в руках, но он недостаточно яркий, чтобы осветить лужи воды, оставшиеся после мытья посуды, и мы постоянно в них наступаем. Вода грязная, и мне надо бы вернуться, но я тоже хочу узнать, что случилось с Бахадуром. Учителя никогда не спрашивают его на уроках из-за заикания. Когда я был во втором классе, я тоже попробовал начать делать ка-ка-ка, но мне за это настучали по пальцам деревянной линейкой. Линейкой намного больнее, чем розгами.

Я почти спотыкаюсь о буйвола Фатимы-бен, который лежит посреди переулка, словно гигантское черное пятно, неотличимое от смога. Ма говорит, что буйвол подобен мудрецу, который медитировал сотни и сотни лет под солнцем, дождем и снегом. Мы с Фаизом как-то раз притворились львами и зарычали на Буйвола-Бабу, и бросались в него галькой, но он даже не моргнул своим большим буйволиным глазом и не помахал на нас изогнутыми назад рогами.

Все фонари и огоньки телефонов остановились возле дома Бахадура. Нам ничего не видно из-за толпы. Я говорю Руну-Диди подождать и проталкиваюсь между ногами, одетыми в штаны, сари и дхоти, и руками, что пахнут керосином, потом, едой и металлом. Мама Бахадура плачет на пороге, сложившись пополам, как лист бумаги: моя Ма – с одной стороны от нее, а наша соседка Шанти-Чачи – с другой. На корточках рядом с ними сидит Пьяница Лалу, его голова дрожит, а красные в прожилках глаза косятся на наши лица.

Я не знаю, как Ма попала сюда раньше меня. Шанти-Чачи гладит маму Бахадура по волосам, по спине и говорит что-то вроде: «Он всего лишь ребенок, он должен быть где-то поблизости. Не мог уйти далеко». Мама Бахадура не перестает рыдать, но промежутки между ее всхлипами становятся дольше. Это потому, что в руках Шанти-Чачи есть магия: Ма говорит, что чачи – лучшая акушерка в мире. Если ребенок рождается синий и тихий, чачи может вернуть румянец ему на щеки и вложить крик в его губы, просто пощекотав его пятки. Ма видит меня в толпе и спрашивает:

– Джай, Бахадур сегодня был в школе?

– Нет, – говорю я. Мама Бахадура выглядит такой грустной, что мне очень хочется вспомнить, когда я в последний раз его видел. Бахадур особо не разговаривает, поэтому никто не замечает, есть он в классе или нет.

И тут из моря ног высовывается Пари и говорит:

– Он не ходил в школу. Мы видели его в прошлый четверг.

Сегодня вторник, а значит, Бахадура нет уже пять дней. Пари и Фаиз бормочут «в сторону – в сторону – в сторону» словно официанты с подносами горячего чая, и люди расступаются перед ними. Затем они встают рядом со мной. Они оба все еще в нашей школьной форме. Ма велела мне переодеваться в домашнюю одежду, как только я вхожу в дом, чтобы моя форма не испачкалась еще сильнее. Она слишком строгая.

– Где ты был? – спрашивает Пари. – Мы тебя повсюду искали.

– Только тут, – говорю я.

Пари заколола челку так высоко, что стала похожа на половину луковичного купола мечети. Прежде чем мне удается спросить, почему до сегодняшнего дня никто не понял, что Бахадур пропал, Пари и Фаиз мне объясняют, ведь они мои друзья, и могут читать мысли у меня в голове.

– Его мамы тут не было неделю или около того, – шепчет Фаиз.

– А его папа…

– …главный в мире алкаш № 1. Даже если бандикут[7] отгрызет ему уши, он этого не поймет, потому что все время пьяный, – громко говорит Пари, словно хочет, чтобы Пьяница Лалу услышал ее. – Чачи-соседки должны были заметить, что Бахадур пропал, как думаешь?

Пари всегда спешит обвинять других, потому что считает, что она сама идеальна.

– Чачи приглядывали за братом и сестрой Бахадура, – объясняет мне Фаиз. – Они думали, что Бахадур гостит у друга.

Я подталкиваю Пари и смотрю в сторону Омвира, который прячется за взрослыми и крутит на пальце колечко, светящееся белым в темноте. Омвир – единственный друг Бахадура, хотя учится в пятом классе и нечасто ходит в школу, потому что ему приходится помогать папе, гладильщику-валле, что выглаживает мятую одежду хайфай-людей.

– Послушай, Омвир, ты не знаешь, где Бахадур? – спрашивает Пари.

Омвир прячется в свой бордовый свитер, но уши мамы Бахадура уже услышали вопрос.

– Он не знает, – говорит она. – Я у него первого спросила.

Пари направляет свою луковицу на Пьяницу Лалу и говорит:

– Должно быть, это все его вина.

Мы каждый день видим, как Пьяница Лалу болтается по басти, изо рта у него капают слюни, он ничего не делает, только воздух тратит. Он из тех попрошаек, что пристают даже к нам с Пари, нет ли у нас лишней монетки, чтобы он мог купить стакан кадак-чая[8]. Это мама Бахадура приносит деньги, работая няней и служанкой для семьи из одного хайфай-здания рядом с нашей басти. Ма и многие другие чачи из басти тоже работают на хайфай-людей, которые там живут.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на эти здания с причудливыми названиями: «Палм Спрингс», «Мэйфэр», «Золотые Ворота» и «Афина». Они совсем рядом с нашей басти, но кажется, что далеко, потому что между нами свалка, а еще – высокая кирпичная стена с колючей проволокой поверх, но Ма говорит, что она недостаточно высокая, чтобы сдержать вонь. За мной много взрослых, но сквозь просветы между их шапками-балаклавами я вижу, что в хайфай-домах уже дали свет. Должно быть, у них есть дизельные генераторы. У нас в басти по-прежнему темно.

– Ну зачем я ушла? – спрашивает мама Бахадура у Шанти-Чачи. – Мне нельзя было оставлять их одних.

– Ее хайфай-семья поехала в Нимрану, и они взяли маму Бахадура с собой. Чтобы присматривать за их детьми, – говорит Пари.

– Что такое Нимрана? – спрашиваю я.

– Это дворец-крепость в Раджастане, – говорит Пари. – На вершине холма.

– А может, Бахадур у своих наны и нани, – говорит кто-то маме Бахадура. – Или с кем-то из своих чач и чачи.

– Я звонила им, – говорит мама Бахадура. – Он не у них.

Пьяница Лалу пытается встать, опираясь на землю рукой.

Кто-то помогает ему подняться, и, качаясь из стороны в сторону, он хромает к нам.

– Где Бахадур? – спрашивает он. – Вы же играете с ним, нет?

Мы отступаем назад, натыкаясь на людей. Омвир и его бордовый свитер исчезают в толпе. Пьяница Лалу опускается перед нами на колени, почти опрокидывается, но ему удается установить свои стариковские глаза вровень с моими. Затем он хватает меня за плечи и трясет туда-сюда, как будто я бутылка газировки и он хочет, чтобы я зашипел. Я пытаюсь вырваться из его рук. Вместо того чтобы прийти мне на выручку, Пари и Фаиз убегают.

– Ты знаешь, где мой сын, да? – спрашивает Пьяница Лалу. Я думаю, что мог бы помочь ему найти Бахадура, потому что я много чего знаю про детективные расследования, но его вонючее дыхание устремляется мне в лицо, и все, чего я хочу – это убежать.

– Оставь этого мальчика в покое, – кричит кто-то.

Мне кажется, что Пьяница Лалу не послушается, но он ерошит мне волосы и бормочет: «Хорошо, хорошо». Потом он отпускает меня.

Папа обычно уходит на работу рано, пока я еще сплю, но на следующее утро я просыпаюсь и чувствую запах скипидара от его рубашки и его шершавые руки, трущие мои щеки.

– Будь осторожен. Идешь в школу и обратно вместе с Руну, слышишь меня? – говорит он.

Я морщу нос. Папа относится ко мне как к маленькому ребенку, хотя мне уже девять лет.

– После занятий – сразу домой, – говорит он. – Не шатайся по Призрачному Базару один. – Он целует меня в лоб и снова говорит: – Ты будешь осторожен?

Интересно, что, по его мнению, случилось с Бахадуром? Он думает, Бахадура украл джинн? Но Папа не верит в джиннов.

Я выхожу на улицу, чтобы сказать ему «окей-тата-пока», потом чищу зубы. Мужчины папиного возраста намыливают лица, кашляют и плюются, словно надеются, что все, что скопилось у них в горле, выпрыгнет на землю. Я хочу проверить, как далеко смогу доплюнуть пеной, поэтому делаю ртом бум-бум взрывы.

– Прекрати сейчас же, Джай, – говорит Ма. Они с Руну-Диди несут горшки и канистры с водой, которую набрали из единственной в нашей басти колонки, что работает, но только с шести до восьми утра и иногда – часок по вечерам. Диди снимает крышки с двух бочек для воды, стоящих по обе стороны от нашей двери, и Ма опрокидывает в них кастрюли и канистры, в спешке обливаясь.

Я заканчиваю чистить зубы.

– Почему ты все еще здесь? – рявкает Ма. – Хочешь опять опоздать в школу?

На самом деле это она опаздывает на работу, поэтому убегает, на ходу заправляя выбившиеся из пучка волосы. Хайфай-мадам, у которой убирается Ма, – злая леди, и она уже поставила два минуса рядом с именем Ма за опоздания. Однажды ночью, когда я делал вид, что сплю, Ма сказала Папе, что мадам угрожала порезать ее на крошечные-крошечные кусочки и бросить их с балкона коршунам, что кружат над высоткой.

Мы с Руну-Диди идем с ведрами, в которые бросили мыло, полотенца и кружки, в туалетный комплекс возле свалки.

Черный смог все еще клубится над нами. Он колет мне глаза, и от него у меня на щеках слезы. Диди дразнит меня, говорит, что я, должно быть, скучаю по Бахадуру.

– Из-за дружка плачешь? – спрашивает она, и я бы велел ей заткнуться, но у туалетов длинные очереди, хоть вход в них и стоит две рупии, и мне надо сосредоточиться на переносе веса с одной ноги на другую, чтобы задница не лопнула.

Смотритель, который сидит за столом у главного входа в туалеты – там, где он делится на дамский и мужской, принимает деньги и пропускает людей целую вечность. Он должен работать с пяти утра до одиннадцати ночи, но он запирает комплекс когда хочет и уходит. Тогда мы должны делать свои дела на свалке. Это бесплатно, но там любой может увидеть твою задницу – и твои одноклассники, и свиньи, и собаки, и такие же старые, как Нана и Нани, коровы, которые слопают твою одежду, если не повезет.

Руну-Диди стоит в очереди в дамский туалет, а я – в мужской. Диди говорит, что мужчины вечно пытаются заглянуть к ним. Видимо, чтобы проверить, чище ли у них туалеты и ванные.

Люди в моей очереди болтают про Бахадура.

– Этот мальчик, наверное, где-нибудь прячется, – говорит один чача, – и ждет, когда мать вышвырнет его отца вон.

Все согласно бормочут. Они решают, что Бахадур вернется домой, когда устанет от драк с бездомными собаками за черствые роти из мусорных куч.

Мужчины обсуждают, как громко кричала мама Бахадура прошлой ночью – так громко, что могла бы напугать духов, что живут на Призрачном Базаре, и шутят о том, сколько им самим понадобилось бы времени, чтобы понять, что один из их собственных детей пропал. Часы – дни – недели – месяцы?

Один чача говорит, что даже если заметит, то не скажет об этом.

– У меня восемь детей. Какая разница – меньше на одного или больше? – говорит он, и все смеются. Смог им тоже щиплет глаза, поэтому они одновременно плачут.

Я добираюсь до конца очереди, отдаю деньги смотрителю и быстро делаю свои дела. Интересно, не сбежал ли Бахадур туда, где туалеты чистые, а ванные пахнут жасмином. Если бы у меня была такая ванная, я бы в ней мылся из ведерка каждый день.

Вернувшись домой, Диди дает мне чай и галеты на завтрак. Галета твердая и безвкусная, но я послушно жую. Мне не удастся поесть ничего другого до полудня. Затем я переодеваюсь в форму, и мы идем в школу.

Хотя Папа мне и запретил, я планирую улизнуть от Руну-Диди, как только смогу. Но вокруг Буйвола-Бабы полно людей, некоторые стоят на пластиковых стульях и чарпаях и вытягивают шеи, чтобы хорошенько все разглядеть. Они преграждают нам путь. Я слышу голос, который узнаю по прошлой ночи.

– Найди моего сына, баба, найди моего сына для меня. Я не отойду отсюда, пока мой Бахадур не найдется, – кричит Пьяница Лалу.

– Ахча, что, теперь ты жить не можешь без сына? – восклицает какая-то женщина. – Что же ты об этом не думал, когда колотил его?

– Только полиция сможет помочь нам, – говорит другая женщина. – Его нет дома уже шесть ночей. Это слишком долго. – Я думаю, это мама Бахадура.

– Мы так опоздаем, – говорит Руну-Диди. Она держит школьную сумку перед собой и использует ее, чтобы расталкивать людей и отодвигать их, и я делаю то же самое. К тому времени, когда мы выбираемся из толпы, волосы у нас грязные, а форма мятая.

Руну-Диди поправляет свой камиз[9]. Прежде чем она успевает меня остановить, я прыгаю через канаву и бегу мимо коров и кур, и собак, и коз, одетых в свитера лучшие, чем у меня, мимо женщины в наушниках, подметающей улицу и слушающей громкую музыку с телефона, и седой бабушки, лущащей фасоль. Моя школьная сумка задевает старика, сидящего на пластиковом стуле: одна ножка стула короче других, и под нее подложены кирпичи. Стул опрокидывается, и старик падает задницей в грязь. Я потираю левое колено, которому немножко больно, и затем снова кидаюсь бежать, и проклятия старика несутся мне вслед вплоть до следующего переулка, который пахнет лепешками чхоле бхатур.

Пари и Фаиз ждут меня возле магазина, который продает «Тау джи», «Чулбуле»[10] и другие соленые закуски, обваленные в масале. Сегодня ярко-красные, зеленые и синие обертки выглядят уныло из-за смога, и муж и жена, которые заправляют магазином, сидят за стойкой в масках. Смог меня не беспокоит так, как их, наверное, потому, что я сильный.

– Этот Фаиз, на, – говорит Пари, как только я присоединюсь к ним, – идиот.

Ее челка-минарет выглядит так, словно рухнет в любую секунду.

– Это ты идиотка, – говорит Фаиз.

– Вы видели? – спрашиваю я. – Пьяница Лалу молится Буйволу-Бабе, как будто Баба – правда бог.

– Мама Бахадура говорила, что пойдет в полицию, – говорит Пари.

– Она экдум – чокнутая, – говорит Фаиз.

– Полиция выгонит нас, если мы пожалуемся, – говорю я. – Они всегда угрожают прислать бульдозеры и снести нашу басти.

– Они ничего не смогут сделать. У нас есть продовольственные карточки, – говорит Пари. – А еще мы платим им хафту. Если они нас вышвырнут, то у кого им вымогать деньги?

– Много у кого, – говорю я. – В Индии больше людей, чем в любой другой стране мира. Кроме Китая. – У меня в зубах застряла галета, и я выковыриваю ее языком.

– Фаиз считает, что Бахадур мертв, – говорит Пари.

– Бахадур наш ровесник. Мы не настолько старые, чтобы умирать.

– Я и не говорил, что он умер, – протестует Фаиз, а затем кашляет. Он сплевывает слюну и вытирает рот руками.

– Может, у Бахадура астма разыгралась из-за смога, он упал в канаву и не смог выбраться, – говорит Пари. – Помните, как он задыхался, когда мы были во втором классе?

– Ты расплакалась, – говорю я.

– Я никогда не плачу, – говорит Пари. – Ма плачет, а я – нет.

– Если бы Бахадур упал в канаву, кто-нибудь бы ему помог. Гляньте, сколько тут народу, – говорит Фаиз.

Я смотрю на людей, что идут мимо нас, и пытаюсь понять, похожи ли они на тех, кто поможет. Но их лица наполовину скрыты платками, чтобы помешать смогу проникнуть в уши, нос и рот. Несколько мужчин и женщин лают что-то в мобильные телефоны сквозь самодельные маски. На обочине – продавец чхоле бхатур, и, хотя лицо у него не закрыто шарфом, оно спряталось в облаке дыма из чана с шипящим горячим маслом, в котором он жарит лепешки бхатур. Его клиенты – рабочие по пути на фабрики и стройки, дворники и плотники, механики и охранники в торговых центрах, которые возвращаются домой после ночной смены. Люди черпают чхоле[11] стальными ложками и жуют, платки спущены на подбородки. Их взгляды направлены в тарелки с горячей едой. Даже если бы на них прямо сейчас шел демон, они не заметили бы.

– Слушайте, – говорю я, – почему мы бы нам не поискать Бахадура? Он либо лежит где-нибудь в больнице…

– Его мама ходила по всем больницам рядом с басти, – говорит Пари. – Женщины в туалетном комплексе говорили об этом.

– А если его украли, то мы можем еще и раскрыть дело о похищении, – говорю я. – В «Полицейском Патруле» рассказывают, как найти пропавшего без вести. Сперва вам надо…

– Может, его джинн украл, – говорит Фаиз, касаясь золотистого тавиза на потертой черной нитке вокруг шеи. Этот амулет защищает его от сглаза и злых джиннов.

– Даже дети не верят в джиннов, – говорит Пари.

Фаиз трет лоб и бороздку белого шрама на левом виске, что проходит совсем рядом с глазом и углубляется, как будто что-то тянет его кожу изнутри.

– Пойдемте, – говорю я. Смотреть, как эти двое спорят – самая скучная штука на земле. – Мы опоздаем на собрание.

Фаиз шагает быстро, даже когда мы добираемся до переулков Призрачного Базара, на котором слишком много и людей, и собак, и велорикшей, и авторикшей, и электрорикшей. Пытаясь поспеть за ним, я не могу делать то, что обычно делаю на базаре, например, посчитать окровавленные козьи копыта, которые продаются в магазине Чачи Афсала или стянуть кусочек дыни у продавца фруктового чаата[12].

Никто мне не поверит, но я на сто процентов пакка, потому что на базаре мой нос становится длиннее от его запахов: чая и сырого мяса, и булочек, и кебабов, и роти. Уши мои тоже растут – из-за звуков ложек, скребущих кастрюли, стука ножей мясников о разделочные доски, гудков рикшей и скутеров, и стрельбы, и ругани, гремящей из залов видеоигр, что прячутся за грязными шторами. Но сегодня мой нос и уши остаются обычного размера, потому что Бахадур исчез, мои друзья дуются, а все вокруг расплывается из-за смога.

Прямо перед нами на землю сыплются искры из гнезда электрических проводов, что висят над базаром.

– Это предупреждение, – говорит Фаиз. – Аллах велит нам быть осторожными.

Пари смотрит на меня, ее брови лезут на лоб.

На всякий случай всю дорогу до школы я заглядываю в канавы, если вдруг Бахадур попал в одну из них. Все, что я вижу – это пустые обертки и дырявые пластиковые пакеты, и яичную скорлупу, и мертвых крыс, и мертвых кошек, и куриц, и бараньи кости, высосанные добела голодными ртами. Никаких следов джиннов, никаких следов Бахадура.

Наша школа закрыта

шестифутовой стеной с колючей проволокой и железными воротами с фиолетовой дверью. Снаружи она выглядит как тюрьмы, которые я видел в кино. У нас даже есть школьный сторож, хотя его никогда не бывает у ворот, потому что он должен выполнять поручения директора: забрать блузку госпожи директор у ее портного на Призрачном Базаре или наполнить гулаб-джамунами[13] ланчбоксы их сына № 1 и сына № 2.

Сегодня сторожа тоже нет. Вместо него есть очередь у двери, слишком узкой, чтобы мы все могли пройти через нее одновременно. Директор не открывает главные ворота полностью, потому что думает, что в школу вместе с нами просочатся какие-нибудь чужаки. Он любит говорить нам, что каждый божий день в Индии пропадают

180 детей. Он говорит: «Чужак – это враг», – он украл эту строчку из песни в каком-то индийском фильме. Но если бы он и правда переживал из-за чужаков, то не стал бы постоянно отсылать сторожа из школы.

Наверное, директор нас ненавидит. Иначе зачем заставлять нас ждать в смоге у ворот зимними утрами, такими, как это, когда холод делает дыхание белым. Даже голуби, сидящие рядком, распушив перья, на обвисшем электрическом проводе над нами, еще не открыли глаза.

– Ну почему эти дети не могут стоять в очереди как следует? – говорит Пари, сердито глядя на несколько коротких очередей, которые ветвятся от основной. – Мы будем стоять здесь вечно.

Она говорит это каждый день.

Самая короткая очередь ползет вперед, словно чтобы доказать, что она не права. Я втискиваюсь в нее за мальчиком из класса Руну-Диди. Из заднего кармана его брюк торчит расческа цвета чая с молоком. Он достает расческу, причесывается, вытаскивает прядки, застрявшие в ее мелких зубьях, и заталкивает ее обратно в карман. Лицо у него все в пятнах, как подгнивший банан.

Пари и Фаиз встают в очередь передо мной.

– Да как вы смеете? – говорю я им, но они ухмыляются, потому что знают, что я шучу, и я ухмыляюсь в ответ. Я оглядываюсь вокруг, чтобы проверить, не объявился ли Бахадур. Может быть, он не знает, что его мама вот-вот вызовет полицию в басти. Но его тут нет, и я не хочу говорить о нем, потому что это сотрет улыбки с лиц Пари и Фаиза. Они уже забыли, что ссорились несколько минут назад.

Я вижу, как до школьных ворот добирается Четвертак. Он девятиклассник, но проваливал экзамены девятого класса уже два или три раза. Его отец – прадхан нашей басти и член «Хинду Самадж» – крикливой партии, которая ненавидит мусульман. Мы теперь почти не видим прадхана, потому что он купил хайфай-квартиру и встречается только со всякими хайфай-людьми. Я не знаю, правда ли это, или Ма просто так говорит, когда колонка в басти пересыхает на несколько дней и приходится скидываться на водяную цистерну.

Четвертак стоит у ворот, направляя движение очереди, словно полицейский на оживленной дороге. Он вытягивает длинную правую руку в воздух ладонью вперед, чтобы наша очередь остановилась. Я сразу подчиняюсь, остальные тоже.

У нас в школе Четвертак – главарь банды, которая избивает учителей и сдает в аренду подставных родителей ученикам, если у них проблемы и директор школы хочет встретиться с их мамой или папой. Четвертак не работает бесплатно, и я не знаю, откуда у этих учеников деньги, чтобы купить папу или маму. Фаиз работает на многих странных работах и отдает большую часть денег своей амми, а немножко откладывает, чтобы покупать любимое мыло «Фиолетовый лотос» и «Крем люкс», и шампунь «Сансилк сияние темных волос». Фаиз говорит, что мама и папа стоят дороже дюжины мыл и шампуней.

Какие-то парни задерживают очередь, чтобы поболтать с Четвертаком. Они вечно рассказывают ему, как наорали на учителя или полицейского, чтобы доказать, что тоже могут быть грубыми и крутыми.

Но Четвертак такой один, потому что:

♦ во-первых, он каждый день заходит в одну тхэку на Призрачном Базаре, чтобы выпить четверть пега дару – именно так он и получил прозвище Четвертак. У него всегда красные опухшие глаза, и он пахнет дару;

♦ во-вторых, он никогда не носит школьную форму;

♦ в-третьих, он одевается во все черное: черная рубашка, черные брюки и черная шаль на плечах, если ему холодно;

♦ в-четвертых, каждое утро, сразу после общего собрания, директор выгоняет Четвертака за то, что он не в форме. Учителя вечно угрожают вычеркнуть его из списков, потому что у него нулевая посещаемость, но до сих пор этого не сделали.

Вместо того чтобы ходить на занятия, Четвертак без дела слоняется по Призрачному Базару, пока не приходит время обеденного перерыва. Тогда он прорывается обратно в школу и стоит под деревом ним на школьной площадке в окружении учеников, которые хотят присоединиться к его банде или нанять членов его банды, и идиоток-старшеклассниц, которые наводят друг на друга пальцы-пистолеты и называют себя Рани-Револьверы. Большинство девушек обходит Четвертака стороной, потому что он вечно пялится на них.

Четвертак – единственный криминальный тип, которого я видел вблизи. Полицейские его никогда не арестовывали, может быть, оттого, что его папа-прадхан подкупил их. Интересно, не заплатил ли кто Четвертаку, чтобы Бахадур исчез. Но кто бы мог такое сделать?

Наша очередь движется вперед.

Я решаю, что Четвертак – мой главный подозреваемый. Он и джинны, но я не могу допросить джиннов. Их, возможно, не существует.

Когда мы достигаем ворот, я набираюсь смелости и говорю Четвертаку:

– А у нас в басти мальчик пропал. – Я раньше никогда с ним не разговаривал, но сейчас стою прямо, как будто собрался петь гимн на собрании. Я слежу за лицом Четвертака, чтобы заметить, не будет ли он выглядеть застигнутым врасплох, ведь хорошие копы и детективы могут понять, что человек врет, по тому, как он моргает или сжимает губы.

Четвертак улыбается масленой улыбкой старшекласснице, стоящей позади меня. Он приглаживает волосы, растущие над губами и на щеках, слишком редкие, чтобы называться настоящими усами и бородой, а ведь он, должно быть, уже очень старый: ему семнадцать или типа того. Затем он говорит «Чало-чало-чало» и пихает меня к воротам.

– Пропавший мальчик, его зовут Бахадур, – говорю я.

Четвертак щелкает пальцами слишком близко к моим ушам, так что их кончики начинают гореть.

– Чал-хут[14], – рычит он.

Я бегу на школьную площадку.

– Ты чокнутый или как? – спрашивает Фаиз. – Зачем ты говорил с этим парнем?

– Четвертак мог бы отрезать тебе руку и бросить в одну из этих урн, – говорит Пари, указывая на урну-пингвина поблизости.

Желтый клюв пингвина открыт так широко, что в него могут поместиться наши головы. Его белый животик кричит «ВОСПОЛЬЗУЙСЯ МНОЙ». Обертки от ирисок рассыпаны по полу вокруг, потому что ученики бросают мусор в клюв пингвина издалека и промахиваются.

– Я занимался детективной работой, – говорю я Пари.

Следующая война между Индией и Пакистаном, которая может разразиться в любой момент, как говорят в новостях, началась в нашем классе. Из-за того, кто должен выиграть в «Маленьких Чемпионах Са Ре Га Ма Па». Индусская сторона считает, что лучший певец на конкурсе – Анкит, пухлый мальчик, которого все зовут Джалеби, потому что у него сладкий-пресладкий голос. Пакистанская сторона хочет, чтобы выиграла Саира, мусульманская девочка в хиджабе, которая, наверное, на голову ниже меня ростом, – по утрам она ходит в школу, а во второй половине дня поет на улицах Мумбаи за деньги, чтобы прокормить свою семью. Мы с Пари пытаемся всем рассказать, что пропал Бахадур. Половина моих одноклассников это уже знает, потому что живут с нами в одной басти. Но им плевать на Бахадура, у них война в разгаре.

– Люди Саиры убивают коров и индусов, – говорит Гаурав, которому мама каждое утро ставит пальцем красное пятнышко-тилак на лоб, словно отправляя его на сражение.

Фаиз никогда меня не убьет. Он сам даже иногда забывает, что он мусульманин.

– Гаурав – осел, – шепчу я Фаизу.

В нашем классе, кроме Фаиза, девять или десять мусульманских детей. Они тихо сидят за открытыми учебниками. Мы с Фаизом занимаем места за партой в третьем ряду. Пари сидит рядом с нами. Она делит парту с Танви, у которой рюкзак в форме кусочка арбуза, розовый с черными косточками.

– А что, если Четвертак и правда украл Бахадура? – спрашиваю я у Пари. – Может, это его новый бизнес – воровать детей. Может, он теперь и подставных детей сдает в аренду, как подставных родителей.

– Четвертак даже не знает, кто такой Бахадур, с чего бы? – говорит Пари.

– Я видела, как Четвертак высмеивал Бахадура, – объявляет Танви, поглаживая свой рюкзак, как кошку. – Он называет его Ба-Ба-Ба-Бахадур.

В класс заходит Кирпал-сэр. «Тишина, тишина», – кричит он, поворачиваясь к доске и ухватив кусок мела кончиками пальцев. Рука у него дрожит, потому что год назад она сломалась и неправильно срослась. Он пишет на самом верху доски слово КАРТЫ и под ним слово ИНДИЯ, затем начинает рисовать неровную карту Индии.

– Бачао-бачао, – шепчу я Пари. – Я всего лишь бедненький мелок, а этот учитель сейчас задушит меня до смерти.

Все остальные тоже шепчутся, но Пари хмурится и шипит:

– Шшш, шшш.

Я сгибаю правую руку, как будто это голова кобры, и впиваюсь клыками в ее левое плечо.

– Сэр, учитель-сэр, – кричит Пари.

Я вжимаюсь в стул, пока большая часть меня не оказывается под столом. Так Кирпал-сэр не сможет меня увидеть. В классе темнее обычного из-за смога.

Пари встает с поднятой рукой и снова кричит: «Учитель-сэр!»

– Что? – спрашивает он раздраженно, может быть, оттого, что ненавидит рисовать.

– Вам не кажется, что вы сперва должны проверить нашу посещаемость? – спрашивает Пари.

Кто-то из учеников хихикает. Фаиз чихает, не отрываясь от ругательства, которое он вырезает на нашей парте циркулем.

– Сэр, – говорит Пари, – если вы устроите перекличку, мы сможем понять, все ли присутствуют или нет.

Я сажусь ровно. Конечно, Пари бы никогда не наябедничала на меня.

Кирпал-сэр кладет мел на стол, и тот катится к журналу посещаемости, который он никогда не открывает. Его нос дергается, как это обычно бывает, когда он достает деревянную линейку и начинает размахивать ею.

– Сэр, вы помните Бахадура, он сидел вон там, – говорит Пари, обернувшись, чтобы посмотреть на место в последнем ряду позади нее. – Мы вчера обнаружили, что его нет дома уже пять дней.

– И что я должен делать? Пойти искать его на рынке? Его родителям следует подать заявление в полицию.

– Если ученик отсутствует в течение двух-трех дней, разве школа не должна сообщить его семье?

Пари изо всех сил таращит глаза и говорит нараспев, но ее ужимки не могут одурачить Кирпал-сэра.

– О-оу, – бормочет Фаиз, его циркуль все еще вырезает буквы. – У Пари проблемы. Большие проблемы.

Нам понятно, почему Пари задает Кирпал-сэру эти вопросы. Нельзя, чтобы мы замечали, что кто-то пропал, спустя целых пять дней. Но перекличка Кирпал-сэра уже не поможет Бахадуру. Слишком поздно.

Я единственный, кто может что-то с этим сделать. Я смогу найти Бахадура, потому что я видел сотни программ по телевизору и точно знаю, как детективы вроде Бемкеша Бакши ловят плохих людей, что воруют детей, и золото, и жен, и бриллианты.

Склонив голову, Кирпал-сэр ходит вокруг стола, словно стол – это храм, а он молча молится.

– Если я буду каждое утро проверять посещаемость, то кто будет учить? Ты? Ты будешь учить? Ты? – Кирпал-сэр тыкает пальцем в учеников на первом ряду, потом потирает правое запястье.

Пари оттопырила нижнюю губу, как будто вот-вот разревется. Фаиз возвращает циркуль в коробку для черчения, хотя он не закончил вырезать на столе ха-ра-ми[15] со стрелочкой, указывающей на мальчика слева от него.

– Сколько вас здесь? Сорок, пятьдесят? – спрашивает Кирпал-сэр. – Знаешь, сколько понадобится времени, чтобы назвать каждое имя?

Пари садится и тычет в свою челку-купол карандашом. Несколько прядей вываливаются. Она пытается сдержать слезы. Это в новинку для нее. Она не привыкла, чтобы на нее кричали, как на всех нас.

– А ваши родители постоянно забирают вас из школы, чтобы свозить в родные места, ни слова нам не говоря, – продолжает Кирпал-сэр, хотя Пари не пропустила ни единого учебного дня. – Вы все вылетите отсюда, если я буду поступать по правилам.

– Сэр, но мы же вам ничего не сделаем, если вы отметите, что нас нет, – говорю я. – Мы еще маленькие.

– Аррей, паагал, – говорит Фаиз себе под нос, – ты что, совсем не умеешь держать язык за зубами?

Весь класс затихает, не считая шмыганья носом и покашливаний. Я слышу, как учителя в соседних классах задают вопросы, а пронзительные голоса учеников хором отвечают. Брови Кирпал-сэра сходятся в латинскую букву V.

Затем он берется за пыльный мелок и поворачивается к доске.

– Кто-нибудь иной устроил бы тебе хорошую порку, – шепчет Фаиз.

Я так не думаю. Я не сказал ничего плохого.

В прошлом году Четвертак проклял сэра и превратил его в мышь. Это случилось после того, как сэр вычеркнул имена трех старшеклассников из журнала, потому что они не посещали школу четыре месяца. Неделю спустя, когда Кирпал-сэр отправился домой на своем старом мопеде «Баджадж Четак», парни Четвертака последовали за ним и, как только он остановился на красном светофоре, настучали ему по голове железными прутьями. Он был в шлеме, поэтому я не думаю, что они хотели его убить: это было предупреждение, вроде тех, что делает Ма, когда смотрит на меня несколько секунд и ждет, перестану ли я делать то, что ее бесит, прежде чем начать кричать на меня.

В итоге парни Четвертака сломали сэру кость на правой руке. Несколько дней после этого мы не ходили в школу, потому что учителя устроили забастовку, требуя у властей защиты, но потом они вернулись, и поэтому нам тоже пришлось вернуться. Два парня, которых в конце концов полиция арестовала за нападение, были не из нашей школы, поэтому Четвертака не исключили. С того дня Кирпал-сэр перестал делать перекличку, но журнал все время носит под мышкой. Это никакой не секрет. Даже директор знает, что сэр никогда больше никого не выгонит за прогулы.

Мел Кирпал-сэра опять скрипит. Некоторые из мальчиков на первом ряду вывернули шеи, чтобы посмотреть на меня. Я задираю верхнюю губу и показываю им передние зубы. Они хихикают и отворачиваются.

Пари черкает на газете, в которую обернут ее учебник по общественным наукам. У Фаиза приступ чихания. Я отодвигаюсь, чтобы его сопли-пули не попали в меня.

– Тишина, – разворачивается и кричит Кирпал-сэр. Я думаю, что он произносит «тишина» чаще, чем любое другое слово; наверное, он кричит его даже во сне. Он кидает мел в мою сторону, но промахивается, и мел падает между нашими с Пари партами.

– Но сэр, – говорю я, – я ничего не делал.

Он берет журнал в левую руку и шелестит страницами неловкой правой рукой.

– А вот и ты, – говорит он. Он поднимает брови на меня, когда говорит «ты». Затем достает ручку, прикрепленную к карману рубашки, пишет что-то на странице, захлопывает журнал и бросает его на стол. – Ну вот. Доволен?

Я не знаю, почему я должен быть доволен.

– И что ты тут до сих пор делаешь? – говорит Кирпал-сэр. – Давай, Джай, собирай вещи. Я отметил твое отсутствие, как ты и хотел. А это значит, Хузур, что у вас выходной, – он машет руками в сторону двери классной комнаты. – Пошел вон.

– Если тебе просто так дают выходной, – говорит Фаиз, – то бери его.

Я не хочу выходной. Не хочу пропустить обед, потому что тогда я останусь голодным до ужина, а до него больше часов, чем я могу сосчитать на пальцах.

– Вон, сейчас же, – говорит Кирпал-сэр. Весь класс молчит. Все поражены, что сэр показывает свой гнев вместо того, чтобы проглотить его, как обычно.

– Сэр…

– Тут есть другие ученики, которые, в отличие от тебя, хотят учиться. Oни надеются стать врачами и инженерами, и тому подобное. Но, – в уголках рта у него пена слюны, – твоя судьба – стать гундой. А этому ты лучше научишься за воротами школы.

Гнев из живота перепрыгивает мне на грудь, руки и ноги. Я бы хотел, чтобы парни Четвертака тогда убили Кирпал-сэра. Он ужасный учитель.

Я запихиваю вещи в сумку, выхожу в коридор и встаю на цыпочки, чтобы заглянуть за стену школы. Может быть, Четвертак там. Спрошу его, можно ли мне стать членом его банды.

Кирпал-сэр вырывается в коридор, все лицо у него в странном холодном поту – и говорит:

– Эй, бездельник, разве я не велел тебе идти вон? Никакого бесплатного обеда сегодня.

Меня выгоняли из класса и раньше, потому что я забывал сделать домашнее задание или ввязывался в драку, но меня никогда не выгоняли из школы. Я иду к воротам, останавливаюсь пнуть пингвинов и ни разу не оглядываюсь. Я брошу школу навсегда и буду вести жизнь преступника, как Четвертак. Я стану самым страшным доном в целой Индии, и все будут меня бояться. Мое лицо будут показывать по телевизору, а я буду прятаться за большими темными очками, и буду лишь немного похож на себя, но никто не сможет быть уверен, что это я, даже Ма, или Папа, или Руну-Диди.

Я иду по Призрачному Базару и воображаю свою

преступную жизнь гунды. Это будет нелегко. Придется вырасти высоким и тяжелым, потому что только тогда люди будут воспринимать меня всерьез. Сейчас даже лавочники относятся ко мне как к шелудивому псу. Когда я прижимаюсь носом к стеклянным шкафчикам, в которых они выставляют свои товары: оранжевые ряды халвы и полумесяцы пирожков гуджия, украшенные пудрой зеленого кардамона, – они стучат мне по голове метлами и угрожают облить холодной водой из кружки.

Ноги соскальзывают в ямку на мостовой. «Бета, смотри куда идешь», – говорит какой-то чача, лицо у него все в складках, как моя рубашка. Он прихлебывает чай в чайной, которая выходит в переулок. По радио играет песня из старого индийского фильма, которую очень любит Папа. «Это путешествие так прекрасно», – поет герой.

Мужчины, сидящие на бочках высотой до колена и перевернутых пластиковых ящиках рядом с заботливым чачей, не видят меня. У них грустные глаза, потому что сегодня им не предложили никакой работы. Должно быть, они все утро простояли на развязке у шоссе и ждали бригадиров, что подъезжают на джипах и грузовиках, чтобы нанять людей для укладки кирпича или покраски стен. Мужчин слишком много, а бригадиров слишком мало, поэтому не все получают работу.

Папа тоже так стоял и ждал на шоссе, пока не получил хорошую работу на Фиолетовой ветке метро, а потом на стройке. Он рассказывал о злодеях-бригадирах, которые крадут деньги у своих рабочих и заставляют их мыть хайфай-окна, болтаясь в потрепанных веревочных люльках. Папа говорит, что не хочет для меня такой опасной жизни, поэтому я должен хорошо учиться и получить работу в офисе и сам стать хайфай-человеком.

Мне начинает жечь глаза, когда я думаю о том, как ему будет стыдно, если я стану гундой-преступником. Я решаю, что все-таки не хочу быть Четвертаком-2.

Я поворачиваю в переулок, ведущий к нашей басти, и кашляю, прикрыв рот рукой. Таким образом, если какая-нибудь леди из маминой сети в басти увидит меня и нажалуется Ма, что я прогуливаю уроки, то ей придется добавить, что я выглядел немножко больным.

Я осознаю, что кашель вышел громкий, как самолет. Что-то не так, но я не могу понять, что. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Задерживаю дыхание и прислушиваюсь. Сердце стучит в ребра. Я широко открываю рот, выдыхаю воздух и ловлю его обратно, как делает Девананд Баба по телевизору. Постепенно узлы в животе слабеют. И тут я понимаю, что не так.

Переулок тих и пуст. Никого нет: ни дедушек, читающих газеты, ни безработных мужчин, играющих в карты, ни матерей, замачивающих одежду в старых ведрах из-под краски, ни малышей с грязными коленками, вьющихся вокруг них. Грязная посуда, кое-где наполовину вымытая, разбросана вокруг пластиковых бочек с водой, что стоят у каждой двери в нашей басти. Что-то грохочет за завесой смога. Может быть, это джинн. Меня охватывает плохое предчувствие. Хочется писать.

Слева от меня скрипит дверь. Я отпрыгиваю. Меня сейчас поймают. Но это просто женщина в сари. Пробор волос у нее в ярко-красной пасте, паста размазана по всему лицу.

– Мальчик, у тебя мозгов нет? – рычит она. – Тут у нас повсюду полицейские. Хочешь, чтобы они тебя поймали?

Я трясу головой, но в туалет уже не так хочется. Полицейские, конечно, страшные, но не такие страшные, как джинны. Я хочу спросить у женщины, почему здесь полицейские и привезли ли они с собой бульдозеры, чтобы напугать нас, и не пора ли кому-нибудь начать собирать деньги, чтобы откупиться от них, но вместо этого говорю:

– А у вас синдур по щекам размазался.

– Что подумает твоя мама? – спрашивает женщина. – Она так много работает, что у нее даже нет времени помолиться в храме, и вот, посмотрите-ка на него. Прогуливаешь уроки и развлекаешься, да? Не делай этого, мальчик. Не разочаровывай свою маму. Возвращайся в школу сейчас же. Не то однажды пожалеешь об этом. Понимаешь, о чем я?

– Понял, – говорю я. Мне не кажется, что они с Ма подруги.

– И чтоб я тебя тут больше не видела, – говорит она и закрывает дверь у меня перед носом.

Поверить не могу: из-за мамы Бахадура к нам в басти пришла полиция. Вот почему все прячутся. Я тоже должен бы спрятаться, но мне хочется разузнать, что делают полицейские. Полиция должна нам «служить» и «давать защиту», но копы, которых я вижу на Призрачном Базаре, делают все наоборот. Они пристают к лавочникам, набивают животы бесплатной едой с тележек разносчиков и предлагают тем, кто задержался с уплатой хафты, выбрать между ударом дубинкой по заднице и визитом бульдозера.

Смог на этот раз мне на руку, это хорошее укрытие. Я жмусь к обочине переулка, поближе к бочкам с водой, хотя земля возле них топкая из-за постоянного мытья посуды. Я прохожу мимо двух продавцов с тележками, накрывающих свои овощи и фрукты брезентом. Недалеко от них сидят на корточках три сапожника, черные щетинки щеток для обуви торчат из мешков на их плечах. Они готовы сделать на старт-внимание-марш при первом же намеке на неприятности.

Я не испуган, как все эти люди. И я не бесхребетный, как второй муж Шанти-Чачи. Говорят, он делает все, что ему прикажет чачи: готовит ей, стирает ее нижние юбки и развешивает их сушиться, даже когда вся улица его видит. Чачи зарабатывает акушеркой больше денег, чем ее муж, хотя у него целых две работы.

Я вижу Буйвола-Бабу на обычном месте посреди переулка и полицейского в форме цвета хаки. За копом также наблюдают: Фатима-бен, которая, наверное, переживает, что полицейский сделает что-нибудь плохое с ее буйволом, дедушки, скрестившие руки на груди, матери с младенцами на бедрах, дети, которые не ходят в школу, чтобы шить или готовить на дому, ма Бахадура и Пьяница Лалу, хотя они даже не живут на этой улице.

Я подбираюсь поближе, шныряя под бельевыми веревками, тяжелыми от мокрых рубашек и сари, чьи края касаются моих волос. Всего в двух домах от места, где все стоят, – черная бочка с водой у закрытой двери. Это идеальное укрытие. Я кладу школьную сумку, сажусь за бочкой и делаю дыхание легким, чтобы никто меня не услышал. И выглядываю одним глазом.

Полицейский пихает Буйвола-Бабу ботинками и спрашивает у Пьяницы Лалу:

– Так это правда? Это животное никогда не встает? Как же оно ест?

Может быть, полицейский думает, что Буйвол-Баба прячет Бахадура под своей грязной задницей.

Второй полицейский выходит из чьего-то дома. На нем рубашка цвета хаки с красными нашивками в форме стрел, указывающих вниз.

Только старшие констебли носят такие нашивки. Я знаю, потому что в прошлом месяце видел эпизод «Преступления в прямом эфире» про мошенника, который обманывал людей, одевшись в форму старшего констебля. Фальшивый коп даже зашел в полицейские казармы в Джайпуре попить чаю с настоящими копами и смылся с их кошельками.

– Подружился с буйволом? Неплохо, неплохо, – говорит старший констебль полицейскому, у которого нет никаких значков на рукаве, а значит, младшему. Потом старший переступает через хвост Буйвола-Бабы, чтобы встать перед мамой Бахадура.

– Ваш мальчик, у него есть проблема, как я понял, – говорит старший. – Он тугодум, да?

– Мой сын хорошо учится, – говорит мама Бахадура. Голос у нее охрип от плача и крика, но он будто светится алым, потому что внутри тлеет гнев. – Спросите в школе, они вам скажут. У него небольшие проблемы с речью, но учителя говорят, что все налаживается.

Старший констебль поджимает губы и выдыхает воздух в лицо мамы Бахадура. Она даже не вздрагивает.

– На мой взгляд, – говорит младший констебль, – лучше всего несколько дней подождать. Я видел много таких случаев. Дети сбегают, потому что хотят свободы, а потом прибегают обратно, потому что понимают, что свобода их не накормит.

– Хотя, – говорит старший, – похоже, ваш муж… ну… как бы сказать, – он бросает взгляд на Пьяницу Лалу, и тот опускает голову, – плохо обращался с вашим сыном?

Переулок заполняет колючая тишина, прерываемая кудахтаньем кур, которые сбежали из криво сплетенных проволочных клеток, и блеяньем козы из чьего-то дома.

Никто у нас в басти не хочет, чтобы Пьяница Лалу оказался в тюрьме. Но и соврать нельзя, потому что старший констебль умный. Мне это ясно, потому что он молодой, как студент колледжа, а уже старший констебль, и задает точно такие же вопросы, как хорошие копы по телевизору. Он не хочет денег от нас. Его единственная миссия – сажать плохих парней за решетку.

– Сааб, ну кто хоть раз не бил своих детей, хаан, сааб? – отвечает за Пьяницу Лалу мужчина, который стоит рядом с ним. – Это же не значит, что нужно убегать. Наши дети умнее нас. Они знают, что мы желаем им лишь добра.

Старший констебль изучает лицо мужчины, мужчина нервно смеется и смотрит в сторону: на серебристые внутренности пустых пакетиков из-под намкина на земле и на малышей, что пытаются стряхнуть руки придерживающих их мам.

Пьяница Лалу открывает рот. Слова не выходят. Затем он трясется, словно сквозь его руки и ноги проходит какой-то поток из-под земли.

Пари и Фаиз не поверят мне, когда я расскажу им про то, что сейчас наблюдаю. Просто прекрасно, что моя серая форма – хороший камуфляж в смоге.

– Ты, – кричит старший констебль, указывая на меня. – Иди сюда сейчас же.

Я ударяюсь головой о бочку, когда быстро ныряю вниз, но уже понимаю, что был недостаточно быстр. «Он скормит тебе твое собственное дерьмо», – думаю я. Я однажды слышал, как это сказал мой одноклассник Гаурав-который-ненавидит-мусульман: он рассказывал, что Четвертак делает с теми, кто переходит ему дорогу.

– Куда он делся? Где этот мальчишка?

Мой взгляд прикован к повернутой в небо белой тарелке антенны на краю жестяной крыши с другой стороны переулка. Если я буду смотреть на нее в оба глаза, по-настоящему смотреть на нее, то перестану видеть все остальное. Все исчезнет, даже этот полицейский.

Но он уже стоит рядом со мной и барабанит пальцами по крышке бочки. Снимает фуражку цвета хаки. Тугая резинка оставила красную полоску посреди его лба.

– Поглядим, как она на тебе смотрится, – говорит он, широко улыбаясь и размахивая фуражкой у меня перед носом.

Я уворачиваюсь от фуражки, которая пахнет подмышками и, возможно, тюрьмой.

– Не хочешь? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я таким тихим голосом, что сам себя не слышу. Полицейский возвращает фуражку на голову, но не натягивает ее на лоб. Потом соскребает грязь с черных кожаных ботинок о кирпич. Подошва его левого ботинка еле держится, швы хлипкие, как нитки слюны. Его ботинки такие же рваные, как мои старые.

– Сегодня нет школы? – спрашивает он.

Я не кашлял, поэтому говорю:

– Дизентерия. Учитель отправил меня домой.

– О-оу, – говорит полицейский. – Съел что нельзя, да? Мама невкусно готовит?

– Нет, вкусно, очень вкусно.

Сегодня все идет не так, и все из-за Бахадура.

– Мальчик, которого мы ищем, – говорит он, – знаешь его? Он учится в твоей школе?

– В моем классе.

– Он говорил что-нибудь про побег?

– Бахадур не может говорить. Заикается он, понятно? Он не может произносить слова, как остальные дети.

– А как же его отец? – Старший констебль понижает голос. – Этот мальчик говорил что-нибудь о том, что отец избивает его?

– Может быть, из-за этого Бахадур и сбежал. Но Фаиз думает, что его украли джинны.

– Джинны?

– Фаиз говорит, что джиннов создал Аллах. Есть добрые и злые джинны, как есть добрые и злые люди. Бахадура мог украсть злой джинн.

– Фаиз – это твой друг?

– Да.

Я чувствую себя немного виноватым из-за того, что ябедничаю старшему констеблю, но я ведь помогаю ему в расследовании. То, что я расскажу, окажется важной зацепкой, которая поможет ему раскрыть дело. И тогда какой-нибудь ребенок-актер сыграет меня в эпизоде «Полицейского патруля». Его назовут «Таинственное исчезновение невинного мальчика из трущоб – Часть 1» или «В поисках пропавшего заики: Душераздирающая сага о жизни в трущобах». У эпизодов «Полицейского патруля» всегда потрясающе названия.

– У нас в тюрьмах недостаточно места и для людей. Если еще начнем арестовывать джиннов, куда мы их посадим? – спрашивает полицейский.

Он смеется надо мной, но я не против. Я просто хочу угадать, каких слов он от меня ждет, чтобы я мог их сказать, и он бы нашел Бахадура. А еще у меня уже болит шея, оттого что я смотрю на него снизу вверх.

Полицейский скребет щеки. Мой живот урчит. Фаиз обычно помогает его унять, давая мне засахаренный фенхель из кармана, который он ворует из дхабы, где работает официантом по воскресеньям.

– Может, Бахадуру было тут скучно? – спрашивает полицейский.

Мой живот снова урчит, и я нажимаю на него, чтобы он утих.

– Его мама так сказала? – спрашиваю я. – Это она вам позвонила, да? Мы никогда не звоним в полицию.

Я сказал лишнее, но лицо у полицейского остается пустым. Он поддергивает брюки, поправляет фуражку и поворачивается, чтобы уйти.

– Через две улицы есть сапожник, – говорю я ему вслед.

Он останавливается и смотрит на меня так, как будто видит меня впервые только сейчас.

– Для ваших ботинок, – говорю я. – Очень хороший. Его зовут Сулайман, и после него ботинки будут выглядеть так, словно на них вообще нет швов, и он…

– И президент наградил его орденом Падма Шри за его службу? – спрашивает полицейский. Я не отвечаю, потому что это шутка, но не смешная.

Он отступает туда, где стоят все остальные. Кивает головой младшему констеблю: три коротких кивка, похожие на какой-то секретный сигнал, как между боулерами и филдерами в крикете. Нам с Пари и Фаизом тоже нужно придумать секретный сигнал.

– Здесь не на что смотреть, – кричит младший констебль. – Вы все, и я сейчас про всех вас, возвращайтесь по домам.

Отцы, матери и дети прячутся по домам, но коричневая коза в пятнистом свитере, в котором она выглядит частично леопардом, выходит из дома и бодает ногу младшего констебля.

– Ублюдина, – говорит он и пинает козу.

Я смеюсь. Выходит громче, чем хотелось бы.

– Чего пялишься? – спрашивает младший констебль. – На мобильник меня снимаешь?

– У меня нет телефона, – кричу я, чтобы он меня не арестовал. Я отхожу от своей бочки-укрытия, медленно, как киногерой, на которого направлен пистолет, и выворачиваю карманы брюк, чтобы он увидел, что в них лишь бита от школьной доски для игры в каррум[16], которую я забыл вернуть на место.

– Этот чокра сейчас сделает тут дело № 2, – говорит старший констебль младшему. – Пусть идет.

Я хватаю школьную сумку и бросаюсь за угол дома, у которого прятался, в переулок, такой узкий, что только дети, козы и собаки могут поместиться внутри. Здесь безопасно, хотя земля вся в козьих какашках.

Мои плечи касаются стен. Грязь попадает на форму. Ма сегодня будет очень расстроена из-за меня.

Я подбираюсь к выходу из переулка, держу ушки на макушке, чтобы уловить даже шепот, и выглядываю наружу. Младший констебль размахивает палкой, которую он, должно быть, поднял с земли.

– Все по домам! – кричит он на людей, которые все еще стоят в переулке. – Вы двое, останьтесь, – говорит он маме Бахадура и Пьянице Лалу.

Старший констебль подходит к ним поближе и что-то говорит, но я не слышу, что именно. Мама Бахадура крутит золотую цепочку на шее и пытается расстегнуть застежку. Пьяница Лалу тянется ей помочь, но мама Бахадура отталкивает его. Она любит свою золотую цепочку.

Когда несколько месяцев назад по басти пошли слухи, что у мамы Бахадура появилась цепочка из золота в двадцать четыре карата, и не подделка, как блестящие ожерелья с Призрачного Базара, Папа сказал, что она, наверное, украла ее у своей хайфай-мадам. Но мама Бахадура отвечала всем, что мадам ей ее подарила.

Ма сказала, что маме Бахадура не повезло с браком, но повезло с работой, и что у каждого человека в жизни есть то, что идет хорошо, и то, что идет плохо: хорошие или плохие дети, добрые или злые соседи, боль в костях, которую врачи могут вылечить легко или не могут вылечить вообще – так ты понимаешь, что боги по крайней мере попытались быть справедливыми. Ма сказала Папе, что пусть лучше у нее будет муж, который ее не бьет, чем цепочка из настоящего золота. Папа как будто немножко подрос после этих слов.

Теперь мама Бахадура расстегивает цепочку, кладет ее на ладонь и протягивает в сторону старшего констебля. Он отпрыгивает, как будто она попросила его потрогать огонь. Она поворачивается к Пьянице Лалу, но тот опять начинает трястись. Он ни на что не годен. Могу поспорить, она бы хотела, чтобы с ней была ее леди-босс, а не муж.

– Как я могу принять подарок от женщины? – говорит старший констебль. – Я не могу это принять, нет. – Голос у него глянцевый, как яблоки, которые продавцы натирают воском по утрам.

Мама Бахадура всасывает воздух сквозь сжатые зубы, шлепает Пьяницу Лалу по запястью и протягивает ему свою золотую цепочку. Старший констебль оглядывается, наверное, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Поблизости только младший констебль, который рисует палкой линии на земле, Буйвол-Баба и я, но меня он не видит.

– Бахадур ки Ма, ты уверена? – спрашивает наконец Пьяница Лалу и трясет кулаком с цепочкой над ее головой.

– Все в порядке, – отвечает она. – Ничего.

– Если вы двое хотите поспорить, то делайте это у себя дома, – говорит им старший констебль. – Я здесь не для того, чтобы усмирять семейные разборки мийя с биви. Но кое-что я сделать могу, да и должен: арестовать вас за нарушение общественного порядка.

– Простите нас, сааб, – говорит Пьяница Лалу, передает золотую цепочку старшему констеблю, и тот быстро кладет ее в карман.

Полицейские из «Преступления в прямом эфире» никогда не берут взяток, даже у мужчин. Я чувствую себя плохим детективом, потому что не увидел злодея в старшем констебле.

– Ваш сын, – говорит тот, – дайте ему пару недель. Если не вернется, дайте мне знать.

– Но сааб, – говорит мама Бахадура, – ты же сказал, что начнешь искать его прямо сейчас?

– Всему свое время, – говорит старший. Затем он обращается младшему: – Отчеты сами себя не напишут. Чало, бхай, поторопись.

– От вас одни проблемы, от всех вас, – говорит младший констебль Пьянице Лалу. – Воруете электричество с путей, гоните самогон по домам, проигрываете все, что имеете. Будете продолжать бузить – муниципалитет пришлет бульдозеры, чтобы снести ваши дома.

Фатима выходит из дома после ухода полицейских, чешет Буйвола-Бабу между рогами и кормит его горсткой шпината. Я не хочу, чтобы нашу басти снесли бульдозерами. Когда я найду Бахадура, то врежу ему как следует за все эти неприятности. И он даже не станет меня останавливать, потому что в глубине души будет знать, что получает за дело.

Бахадур

Мальчик издали наблюдал, как трое закутанных в одеяла мужчин сгрудились у костра. Языки пламени с пеплом поднимались из большого металлического таза, в котором раньше возили цемент на стройке. Ладони мужчин замерли над огнем, словно совершая торжественный ритуал. Желтые искры подскакивали выше их лиц, но руки не возвращались в складки одеял.

Между этими мужчинами была некая молчаливая общность, из-за которой Бахадуру захотелось стать старше, чтобы он тоже мог присесть рядом с ними. Но он был всего лишь мальчишкой, что прятался под тележкой, от которой пахло гуавой – ее слабый аромат стекал к нему сквозь прогорклый зимний воздух.

Хозяин тележки спал на пешеходной тропинке неподалеку, тело повернуто к запертым ставням какого-то магазина и, словно труп, с головы до ног накрыто простыней, недостаточно толстой, чтобы заглушить его храп. Бахадур тщательно поискал гуаву под сложенными листами брезента и мешками на тележке, но не нашел ни одной. Ее хозяин, должно быть, ходил долго и далеко, чтобы продать все фрукты до единого.

Бахадур не мог сказать точно, как долго он наблюдал за мужчинами. Было далеко за полночь, и он знал, что должен спать, но он мерз и ему хотелось пройтись, чтобы немного согреться. Он вылез из-под тележки и обернулся, чтобы снова взглянуть на мужчин. Они что-то пили из общей бутылки: каждый делал по глотку, затем вытирал горлышко рукавом свитера, прежде чем передать бутылку дальше. Через час они будут дремать у костра, с кирпичами под головой вместо подушек, с ногами, наполовину укрытыми разложенными по переулку одеялами.

Переулки Призрачного Базара разверзались вокруг Бахадура как зияющие уста демонов. Ему не было страшно. Раньше – было: в первые ночи, когда он стал спать на улице, если мать оставалась на ночь в квартире, где работала, чтобы приглядывать за болеющим ребенком мадам или прислуживать гостям на вечеринке, которую устраивала мадам. До тех пор Бахадур видел базар только днем, когда он был полон и людей, и животных, и транспорта, и богов, призванных молитвами, доносящимися из громкоговорителей храма, сикхской гурдвары и мечети. Все запахи и звуки были настолько плотными, что просачивались сквозь него, словно он был сделан из марли.

Но в семь лет, когда он впервые прокрался на базар поздно ночью, чтобы сбежать от отца, неподвижность базара напугала его. Небо клубилось черно-синим над спутанными проводами и пыльными уличными фонарями. Рынок был в основном пуст, не считая свернувшихся тел спящих людей. Потом уши привыкли к постоянному далекому грохоту шоссе. Нос научился улавливать слабейшие запахи, задержавшиеся со дня – от гирлянд бархатцев, ломтиков папайи, что подаются с щепоткой приправы для чаата, хлебцев пури, жаренных в масле, – чтобы направлять его шаги в темных закоулках. Его глаза научились отличать бездомных собак в переулках по изгибам хвостов или форме белых пятен на коричневых или черных шкурах.

Теперь ему почти десять, он уже достаточно взрослый, чтобы быть самому по себе, хотя он никогда бы не сказал этого матери. Она не знала, что он ходит сюда. А в залитых спиртом глазах его отца мир погас так давно, что он не смог бы отличить живого от призрака.

В те ночи, когда матери не было дома, его брат и сестра упрашивали тетушек по соседству приютить их. Они думали, что семья какого-нибудь друга делала то же самое для него. Но Бахадур не хотел угла на чьем-то многолюдном полу. В каждом доме – даже у его единственного друга Омвира – была какая-нибудь чачи, которая начинала цокать языком и просить богов снять проклятие, которое на него наложили, или дети, которые смеялись над тем, что звуки прилипали к его языку, как бы он ни старался их выплюнуть. Для них он всегда был Идиотом или Тупицей, или Ка-Ка-Ка-Ка или Хе-Хе-Хе-Ро-Ро. Они звали его Крысоедом и спрашивали, не убирает ли его мать дерьмо в туалетах басти. На базаре ночью ничего этого не существовало. Ему не нужно было ни с кем разговаривать. Если хотелось, он мог даже вообразить, что он принц, патрулирующий свое королевство, прикинувшись бездомным ребенком.

Опущенные ставни магазинов изгибались словно волны. Как бы быстро он ни шел, холод нагонял его. Он остановился возле велорикши, спящего под одеялом на пассажирском сиденье своего транспорта. На руле висел белый пластиковый пакет, в который рикша складывал обед или ужин, с чем-то темным и плотным на дне. Бахадур тихонько развязал ручки пакета, затем отбежал подальше и осмотрел его содержимое. Одна ложка черного дала, который он мгновенно проглотил, запрокинув шею к небу.

Это была третья ночь его блужданий по базару. Он сможет как следует поесть во вторник, когда мать вернется домой, но сейчас всего лишь суббота, и часы тянулись, темные и бескрайние как небо. Он выбросил пакет в канаву, затем опустился на колени и стал копаться в куче мусора, скопившейся у палаток, где днем продавали папди чаат[17] и картофельные котлетки алу тикки c творогом и тамариндовым чатни. Но животные базара добрались до всего съедобного раньше его. Он вытер руки о дно выброшенной миски из алюминиевой фольги и встал.

На грудь навалилась тяжесть. Воздух был колючим от дыма – скоро щекотка в ноздрях превратится в кашель, от которого он начнет задыхаться. Он знал, что это пройдет, возможно, через несколько минут. Как же это все нечестно: ему приходилось бороться за то, что было так естественно для всех остальных – за то, чтобы говорить и дышать. Но он прекратил проклинать богов, прекратил попытки привлечь их на свою сторону молитвами.

Он прошел немного вперед к мастерской «Ремонт электроники и электрики у Хакима» – его самому любимому месту на базаре. Чача Хаким не ждал от него разговоров: вместо этого он сам рассказывал про перегоревшие конденсаторы и провисшие кабели и платил ему за работу в магазине, хотя Бахадур был готов работать и даром. Как-то раз мать Бахадура наняла двух мальчиков, чтобы те принесли к ним домой гремящий холодильник и телевизор, которые какая-то хайфай-мадам выбросила на свалку возле их басти. Бахадур быстро починил их, и они стали как новые. Чача сказал, что у Бахадура талант. Когда он вырастет, он станет инженером и будет жить в хайфай-квартире.

Бахадур желал, чтобы Чача Хаким был его отцом. Последние два дня, каждый раз, когда он заходил в магазин электроники, чача покупал ему свернутые из газет рожки, наполненные теплым арахисом, обжаренным с солью. Он делал это просто так, не зная, что Бахадур голоден. Бахадур тогда приберег немного орехов в кармане джинсов на потом, но все они уже кончились. Засунув руки глубоко в карманы, он без надежды проверил их снова. Несколько тонких, как бумага, шкурок пристало к кончикам его пальцев, когда он их вытащил. Он облизал пальцы, почувствовал вкус соли и слишком поздно вспомнил, что от нее захочется пить.

Вокруг уличных фонарей сгустился смог. Он вдохнул воздух несколькими большими глотками и свернулся на приподнятой платформе возле ремонтной мастерской, обхватив себя руками и подтянув колени к груди. Ему все еще было холодно. Он поднялся, нашел две покрытые грязью красные клети у магазина по соседству и накрыл ими ноги, но это не добавило удобства и не уменьшило холода. Он спихнул клети и снова лег.

Смог был словно дыхание самого дьявола. Он скрывал уличные фонари и делал тьму еще темнее. Чтобы успокоиться, Бахадур стал думать о всех тех вещах, которые любил делать: дергать за оранжевые уши синюю игрушечную слониху, держащую в хоботе слоненка размером с шарик гол гаппы[18], что была импульсивно куплена у уличного торговца на Призрачном Базаре; качаться на резиновых шинах, привязанных к ветвям дерева-зубочистки, держать теплый кирпич, обернутый в тряпки, который мама давала ему в холодные лунные ночи. Он представил, как она натирает ему грудь мазью «Викс», хотя он видел такое лишь по телевизору, у них дома даже не было тюбика с этой мазью. Но эта картина его успокаивала, и он решил удерживать ее в голове, пока не уснет.

И тут – какое-то движение в переулке, он почувствовал его в земле. Он навострил уши, чтобы расслышать шаги, но шагов не было.

Воспоминания о том, что он не хотел помнить, зашумели в голове. В одну летнюю ночь два года назад человек, от которого пахло сигаретами, с усами, толстыми, как беличий хвост, прижал его к стене одной рукой, а другой начал распутывать узелок на своем сальваре. Бахадур слегка затрясся, все еще ощущая давление ладони мужчины. Группа рабочих, возвращавшихся домой, увидела, что происходит, и погналась за мужчиной, дав Бахадуру достаточно времени, чтобы убежать. Он прекратил бродить по базару на несколько месяцев, пока страх не притупился, а ярость отца не показала себя вновь.

Бахадур задумался, не лучше ли ему выбрать другое место для сна. Переулок за ремонтной мастерской был слишком пуст. В любую другую ночь это было бы хорошо, но кто знает, что за зверь скрывается в смоге и ждет не дождется, чтобы сомкнуть клыки на его ноге? Откуда взялся этот смог? Он никогда не видел такого. Наверху на крыше заворчали и завозились голуби. Затем, словно испугавшись, они взлетели.

Он сел и уставился в темноту, ладони прижаты к земле, маленькие камушки впились в кожу. Мяукнула кошка, а собака гавкнула, как будто шикая на нее. Он подумал о призраках, в честь которых был назван Призрачный Базар: дружелюбных духах людей, которые жили на этих землях сотни лет назад, еще во времена правления Моголов.

«Клянусь Аллахом, – сказал Чача Хаким Бахадуру однажды, – они никогда нас не обидят».

Если к Бахадуру действительно приближался призрак с базара, то, возможно, он хотел помочь ему дышать или сказать, что глупо спать на улице в такую ночь. Может быть, если он покажет призраку свое лицо, след от отцовской руки на коже, то призрак позволит ему остаться. Чача Хаким ни разу и словом не обмолвился о его ранах или лейкопластырях, что клеила на него мать. Но буквально день назад Бахадур случайно увидел собственное отражение в экране старого телевизора в ремонтной мастерской, за которым прятал свои драгоценности, которые не мог хранить дома, и синяк под глазом выглядел блестящим и черным, как река, что делила город пополам.

Бахадур сказал себе, что он дурак. Призраки и монстры живут только в историях, которые люди рассказывают друг другу. Но воздух пульсировал страхом, осязаемым, как статический разряд. Ему казалось, что он видит призрачные конечности, очерченные белым, безгубые рты, тянущиеся за шумом его дыхания.

Может быть, ему нужно встать и бежать домой. Может быть, сегодня вечером ему нужно все-таки постучаться к Омвиру. Но в его кости проник холод, он чувствовал, какие они хрупкие: казалось, они вот-вот сломаются. Он хотел, чтобы тьма рассеялась, засияла луна, а мужчины, которых он видел у костра, прошли по этому переулку. Смог обвивался вокруг его шеи как конец грубой веревки.

Теперь он слышал их: топоток бандикутов, охотящихся за крошками из пакетов, ржущая где-то лошадь, лязг металлического ведра, опрокинутого кошкой или собакой, а затем медленные шаги чего-то или кого-то, которые явно приближались к нему. Он открыл рот, чтобы закричать, но не смог. Звук застрял в горле, как все остальные слова, что он никогда не мог произнести.

Сегодня наша последняя ночь

в басти, говорит Ма. Папа говорит, что не нужно всей этой драмы-баази. Что, если мы все потеряем, говорит Руну-Диди.

Я сижу на кровати скрестив ноги и смотрю, как Ма расчищает кусок пола. Она сдвигает к стене наши книги, пластиковые табуреточки для ног и горшки, в которых они с Диди носят воду с колонки. На опустевшем пространстве она раскладывает розовую простыню с черными цветами, что выцвели до почти серого из-за множества стирок. Затем она выбирает вещи, без которых мы не сможем обойтись, и складывает их в простыню: нашу лучшую одежду, включая мою форму в пластиковой упаковке, скалку и доску для раскатывания лепешек роти и небольшую статуэтку Господа Ганеши, которую Дада[19] подарил Папе много лет назад. Телевизор остается стоять на полке. Он слишком тяжелый, мы его не унесем.

– С каких пор наш дом превратился в декорацию индийского фильма, а, Джай? – спрашивает Папа, сидя рядом со мной с пультом от телевизора в руке. Я расправляю примятый воротник его рубашки. Он протерся в тех местах, где Руну-Диди или Ма терли слишком усердно, чтобы избавиться от грязи и пятен краски.

Диди пытается помочь маме, но только мешает ей. Ма не ругается на нее. Вместо этого она продолжает бормотать, что маме Бахадура нельзя было идти в полицию.

– У нее мозги не работают, – говорит Ма. – Все бегает по больницам – от этого любой сойдет с ума, я думаю. Аррей, она даже попросила Бенгали Бабу сказать ей, где ее сын. И ему тоже заплатила целое состояние. Все об этом болтали, когда мы с Руну вечером ходили за водой.

Бенгали Баба выглядит так, словно только что выбрался из пещеры в Гималаях: у него спутанные волосы и грязные ноги, но компьютером он пользуется. Однажды я видел его возле магазина киберпечати у Дэва на Призрачном Базаре – он держал в руках пачку плакатов, которые потом расклеил по базару. Плакаты утверждали, что он может решить такие серьезные проблемы, как измена жен, измена мужей, злые свекрови и тещи, голодные призраки, черная магия, безнадежные долги и безнадежное состояние здоровья.

Мама ходит по комнате, размышляя, что еще должно попасть в ее простыню. Она хватает свой будильник, который никогда не звонит вовремя, но ставит его обратно на полку.

– Что сказал Бенгали Баба? – спрашиваю я.

– Сказал, что Бахадур никогда не вернется, – говорит Руну-Диди.

– Этот баба – мошенник, – говорит Папа. – Он наживается на страданиях людей.

– Джи, ты не веришь в него, это нормально, – говорит Ма. – Но не ругай его такими словами. Мы же не хотим, чтобы он нас проклял.

Затем она встает на табуретку для ног и достает старый синий пластиковый тюбик натурального кокосового масла «Парашют» с верхней полки. Масла в тюбике нет. Вместо масла в нем несколько банкнот по сто рупий, которые Ма хранит на «крайний случай», хотя она никогда не уточняла, что за случай считается крайним. Она кладет тюбик на банку с манговым порошком, откуда его будет проще достать, если нам придется убегать из дома в темноте. Этот тюбик, он вроде маминого кошелька, только я никогда не видел, чтобы она его открывала.

– Слушай, – говорит Папа Ма, – Мадху, мери джаан, полиция ничего нам не сделает. Жена Пьяницы Лалу отдала им свою золотую цепочку. Никто не пригонит бульдозеры громить нашу басти.

Я смотрю на Папу с открытым ртом, потому что он только-только пришел домой, но уже узнал про золотую цепочку. А вдруг он знает, что Кирпал-сэр выгнал меня из школы?

Меня до сих пор никто не спросил, почему я рано вернулся домой: ни Шанти-Чачи, которая дала мне тарелку кади пакоры[20] с рисом, что приготовил для нее муж, ни Руну-Диди, чья работа № 1, как говорит Папа, – это хорошенько приглядывать за мной. Мама даже не заметила новых грязных пятен на моей форме, наверное, потому что в басти только и разговоров что о Бахадуре и полиции, страшных разговоров шепотом, из-за которых все забыли про меня.

– Что мы потеряем, если будем осторожнее? – говорит Ма. – Может, бульдозеры приедут, а может – и нет. Кто знает наверняка?

Она оборачивает в две хлопковые дупатты[21] грамоту в рамочке, что вручили команде Руну-Диди, когда они заняли первое место в эстафете штата, и аккуратно кладет ее на вершину кучи из вещей. Грамота соскальзывает вниз и, помявшись, ложится поверх скалки. Ма расправляет рамку, закусив щеки изнутри и тяжело дыша.

Свисающая надо мной лампочка гудит горячим током, и ее тень мечется по полкам, трещинам и пятнам от воды на стенах, оставшимся после муссонных наводнений, которые стали видны, потому что Ма свинула банки и тарелки. Ма любит, когда дома чисто, и ругается, если я не кладу учебники и одежду туда, куда она велит, но сейчас она устраивает беспорядок сама.

Папа обнимает меня за плечи и прижимает к себе, к запаху краски и смога.

– Женщины, на, – говорит он. – Переживают из-за ерунды.

– Это не ерунда, – говорю я.

– Джай, полиция не может просто так начать снос. Они должны предупредить об этом заранее, – говорит Папа. – Должны расклеить уведомления, поговорить с нашим прадханом. Наша басти тут уже много лет. У нас есть удостоверения личности, есть права. Мы не какие-нибудь бангладешцы.

– Да какие права? – спрашивает Ма. – Все эти министры вспоминают про нас лишь на неделю перед выборами. И как можно доверять этому бесчестному прадхану? Он даже не живет здесь больше.

– Это правда? – спрашиваю я. Трудно представить Четвертака в хайфай-квартире. Тюрьма ему как-то больше идет.

– Мадху, если полиция уничтожит нашу басти, у кого им тогда брать взятки? – говорит Папа то же самое, что и Пари. – Как тогда их толстые жены смогут каждый день есть курицу?

Папа делает вид, что отрывает зубами мясо от куриной ножки. Он издает голодные звуки и облизывает пальцы.

Я смеюсь, но у Ма губы сжаты, и она продолжает упаковывать вещи. Когда она наконец заканчивает, то кладет сверток у двери. Ей приходится поднимать его обеими руками, потому что она набрала слишком много вещей. Только Папа сможет бежать с ним на плече.

Потом мы садимся ужинать.

– Если нашу басти снесут, – говорит Руну-Диди, – вы отправите нас жить к Даде и Дади? Я туда не поеду, окей, говорю вам сразу. Не собираюсь соблюдать всю эту затворническую пурду-вурду. Когда-нибудь я выиграю медаль для Индии.

– В этот день осел запоет как Гита Датт, – говорю я.

Гита Датт – любимая папина певица. Она пела в черно-белых фильмах.

– Дети, – говорит папа, – худшее, что может случиться: мы не сможем поесть роти, пока ваша очень мудрая, очень красивая мама не достанет обратно скалку. И все. Ясно?

Он смотрит на маму и улыбается. Ма не улыбается в ответ.

Папа заправляет мне волосы за ухо левой рукой.

– Мы вовремя платили хафту полиции. А теперь у них есть еще и золотая цепочка. Как вторая премия к Дивали[22]. Они не будут беспокоить нас какое-то время.

Когда ужин закончен, а посуда помыта, Ма вытирает руки о сари и говорит, что сегодня ночью я могу спать на кровати. Папа выглядит пораженным.

– Почему? – спрашивает он. – Что я сделал?

– У меня болит спина, – говорит Ма, не глядя на него. – Лучше посплю на полу.

Диди вытаскивает из-под кровати матрасик, на котором мы с ней обычно спим. Она выдергивает его так резко, что сумки, которые хранит под кроватью Ма, рассыпаются.

– Аккуратнее, – говорит Папа, и сердитые морщины хмурят его лицо.

Я помогаю Диди собрать сумки: пластиковый пистолет и деревянную обезьяну, с которой я не играл целую вечность, и рваную одежду, из которой мы выросли. Мы раскладываем матрас на полу. Его края постоянно закручиваются в тех местах, где упираются в ножки кровати.

Папа включает телевизор. В новостях сегодня нет ничего интересного. Все про политику. Я стою у двери и слушаю, как наши соседи спорят о полиции и взятках и снесут ли нашу басти или нет.

Когда я найду Бахадура, больше не будет этих глупых споров. Вместо этого они все будут говорить обо мне, Джасусе Джае, Величайшем Детективе на Земле.

Завтра я попрошу Фаиза стать моим помощником. Мы будем как детектив Бемкеш Бакши и его помощник Аджит и станем вести расследования в темных от смога переулках Призрачного Базара. У нас даже будет собственный секретный сигнал, намного лучше, чем у тех констеблей из полиции.

Папа устает от новостей и велит мне укладываться спать. Я закрываю дверь и выключаю свет. Ма ложится на матрас рядом с Диди. Папа мгновенно начинает храпеть, а я щипаю себя, чтобы не заснуть. Что, если Папа не прав насчет бульдозеров? Я рисую карту басти в голове и думаю о самом быстром пути побега, который мы можем выбрать.

Я поворачиваюсь к плакатам Господа Шивы и Господа Кришны, которые Папа приклеил на стену. Я не могу разглядеть их в темноте, но знаю, что они там. Я прошу их и всех остальных богов, которых могу вспомнить, помочь нам. Я решаю произнести одну и ту же молитву девять раз, чтобы боги знали, как сильно я этого хочу. Ма говорит, что девять – любимое число богов.

Пожалуйста, Бог, не посылай бульдозеры в нашу басти.

Пожалуйста, Бог, не посылай бульдозеры в нашу басти.

Пожалуйста, Бог, не посылай бульдозеры в нашу басти.

Когда я найду Бахадура, то скормлю ему его собственное дерьмо.

Я хлопаю себя по лбу за то, что думаю плохие мысли во время молитвы.

– Комары? – спрашивает Ма.

– Ага.

Я слышу звон стеклянных браслетов Ма и шорох одеяла, которое она, наверное, подтянула к носу.

Дорогой Бог, не надо бульдозеров. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

На следующее утро мы опаздываем в школу, и приходится бежать бегом, поэтому я не успеваю поговорить с Фаизом насчет моей идеи про детективов. Я устал и на собрании хочу спать. В классе глаза у меня тоже слипаются, поэтому приходится придерживать их пальцами. Бодрствовать легче, если запустить бумажную ракету или поучаствовать в состязании по армрестлингу, как все остальные.

Кирпал-сэр не пытается нас остановить. Он притворяется, что вчера ничего не было; как будто он не отругал Пари и не вышвырнул меня из школы. Я тоже умею притворяться. Когда я слышу громкое тарахтенье мотоцикла «Буллит» на улице, я бросаю карандаш на пол и наклоняюсь, чтобы его поднять. Спрятав голову под стол, я изображаю мотоцикл, «така-така-така». Как будто сотня петард разлетается во рту и наполняет его искрами. От этого я просыпаюсь как следует. Остальной класс смеется. Крипал-сэр кричит: «Тишина, тишина», но смех становится только громче.

Гаурав тарахтит как «Буллит» вместе со мной. Кирпал-сэр хватает линейку и стучит по столу. Класс медленно затихает.

Сэр учит нас общественным наукам один час, потом еще час – математике; он учит нас всем предметам, потому что в старшие классы его больше не пускают. Он перестает говорить, только когда звенит звонок на обед.

В коридоре мы садимся у стены, скрестив ноги. Я ищу Омвира, чтобы расспросить его про Бахадура, но нигде его не вижу.

Обеденные люди ставят перед нами тарелки из нержавеющей стали.

– Та карта Индии, которую нарисовал Кирпал-сэр, с солнцем на востоке? – говорю я. – Какая же она уродская. У него солнце было похоже на разбитое яйцо.

– Вот бы нам сегодня дали яйца, – говорит Фаиз.

– Да когда нам вообще давали яйца? – Я злюсь, что он мешает мне закончить то, что я хочу сказать, но против яиц все же не возражаю.

Я нюхаю воздух, чтобы понять, что нам приготовили обеденные люди, но сейчас везде пахнет одним лишь смогом.

– Хочу пури-субзи[23], – говорит Пари. Она поет «пури-субзи-пури-субзи-пури-субзи», и остальные ученики хихикают и подпевают, пока обеденные люди не принимаются разливать по тарелкам далию[24] с овощами. Она такая жидкая, что приходится ее пить, словно кашу, поднося тарелки ко рту. Тарелки быстро пустеют, а наши животы все еще урчат.

– Эти обеденные люди дурят правительство, – говорит Пари. – Они воруют всю хорошую еду для своих детей и дают нам вот это. – Она часто так говорит, но в ее тарелке не остается ни одной рисинки.

– Перестань ныть, йаар, – говорит Фаиз. – По крайней мере тут нет пестицидов, как в Бихаре.

Пари не может с этим поспорить, потому что именно она рассказала нам про детей из Бихары, которые умерли, съев школьный обед. Она столько всего знает, потому что читает все подряд: газеты с жирными пятнами, в которые оборачивают жареные лепешки нааны и паппады, обложки журналов, что висят у киосков, и книги в читальном центре возле мечети на Призрачном Базаре, куда ходит молиться Фаиз.

Одна диди в читальном центре как-то раз сказала маме Пари, что ей надо попросить какую-нибудь частную школу принять Пари по «квоте на малоимущих», потому что Пари слишком умная для государственной школы. Мама Пари сказала, что они пытались, но ничего не вышло. Пари утверждала, что ей неважно, где она будет учиться. В новостях она видела интервью мальчика из басти вроде нашей, который на «отлично» сдал экзамен на госслужбу и устроился работать районным инспектором. Если он смог, она тоже сможет, сказала Пари. Я был согласен с ней, но не сказал этого вслух.

Теперь мы умоляем о добавке далии, но обеденные люди нас не слушают, поэтому мы моем руки и спускаемся на площадку. Отсюда слышно, как шумит Призрачный Базар, но мы шумим еще сильнее.

Руну-Диди стоит в коридоре и разговаривает со своими подругами. Она не выглядит сонной, как я. Она может дрыхнуть, даже когда земля дрожит и разваливается на части. Но что в ней хорошо, так это то, что в школе она ведет себя так, будто не знает меня. Мне это по душе, потому что она никогда на меня не ябедничает.

Четверо мальчиков смотрят на группу Руну-Диди хитрыми глазами и зубасто улыбаются. Один из них – тот пятнистый парень, что стоял передо мной вчера в очереди в школу. Его друзья смеются над чем-то, что он говорит. Руну-Диди и другие девушки сверлят их взглядами.

Рядом с деревом ним, где Четвертак проводит свой полуденный совет, я нахожу веточку, которую смогу пожевать, чтобы убедить живот, что еда уже в пути. Несколько парней стоят вокруг Четвертака, засунув руки под мышки для тепла. Шестиклассник Пареш из нашей басти рассказывает Четвертаку о констеблях из полиции и Бахадуре.

Но, в отличие от меня, Пареша там даже не было, когда все случилось.

– Констебли потребовали у каждой женщины в басти отдать им все, что у них есть, золото или наличные, – говорит он. – А еще полицейский ударил дубинкой Буйвола-Бабу.

Я хочу поправить Пареша, но перемена скоро закончится, а у меня важное дело. Я говорю Пари и Фаизу следовать за мной на свободное место под деревом амальтас, цветы которого весной окрашивают землю в желтый цвет. Танви и ее рюкзак-арбуз, который она повсюду носит с собой, пытаются увязаться за нами, но я их прогоняю.

– Все эта история про то, как бедняжка Бахадур пропал, – говорю я Пари и Фаизу, – она как плохой индийский фильм, уже слишком затянулась.

Мне приходится повышать голос, потому что малыши, которые играют в каббади-каббади-каббади, слишком громко визжат, и от их быстрых-как-у-гепарда ног с земли большими коричневыми завитками поднимается пыль.

– Я стану детективом и найду Бахадура, – говорю я своим самым взрослым голосом. – А ты, Фаиз, будешь моим помощником. У каждого детектива есть помощник. У Бемкеша есть Аджит, а у Фелуды – Топше.

Пари и Фаиз смотрят друг на друга.

– Фелуда – детектив, а Топше – его двоюродный брат, – объясняю я. – Они бенгальцы. Продавец бенгальских сладостей на Призрачном Базаре, рядом с магазином Чачи Афсала, вы его видели. Ну, старик, который все время трясет метлой, если мы подходим слишком близко к его сладостям? Вот он. Его сын читает комиксы про Фелуду. Он как-то пересказал мне одну из историй.

– Что это за имя – Фелуда? – спрашивает Фаиз.

– А чего это ты будешь детективом? – спрашивает Пари.

– Вот именно, – говорит Фаиз. – Почему это ты не можешь быть моим помощником?

– Аррей, да что вы знаете про детективов? Вы не смотрите «Полицейскийпатруль».

– Я знаю про Шерлока и Ватсона, – говорит Пари. – А вы двое даже не слышали о них.

– Ват-Сон? – спрашивает Фаиз. – Это что, тоже бенгальское имя?

– Забудь, – говорит Пари.

– То, что ты читаешь книжки, не означает, что ты самая умная, – говорит ей Фаиз. – Я работаю. Жизнь – лучший учитель. Все так говорят.

– Так говорят только те, кто не умеет читать, – отвечает Пари.

Эти двое вечно ссорятся, как муж и жена, которые слишком долго живут вместе. Но они не смогут пожениться, когда мы вырастем, потому что Фаиз мусульманин. Слишком опасно играть свадьбу с мусульманином, если ты индуска. В новостях по телевизору я видел кроваво-красные фотографии людей, которых убили за то, что они женились на ком-то из чужой религии или касты. Кроме того, Фаиз ниже Пари, поэтому они в любом случае друг другу не подходят.

– Эта работа помощника, – говорит Фаиз, – сколько за нее платят?

– Никто нам не платит, – говорю я. – Мама Бахадура бедна. У нее была золотая цепочка, но теперь и ее нет.

– Тогда зачем мне это? – спрашивает Фаиз.

– Мама Бахадура так и будет ходить в полицию, полиция рассердится и разрушит нашу басти, – объясняет Пари Фаизу мою мысль. – Но мы сможем помешать этому, если отыщем его.

– У меня нет времени, – говорит Фаиз. – Мне надо работать.

– Чтобы волосы были «нежные и шелковистые»? – спрашивает Пари. – Или «ослепительно темные»?

– И чтобы я пах «Фиолетовым лотосом» с кремом, – говорит Фаиз.

– Его не существует. Это просто выдумка. Твоя учительница-жизнь забыла тебе рассказать об этом или что? – глумится Пари.

– Слушайте, – говорю я, чтобы они прекратили ругаться. – Я задам вам несколько вопросов. Тот, кто даст больше правильных ответов, сможет стать моим помощником.

Они оба громко стонут, словно ударились пальчиком ноги о большой камень.

– Джай, ну ты на, – говорит Пари.

– Он чокнутый, – соглашается Фаиз.

– Так, первый вопрос. Большинство детей в Индии похищают: а) люди, которых они знают или б) люди, которых они не знают?

Пари не отвечает. Фаиз не отвечает.

Звенит звонок.

– Мы можем поискать Бахадура вместе, – говорит Пари, – но я не буду твоим помощником или кем-то еще. Ни за что.

Мне жаль, что Фаиз не будет моим помощником, но девчонка тоже ничего. Может быть. Папа рассказывал мне о детективном шоу под названием «Карамчанд», которое давным-давно шло по телевизору. У Карамчанда была помощница по имени Китти, но, к сожалению, Китти была не очень умной, и Карамчанду все шоу приходилось говорить ей, чтобы она заткнулась. Эта история из тех, что приводят Пари в ярость. Если я велю Пари заткнуться, она мне врежет.

– Какой у нас будет секретный сигнал? – спрашиваю я Пари. – У детективов должен быть секретный сигнал.

– Это что, самое главное? Секретный сигнал? – спрашивает Пари. – Давай серьезно.

– Это серьезно.

Пари закатывает глаза. Мы идем обратно в класс.

– Если ребенок пропал без вести более чем на двадцать четыре часа, полиция должна открыть дело о похищении, – говорю я.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает Пари.

– Телевизор, – говорю я. – Полиция не сделала этого для Бахадура.

– А ты что, не читала про это полицейское правило у себя в книжках? – спрашивает Фаиз у Пари.

– Большинство детей в Индии похищают незнакомцы, – объявляю я им. Я не знаю этого точно, но, как по мне, звучит правильно.

Наше первое детективное задание

– это допросить Омвира. Он знает о Бахадуре больше, чем кто-либо другой. Это правило: наши друзья знают то, что мы скрываем от родителей. Ма понятия не имеет, что перед Дивали директор надрал мне уши, когда я спел «Сияй, сияй, маленькая звездочка»[25] вместо национального гимна «Йана, Гана, Мана» на собрании. А Пари и Фаиз знают. Они потом дразнили меня Звездочкой несколько дней, но скоро забыли про это. Ма никогда бы не забыла. Вот почему я ничего не могу ей рассказать.

Фаиз, а он ведь даже не в нашей детективной команде, сразу же разносит в пух и прах план допроса, который я предлагаю.

– Вы должны сначала допросить Четвертака, – говорит он, когда мы идем домой из школы. Смог залетает и вылетает из его рта, заставляет его кашлять. – Четвертак – твой подозреваемый № 1, верно, Джай? Вот почему ты заговорил с ним вчера.

– Да что ты знаешь? Ты думаешь, что Бахадура украл джинн.

Я говорю шепотом. Если джинны существуют, я не хочу, чтобы они меня услышали.

– Мы можем допросить всех, – говорит Пари. – Давайте зайдем в тхэку и поспрашиваем там людей про Четвертака. Если они пьяные, то могут рассказать нам правду.

– Ахча, ты теперь и по пьяницам эксперт? – спрашивает Фаиз.

Это я тут решаю, что нам делать, но, прежде чем я успеваю возразить, Фаиз бьет кулаком черный воздух и кричит:

– Тхэка чало.

Он опоздает на свою смену в магазинчик-кирану, в которой должен раскладывать по полкам мешки с рисом и чечевицей, но он не против. Он надеется, что застанет в тхэке своих старших братьев.

Мусульманам нельзя пить, а Тарик-Бхай и Ваджид-Бхай – хорошие мусульмане и молятся по пять раз в день, а еще иногда сбегают выпить бутылочку дару. Если Фаиз их застукает, они заплатят ему большие деньги, чтобы сохранить это в тайне от их амми. Не то Фаиз предложит амми вечером понюхать их дыхание.

– Что-то тут нечисто, тебе не кажется, амми? – многозначительно спросит он.

Он уже так делал.

Фаиз и Пари идут в переулок, который ведет к тхэке, и даже не ждут меня. Мое расследование еще не началось, но уже идет не по плану.

В переулке много подозрительных людей и запахов. Пожилая леди с бархатцем за ухом торгует в палатке биди и пааном, но когда мальчики и мужчины вручают ей деньги, она дает им упакованные пакетики с чем-то высушенным и коричнево-зеленым вместо сигарет.

– Сосредоточься, – шипит Пари мне на ухо и тащит прочь.

Пьяницы сидят на корточках или лежат на земле возле тхэки, поют и бормочут. Воздух трясется от громких басов, несущихся из бара.

– С этими идиотами не поговоришь, – замечает Пари.

Фаиз указывает на человека, торгующего яйцами и хлебом с тележки.

– Спроси анда-валлу. Он всегда здесь.

Мы стоим сбоку от тележки, потому что спереди сложены коробки для яиц; мы слишком маленькие, чтобы он увидел нас за ними.

– Четвертак, знаете его? – спрашиваю я. Анда-валла точит ножи, и их стук-звон громче, чем музыка из бара. Он не поднимает глаз.

– Четвертак, он всегда ходит в черном. Сын нашего прадхана, – говорит Пари. Потом она поворачивается к Фаизу и шепчет: – Как его зовут по-настоящему?

Фаиз пожимает плечами. Я тоже не знаю, как зовут Четвертака.

– Давай, быстрей-быстрей, – говорит покупатель перед тележкой.

Анда-валла откладывает ножи и бросает на сковородку кусок масла, затем горсть нарезанного лука, помидоры и зеленые перчики чили. Потом посыпает их солью, порошком чили и смесью специй гарам масала. У меня во рту слишком много слюней, чтобы задавать вопросы. Как раз сегодня днем мы говорили про яйца, а теперь я стою у тележки с яйцами. Интересно, бывал ли Бемкеш Бакши слишком голоден, чтобы вести расследования.

– Сэр-джи, – говорит Фаиз, – мы ищем Четвертака.

На самом деле глаза Фаиза рыщут по переулку в поисках братьев, но удача сегодня не на его стороне: их здесь нет.

– Он, несомненно, скоро почтит нас своим присутствием, – говорит анда-валла.

– А он был здесь, – спрашивает Пари и делает паузу, чтобы что-то подсчитать на пальцах, – семь ночей назад? В прошлый четверг?

Меня бесит, что этот вопрос хорош: если Четвертак был в тхэке в ту ночь, когда Бахадур исчез, то он не мог его украсть.

– Вероятно, – говорит продавец, одновременно разбивая два яйца над сковородкой. – Какое тебе дело, где он был?

– Мы ищем нашего друга, он пропал, – говорит Пари. – Он мог быть с сыном прадхана. Мы беспокоимся за него.

Она и правда выглядит обеспокоенной. Хлопает глазами, губы дрожат, как будто она вот-вот расплачется.

Анда-валла прижимает поварешку к плечу. На его рубашке теперь пятно от желтка.

– Четвертак и его банда обычно здесь, даже когда я ухожу в два или три часа утра. Но я не видел с ними ни одного ребенка. Они слишком взрослые, чтобы дружить с детьми.

– Но Четвертак был здесь на прошлой неделе каждую ночь? – спрашиваю я.

– Конечно, он был здесь. Ему не нужно платить за дару. Если тебе что-то дают бесплатно, ты ведь это возьмешь, не так ли?

Я с надеждой смотрю на яйца. Продавец перекладывает готовую бхурджи на бумажную тарелку, втыкает ложку в вершину яичной горы и вручает ее нетерпеливому клиенту.

– Смотри-ка, кто тут, – шепчет Фаиз.

Мимо тележки, пошатываясь, словно он уже пьян, проходит Четвертак и с любопытством смотрит на нас. Мы не можем расспрашивать людей про него, пока он сам поблизости, поэтому мы уходим.

Фаиз знает все о Призрачном Базаре, потому что проводит на нем больше времени, чем Пари или я.

– Тхэка работает благодаря прадхану, – говорит он, когда мы оказываемся на безопасном расстоянии от Четвертака. – Это незаконно, но он велел полиции не трогать ее.

Рука прадхана дотягивается до каждого закоулка у нас в басти. У него своя сеть информаторов, которые передают ему новости из басти 24/7. Ма презирает этих людей, что следят за нами и бегают к прадхану с докладом про новенький телевизор или холодильник в доме, или сплетней, как чья-то хайфай-мадам была щедра на бакшиш во время Дивали. Ма говорит, что прадхан подсылает полицейских, чтобы они отняли у людей то маленькое счастье, что у них есть.

Фаиз отправляется в кирану. У него плохой день. Яиц нет, братьев в баре нет, никаких больше расследований вместе с нами.

– Если Четвертак проводит каждую ночь в тхэке, означает ли это, что он не крал Бахадура? – спрашиваю я, отдергивая Пари с пути электрорикши, который, виляя, несется по переулку.

– Анда-валла не был уверен на сто процентов, – говорит Пари. – Он сказал, что обычно по ночам Четвертак там. Кроме того, мы не знаем, во сколько именно исчез Бахадур. Это могло быть и в четыре часа утра.

Вот это и есть расследование: сперва одни лишь догадки, даже у Бемкеша Бакши и, вероятно, у Шерлока тоже.

Мы идем к дому Омвира. Рядом с нами какой-то мальчик выгуливает бродячую собаку на веревочке. Его собака – понарошку лошадь; он держит веревочку, словно это повод, щелкает языком и делает «цок-цок», как лошадиные копыта.

– Нам тоже нужна собака, – говорю я Пари. – Она приведет нас к преступникам.

– Сосредоточься, – говорит Пари. – Зачем Четвертаку похищать Бахадура?

– Может, он хочет выкуп.

– Если бы кто-то потребовал у матери Бахадура выкуп, мы бы уже услышали об этом.

– Ей было бы нельзя никому рассказывать, – говорю я.

Мы не можем поговорить с Омвиром, потому что его нет дома.

– С тех пор как его друг пропал, он болтается на Призрачном Базаре, надеется, что где-нибудь наткнется на Бахадура, – говорит мама Омвира. Она держит на руках младенца, и тот постоянно бьет ее по лицу маленькими кулачками.

Брат Омвира писает в канаву рядом с их домом. Если делаешь дело № 1 и дело № 2 там, где живешь, у тебя в животе могут завестись длинные червяки, поэтому Ма настаивает на том, чтобы я ходил в туалетный комплекс. Мама Омвира устает от ударов своего младенца-боксера и идет в дом уложить его, задернув за собой занавеску-дверь.

Брат Омвира, мальчик помладше нас, заканчивает писать и застегивает джинсы.

– У Омвира есть мобильный телефон? – спрашивает его Пари. – Нам нужно поговорить с ним.

– Бхайя с папой. У папы есть мобильный. Хотите его номер?

– Нет, – говорю я. Трудно будет объяснить наше расследование взрослым.

– Омвир не ходит в школу или что? – спрашивает Пари.

– Бхайя занят. Он должен помогать папе целыми днями. Он забирает у клиентов мятую одежду, а потом привозит им обратно глаженую. Если у него есть свободное время, он тратит его на танцы, а не на учебу.

– На танцы? – спрашивает Пари.

– Он только про них и говорит. Он думает, что он новый Ритик.

Мальчик напевает мотив песни Ритика Рошана[26], размахивает руками, качает головой и трясет ногами. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, что он танцует.

– Почему я такой? – вопит он радостно. – Почему я такой?

Пари ухмыляется. Она в восторге от шоу.

– Наша работа не закончена, – напоминаю я ей.

Входная дверь в дом Бахадура открыта. Когда мы заглядываем внутрь, там все точно так же, как у меня, но как будто всего побольше: с бельевых веревок над нами свисает больше одежды, на приподнятой платформе – кухонном уголке больше перевернутых кастрюль и сковородок, на стенах больше фотографий богов в рамках – их стекла закоптились из-за ароматических палочек, воткнутых в уголки, больше телевизор и даже есть холодильник, которого у нас нет вообще, поэтому летом все, что готовит Ма, надо съедать в тот же день. Мама Бахадура, должно быть, зарабатывает гораздо больше, чем мои Ма с Папой.

Пьяница Лалу спит на кровати вроде тех, что стоят в хайфай-спальнях, одеяло натянуто до плеч. Младшие брат и сестра Бахадура сидят на полу и выбирают камешки из риса в стальной тарелке.

– Намасте, – говорит Пари, стоя у порога. Она никогда никого так не приветствует. – Можете выйти к нам, пожалуйста? Мы хотим узнать про Бахадура.

– Бхайи тут нет, – говорит сестра Бахадура, послушно вставая и глядя на нас с открытым ртом, хотя мы с Пари носим такую же форму, какую она, должно быть, видела на Бахадуре. Ее брат тоже выходит.

– Вы знаете, где Бахадур? – спрашивает Пари, и этот вопрос плох. Они бы рассказали своей маме, если бы знали.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я девочку, потому что хорошие детективы сперва пытаются подружиться с людьми, чтобы те говорили правду. Девочка раскачивается. На ней мальчишеские штаны, которые ей на несколько размеров велики – они заколоты на талии большой толстой булавкой.

– Мы одноклассники Бахадура, – говорит Пари. – Я Пари, а это Джай. Мы пытаемся найти вашего брата. Было ли у него место, куда он любил ходить после школы?

– На Призрачный Базар, – говорит мальчик. На нем женская блузка с белыми оборками и розовой вышивкой. Может быть, он поменялся одеждой с сестрой, а их мама не заметила.

– Куда именно на базар? – спрашивает Пари.

– Бахадур-Бхайя работал в магазине электроники Чачи Хакима. Он починил наш телевизор, наш холодильник, а еще кондиционер.

– Бахадур все чинит? – спрашиваю я. Покрытый паутиной розовый кондиционер закинут на стопку кирпичей напротив дырки-окошка в стене, откуда он может дуть холодным воздухом к ним в дом.

Пари стреляет в меня предупреждающим взглядом, изо всех сил вытаращив глаза. Если бы у нас был секретный сигнал, она бы использовала его прямо сейчас, чтобы заткнуть меня.

– Мы думаем, что Бхайя сбежал, – говорит мальчик.

– Куда? – спрашиваю я.

Девочка нажимает рукой на переносицу.

– Меня зовут Барха, – говорит она. Затем сует палец в нос.

– Бхайя говорил о побеге в Манали, – говорит мальчик. – С сыном гладильщика-валлы. С Омвиром.

– Нет, не в Манали. В Мумбаи, – говорит девочка.

– Так в Манали или в Мумбаи? – спрашивает Пари.

Мальчик почесывает ухо. Девочка вытаскивает палец из носа и смотрит на ногти.

– Омвир хочет поехать в Мумбаи, чтобы увидеть Ритика Рошана, – говорит мальчик. – А Бхайя хочет посмотреть на снег в Манали. Сейчас же зима, на, и там много снега.

– Омвир все еще здесь, – говорю я.

– Ну, может быть, Бхайя поехал в Манали один, – говорит мальчик. – Он вернется, как только наиграется в снегу.

– Дома все было в порядке? – спрашивает Пари. – В последний раз, когда я видела Бахадура в школе, он казался немного, – сморщившись, она пытается найти подходящее слово, – посиневшим.

– Папа часто бьет нас, – говорит брат Бахадура, словно это пустяк. – Бхайя давно бы убежал, если бы это его беспокоило.

– Кто-то еще беспокоил Бахадура? – спрашивает Пари.

– У него есть враги? – мне наконец удается задать вопрос.

– Бхайя никогда не попадает в неприятности, – отвечает мальчик.

– У вас есть его фотография? – спрашивает Пари.

Я бью себя за то, что не подумал об этом первым. Фотографии – самая важная часть любого расследования. Полицейские должны загрузить фотографию пропавшего ребенка в компьютер, а оттуда Интернет отнесет ее в другие полицейские участки так же, как вены относят кровь к рукам и ногам и мозгу.

Булавка, державшая штаны девочки, откалывается. Девочка начинает реветь. Мальчик ухмыляется. У него нет трех или четырех передних зубов.

Пари делает «уфф», как будто она сыта по горло, но говорит девочке:

– Не плачь. Сейчас все исправлю, минуту. Всего минутку. – Она закалывает булавку обратно за две секунды.

– У папы должно быть фото, – говорит мальчик, водя рукой по оборкам своей рубашки-блузы.

Мы на цыпочках заходим в дом Бахадура. Запах тут кислый, как от болезни, и сладкий, как от гниющих фруктов. Брат и сестра Бахадура садятся на пол, подальше от кровати. Я хочу, чтобы они разбудили Пьяницу Лалу, но их взгляды уже устремились на рис, разделенный на две части: одна уже очищена от камней, а другую еще нужно просеять.

– Давай ты, – шепчет мне Пари.

Из-под одеяла виднеется только лицо Пьяницы Лалу. Рот у него приоткрыт, глаза тоже. Как будто он следит за нами во сне.

– Не будь мокрой кошкой, – шепчет Пари.

Легко ей говорить. Она не стоит к нему так близко, как я.

Но делать нечего. Я Бемкеш и Фелуда, и Шерлок, и Карамчанд – все в одном. Я трясу правую руку Пьяницы Лалу, накрытую одеялом. Оно грубое и колючее. Одеяло соскальзывает, и когда я прикасаюсь к его ладони, она слишком горячая, словно у него жар. Он поворачивается и продолжает спать на боку.

Я снова толкаю Пьяницу Лалу, на этот раз сильно.

Пьяница Лалу вскакивает.

– Что такое? – кричит он, таращит испуганные глаза на испитом лице. – Бахадур? Ты вернулся?

– Его одноклассник, – говорю я. – У вас есть его фотография?

– Кто это? – спрашивает женский голос. Это мама Бахадура: у нее в руках пластиковые пакеты, наверное, со вкусной едой, которую, как я слышал, ее милая хайфай-мадам отдает ей каждый день. Она включает свет, и Пьяница Лалу сперва моргает, а затем прикрывает глаза руками, как будто лучи лампочки – это копья, что протыкают его.

– Мы друзья Бахадура, – говорит Пари. – Зашли узнать, нет ли у вас его фото. Хотим поспрашивать на базаре, вдруг его кто-нибудь видел. С фотографией будет проще.

Наверное, Пари удается так быстро придумывать разную ложь, потому что она прочитала много книг, и все истории из них теперь у нее в голове.

– Я уже спрашивала на базаре, – говорит мама Бахадура. – Его там нет.

– А как насчет железнодорожного вокзала? – спрашивает Пари.

– Вокзала?

Сестра и брат Бахадура смотрят на нас в ужасе. Кажется, они не рассказывали маме о планах Бахадура, может быть, потому, что боялись, что она будет ругаться, что они не наябедничали на него, когда он впервые заикнулся про Мумбаи-Манали.

– Проверим еще разок, – говорит Пари. – Хуже ведь не будет, если мы проверим еще разок, верно?

Мне кажется, что мама Бахадура сейчас прогонит нас, но она ставит свои пакеты на землю, открывает шкаф, вытаскивает из него какую-то тетрадку и перелистывает страницы, пока не находит фотографию и передает ее Пари.

Я пододвигаюсь, чтобы посмотреть на фото. Бахадур на ней в алой рубашке, его смазанные маслом волосы аккуратно разделены на пробор посередине. Красный цвет такой яркий и счастливый на тусклом кремовом фоне. Бахадур не улыбается.

– Ты мне ее вернешь? – спрашивает мама Бахадура. – У меня не так много его фотографий.

– Конечно, – говорю я.

Пари касается уголка фотографии и проводит пальцем вперед-назад, словно хочет порезаться.

– Люди думают, он убежал, – говорит мама Бахадура, – но мой мальчик, он никогда не дал бы мне повода для беспокойства. Вы знаете, он работает у Хакима и на деньги, что зарабатывает, покупает нам сладости. Если я слишком устала, чтобы готовить, он говорит: «Ма, подожди», – бежит на базар и возвращается с коробками лапши чоу-мейн на всех. У моего сына золотое сердце.

– Он лучше всех, – говорит Пари, и это еще одна ложь.

– Если бы он убежал, как сказали те полицейские, то разве он не взял бы с собой что-нибудь – деньги, еду? Из дома ничего не пропало. Одежда здесь, школьная сумка тоже. Зачем ему убегать в школьной форме?

Мать Бахадура смотрит куда-то над нами, наверное, на стену – в точку, на которой ее взгляд останавливается прежде, чем затуманиться. Она раскачивается вперед-назад. Я проверяю пол, чтобы понять, не трясется ли он. Но земля у меня под ногами твердая и неподвижная. Позади нас рыгает Пьяница Лалу.

– Никто у вас ничего не просил, а, чачи? – спрашивает Пари. – Скажем, денег за возвращение Бахадура?

– Думаете, его кто-то похитил? – спрашивает мама Бахадура. – Тот баба, Бенгали Баба, он сказал…

– Чачи, – говорит Пари, – иногда даже бабы ошибаются. Моя мама так говорит.

– Никто не требовал у меня денег, – говорит мама Бахадура.

– Я уверена, Бахадур вернется, – говорит Пари.

– Ел ли он хоть что-нибудь? – говорит мама Бахадура. – Он, наверное, сейчас такой голодный.

Затем она бросается к кровати, на которой сидит Пьяница Лалу. Он отодвигает ноги, чтобы освободить для нее место.

Пари открывает рот, чтобы еще что-то сказать, но я кричу:

– Окей-тата-пока, мы пошли. – Затем я быстро-быстро убегаю, потому что в этом доме грусть прилипает ко мне, как влажная от пота рубашка в жаркий летний день.

У нас достаточно времени, прежде

чем станет слишком темно, чтобы пойти на Призрачный Базар и поискать Хакима из мастерской по ремонту телевизоров. Ноги больше не хотят шагать со мной. Я должен заставлять их идти вперед.

Базар кажется все больше и больше. Я прохожу по переулкам, на которых никогда раньше не бывал. Пари тоже устала, и мы плетемся с черпашьей скоростью.

– Когда же мы будем делать уроки? – спрашивает она. Типичная Пари – вечно беспокоится из-за пустяков.

Я готовлю в голове список вопросов, чтобы Пари не смогла опять изображать из себя главную. Но когда мы встречаемся с Хакимом – чачей по ремонту телевизоров, он заговаривает про Бахадура без всяких наводящих вопросов.

– Я видел его в пятницу, может, даже в субботу, но определенно не видел его в воскресенье, – говорит он, поглаживая заостренную бороду, снизу оранжевую, как хна, а сверху белую, как его волосы. – Это через целых два дняпосле того, как его видели собственные брат и сестра, как я потом узнал. Он все время был в форме. Я предположил, что он прогуливает школу из-за хулиганов – вы, наверное, видели, как они дразнят Бахадура? Бедный ребенок. Угостить вас чаем? Вы молодцы, что ищете его. Заслуживаете награду.

Прежде чем мы успеваем ответить, он заказывает чай с кардамоном в палатке поблизости, и нам вручают высокие стаканы с пузырьками пены сверху. На вкус чай дорогой. Пока мы пьем, клубы дорогого пара согревают нам щеки.

– Бахадура здесь нет, ни в басти, ни на базаре, – говорит нам чача по ремонту телевизоров. – Если бы он был здесь, то уже пришел бы ко мне.

Я верю ему, потому что чача – самый славный человек, которого я когда-либо встречал. Он даже к нашему расследованию серьезно отнесся. Он говорит нам, что Бахадур:

♦ никогда ни с кем не дрался, даже с детьми, которые смеялись над его заиканием;

♦ ничего не крал из магазина;

♦ не планировал сбежать в Мумбаи-Манали.

Я спрашиваю чачу по ремонту телевизоров, был ли Четвертак одним из тех, кто издевался над Бахадуром, но чача не знает Четвертака, только прадхана.

– Этот человек, – говорит чача сморщив нос, как будто где-то воняет, – на все готов пойти ради денег.

– И ребенка украдет? – спрашиваю я.

Чача выглядит озадаченным. Пари смотрит на меня сквозь кардамоновый пар.

– А джинн мог украсть Бахадура? – спрашиваю я.

– Бывают злые джинны, – говорит чача, – которые могут овладеть твоей душой. Очень редко они похищают детей. Но конечно, их исключать нельзя. Некоторые джинны – большие разбойники.

Тут его отвлекает шум в переулке. Это двое нищих, я их раньше видел: они особенные, потому что один сидит в инвалидной коляске, а второй, с выгнутыми колесом ногами, шаркает позади и толкает коляску. Из динамика, висящего на спинке, несется записанный женский голос. «Мы оба мучаемся ногами, – говорит голос. – Пожалуйста, помогите нам деньгами. Мы оба мучаемся ногами, – продолжает он. – Пожалуйста…» Голос никогда не устает.

– Сюда, сюда, – чача подзывает их и покупает чай им тоже.

– Должно быть, уже поздно, – говорит Пари, когда уличные фонари окрашивают пятна черного смога в желтый.

Мы прощаемся с чачей и идем домой.

– Мой инстинкт подсказывает мне, что Бахадур сбежал, – говорит Пари как детектив. – Ни у кого из нашей басти нет причин похищать его. Должно быть, он заработал много денег у чачи и теперь уехал поработать в какой-нибудь другой мастерской по ремонту телевизоров. Подальше отсюда и от Пьяницы Лалу.

– В Манали?

– Почему бы и нет? В Манали люди тоже смотрят телевизор.

Нам машут мальчики и девочки из нашей школы, играющие в переулке. Я не машу в ответ. Не хочу давать им повод присоединиться к нашей команде детективов.

– Или мы расскажем маме Бахадура о его планах насчет Манали, – говорит Пари, – или поедем на главный железнодорожный вокзал, покажем людям его фото и поспрашиваем их, не видели ли они его.

– Мы не можем рассказать маме Бахадура и Пьянице Лалу. Они разозлятся на сестру и брата Бахадура или даже побьют их.

– Значит, нам придется съездить на городской вокзал, – говорит Пари. – И остановить Бахадура прежде, чем он сядет в поезд.

– Аррей, но что, если он уже в Манали?

– Если мы сможем выяснить наверняка, что он сел на поезд до Манали, полиция поищет его там. Они же не могут быть такими же плохими, как полиция у нас в басти, да? Сейчас мы не знаем, где вообще Бахадур. Все, что нам нужно, – это одна хорошая зацепка, вот и все.

Я помню, что на железнодорожной станции должны быть камеры видеонаблюдения; копы из «Полицейского патруля» часто просматривают кадры видеосъемки, чтобы поймать преступников и сбежавших детей. Я не говорю об этом Пари. Вместо этого я говорю:

– Ты что, забыла, что, во-первых, до вокзала нужно добраться, а он далеко-далеко в городе. Во-вторых, до него надо ехать по Фиолетовой ветке, а без билета даже на платформу не попасть. Метро – это тебе не «Индийские железные дороги».

– Я знаю.

– Твой папа что, миллионер-крорепати[27], и у него есть лишние деньги нам на билеты?

– Мы можем попросить денег у Фаиза.

– Никогда.

– Разве не ты говорил, что после первых сорока восьми часов пропавшего ребенка становится все труднее и труднее найти?

Я не помню, как говорил это, но звучит как то, что я мог бы сказать.

Когда я добираюсь до дома, уже темно, но мне повезло, Ма и Папы еще нет. Руну-Диди разговаривает с Шанти-Чачи и растягивается, стоя на правой ноге, как журавль. Ее левая нога согнута в колене.

– Ты разве не должна готовить ужин? – спрашиваю я у Диди.

– Только послушайте, как он со мной разговаривает, – жалуется она Шанти-Чачи. – Думает, он принц, а я должна исполнять все его прихоти.

– Когда он вырастет, – говорит Чачи, – если ему повезет, ему достанется такая жена, как я, которая научит его, что он может либо готовить себе сам, либо голодать, на свой выбор.

Возможно, поэтому первый муж Шанти-Чачи сказал ей «окей-тата-пока», а трое взрослых детей никогда ее не навещают. Но я не стану указывать на это.

– Я никогда не женюсь, – говорю я Руну-Диди, когда мы оказываемся дома.

– Не волнуйся, любая девушка почует твою вонь за милю и сразу убежит.

Я нюхаю подмышки. Не так уж и плохо я пахну.

Ма и Папа возвращаются поздно, но вместе. Они стоят в переулке и разговаривают с нашими соседями. Лица у них слишком обеспокоенные и раздраженные, чтобы спрашивать, где они столкнулись друг с другом. Руну-Диди заканчивает готовить рис и дал и зовет Ма с Папой, но они говорят ей: «Не сейчас, Руну».

– Аррей, тут человек умирает от голода, – говорю я и нажимаю на живот.

Руну-Диди выходит на улицу. Я шагаю за ней и пою «Почему я такой?». Из домов ползет дым, тяжелый от запаха дала и байнган-бхарты[28].

Папа указывает на меня и говорит:

– Если не присматривать за этим мелким шайтаном, он пропадет следующим.

– Что? – спрашиваю я.

– Сын гладильщика-валлы исчез, – говорит Ма. – Мы видели его всего два дня назад, хаан, Джай, помнишь?

Затем Ма поворачивается к остальным и говорит:

– Мы спрашивали этого мальчика: «Знаешь, где Бахадур?» Он сказал, что нет. Как он мог так спокойно врать, я никак не пойму.

– Омвир пропал? – спрашиваю я.

– Они с Бахадуром, должно быть, уже давно это планировали, – говорит Ма.

– Такие эгоистичные дети, – говорит какая-то чачи. – Даже не задумываются, как будут переживать их родители. Теперь в дело вмешается полиция. Они приедут сюда со своими машинами. Мы все потеряем дом.

– Давайте не будем спешить с выводами, – говорит Шанти-Чачи.

– Да, правда, – соглашается Ма, как будто это не она упаковала наш дом в сверток и поставила его у двери.

– Наши люди ищут детей, – говорит Шанти-Чачи. – Они приведут мальчиков домой сегодня вечером, я уверена.

– Возможно, они отправились в Мумбаи, – говорю я тихим голосом. – Или, может, в Манали.

Я рассказываю свой секрет, но не целиком.

– Что ты сказал? – спрашивает Папа, положив руки на бедра.

– Можно мне сходить к Пари? – спрашиваю я у Ма. Это неправильный вопрос в данный момент, и я это понимаю, как только задаю его.

– Чем бы вы с ней ни занимались, это подождет до завтра, – говорит Ма.

– Вы должны купить мне мобильный телефон, – говорю я и поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом.

– Не так быстро, – говорит Папа, положив руку мне на плечо. – Бахадур говорил тебе, что собирается в Манали?

– Я никогда не разговаривал с ним, – говорю я. Это правда. Надо попросить Пари научить меня врать.

Папины пальцы впиваются мне в кости.

– А Омвир даже не в моем классе, – добавляю я.

– Как мы найдем этих детей, если они убежали так далеко? – спрашивает одна чачи, глаза у нее сощурены в узенькие щелки, пальцы трут лоб, как будто он у нее пульсирует от боли.

– Мой сын хочет увидеть Дубай. Это же не значит, что он туда сегодня-завтра сбежит, – говорит другая чачи.

– Мальчики, должно быть, прячутся в парке возле какого-нибудь хайфай-дома, – вставляет еще один чача. – Там даже трава мягче наших чарпай.

– Домашнее задание, – говорю я Папе, чтобы он прекратил допрос. Он отпускает меня.

Дома я стою перед кухонной полкой, куда Ма поставила тюбик из-под масла «Парашют». Теперь, когда Ма его переложила, я легко могу его достать. У него на крышечке бинди в форме черной слезинки, которую, наверное, наклеила Ма, чтобы потом поносить, и забыла. Перед тем как идти спать или умываться, Ма и Руну-Диди снимают бинди со лба и клеят их на все, до чего могут дотянуться: на спинку кровати, бочку с водой, пульт от телевизора, даже на мои учебники.

Я сворачиваю крышечку и вытаскиваю все банкноты. 450 рупий, я таких денег в жизни не видел. Я кладу пятьдесят рупий обратно, плотно закручиваю крышку и ставлю тюбик на жестяную банку с манговым порошком. Остальные деньги прячу в карман штанов.

Руки стали липкими, а язык жжется во рту. От кражи денег чувствуешь себя ужасно. А от 400 рупий в кармане чувствуешь себя прекрасно. С такими деньгами я могу есть анда-бхурджи и хлеб с маслом целый год. Ну, может, не целый год. Может, месяц.

Надо положить деньги обратно. Я чувствую банкноты в кармане: хрустящие, гладкие и полные хайфай-власти. Они посылают удар тока сквозь кончики пальцев и заставляют меня трястись, как Пьяницу Лалу.

– Когда же это кончится? – спрашивает Ма, входя в дом. – Как будто у нас недостаточно проблем.

Она смотрит на меня. Я ее проблема № 1.

– Ладно, давай есть, сынок, – говорит она, улыбаясь мне. – Ты, наверное, голодный.

Она щекочет мою шею сзади. Я отпихиваю ее руку.

Я детектив, и сам только что совершил преступление. Но из добрых побуждений. Если мы с Пари вернем Бахадура и Омвира, то не потеряем наш дом. А наш дом намного дороже 400 рупий.

На следующее утро, когда идем в школу сквозь смог, мы говорим об Омвире. Его до сих пор нигде не нашли. Я говорю Пари, что занял деньги у Руну-Диди.

– Она выиграла забег и получила денежный приз, – вру я.

– Сколько? – спрашивает Пари.

– Хватит на один билет на Фиолетовую ветку, – говорю я.

Я не знаю, сколько может стоить такой билет, но вряд ли больше 400 рупий. Я не поделюсь своими деньгами ни с кем, даже с Пари.

– Руну-Диди такая добрая, – говорит Пари. – Хотелось бы мне иметь сестру. – Затем она смотрит на Фаиза. – Тебе повезло, что у тебя есть братья и сестра.

– Они ничего, – говорит Фаиз и пытается пригладить стоящие дыбом волосы. Он сегодня не мылся. Наверное, вчера работал допоздна, а утром вертелся и не просыпался, когда его амми или сестра Фарзана-Баджи пытались его разбудить.

Пари слишком легко поверила в мою ложь. Может, я хороший врун. Просто не знал этого. Часть про то, что Руну-Диди выиграла забег, даже не была ложью. Только вместо денег она получила ту грамоту, которую Ма положила в сверток у двери, и позолоченную медаль, которую Ма обменяла на двухлитровую бутылку подсолнечного масла. Руну-Диди плакала из-за медали много ночей, и поэтому Ма вставила ее грамоту в рамку.

– Джай, послушай, – говорит Пари, – сегодня нам нужно прогулять и съездить по Фиолетовой ветке.

– Что? – удивился я. – Ты хочешь прогулять?

Не уверен, что Пари хоть раз пропускала школу.

– Похоже, в нее проник джинн, – говорит Фаиз.

– Заткнись, – отвечает Пари, щипая Фаиза за руку.

– А что с деньгами тебе на билет? – спрашиваю я у Пари.

Интересно, догадалась ли она, сколько именно денег я украл.

– Нельзя терять время, – говорит она. – Может, это и был их план – первым на городской вокзал едет Бахадур, затем Омвир. Сейчас Омвир, наверное, тоже до него добрался, – она говорит торопливо, глотая буквы, чтобы слова выходили быстрее. – Может, Пьяница Лалу в тот раз слишком сильно побил Бахадура, и Бахадур решил, что не станет больше ни дня оставаться в басти.

– Но билет…

– Фаиз поможет нам в расследовании, – говорит Пари.

Фаиз сильно хмурится.

– Нет, – говорит он.

– Я видела Фаиза в туалетном комплексе сегодня утром, – говорит Пари. – Он сказал, что даст нам денег на метро. Так и сказал, разве нет, Фаиз?

– Может быть.

– В смысле «может быть», идиот? – Она смотрит на меня. – Он пришел в переулок лепешек чхоле бхатур с 120 рупиями в кармане. Этого хватит на один билет до вокзала города и обратно, разве нет?

– Это большие деньги, – говорю я.

– Это дорого, потому что мы живем слишком далеко от города. Кроме того, нам не положена скидка на метро.

Это я уже знаю. Папа рассказал мне давным-давно, что бесплатно ездить на метро могут только те, кто ниже трех футов ростом.

– Я думала, поеду на вокзал одна, но раз твоя диди дала тебе денег, то можем поехать вместе, – говорит Пари.

– Помощники не могут заниматься расследованиями самостоятельно, – говорю я.

– Хватит ругаться, – говорит Фаиз, перепрыгивая через собачье № 2 на земле.

– Зачем ты раздаешь деньги? – спрашиваю я его. – Как же ты теперь купишь свои классные шампуни и мыла?

– Мне они не нужны, – говорит Фаиз. – Я от природы вкусно пахну, не то что ты. Хочешь понюхать?

– Ни за что.

– Я верну тебе деньги, – говорит Пари.

– Как? – спрашиваю я.

Пари нечего ответить.

Фаиз прав, она ведет себя странно. Она никогда не нарушает правила и всегда делает то, что говорят ей взрослые, даже если это глупо; например, она целую минуту щиплет себя за нос по вечерам, потому что так хочет ее мама. Ее мама считает, что у Пари слишком большой нос и что если его щипать, он станет маленьким и узким. Пари говорит, что это ерунда, но все-таки щиплет.

Мы достигаем очереди у школьных ворот. Какой-то мужчина в мятой хлопковой рубашке и таких же мятых штанах цвета хаки, спотыкаясь, бродит туда-сюда вдоль очереди, сжимая в руках фотографию, которую подносит к каждому лицу.

– Ты видел моего сына? А ты? – торопливо спрашивает он, голос у него хриплый, как будто он кричал несколько часов подряд. – Его зовут Омвир, ты его знаешь?

Это гладильщик-валла.

Я пытаюсь разглядеть Омвира на фотографии, но руки у гладильщика-валлы трясутся, и я вижу только пятно синего и коричневого. Прежде чем я успеваю попросить его держать фото неподвижно, он отходит, чтобы поговорить с кем-то еще.

– Вот он, доходяга, – шепчет Фаиз. – Кажется, что гладильщик-валла с каждым шагом съеживается все больше.

– Мы должны что-нибудь сделать, чтобы положить этому конец, – говорит Пари. – Правда, Джай?

– Давайте сначала поговорим с одноклассниками Омвира, – говорю я, в основном потому, что мне страшно тратить деньги Ма. – Может, он рассказал им, куда собирается. Так и следует вести расследования.

Я смотрю на гладильщика-валлу и думаю про мамины рупии на крайний случай, которые я запихнул в пенал по черчению. В горле у меня комок, и кашлем его не вытолкнуть.

Одноклассники Омвира редко с ним видятся, потому что он почти не бывает в школе. Пари достает тетрадь и записывает то, что они нам рассказывают. Я кидаю взгляд в ее записи по делу – они полны вопросительных знаков:

♦ танцор?

♦ Ритик?

♦ Джуу? Мумбаи?

♦ Буги-Вуги Детки?

«Буги-Вуги детки» – это танцевальный конкурс на телевидении, но Омвиру необязательно ехать на кастинг в Мумбаи. Они устраивают просмотры повсюду, даже в городках со всего одним торговым центром, вроде того, что возле деревни Наны и Нани.

Одноклассники Омвира говорят, что его исчезновение – лучшее, что могло случиться.

– В следующий раз, когда мы его увидим, он будет в телевизоре. Восемь тридцать, субботний вечер, – восхищенно говорит один мальчик.

– На нем будет серебристая рубашка, – влезает другой мальчик, – и штаны золотого цвета.

Они старше нас, но глупее. Фаиз нам не помогает. Он играет в крикет в коридоре снаружи, подавая воображаемый мяч в сторону невидимого бэтсмена.

На собрании директор предостерегает нас от побега.

– По нашей школе распространяется эпидемия, – гремит он. – Дети думают, что их ждет жизнь знаменитостей, если они просто сядут на поезд до Мумбаи. Наверное, вам это кажется праздником: жизнь без учебы, без экзаменов, без учителей. – Тут кто-то улюлюкает, и все головы поворачиваются на звук. – Но вы просто не знаете про все ужасы, что ждут вас за этими стенами.

Я думаю о тетрадке Пари. Может, мне тоже нужно завести себе такую, но я ненавижу писать и делаю много орфографических ошибок.

– Правительство приказало закрыть все школы с сегодняшнего дня до вторника из-за смога, – добавляет директор. – Этот смог нас убивает.

Ученики радуются.

– Тихо, – говорит директор, и все радуются еще громче. Вот почему он не начал свою речь с самого важного объявления.

Когда собрание заканчивается, мы беспорядочной колонной расходимся по классам собирать сумки.

– Джай, нам нужно поехать в город сегодня, – говорит Пари. – Мы вернемся раньше, чем родители окажутся дома. Такого шанса больше не будет.

– Твоя мама будет плакать и кричать, если узнает, что ты пропала, – говорю я Пари. Это правда.

Мама Пари плачет из-за всего подряд: когда кто-то грустит в сериале по телевизору, когда Пари получает отличные оценки, когда у папы Пари простуда, и когда у нас в басти какой-нибудь чача или какая-нибудь чачи умирает от туберкулеза, или денге, или брюшного тифа. Множество болезней бродит по нашей басти, выжидая, чтобы ловить и убивать людей.

– Ма не узнает, – говорит Пари.

– Почему бы тебе не поехать с нами? – спрашиваю я у Фаиза, хоть и не хочу платить за его билет.

– Я же сказал вам, это джинн, – говорит Фаиз. – На Фиолетовой ветке вы его не поймаете.

– Да зачем джинну Бахадур с Омвиром? – спрашивает Пари.

– Джинны любят темные места, поэтому они затаскивают детей в пустые пещеры под землей, скалят длинные зубы и делают хрум-хрум-хрум, – говорит Фаиз.

– Это слишком глупо, даже для тебя, – говорит Пари Фаизу и поворачивается ко мне. – Джай, у тебя есть шанс провести настоящее расследование, а ты трусишь и сбегаешь.

– Я не боюсь ничего в этом мире, – говорю я, и это еще одна ложь.

Я боюсь бульдозеров, экзаменов, джиннов, которые, возможно, существуют, и затрещин от Ма.

Омвир

Иногда он забывал, что «Кленовые башни» – это одно из хайфай-зданий, потому что внутренности у них гнили. Лифты скрипели, стены осыпались хлопьями краски, а грязные подгузники вываливались из мусорных баков в коридорах. Лестница, которой он пользовался, когда руки были нагружены тюками мятой или выглаженной одежды, пахла мертвыми крысами. Сбегая вниз по лестнице в этот раз, Омвир заметил смог, корчащий ему рожи сквозь стеклянные окна. За его темной завесой он не мог понять, жив или мертв мир снаружи.

Охранник у ворот небрежно досмотрел его, чтобы убедиться, что он ничего не украл, – этот ритуал остался с тех времен, когда «Кленовые башни» начали свою жизнь как первое из хайфай-зданий в этом районе, опьяняющее свежей краской и обещанием богатства.

Теперь его жителями стали обиженные молодые люди с офисной работой, на которой, как они, вероятно, думали, им недостаточно платят, и пенсионеры, чьи дети работали за границей и нанимали медсестер из агентств, чтобы те каждую неделю заходили проведать родителей.

Омвир заглядывал в дома к молодым и старым, и, хотя они не были богаты, бедны они тоже не были. Полные или худые, с пальцами, что щелкали от нетерпения или держались за трости, с глазами, мутно-белыми от катаракты или голубыми от контактных линз – большинство из них поспешно прогоняли его, как только он брал их мятую одежду на глажку или возвращал ее еще теплой от угольного утюга его отца. Те несколько раз, когда люди его просили подождать в дверях, они делали это лишь для того, чтобы проверить свои брюки, рубашки и блузки, а также нижнее белье и нательные майки, которые некоторым тоже нужны были выглаженными по причинам, которые, как Омвир надеялся, ему никогда не придется узнать. После этого, удовлетворенные, что на одежде не осталось следов золы или пепла, они позволяли ему уйти.

Его отец волновался, что гладильщики-валлы выходят из моды, как вышли городские телефоны, государственное телевидение «Дурдаршан» и магнитофоны, и велел Омвиру не обращать внимания на их эксцентричность. В своей ветхой палатке, открытой всем ветрам, он пытался тягаться с опрятными прачечными-автоматами, удобно расположенными в торговых центрах с кинотеатрами-ресторанами-магазинами, а также со всякими «Дхоби Гхат» и «Дхоби Хаат»[29], у которых были загадочные сайты в интернете и которые предлагали круглосуточные услуги по стирке и глажке, а еще – красивую упаковку.

Его же отец для сохранности заворачивал выглаженную одежду в чистые, но изношенные покрывала, вроде того, что Омвир сейчас повязал на плечи как плащ. Иногда его отец обещал своим клиентам вешалки и биоразлагаемые пластиковые чехлы, но Омвир знал, что эти обещания невыполнимы. Всегда меланхоличный, по колено в долгах, отец ждал очередной беды с терпением цапли, неподвижно стоящей в мутной воде.

Если он не сбежит, думал Омвир, то тоже проведет жизнь в тени высоток вроде «Кленовых башен». Он чувствовал вес разрушенных отцовских надежд на своих худых десятилетних плечах. Он мог понять, почему сбежал Бахадур, если он и правда сбежал.

Оправляя за спиной свой плащ, Омвир думал о том, что другие считали заикание Бахадура недостатком, над которым необходимо беспощадно насмехаться, признаком грехов, совершенных в прошлых жизнях. Но сам Омвир видел в этом источник силы, почти как два больших пальца на правой руке Ритика Рошана. Он верил, что чувство ритма у этого актера, ловкость, с которой он мог управлять ногами и телом в такт песне – словно у него не было ни позвоночника, ни костей, – рождаются в этом лишнем пальце, который остальные считали уродством. То, что дано Богом, не может быть просто несовершенством: это дар. Омвир хотел верить, что у всего есть причина. Иначе в чем смысл?

Стая бродячих собак пронеслась мимо него и рыча встала под деревом ним у дороги. Он повернул внутрь ладони светящуюся сторону кольца на левом указательном пальце, опасаясь, что мерцание спровоцирует их ярость. В смог взлетели галдящие птицы, оставив за собой след из мертвых листьев, которые, кружась, опускались на землю. Сквозь листву на него пялилась обезьяна, пугая его, и затем быстро исчезла.

Он следил за собаками, пытаясь оценить остроту их зубов против толщины ткани своих джинсов. Мимо проехала машина. Собаки погнались за колесами и, к счастью для него, не вернулись разорвать его на части.

Птицы вернулись в гнезда. Он не знал, который час, но день, казалось, исчез, быстро и беззвучно, как Бахадур. Хотел бы Омвир знать, где Бахадур сейчас. Они месяцами шутили о том, как сбегут в город, где отцы не смогут их найти. Новое начало – в Мумбаи, городе, где двое мальчишек на улице не будут выделяться в толпе, где воздух полон морской соли. Где дети, продающие электрические мухобойки на перекрестках, прижавшись носом к стеклу машины, могут увидеть актера, возможно, даже самого Ритика. Почему же Бахадур не позвал его с собой?

Должно быть, дома у Бахадура произошло что-то ужасное. Омвир признавал, что, хотя отец и был склонен к унынию и нытью посреди ночи, чем будил младшего братика Омвира, а тот, в свою очередь, потом изматывал мать, пороков Пьяницы Лалу у его отца не было. Его отец не поднимал на них руку и не спускал все заработки на выпивку. Его отец был на ногах с рассвета до поздней ночи и ни разу не пожаловался на уголь, оставивший ожоги на его руках, или золу, опалившую ему брови, или смог, холод и пылевые бури, которые забивали ему нос, горло и уши по тысяче раз на дню.

Однако отец настаивал, чтобы ради глажки он пропускал школу, начиная разговаривать высоким обвиняющим голосом каждый раз, когда Омвир переживал из-за экзамена или отметки в журнале об отсутствии. «Я делаю это для тебя», – говорил отец, указывая на свою палатку, которая, как и ее владелец, была на грани краха. У Омвира не хватало духу сказать отцу, что он не хочет становиться гладильщиком-валлой. Он собирался стать известным танцором, чтобы люди узнавали его на улице.

Омвир развел руки в воздухе. Он хотел повторить движения, которые видел в песнях по телевизору: Ритик прыгает в воздухе с вытянутыми руками и ногами или крутится на полу вверх тормашками, стоя лишь на голове – но так делать он пока не умел. Пока что он просто двигался под звуки песни у себя в голове, позволяя ее ритму пронизывать тело. Его руки напрягались и расслаблялись, как будто их дергали за невидимые веревочки. Он двигал грудью назад и вперед, давил на пятки и толкался коленями, чтобы ноги болтались как сушащееся на ветру белье. Его охватило чувство, что он кто-то другой: кто-то легче, свободнее и счастливее.

– У тебя припадок? – прерывая его танец, крикнул из-за ворот сторож. Омвир отмахнулся от вопроса. Он был сейчас в шикарном районе. Приподнятые тротуары вдоль дороги вели к хайфай-зданиям, более высоким и блестящим, чем «Кленовые башни», с более дорогими названиями: «Сансет Бульвар», «Палм-Спрингс», «Золотые Ворота». В конце этой дороги его, наверное, ждет отец, грея руки над оранжевым светом угля в утюге и недоумевая, где же Омвир шляется так долго.

Тут не было уличных фонарей. Хайфай-людям они не нужны: они повсюду ездят на машинах с включенными фарами и противосмоговыми огнями. Они не ходят пешком – разве что для здоровья, и то лишь в хорошо освещенных садах внутри своих огороженных комплексов.

Заглядевшись на хайфай-квартиры и представляя, как проста жизнь в их сиянии, он не успел вовремя заметить собак, что наблюдали за ним с широко раскрытыми пастями и свисающими языками, громко и прерывисто дыша. Одна из них гавкнула, к ней присоединились другие. Омвир понял, что несется прочь.

Шлепанцы ударялись о землю. В стопы впивались камушки. Покрывало-плащ тормозило его, тяжело свисая с шеи. Собаки скрежетали зубами. Он бежал в неправильном направлении, прочь от палатки отца. Плащ становился все тяжелее и тяжелее. Ему хотелось развязать его, чтобы покрывало упало на землю и одна-две собаки споткнулись об него. Но отец будет злиться, что он опоздал, злиться, что он по глупости потерял покрывало, злиться, что понадобятся дорогие уколы от бешенства.

Собаки нагоняли его. Он почувствовал, как одна из них прыгнула, рванулась к нему по воздуху: ее слюна брызнула ему на спину и шею. Если бы он был супергероем, как Ритик в фильмах про Кррриша, то прыгнул бы в небо, ухватился за крыло самолета, и его гладкий черный плащ развевался бы позади. Но его ноги все так же бежали на земле, легким не хватало воздуха, а глаза слезились.

Желтые фары пробились сквозь смог – перед ним остановился серебристый внедорожник. Водитель загудел. Собаки злобно залаяли на неожиданное препятствие. Задняя дверь автомобиля распахнулась и осталась открытой, как протянутая рука, готовая оторвать его от земли и отвести любую беду. Его сердце стучало, готовое взорваться от напряжения, во рту пересохло, и язык словно пророс шипами – но поскольку он не был похож на своего отца, в тот момент он почувствовал надежду.

Мы с Пари не говорим этого вслух, но

мы никогда не ходили дальше нашей школы в одиночку. Пари хотя бы бывала в городе. Ее дада, который живет на той стороне реки, как-то раз взял ее с собой. Она говорит, что ничего не помнит, потому что ей было всего два года, и Фиолетовая ветка тогда еще даже не открылась.

Мы останавливаемся у стоянки велорикш рядом с шоссе. Рикши ждут клиентов, сидя на пассажирских креслах, беседуют друг с другом, курят биди и пьют чай в придорожных чайных. Пари достает фотографию Бахадура из рюкзака. Она спрашивает водителей, не отвозил ли кто-то из них мальчика на фотографии к станции метро.

– Давай сделаем это завтра, – говорю я Пари.

Но она не слушает и спрашивает про Бахадура и у скучающих авторикш. Никто его не видел. Ее допрос очень нас тормозит, нам придется нанять велорикшу до метро, потому что пешком будет вдвое дольше. Ма говорит, что рикши – для людей с деньгами и что наши ноги, к счастью, могут делать работу колес. Я волнуюсь, что она увидит меня из квартиры своей хайфай-мадам, но потом вспоминаю, что она мне однажды рассказывала: оттуда даже великан будет выглядеть маленьким, как муравей.

Наш велорикша тарахтит мимо мужчин, чистящих картошку и нарезающих кубиками лук и помидоры у придорожных палаток. Автомобили с наклейками на бамперах, на которых написаны странные вещи, вроде «НЕ ПРИЖИМАЙСЯ», «Я БРЮС ЛИ» и «ИНДУС И ГОРЖУСЬ ЭТИМ», гудят и визжат, и тормозят на перекрестках, где светофоры мигают красным, оранжевым и зеленым одновременно. Карлик, которому можно ездить на метро бесплатно, потому что он ниже трех футов, попрошайничает посреди дороги, встав на цыпочки, чтобы стучать в окна машин.

На дороге полно кратеров, как на Луне, и мне приходится держаться за борта рикши, чтобы не вывалиться.

– Как вообще происходят аварии, когда движение настолько медленное? – говорит Пари, глядя на перевернутую «Хонду сити» посреди разделительной полосы. Колеса рикши наезжают на мертвую ворону, расплющенную по гудрону.

В конце поездки Пари просит меня заплатить, потому что у нее хватает только на билет. Должно быть, она догадалась, что у меня больше денег, чем я сказал. Рупии мамы укоризненно смотрят на меня, когда я протягиваю их рикше. Они исчезают в его кармане. Сорок рупий потрачено, раз – и нету.

Чтобы добраться до станции метро, нужно подняться по лестнице. Я держу глаза и уши открытыми, чтобы уловить все те картины и звуки, которые никогда не видел и не слышал раньше. C лестницы я показываю Пари на хайфай-здания.

– Вся эта земля, на, – говорю я, – когда-то была пуста.

Мне это Папа рассказывал. Он говорил, что раньше эта земля была полна валунов, которые тракторами раздробили крестьяне, чтобы выращивать тут горчицу. Но после долгих лет тяжкой работы они продали свои земли городским застройщикам в модных костюмах и теперь сидят по домам, и скука извергается у них из носов и ртов вместе с облаками дыма от кальянов.

– Как купить билеты? – спрашивает Пари. Она не переживает за крестьян.

Кассы заперты, а прижатые к их окошкам таблички говорят: «ЗАКРЫТО». Билетные автоматы выше и шире нас и выглядят как сложные головоломки, с которыми даже Пари не справиться. Она просит мужчину в полосатой красно-черной рубашке помочь нам – он берет наши деньги, но задает много вопросов. У вас что, нет занятий? Почему вы одни? Куда вы собрались? Вы знаете, как опасно в городе? Что, если кто-нибудь украдет ваши деньги? Что, если кто-нибудь украдет вас?

Хорошо, что со мной Пари – она выдумывает ложь с той же скоростью, с какой мужчина задает вопросы.

– Мы едем навестить бабушку, – говорит Пари, – она пришлет своего боя[30] забрать нас на вокзале.

Боев к себе в дома нанимают только богачи, но Пари делает бабушку настолько реальной, что я чувствую даже ее стариковский запах, бумажную кожу и тальк в складках лица и шеи. Мужчина наконец убежден. Он нажимает на несколько кнопок.

На экране появляется карта станций, и он спрашивает нас, где мы хотим сойти. Затем он нажимает еще больше кнопок. Машина глотает наши деньги и выплевывает пластиковые монетки – мужчина говорит, они как билеты. Он советует нам слушать объявления – так мы узнаем, где сойти.

– Будьте осторожны, – говорит он, прежде чем уйти.

Я очень настороже. Я осматриваю станцию, надеясь, что смогу понять, над какой частью работал Папа. Может, отпечатки его пальцев впечатаны в бетон и скрыты под краской. Дорожный шум с улицы втекает внутрь станции, но стены заглушают его. Как будто мы в чужой стране. Даже смог отсюда выглядит смирным.

Пари хватает меня за рукав и говорит:

– Ты чего на все пялишься как дхаккан[31]? Особенно сейчас, когда мы не можем терять время. Соберись.

Мы копируем то, что делают люди впереди нас, и прикладываем наши жетоны к низким, похожим на колонны машинам, которые нас пропускают. Наши сумки просвечивают рентгеном, затем мы проходим через рамку металлоискателя, который пищит не переставая.

Женщина-полицейский проверяет за занавеской всех леди, а мужчина-полицейский обыскивает у рамки джентльменов.

– Что внутри? – спрашивает полицейский у одного мужчины, постукивая по кошельку, который торчит у того из кармана джинсов. Но нас они пропускают без проблем, потому что знают: дети не могут быть террористами, что носят на себе бомбы.

Чтобы добраться до платформы, мы можем либо поехать по движущейся лестнице, либо пойти по обычной. Старушка в красном сари и золотых браслетах останавливается перед движущейся лестницей и говорит: «Нет, это выше моих сил, я не могу», но ее муж с еще более сгорбленной, чем у нее, спиной берет ее за руку и тянет на лестницу. Затем они скользят вверх, счастливые, как птенцы, которые только что научились летать.

Мы с Пари тоже поднимаемся по движущейся лестнице.

– Можешь держаться за мою руку, если хочешь, – говорит она.

– Ни за что, – отвечаю я и притворяюсь, что меня сейчас вырвет.

Поезд скользит вдоль платформы, и мы забегаем в него сквозь ближайшую дверь. Пол внутри чистый – Ма бы понравилось. Все в поезде чем-то занимаются в своих мобильных телефонах: разговаривают, фотографируют, слушают музыку и смотрят видео или фильмы, или молитвы вроде Гаятри Мантры: их губы движутся синхронно со словами, вспыхивающими на экране. Мужчина делает объявления на хинди из динамиков, прикрепленных где-то на потолке, а женщина переводит то, что он говорит, на английский.

Мы с Пари пялимся сквозь стеклянные окошки в дверях поезда, мутные от отпечатков ладоней. Поезд ненадолго уходит под землю, и тогда ничего не видно, но потом он выходит на поверхность. Мы проезжаем хайфай-дома (они исчезают прежде, чем мы успеваем заглянуть в окна), башню с часами, парк развлечений с гигантскими американскими горками, о котором я слышал раньше, и верхушки серых от смога деревьев. Три зеленые молнии проносятся рядом с поездом и исчезают.

– Попугаи, – говорит Пари. Я словно во сне.

Эта поездка – лучше всего на свете. Она стоит сотни оплеух от Ма и Папы. Ну, может, не сотни. Скорее, десяти или пяти.

Из болтовни в вагоне я узнаю, что поезда опаздывают из-за смога, но не могу понять, насколько сильно. Диктор и женщина-переводчик не говорят о задержках, а продолжают перечислять, что можно, а что нельзя:

♦ прежде чем садиться, проверьте, нет ли поблизости подозрительных объектов. Игрушка, термос или портфель могут оказаться бомбой;

♦ не ешьте, не пейте и не курите в поезде;

♦ не включайте громкую музыку в поезде;

♦ сотрудничайте с персоналом во время проверок безопасности;

♦ уступайте места инвалидам, беременным женщинам и пожилым людям;

♦ не создавайте помех движению у выходов;

♦ не ездите без билетов.

Потом они говорят, что на следующей станции двери откроются слева. Группа женщин в блестящих сальвар-камизах, с украшенными, словно на свадьбу, лицами, встают со своих мест и толпятся у дверей. Их духи делают воздух сладким.

– У нее слишком торчит живот, – говорит одна.

– Но ведь она ходит на горячую йогу и все такое, – говорит другая.

– А еще пропускает ее, – вставляет третья.

– Не стоит так часто пропускать занятия, – говорит четвертая. – Иначе никогда не похудеешь.

Поезд останавливается на станции, двери открываются как по волшебству, и женщины вместе с их ароматами выходят. Мы с Пари занимаем их места. Несколько людей вокруг нас одновременно разговаривают по телефону. Я улавливаю по несколько слов из каждого разговора.

Через пятнадцать минут. Это займет пять минут? Пожалуйста, смени тон. Алло. Алло. Алло. Серьезно, говорю тебе. Прекрати хо гайя. Нет, нет, аррей, что ты такое говоришь? Алло?

Поезд снова уходит под землю.

Мы сходим на станции, которая выглядит как хорошо освещенный туннель. Эхо объявлений и голосов окружает нас. Мы видим, как мимо проходят люди, их брюки полощет сквозняк, а обувь стучит по полу. Я дергаю какого-то мужчину за край курты и спрашиваю:

– Как попасть на станцию? – И он смеется.

– А где вы сейчас, по-твоему? – говорит он.

– На главную железнодорожную станцию, – огрызается на него Пари. – Не метро.

Мужчина указывает на движущуюся лестницу. Интересно, как глубоко мы под землей. Пари хватает меня за руку.

– У тебя пальцы как ледышки, – говорю я.

Пари отпускает меня.

Мы выходим в смог, что извивается в каждом уголке и покрывает язык пеплом. Нам опять приходится спрашивать дорогу у незнакомцев. Железнодорожный вокзал находится на другой стороне улицы, говорит нам один мужчина и советует пройти по переходу над дорогой, который находится за постом полиции и стоянкой такси-авторикш. Голос у него глухой, как у злодея, потому что он носит черную маску с белыми черепами, чтобы не дышать плохим воздухом. Маски в городе – настоящий хайфай: розовые с черными пуговицами, красные и зеленые с сетчатыми полосками и белые с желтыми мордочками и завязками. В них люди похожи на гигантских двуногих насекомых.

– Здесь в городе очень хорошие государственные школы, на, – говорит Пари, когда мы идем по переходу. – Их ученики получают оценки лучше, чем ученики частных школ, которые платят тысячи и тысячи рупий.

Надеюсь, нам на пути не попадется ни одной школы. Если попадется, то Пари будет настаивать, чтобы мы зашли.

Мы спускаемся из перехода, уклоняясь от мужчин и женщин, которые пихают нас плечами, их тела гнутся под весом тяжелых сумок. Главный железнодорожный вокзал находится слева от нас. Он огромный: размером с торговые центры, которые я видел снаружи, и в нем так же многолюдно. Мне интересно, отчего все эти люди не на работе, а если у них нет работы, то откуда у них деньги, чтобы кататься на поездах. Ма так говорит про тех, кто ходит в торговые центры между понедельником и пятницей.

Мы бродим по вокзалу, ища Бахадура и Омвира под табло с объявлениями о времени прибытия и отправления поездов. Между мной и Пари дыра в форме Фаиза. Будь он с нами, он бы углядел джиннов в собаках, лежащих на вокзале. Он говорит, джинны часто превращаются в собак, змей и птиц.

Я замечаю на потолке камеры видеонаблюдения, следящие за людьми, но не смотрю на них слишком долго, чтобы полицейские, наблюдающие за мной на экране с другой стороны, не подумали, что я подозрительный тип. Здесь на станции тоже есть полицейские, они болтаются около многочисленных входов и проверяют сумки пассажиров.

– Мы можем спросить полицию, видели ли они Бахадура или Омвира, – говорю я.

– Они захотят узнать, что ты делаешь так далеко от дома, и арестуют тебя, – говорит Пари.

Кажется, ее план состоит в том, чтобы просто ходить, и это глупый план. Мы изучаем лица мужчин и женщин, сидящих на чемоданах или спящих на полотенцах, расстеленных на полу, с вещами, сложенными в большие пластиковые или тканевые мешки у них под головами или ногами. Тут миллион человек, и нам потребуются месяцы, чтобы опросить их всех про Бахадура и Омвира. Но полиция может замедлять и ускорять кадры с камер видеонаблюдения, что висят повсюду вокруг нас, и легко засечет Бахадура или Омвира.

Я вижу полуразрушенное двухэтажное здание, отделенное от вокзала, но в одном с ним комплексе. Табличка, висящая сбоку, гласит:

ЦЕНТР ПОМОЩИ ДЕТЯМ

Дети превыше всего

Детям, за детей, для детей

– Нам надо туда, – говорю я Пари.

– Звучит как зоопарк с разными видами детей.

– Дети всегда дети, – говорю я, но неуверенно. Фаиз будет жалеть, что не поехал с нами, если это и правда детский зоопарк.

Мы идем мимо бутафорского паровоза, мимо маленькой девочки, которая сторожит кучу сумок, мимо носильщика в красной рубашке, который балансирует с тремя чемоданами на голове, мимо мужчины, который лает в мобильный телефон, держа его возле рта, а не около уха. Громкие голоса доносятся из динамиков, спрятанных по всему вокзалу, и предупреждают людей об угрозах взрывов.

И вот мы перед зданием. Дверь заперта, на ней надпись, которая гласит: «Стойка бронирования». Рядом с дверью лужа, в которой две майны моют клювы так же, как я обычно умываю лицо: в воду – из воды за секунду. Мы лезем по заросшей мхом наружной лестнице вверх на террасу, которая окружает большую комнату с огромными окнами. Я слышу бормотание, но никого не вижу.

Из комнаты выходит человек с зачесанными на лоб волосами и спрашивает:

– Вы заблудились? Вы откуда?

– Мы ищем двух мальчиков из нашей басти, – говорит Пари, показывая фотографию Бахадура. – Вот один из них. Его брат и сестра думают, что он сбежал из дома, чтобы сесть на поезд до Мумбаи.

– А может даже до Манали, – говорю я.

– Другой мальчик, должно быть, присоединился к нему здесь вчера. Или сегодня, – говорит Пари.

– Вы тоже сбежали? – спрашивает мужчина. Он даже не смотрит на фотографию.

– Конечно, нет, – отвечает Пари.

– Мы просто хотим найти наших друзей. Мы думаем, они на вокзале, – добавляю я.

Трудно вставить хоть слово, когда твой помощник – болтушка.

– Ахча-ахча, а я подумал, вы сбежали, – говорит он. – Где ваши родители? Почему вы не в школе?

– Наши родители на работе. У нас сегодня нет школы. Правительство объявило выходной. Из-за смога, – говорит Пари.

– Наконец объявило?

– Да, сегодня утром, – говорит Пари. – Можете спросить кого угодно, если нам не верите.

Я не жду, что мужчина станет нас проверять, но он достает мобильный, водит пальцами по экрану вверх-вниз и восклицает:

– Вы правы. Сегодня выходной.

– Мы же вам сказали, – говорю я. – А вы нам не поверили.

– И мне жаль, что я вам не поверил, – говорит он мне с улыбкой. – Я тут работаю, в Центре помощи детям. Наш Центр помогает детям вроде вас, кто приехал в город по какой угодно причине. Детям без родителей. Детям, которые могут быть в опасности. Вот почему, когда я вас увидел, то подумал, что вы потерялись.

Я не знал, что есть такая работа: слоняться по железнодорожному вокзалу, чтобы помогать детям. Странная работа. Если бы тут был Фаиз, он бы спросил, сколько за нее платят.

– Этот город небезопасен, – говорит мужчина. – Тут живут разные ужасные люди. Я даже не могу поведать вам…

– Мы слышали про похитителей детей, – говорит Пари.

– А я их даже видел, – говорю я. – В «Полицейском патруле».

Пари закатывает глаза.

– Все намного-намного хуже, – говорит мужчина. – Все так плохо, что они не могут показать это по телевизору. Я расскажу вам, потому что вы не должны были приходить сюда без родителей. Я расскажу вам, чтобы вы больше никогда так не делали. Вы знали, что есть люди, которые могут сделать вас своими рабами? Вы будете заперты в ванной, и вас будут выпускать только для уборки дома. Или вас увезут через границу в Непал и заставят делать кирпичи в печах, где вы не сможете дышать. Или вас продадут преступникам, которые принуждают детей воровать мобильные телефоны и кошельки. Послушайте меня, я повидал все худшее в жизни. Вот почему дети никогда не должны путешествовать без сопровождения. Вот почему я тут устроил вам лекцию. То, что вы делаете, безответственно. Это просто-напросто опасно.

– Так вы видели этого мальчика? – спрашивает Пари, держа фотографию Бахадура, голос у нее холодный, как ее руки-ледышки. – Он был здесь? Вы видели его друга?

– Этим должна заниматься полиция, а не вы, – говорит мужчина.

– Полиции плевать на нас, потому что мы бедные, – говорю я.

Мужчина-лектор щелкает языком, как ящерица, но берет фотографию из рук Пари и изучает ее.

– Сколько ему лет? – спрашивает он.

– Девять, – говорит Пари. – Может, десять.

– Не могу сказать, видел ли я его. Он был одет в это, когда ушел из дома?

– Он был одет в нашу школьную форму. Такую же, как на нем, – говорит Пари, указывая на мой свитер.

Форма Пари такого же цвета, как у меня, но вместо брюк она носит юбку и длинные носки. Когда мы перейдем в шестой класс, она начнет носить сальвар-камиз, как Руну-Диди. У мальчиков форма всегда одинаковая, поэтому Ма будет заставлять меня носить эти брюки, даже когда я вырасту настолько, что смогу срывать плоды джамболанов.

– Я не видел здесь других детей в форме, кроме вас, – говорит он. – Если бы они ждали поезд на платформе в одиночку, чай-валла или носильщик сообщили бы нам. – Он возвращает фотографию Бахадура Пари. – Но по правде говоря, сюда ежедневно попадают тысячи детей, и у нас не получается поговорить с каждым. Мы стараемся, конечно. Но их количество, вся эта логистика, полный кошмар.

Фаиз бы сказал, что этот мужчина экдум – бесполезный.

– Раз уж вы проделали такой путь, давайте зайдем внутрь и спросим у детей. Может, кто-то из них видел ваших друзей.

Мы с Пари смотрим друг на друга, потому что не знаем этого человека, а комната на террасе может быть ловушкой.

– У нас проводятся занятия, если дети хотят на них ходить. Но иногда мы ничему их не учим, и они просто смотрят телевизор.

Вот в такой школе я хотел бы учиться, но кажется невозможным, что она действительно существует.

– Это место, где дети с улиц могут почувствовать себя в безопасности на несколько часов, – говорит мужчина. – Если им хочется, они могут переехать в один из наших приютов или вернуться домой. Мы помогаем им делать то, что они хотят.

– Мы поговорим с ними, – решается Пари.

В комнате, как и сказал мужчина, на стене висит маленький телевизор, но сейчас он выключен. Дети – кто-то моего возраста, другие старше, некоторые младше – сидят под ним на покрывалах, расстеленных на полу как коврики.

Они поднимают глаза, когда видят нас, и один из них говорит:

– Турист? Один доллар, пожалуйста.

Но они быстро понимают, что мы такие же, как они, поэтому их взгляды возвращаются к учителю. В классе всего две девчонки.

– Эти дети ищут своих пропавших друзей, – объявляет мужчина-лектор. Он поворачивается к нам и говорит: – Покажите им фотографию. – Затем учителю: – Устройте перерыв. – Учитель вздыхает, снимает очки и трет глаза.

Мы с Пари садимся на пол, скрестив ноги, и представляемся. Пари разговаривает с двумя девчонками. Общение с мальчишками – моя работа. Их тут пятнадцать или двадцать человек, так что работа это нелегкая. Фото Бахадура переходит из рук в руки.

– Хорошее фото, – говорит один мальчик, но он не видел Бахадура.

– Откуда ты? – спрашиваю я мальчика, сидящего ближе всего ко мне.

– Из Бихара, – говорит он.

– Как ты сюда попал?

– На поезде, как же еще? Думаешь, у меня хватило бы денег купить билет на самолет?

– Ну а вдруг? – говорю я, хотя он и слишком груб. Он немного похож на Фаиза, и у него тоже есть шрам на лице, гораздо более свежий, чем у Фаиза, спускающийся от кончика левого уха до угла рта. – Почему ты приехал сюда? – спрашиваю я снова.

Он касается шрама и говорит:

– Папа.

Его ответ отбирает у меня все слова. У меня больше нет вопросов. Наше расследование – пустая трата времени, я пустил деньги Ма на ветер.

– Поговорите с Гуру и узнаете, – говорит одна из девочек Пари, когда мы собираемся уходить. – Он и его ребята будут стоять возле главной стойки бронирования билетов. Он знает обо всем, что здесь происходит. Он видит нас, даже если мы его не видим. Он как Бог.

Толпа на вокзале кажется еще больше,

когда мы выходим из Центра помощи детям. Наверное, скоро прибудет или только что прибыл популярный поезд. Интересно, почему некоторые поезда переполнены, а другие нет. Должно быть, потому, что заполненные поезда едут в города, где работают миллионы людей, а пустые – в места вроде деревни Наны и Нани, где буйволов больше, чем людей, и вряд ли хоть у кого-то есть телевизор.

Мы с Пари не можем найти Гуру и его ребят у билетной стойки, потому что нам почти ничего не видно за людскими телами: худыми, пухлыми, ровными, как линейка, или изогнутыми, как серпы.

– Я начинаю думать, что был прав насчет Четвертака, – говорю я Пари. – Может, он похищает детей и заставляет их воровать, как сказал тот мужчина-лектор. Наверное, он основал новую банду.

Пари открывает рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент мое плечо сильно сжимает чья-то рука. Это женщина, у нее на шее две тонкие золотые цепочки, а в ушах – золотые серьги-колечки.

– Ты потерялся, мальчик? – спрашивает она. – Давай я отведу тебя к родителям.

– У нас все хорошо, – говорит Пари. – Наши друзья будут здесь через минуту.

Женщина улыбается. Ее зубы и десны кроваво-красного цвета от паана.

– Выглядишь голодным, бета, – продолжает она и мнет мне щеки острыми ногтями. – Ты тоже, – говорит она Пари. Потом достает из-за пояса сари мешочек и развязывает его. Я слышал про воров, которые носят флаконы с обморочными духами в карманах и прыскают ими в людей, прежде чем украсть их кошельки. Эта женщина задумала что-то плохое. Я отхожу в сторону и отпихиваю от нее Пари.

– Вот, – говорит женщина, доставая из мешочка оранжевую конфету в целлофановой обертке. Конфета cморщенная, как настоящая апельсиновая долька, и сверху посыпана белой сахарной пудрой.

– Мы не хотим, – говорит Пари.

– Не надо ссориться, – говорит женщина. – У меня есть одна и для тебя.

– Не прикасайтесь к конфетам, – шипит на нас чей-то голос, а в следующую секунду он уже рядом с нами и ругается на женщину. – Тетушка-джи, не пора ли тебе на пенсию? Не нужно ли отправиться в Варанаси искупаться в Ганге? Разве тебе не следует твердить имя Господа Рамы и днем и ночью?

Женщина с отвращением выпускает тонкую струйку слюны розового цвета, но отходит от нас.

– Вам следовало бы знать, что нельзя брать сладости у незнакомцев, – голос принадлежит мальчику, за которым стоят еще двое мальчиков, по одному с каждой стороны, как будто они его телохранители. – Это же самая старая уловка в мире.

– Мы ей сказали, что не хотим, – говорит Пари. – Мы же не дураки.

Мальчик улыбается, словно впечатленный ее отпором. У него узкое лицо, волосы медного цвета и серо-зеленые кошачьи глаза. На шею намотан черный шарф в красную полоску. Вокруг запястья – марлевая повязка, коричневая от грязи и засохшей крови.

– Ты Гуру? – спрашиваю я. – Девочка из Центра помощи сказала нам поговорить с тобой.

– Вы сбежали из дома, да? – спрашивает он нас, как все остальные. Я начинаю уставать от этого вопроса.

– Нет, мы не сбегали, – говорит Пари.

– Женщина, с которой вы разговаривали, работает на торговца людьми. Вы знаете, кто такие торговцы людьми? – спрашивает Кошачий Глаз.

– Они превращают детей в кирпичи, – говорю я, и это совсем не то, что я хотел сказать.

Кошачий Глаз смеется, но это тихий короткий смешок.

– Сперва ее конфеты усыпляют тебя, а затем ее босс уносит тебя и продает в рабство. Вам повезло, что мы подошли вовремя.

– Если вы знаете, что эта женщина злодейка, почему вы не рассказали про нее полиции? – спрашивает Пари. – Почему она не в тюрьме? Прямо сейчас она, наверное, предлагает конфету кому-то еще.

– Полиция может ее арестовать, только если поймает, когда она делает что-то плохое, – объясняет ей Кошачий Глаз терпеливо: так же, как сама Пари объясняет некоторые вещи мне. Даже тон у него такой же, как у нее: с черным оттенком раздражения, а еще мягкий и самодовольный. – Они не могут посадить ее в тюрьму только за то, что у нее в сумке оранжевые конфеты. Она умная, эта женщина. И хитрая. Ее никогда не арестуют, потому что она умеет исчезать прежде, чем кто-нибудь поймет, что она похитила ребенка.

– Откуда нам знать, что ты не работаешь на нее? – спрашиваю я.

– А вы умные дети, – говорит Кошачий Глаз. – Что вы делаете на таком большом вокзале без родителей?

– Мы приехали сюда, чтобы вернуть наших друзей домой в басти, – говорит Пари. – Oни могут быть здесь.

– О таких вещах стоит спрашивать Гуру, – говорит один из телохранителей. – Это его территория.

– Ты Гуру? – спрашивает Пари. Он кивает. Она дает ему фото Бахадура. – Видел этого мальчика раньше? Он был бы одет в такую же форму, как на нас.

Гуру долго смотрит на фотографию Бахадура, кусая белую кожу, которая отслаивается от его сухих губ.

Он и его приятели выглядят намного старше нас, им четырнадцать или шестнадцать, или, может быть, даже семнадцать лет, невозможно понять. Их лица прожарены до хруста из-за долгих лет жизни на улице, на подбородках щетина, а усы прорастают над уголками губ, как неровные кусты.

– Это твой брат? – спрашивает Гуру.

– Бахадур – наш одноклассник, – говорит Пари. – ОДНОКЛАССНИК. – Ей приходится изображать громкоговоритель, потому что очереди в кассы длинные и шумные, и люди бормочут и ругаются друг на друга, чтобы прорваться вперед. В воздухе пахнет потными ногами и дымом. Даже у нас в школе не так шумно, и мы ведем себя намного лучше, даром что в два раза младше.

Гуру отводит нас от стоек и спрашивает:

– Когда пропал ваш одноклассник?

– На прошлой неделе, – говорит Пари.

– Откуда он пропал?

– Из школы, – говорю я. – Нет, с Призрачного Базара.

– Это рынок возле нашей басти, – говорит Пари. – Бахадур пропал, а затем его друг. Омвир. Только вчера. Возможно, они оба планировали сбежать в Мумбаи или в Манали.

Гуру снова смотрит на фотографию и возвращает ее Пари.

– Мы его не видели, – говорит он. – И никаких других детей в вашей форме. Мы уверены. Но мы можем попросить железнодорожную полицию посмотреть записи с камер. Они могут заметить то, что мы пропустили. Вы с ними разговаривали?

– Пари не захотела, – говорю я.

– Это разумно, – говорит Гуру. – Они могут круто обойтись с теми, кого не знают. Но мы хорошо знаем одного из них. Он был таким же, как мы, а потом его забрал Центр помощи. Он жил в одном из их приютов много лет, прежде чем стал копом.

Мы идем вместе с Гуру ко входу на станцию, где раньше видели полицию. По дороге он говорит Пари, что она, должно быть, хороший человек; никто не поехал бы так далеко, чтобы поискать пропавших друзей. Он даже несет ее рюкзак. Моя сумка становится все тяжелее и тяжелее, как будто книги внутри ее чем-то набили.

Гуру просит нас подождать и разговаривает с одним из констеблей, осматривающим сверток, который несла одетая в паранджу женщина.

– Почему этот Гуру говорит про себя мы? – спрашиваю я у Пари. – Он думает, что он король?

– Ты просто злишься, что он не предложил понести твою сумку, – говорит Пари.

Констебль, с которым говорит Гуру, оборачивается посмотреть на нас. Он молодой: может, на год или два старше Гуру. После того как он отпускает мусульманку, он что-то говорит другому полицейскому, жестикулируя, что вернется через пять минут.

– Слушайте, я не могу проверить целую неделю записей только потому, что у вас друзья пропали, – с ходу начинает он. – Подайте заявление в ваш полицейский участок. Они попросят у нас отснятый материал, и мы передадим его им. Вот как это делается.

– Наша полиция в басти отказывается нам помогать, – говорит Пари.

– Они угрожают нам бульдозерами, – говорю я.

– Правила есть правила, – говорит констебль.

– Бхайя, должно же быть что-то, что ты можешь сделать, чтобы помочь этим детям, которые приехали издалека, – говорит Гуру.

Полицейский грустно смотрит на Гуру. Затем говорит:

– Ну, правда в том, – он опускает глаза и понижает голос, – что камеры видеонаблюдения на вокзале уже месяц как не работают. Мы отправили запрос в отдел технического обслуживания, но сами знаете, как все устроено.

Я не знаю, как все устроено, но не смею просить полицейского объяснить.

– Тут ничего не поделаешь, – говорит Гуру. – Это не твоя вина.

– Это совершенно секретно, – говорит полицейский. – Если вы кому-нибудь расскажете, если люди из девятичасовых новостей прознают об этом, я потеряю работу.

– Мы не расскажем, – говорит Гуру.

– Мы тоже не расскажем, – говорит Пари.

Когда полицейский уходит, я говорю:

– Нам пора домой.

– Будьте осторожны у себя в басти, – говорит Гуру Пари. Его густые брови сходятся, а глаза мерцают серым, мерцают зеленым. – Возможно, у вас там завелся похититель. У вас есть родители, которые заботятся о вас, так что вы понятия не имеете о всех тех плохих вещах, на которые способны люди. А мы о них знаем, потому что живем на улице.

– Хаан, жить одному наверное очень тяжело, – говорит Пари. Она и в классе точно так же делает: слушает учителей, выпучив глаза, соглашается со всем, что они говорят, и отвечает на вопрос, как только они его задают, чтобы стать их любимчиком.

– Хотите знать, как мы выживаем? – спрашивает Гуру. – Это секрет, которым мы ни с кем не делимся, но мы видим, что вы – хорошие люди, которые переживают плохие времена, и хотим помочь.

– Это мама Бахадура переживает плохие времена, – говорю я. – И папа Омвира тоже. Не мы.

– Гуру рассказывает хорошие истории, – говорит Лакей № 1.

– Очень хорошие истории, – говорит Лакей № 2.

– Джай, нам не обязательно уезжать прямо сейчас, – говорит Пари. – Последний поезд идет по Фиолетовой ветке в 11:30 вечера. Сейчас только полдень. У нас много времени.

Типичная Пари – знает все, даже расписание работы метро.

– Нам нельзя возвращаться домой так поздно, – говорю я.

– Это не займет много времени, – говорит Гуру. – Да и как мы можем позволить вам уйти, не угостив вас чаем у нас дома?

– У нас нет чая, – взволнованно говорит Лакей № 1.

– Зато у нас есть печенье «Парле-Джи», – говорит Лакей № 2.

Мне кажется, что им не стоит доверять, но Пари уже идет с Гуру и рассказывает ему про Призрачный Базар, и приглашает его в гости. Он уже ее лучший друг. Лакеи Гуру засовывают большие пальцы в карманы и прыгают следом за ним, меняясь местами справа налево и слева направо, как кенгуру, которых я однажды видел по телевизору. Я должен радоваться, что вижу новые места, но что-то сжимает мне грудь, внутри словно ползает какой-то червяк. Может быть, я беспокоюсь о том, что потратил деньги Ма. Может быть, я боюсь, что женщина с апельсиновыми конфетами все еще следит за мной. Я оборачиваюсь и убеждаюсь, что не следит.

Мы поднимаем руки, когда переходим дорогу, чтобы машины нас не переехали. Злые гудки бьют по ушам. Авторикши притормаживают около белых людей в сетчатых масках и с рюкзаками размером с них самих, нависающими над плечами. Водители кричат на туристов: «Ты едешь куда? Я повезу тебя. Я, я». Некоторые люди бегут следом за иностранцами и кричат: «Тадж, мадам? У нас будет хорошая цена для вас. Очень хорошая цена».

Другая сторона дороги полна отелей с мигающими в смоге неоновыми вывесками «ОТЕЛЬ РОЯЛ ПИНК» и «НЕВЕРОЯТНАЯ ИНДИЯ». Гуру и его лакеи-чхелы несутся по петляющему переулку, темному, как ночь. Магазины выставляют свои товары у нас на пути: ленты упаковок с пааном и картофельными чипсами, печенья нанхатаи, кебабы и розовые мишки с надписями «I love you» и «Just for you», вышитыми на груди.

Гуру мчится по узкому переулку между двумя многоэтажными зданиями, на которые кто-то поместил плитки с изображениями богов, чтобы люди не писали на стены. Тут есть коричневый Иисус, сикхский гуру, мусульманский пир[32], Богиня Дурга-Мата, сидящая на тигре, и Господь Шива. В конце переулка просвет.

– Вот тут мы и живем, – говорит Гуру. – Наш дом. Добро пожаловать.

Я осматриваюсь. Не вижу ни дома, ни крыши, ни кирпичных стен – только сплющенные картонные коробки, наваленные рядом с проколотыми автомобильными шинами под баньяном с растущими вверх корнями. Между двумя корнями натянута веревка с одеждой, на ней висят пять кремовых рубашек, воротники у них ржавого цвета из-за пятен. Листья баньяна дрожат в смоге. Лакеи Гуру раскладывают на земле картонки и приглашают нас присесть. Лакей № 1 взбирается на дерево, достает из дупла мешок и спускает его вниз.

Пари указывает на цирюльника, стоящего под раскидистым баньяном и бреющего намыленный подбородок клиента. За его спиной – высокий столик, на котором разложены зеркало, тюбики, бутылочки, щетки и расчески. Клиент крепко держится за подлокотники кресла, словно боится, что цирюльник перережет ему горло.

Лакей № 2 достает открытую пачку печенья «Парле-Джи» из мешка, который держит Лакей № 1.

– Возьмите печенье, – говорит он так, словно это вызов.

– Я не голодна, – отвечает Пари, и это, должно быть, самая большая ложь, что она когда-либо говорила. Я тоже отказываюсь, но не потому что думаю, что в печенье снотворное. Просто оно все в черных крапинках от плесени.

– По ночам мы рассказываем здесь истории, – говорит Гуру. – Дети приходят отовсюду, чтобы послушать нас.

– А что, у них нет места, где можно посмотреть телевизор? – спрашиваю я.

Пари бьет меня локтем по ребрам.

– Гуру любит рассказывать истории, – говорит Лакей № 1. – Он иногда разговаривает сам с собой или с воронами, кошками и деревьями, если рядом нет никого, кто бы его послушал. И дети всегда дают ему что-нибудь, когда он заканчивает рассказ.

Лакей № 2 косится на нас, словно чтобы проверить, что мы поняли, к чему он клонит. Затем он проводит большим пальцем по указательному, чтобы избавить нас от любых сомнений, которые могут возникнуть. Не могу в это поверить. Он хочет, чтобы мы заплатили за историю, которую даже не хотим слушать. Он хуже, чем тот продажный старший констебль, который приходил к нам в басти. Все сходят с ума из-за денег.

– Просто дайте нам столько, сколько считаете правильным, – говорит Гуру.

Интересно, что будет, если мы не заплатим. Мы могли бы добежать до вокзала сами: нам потребовалось меньше десяти минут, чтобы добраться сюда. Гуру ничего не может нам сделать, пока цирюльник и его клиент рядом.

– У нас денег хватит только на то, чтобы добраться домой, – тихо говорит Пари. Мне кажется, Гуру больше не ее лучший друг.

– Нет даже лишних пяти рупий? – спрашивает Лакей № 1.

– Не берите в голову, – говорит Гуру. Он нюхает марлю вокруг запястья, словно жасминовую гирлянду. – Мы привели вас сюда, чтобы вы узнали про Психа. У вас в басти тоже должен быть кто-то вроде него. Вам нужно найти этого призрака и попросить его помочь вам.

Гуру сидит перед нами на картонке, скрестив ноги и сложив руки на коленях, ладони повернуты вниз, как будто в одной из поз йоги Руну-Диди.

– Еще несколько лет назад вы могли посетить место, где Псих жил раньше, но теперь оно превратилось в парикмахерскую, – говорит Лакей № 1.

– Что это за имя – Псих? – спрашиваю я. Фаизу бы тоже было это интересно.

– При жизни Псих, – начинает Гуру, – был боссом восемнадцати или двадцати ребят, и…

Два

Эта история спасет твою жизнь

Мы зовем ее Рани-с-Перекрестка, но когда она была матерью…

В смысле – когда она была матерью? Ты не перестаешь быть матерью оттого, что твои дети мертвы.

Ну что ты натворил. Выболтал конец истории.

Разве это конец? Не сердись на меня, баба. Просто начни сначала.

А откуда еще мне начинать? Может, тебе стоит самому рассказать. Ты теперь, кажется, стал экспертом во всех этих вещах.

Аррей, мери джаан, не сердись. Я больше не буду тебя перебивать. Мы ждем. Мы хотим услышать, как рассказываешь ты. Именно ты.

Мы зовем ее Рани-с-Перекрестка, но когда она была матерью, – нет, звучит не так.

Джаан, ты раньше никогда так не рассказывал эту историю. Но раньше ты ее и не рассказывал без стаканчика чего-нибудь крепкого и темного, чтобы сперва смочить горло.

Давайте я попробую еще раз.

Говорят, ее настоящее имя было Мамта, но мы знали ее только как Рани-с-Перекрестка. Она стояла на развязках шоссе, как пугало, которое кто-то стащил с рисового поля и поставил под светофором для смеха. Ее тонкие руки были раскинуты как крылья Птицы Джатаю, а из ее рта сыпались проклятья, словно смерчи, разбивающие лобовые стекла.

Смерчи! Я был там, прямо за твоей коляской, и не видал никаких смерчей, но ты так хорошо рассказываешь, что я хочу тебе верить.

Заткнись.

Когда мы впервые увидели Рани-с-Перекрестка, то подумали, что она изобрела новый способ просить подаяние, и позавидовали ей. Люди нажимали на кнопки, опускающие окна их машин, фотографировали ее на телефоны, и смеялись, и пригибались, когда она посылала в них струи слюны, словно их лица были сточными канавами. Но они смотрели на нее.

И это было чудо.

Видите ли, ни у кого больше нет времени посмотреть на нас, убогих, пожалеть наши лица, изуродованные временем и голодом, наши перевязанные ноги, которые кончаются под коленями, сопливых младенцев, которых мы держим в руках, как букеты цветов. Нас двое, мы просим у людей подаяния через громкоговоритель, вот до чего дошло: посмотрите, вот он, прикреплен к моей коляске – но как громко бы мы ни молили, иногда кажется, что мир оглох.

Мы идем на отчаянные меры, чтобы привлечь внимание людей. Пробираемся сквозь трафик и стучим по капотам, окунаем лица в прохладные стекла автомобилей, словно они сделаны из воды, наши слезы текут по ним – и мы надеемся, что ребенок внутри, смотрящий мультик у себя в гаджете, поднимет взгляд и воскликнет: «Мама, посмотри на этого человека. Давай купим ему мороженое».

Говорим вам, мы в отчаянии.

В старые времена нищие ходили от двери к двери, гремели засовами на воротах и спрашивали: «Ма, нет ли у тебя сегодня чего-нибудь для меня?» – и люди давали им черствые роти, оставшиеся с ужина, или старую курту, которую хотели пустить на тряпки и вытирать ими кухонный стол, или монетки, если их сын получил хорошие оценки на экзаменах или если они нашли дочери богатого жениха. Но теперь те, у кого достаточно денег, чтобы накормить нас, живут в закрытых комплексах, за стенами высотой в два наших роста, со знаками, которые говорят: «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ СОБАКА», или «ДАЖЕ НЕ ДУМАЙТЕ ПАРКОВАТЬСЯ ЗДЕСЬ», или «НЕ ПАРКОВАТЬСЯ, НЕ ТО БУДУТ СПУЩЕНЫ ШИНЫ». Их особняки охраняют сторожи, которые зимой по утрам сидят на пластиковых стульях перед воротами, чтобы солнце прогревало их кости.

Это лекция про нищих? Что насчет Рани-с-Перекрестка?

Ты перебиваешь. Опять.

Тысяча извинений.

Мы думали, что Рани-с-Перекрестка – нищенка, как мы, пока кто-то не рассказал нам, что это не так. Выпрямившись, она стояла в своем зеленом сари с белыми полосками, и мы видели, как его края со временем распадаются, а цвета темнеют в море выхлопных газов. Часть ее волос была белоснежной, как свет богов, часть – черной, как тьма. Она говорила ясно и громко, растягивая каждое из бранных слов, чтобы между «твою» и «мать» или «сукин» и «сын» возникала зловещая пауза – по правде говоря, слова, что она использовала, были гораздо грубее, но повторять их здесь было бы неуместно, да и не нужно.

Но они же смешные.

Не сейчас.

Продолжай, пожалуйста. Не обращай внимания на бред этого идиота.

Рани-с-Перекрестка не заботилась об этикете – порой поднимала сари и нижнюю юбку, стягивала нижнее белье и делала свои дела прямо на дороге, а те, кого это возмущало, вызывали полицию. Сколько раз ее арестовывали и освобождали, кто знает? Может, луна или звезды, или коршуны в небе вели счет.

Каждый раз, когда она выходила из тюрьмы, она вставала на новой развязке. У ее ног скапливались монеты, что бросали те, кто принимал ее проклятия за благословения, и те, кто принимал их за то, чем они на самом деле были, и жалел ее, вспоминая, как ее показывали в новостях. Но она не касалась денег. Она никогда не покупала еду или стакан чая. Люди утверждали, что она ела бездомных собак, кошек и коз, которые ушли слишком далеко от дома; они говорили, что она высовывала язык и лакала воду из радужных луж, пахнущих бензином.

Ничто из этого не беспокоило нас. Мы были как цапли, поедающие клещей со спины коровы. Мы забирали ее монеты и спорили о том, как поделить их между собой. Нам было плевать на нее.

Пока она не умерла.

Вот теперь ты точно выболтал конец, дурак.

Но джаан, это еще не конец.

Кто-то сказал нам…

Это был рикша или продавец арахиса?

Ты можешь помолчать, пожалуйста?

Мы никогда не встречали Рани-с-Перекрестка там, где прятались мы сами, когда Оперативная группа по борьбе с попрошайничеством пыталась нас поймать, или в убежищах, где мы толпились в те ночи, когда от зимнего холода ломило кости, или в длинных очередях за бесплатной едой, которую богачи раздают на Рамнавами или Джанмаштами. Но мы слышали все эти истории про нее: когда-то она работала поварихой в восьми или десяти домах; она потеряла мужа из-за алкоголя; ее сын забрался в грузовой отсек корабля, вышедшего в Дубай из порта Мумбаи, в день, когда ему исполнилось восемнадцать, и закончил свою жизнь где-то в Нигерии. Говорят, тогда Рани-с-Перекрестка возложила все свои надежды на дочь, которая днем училась на инженера, а по вечерам давала уроки. Однажды ночью четверо мужчин похитили ее дочь, когда та пешком возвращалась домой. Чуть позже они вернули девушку на то же самое место, откуда похитили, вот только разорванную так, что не сшить обратно.

Рани-с-Перекрестка сама разожгла погребальный костер для своей дочери, потому что не осталось никого – и конечно, ни единого мужчины, – кто бы взял горящий факел и освободил душу ее дочери. Потом она зарылась голыми руками в горячие угли, чтобы собрать пепел и обломки еще теплых костей своего мертвого ребенка. Она отнесла их в горшке в Варанаси, чтобы рассеять в святом Ганге.

Долгое время она верила, что полиция найдет мужчин, что напали на ее дочь. Газеты брали у нее интервью, и она приходила на телевидение, чтобы рассказать о своей дочери, инженере-которым-бы-она-стала-но-теперь-никогда-не-станет. Но газеты вскоре выбросили, их съели коровы и смели метлы. А взрыв бомбы, который убил и покалечил сотню человек, сместил лицо ее дочери с экранов телевизоров. Когда она пришла поговорить в полицию, там поинтересовались, не была ли ее дочь девушкой легкого поведения; ведь всем известно, что только женщины определенного рода выходят на улицу в одиночку после определенного часа.

Рани-с-Перекрестка вернулась к работе в восьми или десяти домах, где она готовила раньше, и ее мадам повторяли «как жаль, что тебе на долю выпадает столько бед» на разных языках: на бенгали, или на пенджаби, или на хинди, или на маратхи, – а затем просили ее вычистить семечки из чили, потому что у их бабы или наны разыгралась изжога, пока ее не было. «Такая ужасная изжога, мы уж подумали, у него инфаркт». Но все, что готовила Рани-с-Перекрестка, стало на вкус как прах ее дочери. Неважно, как долго она терла руки – от ее пальцев пахло дымом и огнем, и сожженной плотью. Мадам давали ей расчет.

Именно тогда она начала стоять на перекрестках, ругаясь на прохожих. В лице каждого мужчины она видела лица убийц своей дочери.

Мы разбогатели из-за ее гнева.

Никто не разбогател. Мы были нищими тогда, и мы остались нищими сейчас. После смерти дочери Рани-с-Перекрестка прожила год, или, может, два года. Когда твоя жизнь проходит без крыши над головой, как наша, и нет ничего, что отмечало бы течение времени, кроме погоды – а погода в основном одинаковая год от года: иногда может стать чуть-чуть слишком жарко или чуть-чуть слишком холодно, – становится сложно сказать наверняка. Мы даже не знаем, когда мы родились.

Полиция отправила фургон забрать труп Рани-с-Перекрестка. Мы слышали, что в морге ее разрезали на части, как ее дочь, и сожгли в крематории у реки. Хотя бы это они сделали для нее: смотрели, как потрескивает и щелкает дерево, как пламя обгладывает бедную женщину дочиста. Мы думали, она наконец обрела покой.

Мы видим, вам трудно это слушать. Эта история не из тех, что родители рассказывают детям перед сном. Но вы ее слышите – и это хорошо. Нужно знать, каков в действительности наш мир.

– Если ты закончил свою лекцию…

– Конечно, приношу извинения снова.

Несколько месяцев после ее смерти мы почти ничего не слышали о Рани-с-Перекрестка, ну а потом мы слышали о ней постоянно.

У перекрестка, на котором она стояла чаще всего, была гробница с куполом, выщербленным от дождя и дыма и голубиного дерьма; ее основание проросло колючими кустарниками, названий которых никто не знал. Люди говорят, что, пока она была жива, Рани-с-Перекрестка ходила к этой гробнице, чтобы отдохнуть от проклинания мужчин на шоссе, когда подгибающиеся ноги не могли ее больше держать.

После ее смерти любовники из других частей города, которые раньше часто пропадали в этой гробнице целыми днями, больше не могли провести в ней и половины вечера. Что-то в воздухе мешало им, говорили мужчины. Их звали голоса. Запахи возвращали к моментам, когда они грешили: к флаконам духов, разбитым в гневе, к зловонной смоле в перевернутых блюдах с масурдалом[33], к куркуме в теплом молоке, что их жены давали им в ночи, когда они чувствовали начало простуды или жара, – и вот они здесь, с женщинами, которые им не жены. В воздухе была странная энергия, как за секунду до того, как кулак соприкоснется со щекой.

Их подозрения подтвердились одним ноябрьским вечером, когда темнота опускается быстро, как это бывает зимой. Небо было черным, хотя все еще золотилось оранжевым на западе, где немного задержалась память о последних лучах солнца. В домах отцы вытягивали ноги перед телевизором, подносили к губам стаканы с виски или чаем, а матери нарезали стручки окры[34], чтобы хватило на ужин и на обед следующего дня.

На перекрестке машина с группой молодых людей замедлила ход, проезжая мимо одинокой девушки. Они спросили, не нужно ли ее подбросить, и не поехали дальше, когда девушка ответила «нет». Девушка прижала сумочку к груди, позвонила подруге по мобильному и сказала: «Ничего такого, йаар, просто тут какие-то мужчины устраивают бак-бак, вот я и позвонила». Возможно, подруга осталась на линии. Возможно, подруга сказала: «Я пришлю полицию», – и отключилась, чтобы позвонить по бесплатному номеру горячей линии «Женщина-в-беде», которую полиция рекламирует в газетах, но там никто ей не ответил.

Дупатта девушки волочилась по земле. Она не стала ее поправлять – что, если крошечное движение кисти, один-единственный проблеск голой кожи на ее руке спровоцирует мужчин на атаку?

Может, она уже чувствовала запах лосьона после бритья от ближайшего к ней мужчины, видела, как аккуратно пряди его волос уложены густым гелем, чтобы ветерок не испортил прическу. Может, она подумала об экзаменах, которые не успела сдать, о парне, за которого не успела выйти замуж, о квартире, которая никогда не будет записана на ее имя, и детях, которых у нее никогда не будет.

Может, она вспомнила Рани-с-Перекрестка и спросила себя, встанет ли ее собственная мама на развязке под обжигающим солнцем и зимним дождем. Кто же тогда присмотрит за ее младшим братом и сестрой, кто напомнит отцу, чтобы он вовремя принимал лекарства от давления?

И тут она услышала пощечину, ладонью, в каждой из пяти пальцев которой была заключена сила грома. Мужчина с уложенными волосами вскрикнул. Его щека покраснела. Дворники заметались по лобовому стеклу. Вмятина в форме гигантской ладони появилась на крыше. Водитель нажал на газ, но машина не двигалась вперед; ее колеса вращались и вращались, словно автомобиль застрял в грязи.

Кто-то все продолжал избивать мужчин. Невидимые пальцы душили их глотки. Кровь лилась из их ртов, а слезы и сопли стекали по лицам.

«Прости, – кричали они девушке. – Останови это. Пожалуйста, прости».

Колеса дернулись вперед. Девушка, все еще дрожа, смотрела, как исчезают огни габаритов. Потом она убежала домой.

Много позже, когда она осознала чудовищность того, что с ней произошло, она рассказала подругам, как Рани-с-Перекрестка спасла ее. Ее подруги рассказали своим подругам, кто-то из них говорил об этом рядом с лавочником, а тот рассказал чай-валле, а чай-валла рассказал тому, кого знаем мы.

Рани-с-Перекрестка следует поклоняться как богине, как Дурге-Мате, но почти все боятся ее. Иногда по ночам вы можете услышать ее плач, а днем, когда солнце освещает стену гробницы под определенным углом, можете увидеть следы, оставленные ее слезами. Немногие люди посещают ту гробницу – разве что мальчишки, которые хотят сфотографироваться перед ней, чтобы произвести впечатление на друзей.

Но порой какая-нибудь девушка из этого города, может, живущая через реку или тут, в басти, чувствует страх, что знаком каждой девушке этой страны, идущей в одиночестве по пустынной дороге. Этот страх может возникнуть от грохота мотоциклетных двигателей позади, или от вида волосатой руки, высунувшейся из окна джипа, чтобы затащить ее внутрь, или от вони мужского пота. И она вспоминает о Рани-с-Перекрестка, и дух Рани приходит защитить ее. Мужчинам будет преподан урок.

Рани-с-Перекрестка – не сказка. Она живет…

Ты имеешь в виду, ее дух живет.

Она живет, потому что до сих пор ищет убийц своей дочери. И если бы могла, она сказала бы каждой женщине, каждой девочке в этом городе: «Не бойся. Подумай обо мне, и я окажусь рядом с тобой».

Мы надеемся, что вам никогда не придется ее звать, но если, не дай бог, такой момент наступит, мы вам обещаем, она поможет.

Эта история – талисман. Держите ее у сердца.

Разве это не хорошая история? Она же вам понравилась, даже если и была иногда немножко слишком жестокой. Но теперь у нас в горле пересохло от таких долгих разговоров. Как насчет того, чтобы купить нам стакан чая, возможно, со взбитыми сливками? И тарелочкой самосы[35]? Самосы Призрачного Базара славятся даже в городе. Мы поделимся. Мы не против, правда, джаан?

Три недели назад я был простым школьником, но

теперь я детектив, а еще – бой в чайной. Я занят-занят, но Фаиз говорит, что работает намного больше меня. Это потому, что я работаю в чайной Дуттарама только по воскресеньям, как сегодня. Но это все равно тяжелая работа. Требуется целая вечность, чтобы отмыть хотя бы одну из кастрюль Дуттарама. Их днища липкие от пригоревшего чая, и специй, и сахара. Нужно тереть и тереть, и кончики пальцев синеют от ледяной воды, и ноги болят от мытья посуды на корточках.

Фаиз сказал, что мышцы привыкнут к этому. Сегодня только второе воскресенье, как я работаю в чайной. Еще Фаиз говорит, что мне нельзя ныть оттого, что у меня что-то немножко болит, потому что я вор, а воры заслуживают наказания. Я не могу велеть ему заткнуться, потому что он помог мне попасть к Дуттараму. Он поклялся своим аббу не рассказывать Пари и никому другому о том, что я украл деньги из тюбика Ма из-под масла «Парашют», и о моей новой работе. Его аббу уже давно мертв, но Фаиз до сих пор его боится, поэтому я знаю: мой секрет в безопасности.

Я заканчиваю чистить кастрюлю, но Дуттарам жестами велит мне не вставать и протягивает грязное чайное ситечко и стаканы. Его чайная – просто палатка на колесиках в переулке Призрачного Базара, но его чай пахнет так сильно, что привлекает и портного, который шьет блузки для жены директора школы, и покупателей, которые торгуются из-за цены на листья шамбалы, и мясников с другого конца базара, у которых всегда брызги крови на веках и розовая плоть животных под ногтями.

Если бы Пари меня сейчас увидела, то сказала бы, что Индия никогда и не станет страной мирового класса, как Америка или Англия. В этих странах незаконно использовать детский труд. У нас это тоже незаконно, но все нарушают правила. Иногда Пари угрожает сообщить в полицию о людях, которые используют Фаиза, но она этого не сделает, потому что тогда Фаиз будет экдум-зол.

Я рад, что у меня есть эта работа. Я вернул в тюбик из-под Парашюта 200 рупий, которые не потратил в тот день, когда ездил с Пари по Фиолетовой ветке. Это был лучший день, мы попали в настоящее приключение, но, если я быстренько не заработаю еще 200 рупий, Ма узнает, что я взял ее деньги «на крайний случай». Я рассчитал, что верну их, поработав в чайной пять воскресений, но в прошлое воскресенье, мой первый рабочий день, Дуттарам заплатил мне двадцать рупий вместо сорока, как обещал. Он сказал, что я разбил слишком много стаканов. Я думаю, он просто жадина.

А еще работа в чайной – отличное прикрытие для детектива. Мои уши могут подслушивать сплетни и собирать улики. После того как люди купят стакан чая, они стоят и жалуются на все, что неладно с этим миром. Иногда они ворчат из-за мамы Бахадура, которая продолжает докучать полиции, из-за полиции, которая, в свою очередь, подняла нам хафту на десять рупий за дом, и из-за папы Омвира, который все время плачет. Все расстроены из-за хафты больше, чем из-за пропавших ребят. Ма говорит, что десять дополнительных рупий – хорошая цена за душевное спокойствие, но мне не кажется, что ее душа спокойна. Она вытащила скалку и доску для роти из свертка около двери, но остальные наши хорошие вещи по-прежнему упакованы.

– Чхоте, ну сколько можно? – спрашивает Дуттарам и пытается дать мне подзатыльник, но я уворачиваюсь, и его рука попадает лишь по смогу.

Из меня не такая хорошая посудомойка, как из Руну-Диди, но клиентам Дуттарама и не настолько важно, как нашей Ма, если на боку стакана случайно остается закопченный отпечаток пальца.

После того как посуда помыта, я подаю чай и печенье нанхатаи. Мне холодно, поэтому мне тоже не помешал бы стакан чая, но Дуттарам не предлагает. Горячий чай проливается на запястья, пока я бегаю. Коричневый пес с черным носом пытается подставить мне подножку и ухмыляется, будто сделал что-то смешное. Затем он прячется под тележкой самосы поблизости.

Кто-то спрашивает меня, не брат ли я Руну-Диди. Я больше не вижу лиц, лишь покрытые пылью, покрытые краской, покрытые цементом руки, в которые я пихаю чайные стаканы. Приходится поднять взгляд, чтобы понять, кто со мной говорит. Это пятнистый парень, который повсюду таскается за Руну-Диди.

– Твоя сестра – звезда-спортсменка, – говорит он. Он не смеется над ней; у него восторженный тон, как у Ма, когда она разговаривает с богами.

– Не понимаю, о чем ты, – твердо говорю я. Даже если бы меня застукала Ма, я бы притворился, что это не я.

После полудня начинается пик. Это в основном нищие, которые считают, что чай Дуттарама обходится намного дешевле, чем роти-субзи, которые люди с деньгами покупают себе на обед. Я спрашиваю их про банды, которые похищают детей и натаскивают их воровать мобильники и кошельки.

– Мальчики твоего возраста смотрят слишком много индийских фильмов, – говорит нищий с волосами, торчащими как лучи звезды, и коричневыми зубами, изгибающимися вбок и назад, как рога Буйвола-Бабы. – Иди-ка принеси мне еще чаю вместо того, чтобы тратить мое время.

Я все работаю и работаю. Я устал, я зол, но никто не замечает, как я злюсь. Я должен бы сейчас играть в воров-полицейских, крикет или классики. Вот бы я не крал деньги Ма. Хотелось бы притвориться, что я этого не делал, но каждый раз, когда я вспоминаю про тюбик из-под «Парашюта», пот прошибает подмышки и заливает глаза.

Вечером в чайной появляется Фаиз с перевязанным большим пальцем и маской из тряпки на лице.

– Я нарезал имбирь, а нож оказался слишком острым, – объясняет он так, будто вообще не хочет объяснять, и садится рядом, пока я мою стаканы.

– Разве официанты тоже должны что-то резать? – спрашиваю я.

– Повар заболел. Нам всем пришлось помогать на кухне.

Сегодня Фаиз работал в дхабе у шоссе, где водители грузовиков останавливаются на обед и ужин. Он вечно получает чаевые из ран и шрамов в тех местах, где работает. Мне чаевых сегодня никто не оставил. В чайной чаевых не дают.

– Я думаю, не завербовать ли этого пса для нашей детективной миссии, – говорю я Фаизу, указывая на собаку под тележкой самосы. – Собака может помочь нам отыскать остывшие следы Бахадура и Омвира.

Фаиз стаскивает маску, и она висит у него на шее, как шарф.

– Собаки глупые, – говорит он. – Сами бегут на ловцов, как будто те несут им шами-кебабы.

– Собаки могут раздуть ноздри и отличить запах ног или кокосового масла в волосах плохого человека от всех остальных тысяч миллионов запахов в мире, – говорю я. – А твой нос так не умеет.

– Тут тебе игровая площадка или работа? – спрашивает Дуттарам, и это несправедливо. Мои руки намывают стаканы, даже когда я разговариваю.

– Отнеси это тем людям, – говорит он, указывая сначала на поднос, полный стаканов с чаем, а затем на группу мужчин, стоящих вокруг пустой тележки.

– Я отнесу, – говорит Фаиз.

– Хорошо, – говорит Дуттарам.

Фаиз раздает стаканы мужчинам, которые не переставая болтают о прекрасной женщине, которая заходит в чайную каждое утро сразу после открытия, благоухая аттаром. Они используют слова, которые, как сказала бы Ма, не-для-детских-ушей.

– Дуттарам, ты решил сэкономить, нанимая детей? – спрашивает какой-то высокий здоровяк-хатта-катта с грудной клеткой шире, чем дверь нашего дома. Может быть, он один из тех борцов, что едят одни яйца и масло гхи и ходят в акхару[36] каждое утро, а еще может быть, он из тех, кто сообщает в полицию об использовании детского труда.

Тип-борец поглядывает на меня, когда берет стакан чая, что ему неохотно протягивает Дуттарам. Рукав его свитера задирается. На волосатом запястье – золотые часы. Непонятно, настоящее это золото или фальшивка. На внутренней стороне запястья, где волос мало, а кожа такая светлая, что кажется почти белой – красные царапины с гнойно-желтыми краями, наверное, оттого, что комар укусил его во сне, а он попытался почесаться.

– Все окей? – спрашивает он. – Этот человек хорошо с тобой обращается, а?

– Он мой босс, – говорю я. – Хороший.

– Ты должен заниматься уроками. Или играть.

– Это я тоже делаю.

– Ты ходишь в школу?

– Конечно.

– И делаешь домашнее задание каждый день? Или торчишь на улице допоздна и играешь в крикет?

Этот человек не директор школы, поэтому он не должен задавать мне такие вопросы. Я качаю головой. Может быть, это да. Может быть, это нет. Пусть гадает.

– Будешь шоколадку? – добрым голосом спрашивает мужчина, скользя рукой в золотых часах в карман брюк.

– Нет, сааб, – говорю я. Мы не должны брать сладости у незнакомцев. Гуру научил меня этому на вокзале.

– Ну как хочешь, – говорит мужчина.

– Джай, ты работаешь в моей чайной, – говорит Дуттарам, когда борец отходит к группе мужчин, что обсуждают леди, пахнущую аттаром. – Это делает мою чайную твоей?

– О чем это вы, малик?

– Именно. Этот парень, он делает кое-какую работу у одного владельца хайфай-квартиры и думает, что от этого он тоже становится хайфай-человеком.

– Что за работу? – спрашиваю я. Я не знаю ни одного мужчины из нашей басти, который бы убирался и готовил для хайфай-людей.

– Кто знает, – говорит Даттарам.

– А из какой он высотки? – спрашивает Фаиз. Он ставит пустой поднос на прилавок Дуттарама.

– Из «Золотых ворот». Говорят, что квартиры там такие большие, что занимают целый этаж.

Я смотрю на Фаиза вытаращив глаза. Ма никогда не рассказывает о самых потрясающих штуках из хайфай-жизни. Она только и делает, что заводит плохой бак-бак про свою леди-босса.

Меньше чем через час Дуттарам дает мне двадцать рупий и говорит валить. Фаиз не позволяет мне протестовать и тянет за собой.

– Прекрати разбивать его стаканы, когда моешь посуду, и он заплатит сколько положено, – говорит Фаиз.

Я разбил один стакан. Он не может стоить двадцать рупий.

Но я хотя бы стащил с тарелки нанхатаи. Я убеждаюсь, что Дуттарам не смотрит, и затем бросаю несколько крошек псу под тележку самосы.

– Сюда, мальчик, сюда, – говорю я ему.

У него влажные глаза, словно подведенные сурьмой, а хвост изогнут как буква «С». На шкуре кое-где не хватает шерсти, ребра торчат, но он мне улыбается и съедает печенье за считаные секунды.

Я оставляю след из крошек нанхатаи на земле, и пес следует за мной, его язык слизывает еду у моих ног.

– Что, если эта собака – злой джинн? – спрашивает Фаиз.

Этот пес точно не злой кто-то там; он слишком милый.

– Я отведу собаку в дом Омвира, – говорю я. – Сходишь за Пари и встретимся там?

– Я тебе не помощник. Не говори мне, что делать.

– Пожалуйста, йаар, пожалуйста, – умоляю я, сложив руки, как в молитве.

– Хорошо, – говорит Фаиз, но довольным не выглядит. Он убегает.

Я решил, что назову пса Самоса, потому что он живет под тележкой самосы и отлично пахнет, тоже как самоса.

Мы с Самосой долго болтаем. Я ввожу его в курс нашего расследования. Мы не так уж много расследовали, потому что должны ходить в школу и делать домашнее задание, и нашим родителям не нравится, когда мы торчим на улице после наступления темноты. Мы дважды проследили за Четвертаком до тхэки, но он не делал ничего подозрительного, просто пил дару. В отличие от других пьяниц с каждым глотком он становился все тише и тише.

– Вот почему мне нужна твоя помощь, – говорю я Самосе. – Твой нос сможет обнаружить, куда делись Омвир и Бахадур.

Интересно, остались ли в нашей басти их запахи или их уже вытеснили новые.

Самоса виляет хвостом. Он станет для меня намного лучшим помощником, чем Пари. У нас с Самосой будет собственный секретный сигнал, как только я его придумаю.

Мама Омвира сидит на пороге с младенцем-боксером на коленях и поет ему песню. Ее правая рука гладит его животик. Я спрашиваю, можно ли мне взять что-нибудь, что принадлежит Омвиру, а она шикает на меня «шу-шу-шу».

– Держи эту грязную псину подальше от моего ребенка, – говорит она.

Я думаю, что она вечно сердитая, потому что у нее сердитый ребенок. Самоса вовсе не грязный.

Брата Омвира, плохого танцора, поблизости нету. Должно быть, он помогает их папе, гладильщику-валле, как раньше делал Омвир. Соседка-нани, что сидит, вытянув ноги на чарпае, подзывает меня.

– Ты переживаешь за своего друга, – говорит она дрожащим, возможно, от старости, голосом.

– Мы молимся за Омвира, а также за Бахадура, на каждом утреннем собрании, – говорю я.

Самоса нюхает ножки чарпаи, на которой сидит нани. Курица квохчет и спешит от него подальше.

– Ты, наверное, слышал, – говорит нани, – отец Омвира перестал работать. Он ходит по улицам с фотографией Омвира и таскает своего второго сына за собой. Он не приносит домой денег. Что они будут есть? Как они прокормятся? Она… – нани кивает на маму Омвира, – говорит, что сама пойдет работать, но кто присмотрит за ее ребенком? Она ждет, это буду делать я, в моем-то возрасте? – голос нани повышается с каждым вопросом.

Мама Омвира разговаривает на детском языке со своим ребенком-боксером, чьи кулаки теперь дергают ее за волосы. Нани все жалуется и жалуется на папу Омвира.

– Набрал денег в долг, – говорит она. – Теперь у них по утрам бандиты у дверей, требуют все вернуть, а он так и не идет работать.

Это грустная история, но я слушаю вполуха. Интересно, где застряли Фаиз и Пари.

– Гладильщик-валла всегда ждал, что с ним случится что-то ужасное, – говорит нани. – Думал, что потеряет работу, что его жена и дети будут голодать, и вот теперь все сбывается.

– Где собака? – слышу я голос Пари.

– Смотри, – говорю я, указывая на черный нос Самосы, выглядывающий из-под чарпаи.

Фаиз привел Пари сюда, как я и просил, но у нее в руках книжка, а это уже слишком даже для такой выпендрежницы, как она. Она хочет, чтобы все знали, что она единственная в нашей басти, кто получил зеленую карточку читального центра, которую работающие там диди дают тем, кто прочел больше сотни книг. У нас с Фаизом ноль карточек, потому что мы прочли ноль книг.

– Хорошо хоть мы делимся с ней едой, – продолжает нани. – Но как долго это может продолжаться?

– Ты не перестанешь болтать, пока я не сойду с ума, – кричит мама Омвира на нани с порога. Младенец-боксер бьет ее по лицу. – Думаешь, я тебя не слышу? Не делай вид, что оголодала до смерти, потому что дала нам два роти вчера вечером.

– Вот как люди платят за доброту в наши дни, – говорит нани, складки ее подбородка дрожат.

– Сколько стоили твои два роти? Две рупии? – спрашивает мама Омвира.

Я встаю, на цыпочках двигаюсь к Пари и Фаизу, и мы медленно отходим от двух женщин. На их крики из домов выглядывают люди. Я волнуюсь, что Самоса убежит, но он остается рядом.

– Это они из-за тебя поругались, – говорит Фаиз.

– Самоса выследит Бахадура и Омвира, – говорю я.

– Самоса? – спрашивает Пари.

– Моя собака.

– У собаки должно быть собачье имя, Моти там, или Хира, – говорит Пари.

– Собаке все равно, как ты ее называешь, – говорит Фаиз.

Мы достигаем дома Бахадура. Там только его младшая сестра Барха. Она стирает одежду в пластиковом тазу с мыльной водой.

– Дашь мне одну из рубашек Бахадура? – спрашиваю я. – Лучше бы ту, которую ты еще не постирала. – Когда я произношу это вслух, звучит отвратительно, Барха разбрызгивает воду. Я немного отступаю.

– Самоса должен сначала понять, как Бахадур пахнет, – объясняю я Пари.

Пари открывает книгу, достает фотографию Бахадура, которую дала нам его мама, и показывает ее девочке.

– Я верну ее обратно в шкаф, где твоя мама ее раньше держала, хорошо? – говорит она.

Барха кивает и встает, вытирая руки о свои мальчишеские джинсы.

Пари заходит в дом, кладет книгу на кровать, со скрипом открывает шкаф и убирает фотографию Бахадура внутрь. Затем она указывает на школьную сумку Бахадура, прислоненную к их классному холодильнику.

– Я давала твоему брату книжку, – говорит она Бархе. – Мне нужно глянуть, тут ли она. – Она достает одну из тетрадей Бахадура и протягивает ее мне. Круглые слова Бахадура плывут над черными линиями. Я даю Самосе хорошенько обнюхать тетрадь.

– Что ты делаешь? – спрашивает девочка.

– Ты же хочешь, чтобы твой брат вернулся, верно? Разве ты не хочешь увидеть его снова? – говорит Пари.

Слезы катятся по щекам девочки.

– Аррей, не плачь, не надо, – говорит Пари.

Я передаю тетрадку Фаизу, который оставляет ее на пороге.

– Где Бахадур? – спрашиваю я Самосу. – Давай, найди его, ты сможешь.

Самоса лает, поворачивается и пускается бежать. Я бросаюсь за ним: ноги взлетают в воздух, когда я прыгаю через кирпичи, кастрюли, сковородки и кучи пепла от мусора, который жгли вчера ночью для тепла – я не знаю, как быстро бегу, может, даже быстрее, чем Руну-Диди, холодный ветер сдувает щеки назад, слишком растягивая кожу, в легких не хватает воздуха, глаза слезятся, и тут Самоса ныряет в узкий переулок между домами, и мне приходится притормозить.

Фаиз пыхтит позади. Я машу ему и кричу: «Догоняй». Пари, должно быть, осталась успокаивать Барху.

Я сворачиваю и иду по переулку. Стены неровные из-за мха и грязи. Я сбиваюсь с пути, и Фаиз тоже. Мы садимся на землю с открытыми ртами, чтобы дыхание могло нас догнать.

Самоса появляется перед нами. Он тоже тяжело дышит.

– Бахадур был здесь? – спрашиваю я. Он лает. Я думаю, он говорит «да». Фаиз вытирает лоб тряпкой на шее.

Мы находимся на самом краю басти, лицом к свалке, которая намного больше, чем наша школьная площадка. Прямо передо мной какой-то мужчина поливает задницу водой из кружки. Свиньи ныряют в серо-черный мусор, их розово-белые животы испачканы грязью. Коровы со свалявшимся на заде навозом жуют гниющие овощи, моргая глазами, чтобы отогнать мух. Собаки обнюхивают грязь в поисках костей, а мальчишки и девчонки собирают жестяные банки и стекло. От самых вонючих куч поднимается дымок – их подожгли, чтобы они поменьше воняли.

Дети-мусорщики напоминают мне мальчишек Психа, которые тоже собирали пластиковые бутылки, но с железнодорожных путей. Пари говорит, что Псих – это просто сказка, которую придумал Гуру. Я не могу с ней спорить. Зеленая карточка из читального центра делает ее экспертом по сказкам.

Я встаю, чтобы хорошенько разглядеть свалку и погрустить из-за акаций и колючих кустарников, что жили здесь задолго до того, как люди начали выбрасывать сюда мусор. Некоторые деревья все еще живы, но их листья черны от сажи, и ветер обвязал их ветви обертками из-под «Магги» и полиэтиленовыми пакетами.

За свалкой стена, а за стеной теряются в смоге хайфай-здания. Ма говорит, хайфай-люди пытаются избавиться от этой свалки. Цены на их квартиры падают из-за вони. Ма говорит, что муниципалитет должен был убрать свалку много-много лет назад, когда хайфай-здания только начали строиться, еще до того, как я родился, но никто этого не сделал. Правительство игнорирует нас все время, но иногда оно игнорирует и хайфай-людей тоже. Мир странный.

– Мальчики, – зовет нас мужчина, курящий сигарету биди и сортирующий наваленный мусор на стеклянные и пластиковые бутылки. Наверное, он торговец скрапом[37]. Около свалки живет много сборщиков мусора: у их домов вырастают башни из пластика и картона. На предплечье мужчины вытатуирован черный попугай с распростертыми крыльями; кажется, он взлетит в небо в любой момент.

– Вам придется воткнуть в живот по три иголки длиной с пальму, если этот пес вас покусает, – говорит он, указывая алым кончиком биди на Самосу.

Самоса никогда не укусит меня, потому что я ему нравлюсь. Кроме того, Самоса не болеет бешенством. Он не бешеный пес.

– Хотите затянуться? – спрашивает мужчина, протягивая нам биди.

– Амми побьет меня, если я покурю, – говорит Фаиз.

– Пропавшие мальчики, Бахадур и Омвир, вы когда-нибудь видели их здесь? – спрашиваю я.

Мужчина почесывает кудрявую бороду.

– Тут дети постоянно пропадают, – говорит он. – Иногда они нюхают слишком много клея и решают попытать счастья где-нибудь в другом месте. Или их сбивает мусоровоз, и они попадают в больницу. В иное утро их забирает полиция и отправляет в приют для несовершеннолетних. Мы не поднимаем шума из-за того, что кто-то пропал.

– Мы и не шумим, – говорю я. – Мы ищем наших друзей.

Дети с тяжелыми мешками, перекинутыми через плечо, шлепают к нам сквозь мусор. Один мальчик несет на голове такой огромный мешок, что тот закрывает ему лицо.

– Хороший улов сегодня, хаан? – спрашивает его мужчина.

– Хаан, бадшах[38], – отвечает мальчик.

Несколько бездомных собак следуют за детьми. Самоса отходит к своим четвероногим друзьям.

– Самоса, возвращайся, – зову я, но он не возвращается.

Мусорщик тушит биди. Девочка-мусорщица раскрывает лопнувший по бокам мешок и достает из него сломанный игрушечный вертолетик.

– Вот что я нашла сегодня, Бутылка-бадшах, – говорит она мужчине.

Бутылка-бадшах – отличное имя. Надо было придумать какое-нибудь классное имя вроде этого для Самосы.

Сейчас Самоса нюхает задницу другой собаки, и я не могу на это смотреть.

Другие дети раскрывают свои мешки, чтобы показать бадшаху, что они нашли. Они не отвечают на мои вопросы про Бахадура и Омвира.

Бутылка-бадшах возвращает вертолет девочке-мусорщице.

– Тебе же нужна игрушка, – говорит он.

Она улыбается. Думаю, Бутылка-бадшах хороший босс, вроде Психа.

Фаиз спрашивает девочку, не видела ли она кого-нибудь, кто бродит в темноте и пытается украсть детей. Я думаю, это он про джиннов.

– Мы спим под открытым небом, – говорит девочка Фаизу, – потому что у нас нет родителей или дома. Тут всегда есть какие-нибудь идиоты, которые пытаются нас украсть, но мы даем им отпор.

Должно быть, она врет; она такая маленькая, что не испугает и муравья.

Свет быстро изменился с желтого на коричневый и черный. Вечерние шумы доносятся из домов: телевизоры кричат, а женщины кашляют, когда огонь щекочет им горло. Ма скоро будет дома.

– Как думаешь, почему Самоса привел нас сюда? – спрашиваю я у Фаиза.

– Потому что он глупый?

Я зову Самосу. Его нос ковыряется в мусоре.

– Оставь его, йаар, – говорит Фаиз. – Пес, наверное, голоден.

Я не говорю Фаизу, что Самоса съел целую нанхатаю, которая бы осчастливила и успокоила мой собственный живот.

Девочка-мусорщица бежит впереди нас, издавая звук «чоп-чоп» и управляя вертолетом левой рукой, пустой мешок болтается в правой. Мы с Фаизом бежим следом. Сперва мы ее пассажиры, но потом разводим руки, словно тоже летим. Мы поднимаемся высоко в небо, над хайфай-зданиями и смогом, ибибикаем, чтобы не врезаться друг в друга.

Полет – лучшее чувство в мире.

Мы с Руну-Диди делаем домашнюю работу,

когда Шанти-Чачи стучит к нам в дверь и показывает Ма и Папе глазами и бровями, что им нужно выйти на улицу. Строгим выражением лица чачи предупреждает, что нам вставать не нужно, а еще дарит нам улыбку, которая кажется нарисованной, как у клоуна. Она слишком много работает лицом. Затем взрослые высовываются наружу и шепчутся, прикрыв руками рты.

Возможно, Бахадур и Омвир вернулись. Прошло два дня с тех пор, как мы с Фаизом последовали за Самосой на свалку и ничего не нашли. Пока что вся моя детективная миссия была сплошной неудачей. У меня нет никаких зацепок, и мой единственный подозреваемый Четвертак не сделал ничего, что можно считать подозрительным. Если бы моя история появилась на телевидении, дикторы бы сообщили: «Расследование без вести пропавших детей зашло в тупик – признает ребенок-детектив».

Снаружи Папа пытается говорить тихо, как Ма и чачи, но у него не выходит. Мы с Руну-Диди слышим, как он произносит бранное слово: ранди. Диди неодобрительно качает головой. В моей школе ранди – самое плохое слово для девочки; это значит, что она – как женщины из котх Призрачного Базара.

Я никогда не бывал на улице котх, но видел бордельных леди на базаре: они покупают лапшу чоу-мейн и чаат, а лица у них так густо накрашены, что следы от струек пота выглядят как шрамы. Они причмокивают, когда видят молодых мужчин. «Ойе, чикна, – щебечут они, – иди сюда и покажи нам, что ты прячешь в штанах».

Однажды я спросил про котхи у Ма, и она сказала, что женщины оттуда не имеют стыда. Она заставила меня поклясться Богом, что я не пойду в плохие части базара, и я туда не хожу, но только потому, что на базаре есть куча других интересных мест.

Руну-Диди встает, чтобы перемешать дал на плите. Было бы здорово положить в дал немножко мяса. Мясо дарит мышцы. Когда я вырасту и разбогатею, мы с Самосой будем есть баранину на завтрак, обед и ужин и раскрывать дела, которые ставят в тупик полицию, потому что наши мозги будут в два раза умнее. Интересно, что сегодня на ужин у Самосы?

Ма возвращается в дом. Она садится рядом с Руну-Диди, берет маленький шарик атты[39] и сплющивает его в роти. Диди заправляет край маминого сари за нижнюю юбку, потому что он оказался слишком близко к огню плитки.

– Что случилось, Ма? – спрашивает Диди.

Только теперь я замечаю, что глаза у Ма полны слез. Может, она знает о деньгах, которые я украл из тюбика из-под «Парашюта». Мне хочется вытошниться, а еще сделать дело № 2.

Я подкрадываюсь к Ма.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ты, – говорит Ма, хватая меня за запястье. – Ну когда ты уже прекратишь везде шляться? Люди подумают, что о тебе некому позаботиться.

Чачи из маминой сети в басти, должно быть, увидели меня в чайной Дуттарама и рассказали ей. Я пытаюсь освободить руку. Она отпускает меня и шлепает себя по лбу.

– О Бхагван, за что нам эти испытания? – говорит она.

Я молчу, потому что она говорит с Богом, а не со мной, а у Бога есть дела поважнее, чем отвечать на ее вопросы.

– Ма, да расскажи нам, что случилось, – говорит Руну-Диди.

– Аанчал, – говорит Ма, – Аанчал пропала.

– Кто это? – спрашиваю я, но уже догадался, что Аанчал – бордельная леди. Должно быть, об этом Шанти-Чачи только что рассказывала Ма и Папе.

– В субботу Аанчал вышла из дома и до сих пор не вернулась, – говорит Ма. – Ее нет дома уже три ночи – сегодня будет четыре.

Руну-Диди убирает дал с огня.

– Ты же не разговариваешь с мальчиками, да? – спрашивает Ма у Диди, а та выглядит такой смущенной, что даже ответить не может.

– У этой Аанчал, у нее есть парень, – говорит Ма, и затем рявкает на меня: – Джай, иди на улицу.

– Мне нужно делать домашнее задание, – возражаю я, но встаю. Папа и Ма вечно выгоняют нас с Диди на улицу, чтобы посекретничать. Летом не страшно, но вот в дождь или в морозную ночь, как сегодня, делать такое со своими детьми – это просто-напросто жестоко.

Беседа на улице очень взрослая. Ма не хотела бы, чтобы я это слышал: так ей и надо за то, что выгнала меня.

– Ее парень годится ей в дедушки, – говорит одна чачи. – Хуже того, он мусульманин.

– Она сказала матери, что идет в кино с подругой. Откуда бедной женщине было знать, что ее дочь вместо этого гуляет с мусульманином? – говорит другая чачи.

– Кто знает, сколько вообще парней у такой девицы? – говорит третья чачи.

Бордельные леди, должно быть, зовутся бордельными оттого, что у них много парней.

– Мусульмане похищают наших девушек и заставляют их принимать ислам. Устраивают любовный джихад, – говорит какой-то чача. – После взрывов бомб вот как они теперь терроризируют нас.

Все эти чачи не говорили бы так, если бы их мусульманские соседи, вроде Фатимы-бен, были поблизости.

Муж Шанти-Чачи предупреждает Папу, что девочкам нельзя доверять.

– Oни скажут тебе одно, а сделают другое. Вам нужно быть построже с Руну, – говорит он. – Она все ездит сюда-туда по соревнованиям, разве нет?

– Диди волнует только победа на районных соревнованиях, – говорю я. – Она выйдет замуж за свою медаль. Папе не придется давать за нее приданое.

– Кто разрешил тебе выходить? – спрашивает Папа.

– Твоя жена не хочет видеть мое лицо, – говорю я.

Папа вздыхает, затем заталкивает меня обратно в дом, где Руну-Диди убрала наши книги, чтобы мы могли поужинать. Интересно, кто этот мусульманин-дедушка, парень Аанчал. У нас в басти куча стариков-мусульман, но единственный, кого я знаю, – это чача по ремонту телевизоров. Но ведь он не может быть парнем Аанчал, да?

Ма сердито плюхает дал в наши тарелки. Она хмурится на Руну-Диди, словно у Диди есть тайные мусульманские парни.

– Папа, – говорю я, – Ма снова устраивает драму-баази.

Мамин половник шмякается в мою тарелку и велит мне заткнуться.

На следующий день мы с Пари и Фаизом узнаем кучу всего про Аанчал из слов, что роняют взрослые, когда забывают, что мы рядом, и из историй, которые братья Фаиза рассказали ему после того, как он отдал им свою долю субзи на ужин. Новости об Аанчал пришли к нам сами: чтобы их узнать, не пришлось ездить по Фиолетовой ветке. Вряд ли кто-то знает Бахадура и Омвира, но на Призрачном Базаре Аанчал – всемирно знаменитая леди.

Во время обеденного перерыва мы стоим на площадке, приглядывая за Четвертаком, чьи глаза ощупывают девушек вокруг. Наши одноклассники играют в игры: им, кажется, весело, но мы не можем присоединиться, потому что должны раскрыть дело.

Пари пишет отчет о пропаже Аанчал под моим руководством. Наш окончательный вариант не хуже тех, что я видел в «Полицейском патруле». Он гласит:

ИМЯ: Аанчал

ИМЯ ОТЦА: Кумар

ВОЗРАСТ: 19-22

ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ: Персона женского пола, цвет кожи – светло-коричневый, тип лица круглый, строение худощавое, рост 5’5″ – (5’3″ или 5’4″), была одета в желтую курту

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЗАМЕЧЕНА: на Призрачном Базаре

Я передаю записную книжку Пари Фаизу, который щурится на отчет и говорит:

– С каких это пор Аанчал девятнадцать? Люди говорят, что ей двадцать три или двадцать четыре.

– Это выглядит профессионально, – говорю я.

– Как это поможет вам найти Аанчал? – спрашивает он.

Фаиз просто не может признать, что у нас что-то выходит хорошо. Впрочем, правда и то, что я не знаю, как этот отчет нам поможет.

– Давайте составим список подозреваемых, – говорит Пари и выхватывает свою записную книжку у Фаиза.

– Он – № 1, – говорю я, указывая глазами на Четвертака.

– Какие-то женщины в туалетном комплексе обвиняли папу Аанчал, – говорит Пари. – Он раньше был водителем, а теперь не может работать, потому что у него тубик или рак, или что-то такое. И теперь Аанчал приходится ради денег делать всякое, работать в котхе, например.

Пари стучит ручкой по блокноту, как будто передает мысли из своей головы каким-то секретным кодом.

– Фаиз, сможешь разузнать побольше про чачу, который ремонтирует телевизоры? – спрашиваю я.

– Чего побольше?

– Ну, знаком ли он с Аанчал?

– Ты думаешь, что чача – это мусульманский парень Аанчал, хаан? Я так и знал. Вы, индусы, готовы обвинить мусульман в чем угодно.

– Чача подозреваемый, потому что Бахадур работал на него, и, вероятно, был последним, кто видел Бахадура, – говорит Пари. – Нет никакой другой причины, почему Джай это сказал, верно, Джай?

– Верно. – Я даже не подумал об этом.

– Фаиз, ты увидишь чачу в мечети. Хозяин твоей кираны может знать его, – говорит Пари. – Владельцы магазинов на Призрачном Базаре все знакомы.

– Можешь даже позадавать вопросы, пока работаешь, – говорю я. Я уже готов добавить, что этим и занимаюсь в чайной Дуттарама по воскресеньям, но вовремя вспоминаю, что Пари не знает моего секрета.

– Мы с Джаем, – говорит Пари, – поспрашиваем леди из котх про Аанчал.

– Можем взять с собой Самосу, – говорю я.

– Нет времени, – говорит она. – И эта собака будет гавкать и раздражать людей.

– Аррей, ты чего такой медленный, прямо как больная лошадь Якуба-чачи? – кричит Пари, хотя я всего в двух футах от нее. Школьная сумка стучит по ногам, когда я бегу, и это больно. Я задумываюсь, действительно ли мне все еще хочется разгадывать эту тайну пропавших детей и бордельной леди. Было бы неплохо чуть-чуть отвлечься: поиграть или посмотреть дневное телевидение, хоть и скучное, но, по крайней мере, не приходится делить с кем-то пульт. В это время Ма и Папа работают, а Руну-Диди тренируется.

– Как же ты легко отвлекаешься, – говорит Пари. – Ты несобранный. Экдум-правду говорит Кирпал-сэр про тебя. Ты получаешь плохие оценки, потому что сперва смотришь на вопрос, а потом видишь муху, голубя или паука и забываешь, что сидишь на экзамене.

Я ничего не отвечаю, потому что нужно беречь дыхание для бега.

Ни одному детективу на земле не приходилось так много бегать, как мне. По крайней мере, я для этого правильно одет. Бемкеш Бакши борется с преступностью в белых дхоти[40], а хуже дхоти нет ничего, потому что они могут легко свалиться, оставив тебя в одних чадди[41] посреди базара. Тогда все будут смеяться над тобой, даже преступник, которого ты преследуешь. Мои брюки, может, и короткие, и старые, но мне хотя бы не нужно беспокоиться, что они обмотаются вокруг ног, если я когда-нибудь попаду в кулачный бой с плохими парнями.

Улица кхот узкая, с полуразрушенными зданиями с обеих сторон. На первых этажах расположены магазины, торгующие брезентом, а также краской, трубами и сиденьями для унитазов. На одной вывеске мускулистый мужчина напрягает бицепс, держа трубу из ПВХ, как певцы держат гитары по телевизору. Из его рта выплывает пузырь, который говорит «КРЕПКО!!!». На другой вывеске написано «ОБОРУДОВАНИЕ» большими буквами и «маляр, столяр, сантехник также в наличии» – маленькими. Эти магазины такие скучные, что даже мухи не утруждаются в них залетать. Над магазинами идут окна, в которых торчат бордельные леди, хлопают в ладоши и свистят прохожим. Пари хихикает. Я думаю, что она очень смелая, что может хихикать, но потом я вижу ее лицо и понимаю, что она смеется, потому что нервничает. У некоторых так бывает. Руну-Диди вечно улыбается как идиотка, когда Папа ее ругает.

Несмотря на то что на улице холодно и смог, бордельные леди одеты только в кофточки и нижние юбки, без сари. Их губы краснее крови, а шеи блестят от золотых или серебряных украшений.

– Аанчал тут работает или как? – поднимает голову Пари и спрашивает женщину, которая развешивает одежду на бельевых веревках, натянутых под открытыми ставнями. Пари обхватила ладонями рот так, чтобы ее крик направился прямо к женщине, не попав в уши к лавочникам.

Женщина смотрит вниз, наполовину свисает с подоконника, и говорит:

– А кто спрашивает?

Пари смотрит на меня. Женщина будет смеяться над нами, если мы скажем, что мы детективы.

– Какое у вас тут дело? – спрашивает сверкающий мужчина: на всех пальцах у него кольца. Он наполняет глиняную чашку водой из дозатора, стоящего на низком табурете перед прилавком магазина.

– Такое дело, – отвечает Пари.

Кто-то щиплет меня за щеки. Это женщина с тканевой сумкой, набитой овощами. Ее руки все в мурашках, потому что она в кофте без рукавов.

– Вы слишком малы, чтобы быть здесь, – говорит она. – Ваша мама работает в котхе?

– Басанти, не растрать все свои чары в такую рань, – говорит ей мужчина. – Обещаю, что пришлю тебе кого-нибудь особенного.

Женщина улыбается нам и машет на прощание. Ее чаппалы золотого цвета шлеп-шлепают по тротуару.

– Ты спрашивала о девушке, которая пропала, – говорит мужчина Пари. – Я тебя слышал. Откуда ты знаешь Аанчал?

– Она давала мне уроки, – говорит Пари.

Это никудышное вранье. С какой стати бордельной леди учить нас математике или окружающей среде, или общественным наукам?

– Аанчал, о которой я слышал, не учит детей, – говорит мужчина. Он прихлебывает из чашки и полощет рот, но потом глотает воду, вместо того чтобы выплюнуть ее.

– Где читальный центр? – спрашивает его Пари.

– Ты же сама знаешь где, – говорю я.

– Здесь, в котхе, есть читальный центр, не так ли? – повторяет Пари, отпихивая меня в сторону.

Мужчина вытягивает шею, брызгает водой из глиняной чашки в свои закрытые глаза, затем вытирает воду костяшками пальцев.

– В двух магазинах налево, – говорит он. – Поднимитесь по лестнице на второй этаж. Я не знаю, есть ли там сейчас кто-нибудь. Обычно они закрываются до полудня.

– Мы проверим, – говорит Пари. – Вы знаете мальчика по прозвищу Четвертак? Он сын прадхана.

– Ты задаешь много вопросов, – говорит мужчина.

– Вы его видели?

– В какой котхе он работает? Какой номер?

– Он не работает в котхе.

– Я не спрашиваю мужчин, которые приходят сюда, как их зовут. Я помогаю им, и они дают мне деньги. Это все.

Я спешно отхожу от мужчины, вокруг которого воздух словно густеет от какой-то склизкости. К счастью, на этот раз Пари идет со мной.

– Разве ваш читальный центр не рядом с мечетью Фаиза? – спрашиваю я. – Как он оказался тут?

– Должно быть, пришел пешком, – говорит Пари. – Или приехал на электрорикше?

У нее лицо всезнайки. Она выглядит так же, когда шумно записывает ответы во время экзамена. Если я хоть одним глазом взгляну на нее, она сразу прячет бумажку с ответами под ладонями, потому что боится, что я спишу ее гениальные слова.

Мы останавливаемся у здания, где, по словам сверкающего склизкого мужчины, находится читальный центр. Лестница с потрескавшимися ступенями, извиваясь, уходит в затхлую тьму.

– Это читальный центр для детей бордельных леди. Диди из моего центра работают здесь в определенные дни, – говорит Пари. – Я слышала, как они говорят об этом.

– Вот такие вещи и должен знать помощник, – говорю я. – Молодец.

Пари бьет меня по руке.

Мы поднимаемся по лестнице. Зеленые стены с обеих сторон неровные и местами коричневые от застарелых пятен паана. Краем левого глаза я вижу рисунок мужской штучки, которая, как пистолет, направлена в рот женщине. Кто-то пытался нацарапать что-то поверх штучки, чтобы закрасить ее, но у них ничего не вышло. Я не смеюсь. Пари это не понравится.

Мы входим в комнату, где на стенах висят кривые рисунки оранжевых львов и зеленых верблюдов, и голубых кокосовых пальм, которые выглядят так, как будто их нарисовали маленькие дети, вроде тех, что сейчас сидят на полу, читая или рисуя.

– Пари, что ты здесь делаешь? – кричит женщина.

– Диди, а что такое, я зашла к вам, – говорит Пари. – Мне сказали, что вы будете тут.

– Аша сказала тебе прийти сюда?

– Нет, я просто поспрашивала, и кто-то сказал, что вы сегодня в этом центре. Прекрасное место, Диди. Лучше, чем у нас.

Я прислоняюсь к пушистому львиному хвосту. Пари не заколола волосы, поэтому они падают ей на лоб. Я не могу сказать, полны ли ее глаза стыда за то, что она так много и так быстро врет.

– Это, – говорит диди в синих джинсах и красном свитере, – не место для детей.

Она сразу понимает, что ляпнула глупость, потому что две маленькие девочки, что сидят на полу, поднимают на нее глаза. Их лица говорят: тогда почему здесь мы?

– Вон, – говорит диди Пари с резким кивком. Это она и мне тоже. Мы послушно следуем за ней на лестничный пролет – и так узкий, но еще более тесный из-за полки с пустыми пластиковыми бутылками, веревками и закрытыми ведерками с краской. Потолок драпирует паутина.

– Ваши родители знают, что вы здесь? – спрашивает диди.

Это самая большая проблема детей-детективов. Бьюсь об заклад, никто никогда не спрашивал Бемкеша Бакши или Шерлока-Ватсона про родителей.

– Ачха, диди, ты слышала об Аанчал? – спрашивает Пари. – Ты ее знаешь, не так ли?

– Я слышала, что она пропала.

– Помнишь, я говорила тебе о Бахадуре и Омвире, – говорит Пари. – Наши друзья, которые пропали. Как и Аанчал.

– Я уверена, что Аанчал не имеет никакого отношения к вашим друзьям, – говорит диди. – Возможно, Аанчал подружилась не с той компанией или, может, оказалась не в то время и не в том месте. Как и вы двое. – Она хватает Пари за плечи и трясет ее. – Вы вообще понимаете, что творите, разгуливая в таком месте, куда ваши родители наверняка запретили вам ходить?

– Когда ты последний раз видела Аанчал? – спрашивает Пари, будто диди и не кипятится вовсе. – Она приходила сюда в ту ночь, когда исчезла? Она должна была быть с подругой, но не была.

– Аанчал не работала в котхе, – говорит диди и опускает глаза, как будто готова заплакать. – Она приходила в наш центр всего раз – в тот центр, откуда ты, Пари, берешь книги, не этот. Она спрашивала, какие книги ей почитать, чтобы улучшить английский. Это единственный раз, когда я ее встречала.

– Она не была бордельной леди? – спрашиваю я, и Пари так сильно щиплет меня за руку, что мне становится больно, хотя ее ногти должны были пройти сквозь свитер и рубашку, чтобы достичь моей кожи.

Диди смотрит на меня так, словно тоже не против меня ущипнуть и спрашивает:

– Кто это?

– Идиот, – говорит Пари.

– Не приходите сюда больше, хорошо? – говорит диди, отламывая щепку, торчащую из полки. – Идите домой сейчас же.

Мы говорим окей-тата-пока и сбегаем вниз по лестнице, не касаясь стен, даже когда ноги вот-вот готовы соскользнуть. Снаружи переулок заполняется мужчинами, которые подъезжают на велорикшах, велосипедах и скутерах.

– Может, нам выяснить, не приходил ли сюда чача по ремонту телевизоров? – спрашиваю я.

– Эта диди не лжет, – говорит Пари. – Если она говорит, что Аанчал не работала в котхе, это значит, что Аанчал не бордельная леди.

– Тогда кто она? – спрашиваю я.

– Поговорим с ее соседями. Они должны знать.

Это хорошая идея. Хотел бы я сам ее придумать.

– Чутийе, только попробуй меня сфотографировать, – кричит бордельная леди мальчику, который держит телефон в направлении ее окна. Ему на голову приземляется тапок. Он бросает тапок обратно. Мужчины высовывают головы из автомобилей и свистят.

Пари держит меня за локоть. Выбраться из толпы – это как пытаться выплыть с тяжелым грузом, привязанным к ногам. Я уже целую вечность не плавал. Пруды для плавания есть в деревне Наны и Нани, вот только приходится делить их с буйволами.

Дома я переодеваюсь, сажусь на пол с учебником хинди и подчеркиваю слова в стихотворении, которое должен выучить наизусть к завтрашнему уроку. Стихотворение хочет узнать, почему луна в некоторые дни разрезана пополам, в другие дни она круглая. Худшее в стихотворении то, что оно так и не отвечает на свой вопрос.

Руну-Диди широко распахивает дверь и входит в дом. У нее в руках свитер, волосы влажные, а на футболке под мышками – желтые пятна от пота. Она прогоняет меня, чтобы переодеться, потом уходит сплетничать со своими подружками из басти. Диди учится даже меньше, чем я.

– Он постоянно на тебя смотрит, – слышу я, как одна из девочек говорит Диди. Это она, наверное, про пятнистого мальчика или Четвертака, чьи глаза следуют за любой проходящей мимо девушкой: я видел, он и на Руну-Диди смотрел.

Ма и Папа приходят с работы, и наш дом наполняется запахом остатков бхинди бхаджи из окры, что Ма принесла с собой из хайфай-квартиры. Я жду не дождусь, когда смогу ее съесть. Я нюхаю пластиковый пакет, в котором она лежала. Мама дает мне подзатыльник.

– Я вырасту тупицей, если будешь продолжать меня так бить, – говорю я.

– Джай, – говорит Диди с улицы, – тут твой друг.

Я выбегаю из дома, гадая, какую громадную ложь Пари сказала своей маме, чтобы та разрешила ей выйти из дома вечером. Но это не Пари. Это Фаиз и его старший брат Тарик-Бхай.

– Ты рано закончил работу, – говорю я Фаизу.

– Он творит все что хочет, – это Фаиз о хозяине кираны. – Закрывается то в девять вечера, то в двенадцать ночи.

Теперь, когда у меня есть работа, я знаю, что мы, слуги, должны настроить наши часы под часы нашего хозяина.

Тарик-Бхай улыбается мне. У него ямочки, как у актера Шах Рукх Кхана, и он даже одет как суперзвезда – в серую рубашку с длинными рукавами и черные брюки с толстым поясом.

– Тиик-таак? – спрашивает он.

– Да, бхай, – отвечаю я. – Все отлично.

– Мы ужинали, когда Фаиз стал настаивать, что ему нужно поговорить с тобой, – начинает Тарик-Бхай. – Я подумал, что прогуляюсь с ним. Вам пора завести мобильники, как думаете? Тогда сможете болтать друг с другом когда хотите, хоть в полночь, без проблем. Я подключу тебя по хорошей цене, Джай. Специальный тариф. С моей скидкой сотрудника, дешево.

– Бхай, не надо тут включать продавца. У Джая нет и пяти рупий. Ты не получишь за него премию.

Тарик-Бхай смеется.

– Ма не купит мне мобильный телефон, – говорю я.

– Когда-нибудь купит, – говорит Тарик-Бхай. – Вспомни обо мне в этот день.

– Можно, я уже скажу, а? – спрашивает Фаиз, а Тарик-Бхай говорит:

– Извини, извини. – И отходит по переулку подальше от нас. Тарик-Бхай не относится к Фаизу как к дурачку, не то что Руну-Диди.

– Я сегодня встречался с чачей по ремонту телевизоров, – говорит Фаиз.

– В мечети?

– Аррей, ты же знаешь, я сегодня работал. Но после того как малик закрыл кирану, я зашел в мастерскую по ремонту телевизоров и поговорил с чачей. Я сказал, что учусь в классе Бахадура. Он сообщил, что как раз на прошлой неделе нашел игрушечного слоника, которого Бахадур спрятал за старым телевизором. А еще конверт с деньгами.

– Игрушечного слоника?

– Синего с оранжевым, он сказал. Знаю, это экдум-тупо. Но слушай, чача по ремонту телевизоров считает, что в конверте – все деньги, которые он когда-либо платил Бахадуру. Бахадур, должно быть, прятал их там. Если бы он взял их домой, то Пьяница Лалу бы их нашел, и через две минуты деньги превратились бы в дару. Возможно, так оно и произойдет. Чача сказал, что отдал все маме Бахадура.

– Если бы Бахадур сбежал, как мы думали, он бы взял эти деньги с собой.

– Чача по ремонту телевизоров так и сказал. Если только Бахадур не забыл про них.

– Кто забывает про деньги? – спрашиваю я.

– Никто, – говорит Фаиз. – Даже крорепати.

Некоторое время мы оба стоим в задумчивой тишине, но эта тишина наполнена шумом басти, спорами мужей и жен, ревом телевизоров и плачем детей. И тут кто-то кричит. Мои колени подгибаются. Но это всего лишь Тарик-Бхай играет в ночной крикет с двумя мальчиками на дороге. Вместо бит у них учебники, а вместо мяча – маленький пластиковый шарик. Фаиз оставляет меня, чтобы встать вратарем. Тарик-Бхай вертит шарик. Крученая подача. Край книги бэтсмена касается мяча, который прыгает прямо в руки Фаиза.

– Аут, – кричит Фаиз. Они с Тарик-Бхаем дают друг другу пять, улыбки у них такие широкие, что я вижу блеск их зубов даже в дрожащем свете лампочек, висящих на улице.

Руну-Диди никогда не играет со мной в крикет. Иногда она соревнуется со мной в беге, но невесело играть в игру, в которой я сто процентов пакка проиграю.

– Джай, давай с нами, – зовет Тарик-Бхай.

– Джай, ужин готов. Ма хочет, чтобы ты шел домой, – говорит Руну-Диди.

Диди – разрушительница моего счастья.

Басти теряет форму

в смоге, когда мы выходим из школы на следующий день. Сквозь крыши домов, где проколотые велосипедные шины, кирпичи и сломанные трубы придавливают брезентовые листы, ползут тени. Мне бы лежать под одеялом на кровати Ма и Папы и смотреть телевизор. Но вместо этого я на холоде занимаюсь расследованием. Хочется все бросить, но я не могу признаться Пари. Она относится к этой загадке как к нерешаемой задачке по математике, делая миллион записей и тратя чернила тысячи ручек. Не могу позволить ей меня одолеть.

Мы идем к дому Аанчал. Фаиз узнал от лавочников, где она живет.

– И когда нам работать над нашими презентациями? – ворчит Пари. Кирпал-сэр задал на дом собрать коллекцию фотографий зимних овощей и фруктов, но никто не собирается этого делать, потому что у нас в домах нет газет и журналов.

– Если хочешь заниматься, иди домой и занимайся, – говорит Фаиз. – Но ты этого не сделаешь, правда? Тебе нравится играться в детектива.

– Мы не играемся, – говорит Пари. – Это серьезно. Жизни людей в опасности.

– Невозможно спасти людей от злых джиннов, – говорит Фаиз. – Только экзорцисты это умеют.

– Мы тоже можем быть экзорцистами, – говорю я.

Фаиз бросает на меня яростные взгляды.

– Чтобы бороться с джиннами, нужно читать стихи из Корана. Джинны убьют тебя, если хоть что-то пойдет не так. Вот почему это делают только специально обученные люди.

– Может, Бенгали-Баба этому специально обучался, – говорю я.

– Индуистские бабы не знают Корана и ничего про джиннов.

Пари скрипит зубами. Наш разговор про джиннов раздражает ее.

Дома в переулке, где живет Аанчал, – настоящие пакка-дома из кирпича. У некоторых даже есть второй этаж. С обратной стороны у них, должно быть, даже собственные туалеты.

Мы останавливаемся рядом с женщиной, которая моет посуду, сидя на кирпиче, и спрашиваем у нее, где дом Аанчал. Женщина указывает на дом мыльным пальцем. С его порога на нас блеет бородатый козел.

Пари поднимает с земли увядшие листья и кормит козла. Колокольчик у него на шее звенит каждый раз, когда он жует, – слишком много раз. Какой-то мальчик, наверное, нашего возраста, одетый в толстую, как свитер, рубашку в красно-белую клетку, подходит к двери и выталкивает козла из дома коленом. У него круглое лицо человека, который слишком много ест.

– Что вам надо? – спрашивает он. На шоссе громко сигналит грузовик.

– Аанчал, – говорит Пари.

– Ее здесь нет. Кто вы?

– Нам было интересно, знала ли Аанчал наших друзей, Бахадура и Омвира. Они тоже пропали, – говорит Пари.

– Мы слышали про них, когда они пропали.

– Аджай, с кем ты разговариваешьь? – лает какая-то женщина из глубины дома.

– Ни с кем, – говорит мальчик. – Тут какие-то дети спрашивают про Аанчал-Диди.

– Прогони их, – кричит женщина. Должно быть, это мама Аанчал.

Фаиз неодобрительно бурчит себе под нос.

– Мы уйдем, – говорит Пари мальчику. – Но только можешь помочь нам, пожалуйста? Мы очень хотим найти друзей. А полиция ничего не сделала.

Пари не дает мне спросить про старика-парня Аанчал.

– Полиция нам тоже не помогает, – говорит мальчик. Он приказывает нам жестами отойти от двери. – Только сегодня женщина-полицейская сказала папе: «Ну чего вы плачете, ваша дочь сбежала со своим парнем-муллой». Но у моей диди не было парня. В день, когда она пропала, она ушла на занятие по английскому, как делает четыре раза в неделю.

– Твоя диди разве не… – начинаю я, но Пари перебивает:

– Твоя диди ходит в колледж?

– В июне она провалила экзамены десятого класса, – говорит Аджай. – Она работает в салоне красоты и еще ходит делать мехенди[42] на дому, и отбеливание лица, и окрашивание волос, и тому подобное, но на самом деле хочет устроиться в колл-центр. Вот почему она ходит на английский.

У меня слишком много вопросов, которые я не могу задать. Прежде всего, почему бордельная леди хочет работать в колл-центре? Во-вторых, как Аанчал может быть двадцать три, если только в этом году она была в десятом классе?

– Полиция сказала маме Бахадура, что он убежал сам. То же самое они сказали маме и папе Омвира, – говорит Пари. – Это хорошо для них, верно? Им не нужно даже пальцем шевелить. Если с нами что-то случается, то потому что мы сами это сделали. Если из нашего дома пропадает телевизор, мы сами украли его. Если нас убивают, мы сами себя убили. – Ее волосы обрушиваются на лицо, когда она яростно трясет головой во время своей речи.

Аджай ловит каждое слово Пари, будто они сделаны из сахара или золота.

– Сколько лет твоей диди? – спрашиваю я.

– Шестнадцать. На шесть лет старше меня.

В отчете Пари возраст Аанчал указан неправильно.

– Люди рассказывают такие ужасные вещи про диди. Она никогда не бывала в котхе. Это все оттого, что она красивая…

– Это место просто отсталое, говорю тебе! – восклицает Пари. – Была бы воля людей из басти – все девушки сидели бы дома, учились готовить и никогда не ходили бы в школу.

– Именно, – говорит Аджай.

Я не знаю, как Пари это удается; куда бы она ни пошла, она становится другом каждому, кого встречает, как с Гуру. Она, наверное, и с Психом станет лучшими друзьями, если встретится с его призраком.

– Мы не видели тебя у нас в школе, – говорит Пари Аджаю.

– Мы с братом учимся в школе «Модел», – говорит он. – Аанчал-Диди ходила в старшую школу рядом с нашей.

– Разве эта школа «Модел» не частная? – спрашивает Фаиз, потирая нос тыльной стороной ладони. – Как твой отец оплачивает такие высокие взносы?

– Ну уж точно не заставляет мою сестру работать в котхе, – угрожающе говорит Аджай, приближая свое лицо к лицу Фаиза.

– Он не это имел в виду, – говорит Пари.

– Фаиз спрашивает у всех про деньги, потому что у него самого их нет, – говорю я. Это я правильно сказал. Аджай сбрасывает с себя образ крутого парня.

– Ма сбил джип какого-то богача, поэтому ему пришлось заплатить ей компенсацию, – говорит он. – Ма еще делает футболки на дому на импорт-экспорт. Получает хорошие деньги. Вот почему мы можем ходить в частную школу. Но мне там не нравится. Там ужасно.

– Правда? – спрашивает Пари. Она выглядит шокированной. В представлении Пари, рай – это частная школа.

– Богатые дети нас обзывают. Бханги, мусорщики-валлы. Крысоеды. Убийцы коров. Говорят, что мы воняем. Говорят, что убьют нас.

– Какие идиоты, – говорит Пари. – Если не захотите больше это терпеть, то всегда можете перейти к нам в школу.

– Наша школа ужасна, – говорит Фаиз.

– И у нас есть Четвертак, – говорю я. – Гунду вроде него из хорошей школы сразу бы вышвырнули.

– Четвертак – это сын прадхана? – спрашивает Аджай.

– Да, он. Твоя сестра знает Четвертака? – спрашивает Пари.

– Я так не думаю.

Пари смотрит на козла, который дерзко жует обертку от хлопьев «Куркуре», словно это всего лишь листок, и говорит:

– Ачха, а почему полиция говорит, что у твоей диди есть парень? – она задает этот вопрос небрежно, словно он только что пришел ей в голову, но я знаю, что он ждал момента, чтобы сорваться с кончика ее языка, с той самой минуты, как Аджай сказал про парня-муллу.

– Папа сперва без перерыва звонил на мобильный Диди. Каждый раз он слышал одно и то же: «Номер, до которого вы пытаетесь дозвониться, в настоящее время недоступен». Но в какой-то момент трубку поднял мужчина. Он сказал: «Что вам надо?», а затем повесил трубку, прежде чем папа смог ответить. Папа рассказал об этом полицейским, но они исказили его слова, и теперь говорят, что Анчал-Диди сейчас с мужчиной.

– Зачем какому-то мужчине отвечать на ее мобильный? – спрашивает Пари.

– Может быть, он украл его, – говорит Аджай. – Так думает папа.

– Твоя диди соврала о том, куда пошла? В тот день, когда исчезла? – спрашиваю я.

Пари зыркает на меня. Она бы тоже задала этот вопрос, но красиво. Мне плевать. Аджай все равно говорит.

– В тот день Аанчал-Диди сказала нам, что после английского пойдет посмотреть кино с Наиной. Наина – это ее подруга из салона красоты. В первый раз, когда папа позвонил Наине, она сказала, что Аанчал-Диди с ней. Но потом уже стало очень поздно, и папа позвонил Наине еще раз, и только тогда Наина сказала: «Я сегодня ее вообще не видела. Аанчал попросила меня вам сказать, что она со мной». Папа после этого с ума сошел. Ездил по всем больницам, проверял, не попала ли Диди в аварию и не лежит ли где в приемном покое.

– Дома ничего не пропало? – спрашивает Фаиз. – Например, одежда сестры или кошелек отца, или…

– У папы в кошельке денег никогда не бывает, только у мамы. – Аджай толкает козла подальше от мыльной лужи, которую тот пытается лизнуть. – Диди ничего не взяла из дома.

– Где она учит английский? – спрашивает Пари.

– В «Let’s Talk по-английски». Отсюда около двадцати минут на машине. Автобусы тоже есть, но я не знаю, какие из них ходят до института.

– Хорошие курсы? – спрашивает Пари, как будто это имеет значение для нашего расследования.

– Диди не говорила.

Я знаю, что есть какой-то важный вопрос, который нужно задать, но он все никак не приходит мне в голову.

– Знала ли твоя диди Хакима, специалиста по ремонту телевизоров с Призрачного Базара? – вспоминает Фаиз за меня. – Не знала, верно?

Вероятно, он решил пойти с нами, чтобы задать именно этот вопрос.

– Откуда ей знать человека, ремонтирующего телевизоры? – говорит Аджай.

– Конечно, неоткуда, – говорит Пари. – Где этот салон, в котором работает твоя диди?

– Салон красоты «Сияние». Только для женщин и детей.

Я видел его снаружи. У него черные тонированные стеклянные окна, а двери украшены фотографиями известных актрис.

– Аджай, вернись, – говорит женщина с седыми волосами, встав на пороге их дома и постукивая костылями по полу. Должно быть, это его мама.

Он сразу убегает. Как маленький.

– Мне надо на работу, – говорит Фаиз.

– Спроси Тарик-Бхая, не хочет ли он сыграть в крикет сегодня вечером, – кричу я ему вслед.

Улица Аанчал поворачивает к шоссе, в ее конце находится дхаба и стоянка авторикш. В дхабе набухают и золотятся в горячем масле лепешки пури, а рядом с ней, облокотившись на велосипеды, стоит группа мужчин. К одному из четырех столбиков, поддерживающих жестяную крышу дхабы, привязана фотография Господа Ганпати в красивой рамке с дискотечными огоньками, которые мерцают синим, зеленым и красным.

Мы тормозим у стоянки авторикш и спрашиваем у водителей, сколько стоит доехать до «Let’s Talk», хотя у нас с Пари нет денег. Нам говорят, двести рупий.

– Да по Фиолетовой ветке можно целую сотню километров проехать намного дешевле, – говорю я.

– Ну так и езжай по Фиолетовой ветке, – говорит водитель. – Ах да, не выйдет, точно, потому что она не идет до «Let’s Talk».

Пари игнорирует его насмешки и рассказывает про Бахадура и Омвира. Она спрашивает, не видел ли кто Аанчал с пропавшими мальчиками.

– Аанчал не тратит время на мальчиков, если они хотя бы на десять лет не старше твоего друга, – говорит один из водителей, указывая на меня.

– Она ездила на авто в прошлую субботу? – спрашиваю я.

– В день, когда пропала, – добавляет Пари.

– Ей не нужно авто-мото. Она принцесса со своей собственной каретой, – говорит водитель.

– И бородатым кучером, – смеется другой.

– Это чача, который ремонтирует телевизоры? – спрашиваю я. – С оранжево-белой бородой?

– Парень типа муллы, но молодой, – говорит водитель.

Потом они говорят о папе Аанчал, как будто нас тут нет.

– Я только на прошлой неделе советовал ему с ней поговорить.

– Его дочь сама зарабатывает деньги. Он ее не обеспечивает. Какое ей дело до его мнения?

Другие водители издают сочувствующие звуки.

– Папа Аанчал все еще водит авто? – спрашивает Пари.

– Он не работает уже много лет. Слишком плох, – говорит один из водителей, качая головой. – Бедняга. Вот и он.

На стоянку подъезжает машина, и из нее вылезает мужчина с взлохмаченными волосами. Он одет в кремовую рубашку с длинными рукавами и черными пятнами на манжетах.

– Не повезло сегодня? – спрашивает кто-то, пока папа Аанчал расплачивается, и он отвечает:

– Ее нет ни в одной больнице. Сегодня я ездил в город, искал там.

– А вы говорили с ее парнем-муллой? – спрашиваю я. – Аанчал может быть с ним.

Одеяло тишины падает на нашу группу, делая громче жужжание машин на шоссе. Потом папа Аанчал поднимает руку и прыжками несется ко мне, его глаза почти вываливаются из глазниц.

Я подтягиваю ремень школьной сумки и готовлюсь удирать. Но тут на папу Аанчал нападает кашель, и ему приходится остановиться, чтобы сделать глубокие, громкие вдохи. Я бегу прочь, Пари рядом со мной.

– Ты дурак, – шипит она, обгоняя меня.

У полицейских есть полицейские участки, а у детективов – классные местечки-тхэки, где они могут сидеть и разговаривать о своих подозреваемых. Нам же с Пари приходится устраивать встречи возле туалетного комплекса или на школьной площадке. Но сегодня офисом «Агентства Джасуса Джая» станет мой дом, по крайней мере пока Руну-Диди не вернется с тренировки. Мы с Пари собираемся обменяться записями по делу, в связи с тем, что только что рассказал брат Аанчал Аджай. В действительности у меня нет записей. Они в моей голове.

Пари спрашивает, нет ли у меня дома газет, в которых она могла бы поискать фруктово-овощные фотографии для школьной презентации. Я даже не утруждаюсь ответить.

Шанти-Чачи сидит на чарпае возле дома, расчесывая волосы. Я уверен, что она их сегодня покрасила, потому что они выглядит чернее, чем утром, и даже чернее, чем некрашеные волосы Ма.

– Ты должен был вернуться домой намного раньше, – говорит мне чачи.

– Еще совсем не поздно, – говорю я.

Дома я говорю Пари, что нам нужно допросить Наину, подругу Аанчал из салона красоты, и проследить за нашими тремя подозреваемыми: Четвертаком, чачей по ремонту телевизоров и папой Аанчал, вспыльчивым, бесстыдным человеком, который живет за счет жены и дочери. Конечно, мои главные подозреваемые по-прежнему джинны, но я не могу обсуждать их с Пари.

Мы говорим о том, что рассказал нам Аджай.

– Это сложный случай, – говорю я, – потому что мы не уверены на сто процентов, что есть преступление и преступник. Аанчал могла сбежать. Бахадур и Омвир тоже.

– Человек, который ответил по мобильнику Аанчал, возможно, и есть преступник, – говорит Пари.

– Но что он делает с Аанчал?

– Ты что, не помнишь, что рассказывал нам сотрудник Центра помощи детям? – спрашивает Пари. – Не видел этого в «Полицейском патруле»? Детей и женщин используют для всяких плохих вещей, а не только для чистки туалетов и попрошайничества.

Я представляю, как кто-то заставляет меня чистить наш туалетный комплекс, и вздрагиваю. Руну-Диди возвращается с тренировки. Пари спрашивает, как она прошла.

– Диди ходит в школу только ради тренировок, – говорю я. – Даже не ради обедов. И уж точно не ради учебы.

– Тебя никто не спрашивал, – говорит Пари.

Одежда Диди пыльная и в крови на том месте, куда она упала и где камешки повредили кожу, но ей, похоже, не больно. Она говорит, что пойдет в туалетный комплекс помыться из ведерка. Она ищет монетки, чтобы заплатить смотрителю, под подушками на кровати, в карманах папиных брюк, что развешаны на гвоздях и на бельевой веревке внутри нашего дома. Тюбик из-под «Парашюта» она не трогает. Потом поворачивается ко мне.

– Ма дает тебе деньги, чтобы ты платил за мытье, но я знаю – ты даже лицо не умываешь, – говорит она.

Пари выглядит так, словно ей стыдно за меня.

Зимой вода в туалетном комплексе слишком холодная, поэтому я иногда ее не трогаю и выхожу, притворяясь чистым. Но умывать лицо я стараюсь каждый день.

– Откуда ты знаешь, что происходит в мужском туалете? – спрашиваю я у Диди. – Ты подглядываешь, потому что хочешь увидеть своего пятнистого одноклассника в одних чадди?

Пари толкает меня и говорит мне заткнуться, словно Руну-Диди – ее сестра. Затем она спрашивает:

– Диди, а Четвертак и Аанчал знакомы?

Это глупый вопрос, но он не позволяет глазам Диди сжечь меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Да так.

– Четвертак напевал всякий раз, когда видел Аанчал. И он круглый год дарил ей валентинки: например, в июне или в октябре.

– Они были парнем и девушкой? – спрашиваю я.

Диди смотрит на меня с презрением, затем говорит:

– Она принимала его валентинки, она принимала валентинки от всех. Девушки у колонки вечно говорят об этом. Четвертак пел песни, заявляя о своей любви к Аанчал, но для Четвертака в этом нет ничего особенного. Если верить его песням, он влюблен в каждую девушку в басти.

– А Аанчал? Ей нравился Четвертак? – спрашивает Пари.

– Кто знает? – говорит Руну-Диди. – У нее было много поклонников. Люди говорят, ей нравилось внимание.

Я не знаю, что это значит. И спросить не могу, потому что прямо сейчас Руну-Диди отчего-то меня ненавидит.

Аанчал

Девушка чувствовала дрожь мужчин, собравшихся у дхабы напротив «Let’s Talk по-английски». Их головы поворачивались, когда ее синие сандалии скрипели по плитке на лестнице института, а взгляды следовали за ней, двигаясь с той же скоростью, что и она. Она дернула желтую дупатту вниз, чтобы прикрыть руки. Как раз этим утром мать говорила ей не наряжаться на уроки разговорного английского ради мальчиков. Костюм без рукавов в холодную погоду до добра не доведет, сказала мать, костыли в руках грохотали в унисон с ее голосом. Она настояла, чтобы Аанчал хотя бы накинула дупатту.

Это не имело никакого значения, потому что желтый цвет шел Аанчал, особенно на контрасте с черным зимним воздухом, который прилипал к коже, как влажный гудрон. Кроме того, Аанчал была нечувствительна ни к холоду, ни к вожделению, которое лилось из глаз молодых людей, которые подкупили администратора из «Let’s Talk», чтобы взглянуть на ее расписание и выучить его наизусть. Прогуливая работу или учебу, они оказывались около института ровно в тот час, когда заканчивались ее занятия, как это было и сегодня. Худшие из них показывали ей грубые жесты. Другие свистели или тайком поднимали телефоны, чтобы сделать фотографию. У некоторых даже был ее номер телефона: администратора страшно оскорбил вопрос Аанчал, будет ли позволено хоть каким-то подробностям ее жизни остаться личными. Целыми днями ее мобильник разрывался от сообщений этих странных мужчин: «Привет!», «Хай!!!», «Давай дружить?», «Как ты? Ты получила мое сообщение?». Эти хотя бы были приличными.

Она знала, что о ней говорили в басти и на улицах Призрачного Базара. Мужчины и женщины, молодые и старые, даже жены, имеющие кучу любовников, оттого что мужья не могли удовлетворить их в постели или слишком часто их били, и мужья, которые тратили зарплаты на выпивку и любовниц, перемывали ей кости с жадностью голодных собак, напавших на тощую птицу.

Ну и пусть болтают – эти люди жаждали чего-то более реального и близкого, чем драмы по телевизору. Пусть распускают сплетни из-за слишком короткой, по их мнению, юбки или бородатого парня, с которым ее видели. Мусульманин, ну это уже слишком. Тауба тауба, девица совсем без стыда. Помните, как она была молода, когда все это началось? Они сплетничали и возвращались по домам, довольные, что их собственные дети, хотя и разочаровывают, или плохо себя ведут, или просто туповаты, по крайней мере не воплощают в себе полное моральное падение, в отличие от нее.

Она шла прочь от института, краем глаза отмечая приближающуюся фигуру мужчины, следующего за ней. Она отказывалась признавать его присутствие, но его размеренные шаги нагоняли ее.

«Помнишь меня, – сказал он. – Помнишь, о чем мы разговаривали».

Она действительно помнила его, его лицо, нотку угрозы в его голосе.

Она ускорила шаг, но все же услышала: «Не надо стесняться, мы знаем, какая ты на самом деле».

Несколько месяцев назад его пальцы застучали в окно салона красоты, в котором она работала, и стучали, пока она не вышла и не спросила, в чем дело. Он изложил свое предложение, словно в нем не было ничего особенного: словно решал, сколько потребуется ткани для шитья лехенги[43]. Она обдумала его предложение – и как было не обдумать? Она слышала о быстрых деньгах, что зарабатывают студентки в эскорте. Эти деньги вытащили бы ее из басти, подальше от вечно злого на нее отца и от матери, постоянно озадаченной своей дочерью, которая не имела ничего общего с остальными членами семьи.

Возможно, этот человек вернулся, потому что в тот раз пауза между его вопросом и ее «нет» оказалась слишком долгой.

«Хэлло, мадам, я с вами говорю», – сказал он теперь.

Рядом с ней школьницы торговались с продавцами браслетов. Лоточник потряс бамбуковую корзину с головками чеснока, и в воздухе, словно белые бабочки, закружилась шелуха. Молодой парень ради смеха поставил на голову старика три пустые металлические миски. Все вокруг было таким обычным. Кроме этого мужчины.

Она прошипела, чтобы он оставил ее в покое, иначе она позовет полицию. Мужчина подошел ближе. Она помахала кому-то неразличимому вдалеке, изобразив на лице веселую улыбку, и поспешила к толпе строителей, собравшейся вокруг торговца досой[44]. Его палатка стояла перед зданием, которое каждый день меняло форму под сетчатыми зелеными полотнами и строительными лесами.

Она подошла к киоску: от стыда грудь горела, как будто кто-то пролил на нее чашку горячего чая. В басти говорили, что мужчины преследуют ее из-за того как она одевается или как себя ведет. Она сама все усугубляла, отказываясь прижимать стопку книжек к прикрытой дупаттой груди или застенчиво горбиться на манер тех девушек, что рассчитывают избежать осуждения, если прижмутся поближе к земле.

Она знала, что у нее нет причин для стыда. Но в моменты вроде этого ей казалось, что люди из басти правы. С чего она взяла, что она особенная? Голос у нее в голове иногда был голосом переулков ее басти.

«Простите, извините», – сказала она рабочим у прилавка с досой. Oни мгновенно подвинулись, словно из почтения к ее одежде, выглаженной, опрятной и все еще хранящей аромат духов, которыми она брызнулась утром, и к ее лицу, два раза в день увлажняемому гель-кремом «Лакме: абсолютное сияние кожи». Мужчины были одеты в рванье с пятнами краски, грязи и цемента.

Продавец досы и ребенок, который помогал ему раскатывать тесто на горячей таве[45], вопросительно посмотрели на нее. Подняв указательный палец, она кивнула на тарелку одного из рабочих и показала, что тоже хочет досу. Ребенок распределил тесто по сковороде, разгладил комочки обратной стороной черпака и, добавив несколько ложек масла, подрумянил досу до хруста. Несмотря на обстоятельства, аппетитный запах наполнил ее рот слюной. Строители наблюдали за ней, но без чувства превосходства – скорее, с удивлением.

У нее зазвонил телефон, и она почувствовала облегчение, увидев, как на экране мигает имя Сураджа. Она ответила на его звонок. Оказалось, что он пришел забрать ее из «Let’s Talk», хотя они должны были встретиться через час уже в торговом центре. Она сказала, что оказалась немного впереди. Он ответил, что найдет ее. Она вытащила из сумочки сорок рупий и вручила их ребенку, который укладывал на тарелку ее досу. Она попросила отдать ее кому-нибудь, показывая руками и глазами, что ей нужно идти. Ребенок, казалось, пришел в ужас от мысли, что кто-то отказывается от еды, заплатив за нее.

Когда она выбралась из толпы, то увидела, что мужчина все еще не ушел. Но тут рядом с ней остановился старый байк Сураджа, и мужчина отступил.

Она увидела, что под козырьком шлема у Сураджа красные глаза. Он работал всю ночь и, должно быть, спал всего три или четыре часа. Она села сзади, обхватив его руками за талию и положив подбородок на его правое плечо. Она не почувствовала холода, даже когда Сурадж тронулся с места, а ветер растрепал ее волосы.

Он привез ее к торговому центру и поехал на подземную стоянку с хайфай-ценами за парковку. У шлагбаума им пришлось проехать мимо сторожа из ее басти, чьи глаза засверкали узнаванием и осуждением, когда их взгляды пересеклись, и охранника, также из басти, чья работа заключалась в том, чтобы проверять днища автомобилей ручным зеркальцем. Оба тянули сколько могли, прежде чем пропустить их.

В торговом центре они отправились в «Макдоналдс», там она купила Сураджу бургер с алу-тикки, хотя уже и так потратила весь свой бюджет на день. Они сидели у огромных стеклянных окон, выходящих на мост, по которому белыми видениями в черном смоге скользили поезда Фиолетовой ветки. Сурадж попытался разгладить примятые шлемом волосы, но ему это не удалось. Они наблюдали, как рядом с металлоискателями у входа в торговый центр охранники отгоняют беспризорников. Его руки прижимались к ее рукам. Под тонким свитером ей был виден контур его бицепса.

Пальцы Сураджа написали «Л-Ю-Б-Л-Ю» на ее бедре. Хотя джинсы были из плотной ткани, жар его прикосновения заставил ее заерзать на сиденье. Он обнял спинку ее стула левой рукой. Они откусывали от бургера по маленькому кусочку, чтобы другому досталось побольше. Он расспросил ее про занятия и предложил поговорить с ним по-английски, но она не смогла вымолвить ни слова. У себя в колл-центре он говорил с американцами ночи напролет. Несмотря на занятия, которые она старательно посещала, ее английского не хватало ни на что, кроме «where do you work» и «how was your day».

Он спросил ее про мать, отца и братьев. Она гадала, как ее родители отнесутся к нему, будут ли беспокоиться, что он из высшей касты и бросит ее, когда ему надоест – или разглядят в нем восхищавшую ее невозмутимость, это спокойствие в его голосе, которое отражало отсутствие всяких ожиданий. Он ничего от нее не хотел, или, может быть, лишь то, чем она хотела поделиться сама. Это было так непривычно. Мальчики и мужчины, чьи сообщения разрывали ее телефон днем и ночью, всегда ясно демонстрировали свои намерения, свои «хочу», хоть некоторые из них и пытались облечь их в лестные слова.

Даже в ее собственном доме невысказанные требования просачивались сквозь стены в комнату, где она сидела за учебниками по TOEFL[46]. Мать хотела, чтобы она платила за обучение братьев и когда-нибудь в будущем хорошо вышла замуж. Братья вели себя так, словно она, как старшая сестра, была обязана делиться с ними деньгами, которые зарабатывала косметологом. А что отец? Он неожиданно срывался на нее, когда она его не слушала, называл ее слишком-тупой-слишком-медленной, чтобы сдать экзамены десятого класса. Потом он всегда поспешно извинялся и плакал, захлебываясь мокротой, что скапливалась в уголках его рта от кашля.

У Сураджа зазвонил телефон. «Офис», – произнес он одними губами и снял трубку. Ей вспомнился здоровяк, что преследовал ее ранее. Она оглядела «Макдоналдс», боясь увидеть, как он потягивает клубничный коктейль неподалеку. Но нет, вокруг были только офисные работники, устраивающие себе перекус, парни и девушки ее возраста, снисходительные мамаши с детьми, капитулирующие перед требованиями бургеров, и няни детей, стоящие в сторонке с набитыми домашней едой контейнерами «Таппервейр», на случай, если их мунна или мунни передумает.

В этот самый момент ее мать, наверное, смотрит на телефон, гадая, где дочь. Аанчал отправила ей сообщение, что она все еще с Наиной. «Буду поздно, войду сама».

Сурадж положил трубку и попросил ее доесть бургер. На своем телефоне он показал ей дом, выставленный на продажу в одной охраняемой резиденции в нескольких километрах от торговых центров. За его воротами с росписью цвета слоновой кости было все: бассейны, спортивные залы, сады и супермаркеты. Ее телефон запищал, и она его выключила.

Сурадж повел ее в кинотеатр на верхнем этаже торгового центра и заплатил за билеты, которые были намного дороже, чем гамбургер, и они посмотрели американский фильм, который, по его словам, поможет им совершенствоваться в английском. Актеры говорили так быстро, что их слова проплывали мимо ее ушей. В фильме было много жестокости. Она никак не могла понять, зачем персонажи так часто появлялись на экране лишь ради того, чтобы рухнуть от кулака или пули. Но Сурадж был в восторге, и она притворилась, что тоже наслаждается фильмом.

После фильма они гуляли по торговому центру, находя местечки на лестничных пролетах, где, как они надеялись, камеры видеонаблюдения не могли видеть их поцелуев. Сурадж сказал, что ему нужно зашить дырку в дорогом свитере, купленном на распродаже в магазине «Гэп», поэтому они покинули торговый центр и поехали в ту часть Призрачного Базара, где в ряд сидели портные с метровыми лентами, намотанными на шею, словно шарфы, с ногами, готовыми жать на педали швейных машинок, и с вывесками, что обещали пошив и химчистку «без запаха» за считаные часы.

К тому времени она дрожала от холода. Сурадж предложил одолжить ей куртку, но она отказалась. Ожидая, пока починят его свитер, они взяли чай масала и дал-чавал в палатке, и все пялились, как они без стыда и, возможно, даже с гордостью кормили ими друг друга.

Когда свитер был готов, а Сураджу пришла пора ехать на работу, он довез ее до съезда с шоссе; оттуда было меньше минуты пешком до ее дома. Он выглядел измученным, а еще грустным из-за того, что покидает ее. Он сказал, что подождет, пока она доберется до дома и позвонит ему. Она настояла, что это необязательно. Хотя дхаба была закрыта, на стоянке авторикш еще оставалось два или три водителя, спящих на пассажирских сиденьях своих автомобилей, их ноги в дырявых носках торчали наружу.

Телефон Сураджа зазвонил снова. Он не ответил, но вытащил из кармана ламинированный ремешок, повесил его на шею и сказал ей позвонить, как только она зайдет к себе в комнату. В его голосе послышались нотки американской гнусавости, словно он уже был у себя в офисе.

Когда она двинулась к дому, на нее залаяла собака, но без особой ярости. Воздух скрипел, словно был сделан из дерева. Она обернулась, что-то услышав: громкое дыхание собаки, хруст камешков под ногами. Из темноты к ней потянулась рука, она подпрыгнула и сказала: «Сурадж», – но, конечно же, Сурадж сейчас ехал прочь, вероятно, превышая скорость. «Будь осторожен», – мысленно сказала она ему.

И тут знакомый голос попросил ее остановиться. Неужели он преследовал ее целый день.

«Оставь меня в покое, – закричала она на него. – Хочешь, чтобы я перебудила всю басти?»

Он встал перед ней, скрестив руки на груди, словно предлагая ей попробовать. Когда он двинулся вперед, ей в глаза ударил золотой лучик солнца, но затем и его поглотила тьма.

Я жду в извилистой очереди,

чтобы воспользоваться туалетом, и машу Фаизу, который стоит со своими братьями впереди, когда замечаю маму Бахадура в женской очереди. Перед ней и позади нее – пустое пространство в два фута, хотя все остальные женщины и девушки толкаются друг с другом.

Она видит меня, оставляет свое выгодное место в голове очереди и движется в моем направлении. Может быть, она знает, что мы вошли в ее дом без разрешения и заставили Самосу обнюхать тетрадь Бахадура.

– Ты не смог найти моего сына, на? – спрашивает мама Бахадура.

Постоянно пукающий мужчина передо мной задерживает свои ветры, чтобы хорошенько все расслышать.

Мама Бахадура гладит меня по голове, и мой череп отскакивает от ее прикосновения.

– Ты молодец, – говорит она. – Ты и эта маленькая девочка. Только вы двое и пытались мне помочь.

– Мы положили фотографию обратно, – шепчу я.

– Я видела.

– Чачи, хотите встать тут? – кричит Руну-Диди из женской очереди, отступая и освобождая место для мамы Бахадура, потому что ее прошлое место, хотя и отмеченное кружкой, которую она принесла с собой, уже занято другой женщиной.

Мама Бахадура сжимает мое плечо, и я избегаю ее взгляда, потому что она заставляет меня чувствовать вину, как будто это я украл Бахадура. Затем она отходит.

– Что вы для нее сделали? – спрашивает пукающий чача.

– Ничего, – отвечаю я.

Другие чачи в моей очереди говорят о том, как, должно быть, ужасно переходить из морга в морг, чтобы проверить, не лежит ли в одном из них под белой простыней твой ребенок. Так делают все родители пропавших.

– Нет большего несчастья, чем пережить своего ребенка, – говорит один из чач.

Мне хочется плакать. Две обезьяны на крыше туалетного комплекса наклоняются вперед и скалят на нас зубы. Смога сегодня меньше, так что я вижу их ясно.

Я ругаю Фаиза по дороге в школу.

– Ты не занимаешься детективной работой, – говорю я.

– C каких пор это стало моей работой? – спрашивает Фаиз.

– Ты тоже не помогаешь, – говорю я Пари. – Никто не помогает. Даже Самоса только и делает, что ест.

– Точно как ты, – говорит Пари.

Фаиз смеется, засунув в рот костяшки пальцев.

– Я просил тебя следить за чачей, который ремонтирует телевизоры. Где твои отчеты? – лаю я на Фаиза.

– Чача всегда в своем магазине, с девяти утра до девяти вечера. Он не преступник.

– Ты следил за ним вчера? – спрашиваю я.

– Да.

– Но ты же сказал, что идешь работать, – говорит Пари. – Ты же поэтому и не пошел с нами опрашивать водителей.

– Да.

– Так ты не следил за ним? – спрашиваю я.

– Не вчера.

– А будешь следить сегодня?

– Конечно.

– Сегодня пятница. Тебе разве не нужно в мечеть? – спрашивает Пари.

– Правда, я должен помолиться.

– Такими темпами мы никогда не раскроем дело, – говорю я и топаю ногами.

– Остынь, – говорит Пари.

– Вчера Тарик-Бхай подал мне хорошую идею, которая может вам помочь, – говорит Фаиз.

Я не верю этому. Фаиз пытается отвлечь меня, чтобы я не злился.

– Тарик-Бхай сказал, что каждому телефону присваивается специальный номер, который называется номер IMEI. И даже когда ты вставляешь новую сим-карту, номер IMEI остается прежним. Полиция может отследить этот номер с помощью оператора Airtel, или Idea, или BSNL, или Vodafone.

– Он уверен? – спрашиваю я, хотя видел по телевизору, как полиция отслеживала телефоны по номеру IMEI. Просто раньше не вспомнил.

– Тарик-Бхай знает все о мобильных телефонах, – говорит Фаиз. – Он умный. Он сейчас продавец в магазине «Idea», а не инженер, только потому что ему пришлось бросить школу, когда наш аббу умер.

– Полиция должна узнать этот специальный номер телефона Аанчал, – говорит Пари. – Мы знаем, что похититель пользуется телефоном. Он ответил, когда папа Аанчал позвонил.

– Если это похититель, – говорю я, – почему он не попросил выкуп?

– Люди в басти не могут заплатить выкуп, это все знают, – говорит Пари. – Похитители больше заработают, если продадут детей, которых украли.

– Джиннам не нужны выкупы, – добавляет Фаиз. – Или мобильные телефоны.

Я стал детективом всего месяц назад, но уже чувствую себя старым и мудрым, как баба из Гималаев, когда в тот день после школы распахиваю дверь салона красоты «Сияние».

Косметолог говорит Пари, что да, она Наина. Она выглядит совсем немногим старше Руну-Диди, но она шикарная; брови у нее – тонкие высокие дуги, и из-за этого она выглядит постоянно удивленной, а волосы мягкие и прямые, как будто их погладили угольным утюгом.

– Ты пришла сделать стрижку? – спрашивает Наина у Пари, размазывая белую пасту на щеках своей единственной клиентки, откинувшейся на черном стуле.

Пари касается своего полукупола, словно защищаясь.

– Конечно, нет, – говорит она, оскорбленная, что кто-то осмелился предложить такое.

Я говорю:

– Мы…

– Не разговаривать, – говорит Наина, но не мне, а женщине на стуле. – Глаза не открывать.

Леди-клиентке делают отбеливание кожи. Ма говорит, что Руну-Диди понадобится сотня отбеливаний, прежде чем кто-то согласится на ней жениться. Диди испортила себе цвет кожи, бегая на открытом солнце.

– Если почувствуете жжение, сообщите мне, – говорит Наина клиентке.

Фаиз осматривает лосьоны и спреи на прилавке, напевая от счастья. Мой нагоняй имел ноль эффекта; он не занимается расследованием. Пари объясняет Наине, что мы ищем Бахадура и Омвира.

– Да, я сказала, что Аанчал была со мной, а на самом деле нет, и что с того? – говорит Наина Пари. – А вы разве не врете своим родителям? Они знают, что вы здесь сейчас? А ты, мальчик, держи свои грязные ручки подальше от моих вещей.

Фаиз возращает баночку, которую нюхал, обратно на стойку, но медленно.

– Отец Аанчал строгий, на? – говорит Пари.

– Был ли у Аанчал бородатый парень? – спрашиваю я. Я знаю, что правильно поступил, не добавив «парень-мусульманин».

– А какое вообще ваше дело? – спрашивает Наина, ловко нанося пасту на лоб женщины.

– Мы хотим выяснить, не похитил ли тот, кто украл Аанчал, и наших друзей, – говорит Пари.

Наина кладет кисточку и вытирает руки светло-зеленым полотенцем, кое-где в белых пятнышках.

– Парень Аанчал не похититель, – говорит она.

– Он ремонтирует телевизоры? – спрашиваю я.

Странные брови Наины поднимаются еще выше.

– Прекратите эту ерунду, – говорит она и машет на нас полотенцем. – Идите отсюда, мне нужно работать.

– Кто же тогда парень Аанчал? – спрашиваю я.

Наина качает головой.

– Куда катится этот мир, если маленькие дети думают, что могут так со мной разговаривать, – говорит она.

Я поворачиваюсь к Пари и поднимаю плечи. Пари опускает свои. Кажется, нам пора идти. Но тут Наина решается:

– Парень Аанчал не мусульманин. Я не знаю, откуда у людей такие идеи.

Фаиз перестает отковыривать лосьон, налипший на горлышко бутылочки. Наина полностью захватила его внимание.

– Аанчал с ним знакома уже некоторое время. У него хорошая работа в колл-центре. И в тот вечер, когда она исчезла, он тоже работал. Работники колл-центра должны входить и выходить по пропускам, так что тут не обманешь. – Наина хлопает клиентку по плечу, хотя та сидит неподвижно, словно мертвая, с пугающе белым лицом. – Он переживает из-за Аанчал. Звонит мне каждый день узнать, не вернулась ли она.

– Как его зовут? – спрашивает Пари. – Он из нашей басти?

– Аанчал не нравятся мальчики из басти, – говорит Наина. – Они все время пристают к ней.

– Как ты думаешь, не мог ли тогда Четвертак похитить Аанчал? – спрашивает Пари. – Сын прадхана? Мы слышали, он приставал к ней.

– Зачем ему ее похищать? Он раньше не пытался такое проделать.

– А парень Аанчал из колл-центра старый? – спрашиваю я. – В басти говорят, что у нее парень-старик.

– Где люди находят время, чтобы выдумывать столько вранья? – спрашивает Наина. – Конечно же, ее парень не старик.

– Наина-Наина, а сейчас жжется, – говорит клиентка.

– Сейчас умоем вас, и все будет выглядеть лучше прежнего, – говорит Наина и помогает леди-клиентке встать, придерживая ее за локоть. – Вам пора идти, – говорит нам Наина.

– Вот видите, чача по ремонту телевизоров – просто обычный чача, – говорит Фаиз, когда мы оказываемся снаружи. – Ничей он не парень.

– Даже если он не знал Аанчал, чача все еще подозреваемый из-за Бахадура, – говорит Пари.

У Фаиза нет времени спорить с нами. Он должен быть в киране, а еще в мечети. Я кричу ему «окей-тата-пока, бездельник», пока он уходит.

– Это Фаиз узнал про слоника и деньги Бахадура, – говорит Пари, когда Фаиз отходит достаточно далеко, чтобы ее не услышать. – Не ты.

Аджай и его брат развешивают выстиранные рубашки на бельевой веревке, которая прибита на гвозди к внешней стене их дома, когда мы с Пари подходим к ним.

– Ваша диди раньше этим занималась? – спрашивает Пари. Она едва скрывает ухмылку: думает, что мальчикам басти слишком хорошо живется, потому что родители заставляют девочек выполнять всю тяжелую работу. Но мама и папа Пари никогда не просили ее даже почистить луковицу.

– Слышали что-нибудь про ваших друзей? – спрашивает Аджай.

Пари говорит «нет». Затем рассказывает Аджаю о номере IMEI.

– Папа уже попросил полицию отследить телефон Диди, – говорит Аджай. – Но они этого не сделали.

– Мобильный телефон твоей сестры, у вас не сохранился чек о его покупке? – спрашивает Пари.

– Она купила его с рук, не знаю откуда. Чека нету. Папа искал гарантийные документы, чтобы показать полиции, но ничего не нашел. – Аджай плохо отжимает воду из рубашки и обливает себе ноги.

Я задаюсь вопросом, не подарил ли Аанчал телефон ее парень. Эта часть нашего расследования кажется провалом, как и все остальные части.

– Это экдум-тупо, что полиция до сих пор не отследила мобильный телефон Аанчал, – говорит Пари, когда мы тащим ноги и тяжелые сумки домой.

– Я бы хотел, чтобы у нас были их технологии, – говорю я, хотя даже не умею пользоваться компьютером.

– Думаешь у Бемкеша Бакши были все эти технологии? – спрашивает Пари. – Все, что у него было, – его мозг.

Увы, мой мозг недостаточно умен, чтобы рассказать мне, где Аанчал.

Я пытаюсь заставить уши улавливать сигналы, пока иду домой, но не слышу ничего, кроме обычных для базара и басти звуков спорящих ртов, и шипения кошек, и бормотания телевизоров.

Дни проносятся быстро, словно часы,

и Аанчал все не возвращается, и Бахадур и Омвир тоже не возвращаются, и в телевизионных новостях я вижу заголовок, который гласит: «Дилли: Комиссар полиции воссоединился со своим котом!»

Папа тоже его видит. Его лицо застывает, как молоко, оставленное на жаре летом, а пальцы терзают кнопки пульта. Громкость увеличивается и уменьшается, дикторы меняются на певцов и танцоров, а затем поваров на других каналах.

Даже если басти сгорит, нас не покажут по телевизору. Папа сам вечно повторяет это, но все равно злится.

Я спрашиваю его, можно ли мне посмотреть «Полицейский патруль». Он разрешает, хотя этот эпизод – «только для взрослых», про пятерых детей, убитых злодеем-дядей, который притворялся их лучшим другом.

Как-то утром, вскоре после того вечера, когда ноябрь уже перешел в декабрь, и даже вода пахнет дымом и смогом, мы с Пари и Фаизом видим папу Аанчал по дороге в школу. Он покупает молоко и рассказывает любому, кто готов его слушать, что полиция сидит в шелковом кармане у богатых убийц и похитителей. «Смейтесь-смейтесь, – говорит он, – Вы вспомните мои слова, когда еще какие-нибудь дети пропадут без вести. И поверьте мне, они пропадут».

Какой-то мужчина вскрикивает, словно потрясенный этим, но оказывается, ему просто чистят и промывают уши с помощью жидкости для чистки ушей и латунной ухочистки с несколькими ватными шариками. Мы проходим мимо сердитого Санта-Клауса в дырявом красном костюме и с грязными потеками на белой бороде, который раздает указания группе рабочих, строящих снеговика из пенопласта и ваты. Люди снимают недоделанного снеговика на мобильные телефоны.

На собрании директор ругает мальчиков, пойманных рисующими похабные картинки в туалетах. Затем он говорит про Бахадура и Омвира. Прошло почти шесть недель с тех пор, как их видели в последний раз, говорит он. Он предостерегает нас от побегов, а еще рассказывает про похитителей детей, которые делают сонные уколы и раздают сладости с наркотиками внутри.

– Никогда не ходите поодиночке, – говорит он.

Я смотрю на Фаиза. По ночам он на базаре один. Мне стоило бы вспомнить, что нужно за него беспокоиться.

В классе, когда Кирпал-сэр просит нас перечислить названия столиц, я говорю Фаизу, чтобы он не задерживался допоздна.

– Когда это ты стал моим аббу? – спрашивает он.

– Ну и хорошо, ну и пусть тебя украдут, – говорю я, сталкивая его руку с моей половины парты.

Пятнистый мальчик, фанат Руну-Диди № 1, натыкается на меня во время обеденного перерыва.

– Ты должен ждать, пока сестра не закончит тренировку, и вести ее домой, – говорит он, бросая мрачные взгляды на площадку, где Четвертак проводит свой ежедневный сбор под деревом ним. – Она не должна ходить одна. Времена сейчас плохие.

Все думают, что Четвертак чудовище, но мы до сих пор не можем связать с ним эти похищения. Либо он слишком умный для преступника, либо мы слишком глупые. Как бы там ни было, я не слушаю советы лузеров.

– Единственное, чего Диди стоит бояться, это ты, – говорю я пятнистому мальчику и удираю.

Когда звучит последний звонок, Кирпал-сэр перекрикивает наш шум, чтобы мы не забыли закончить наши проекты и принести их на урок в понедельник. Наш проект – сделать поздравительные открытки на Новый год. Это худший проект, о котором я когда-либо слышал.

Мы выбегаем из класса, а затем из ворот школы. Сегодня пятница, и Фаиз подгоняет нас. На дороге толкучка из тележек и велорикш, и родителей, которые встречают своих малышей, чтобы отвести их домой. Я чувствую запах жареного арахиса и дымящихся кубиков сладкого картофеля, приправленных масалой и соком лайма, которые торговцы продают из тележек и корзин.

Чья-то рука с гроздью браслетов, лязгающих на запястье, отталкивает женщину в парандже, и голос, принадлежащий этой руке, кричит:

– Пари, вот ты где.

Это мама Пари. Я понятия не имею, что она здесь делает: сегодня она должна работать допоздна.

– Ма, что случилось? – спрашивает Пари. – С папой все в порядке?

Мама Пари всхлипывает.

– Еще один ребенок, – говорит она и крепко хватает Пари за запястье.

– Ма, мне больно, – говорит Пари.

– Еще один ребенок исчез прошлой ночью, – повторяет мама Пари. – Маленькая девочка. Ваша чачи-соседка позвонила мне по телефону, как только узнала. Девочку сейчас ищут повсюду. Опасно ходить домой в одиночку.

– Она не одна, – говорит Фаиз. – С ней мы.

Полный школьников велорикша проезжает мимо. Откуда-то доносятся пряные запахи риса бирьяни и курицы тандури. Совсем не чувствуется, что случилось что-то ужасное. Мир вокруг нас шумный и нормальный.

– Джай, где твоя сестра? – спрашивает мама Пари.

– У нее тренировка.

– Твоя мама велела забрать и ее тоже. Я разговаривала с ней по телефону.

Дамская сеть в нашей басти слишком сильна. Я бегу обратно на площадку. Руну-Диди смеется с подругами по команде.

– Диди, – говорю я, – в басти опять кто-то пропал, и Ма позвонила маме Пари и сказала, что мы должны идти домой все вместе. Мама Пари ждет нас у ворот.

– Я не пойду, – говорит Диди.

– Пропал еще один ребенок? – спрашивает ее подруга Тара.

– Мама Тары отвезет меня домой, – говорит Диди.

– Она даже не… – начинает Тара, но Диди заставляет ее замолчать.

– Пока-пока, – говорит Диди мне.

Если ее похитят, это будет ее вина. Я сделал все, что мог. У ворот я повторяю то вранье, которое попросила сказать Диди. Мама Пари всхлипывает и говорит «окей».

Мы идем домой шеренгой, игнорируя проклятия рикш, которые злятся, что мы преграждаем им путь. Фаиз уходит на работу в кирану и не позволяет маме Пари себя остановить. Он говорит ей, что, если не будет работать, его семья не сможет поесть, и это полувранье. Мама Пари верит ему.

В переулках полно мужчин и женщин, указывающих пальцами на небо (неужели боги спят?) или в направлении шоссе, где находится полицейский участок (когда уже эти дети ослов проснутся?).

– Давайте устроим герао суперинтенданту полиции, преподадим ему урок, – говорит кто-то.

– Я слышал, он в Сингапуре, – говорит кто-то еще.

Мама Пари ведет нас вперед, не останавливаясь поболтать, не позволяя нам задавать вопросы. Когда мы добираемся до их дома, она говорит:

– Мне придется оставить Пари с чачи-соседкой и вернуться на работу.

Мне кажется, ей будет плевать, если меня похитят. Но потом я вижу, что неподалеку стоит Шанти-Чачи и разговаривает с чачи-соседкой Пари. Ма, наверное, попросила ее привести меня домой от Пари. Наша басти превратилась в тюрьму. Охранники следят за нами повсюду.

Шанти-Чачи спрашивает, где Руну-Диди. Я повторяю вранье Диди.

После того, как Чачи приводит меня домой, я вынимаю учебник по окружающему миру из ранца и встаю на пороге, не переодеваясь. Я слушаю, как Шанти-Чачи разговаривает с другими чачи. Я узнаю, что:

♦ имя пропавшего ребенка – Чандни;

♦ ей пять и она не ходит в школу;

♦ старшей сестре Чандни 12 лет, и она присматривает за домом и за братьями-сестрами;

♦ Чандни – четвертая из пяти детей. Самый младший – брат Чандни, грудничок, ему девять месяцев;

♦ уже почти четверо детей – Аанчал не ребенок, потому что ей шестнадцать, – которые пропали в нашей басти. Кто их крадет? Это преступник или у нас завелся голодный злой джинн?

Пари сейчас записала бы все это у себя в книжке.

Не знаю, как долго я уже слушаю. Руну-Диди приходит домой, кладет сумку и садится на корточки рядом с бочкой, чтобы умыться. Когда она заканчивает, я отодвигаюсь в сторону, чтобы она могла войти в дом.

– Зачем похитителю красть столько детей? – спрашиваю я.

– Может, ему нравится их есть, – говорит Руну-Диди. Она оставляет дверь прикрытой, чтобы переодеться за ней. Я ее не вижу, но она продолжает говорить. – Существуют люди, которые любят есть человечину. Как ты любишь разгуллу и баранину.

– Врушка.

– Как думаешь, где сейчас исчезнувшие дети? – спрашивает Диди. – У кого-то в животе.

– У человека в животе ребенку не поместиться. А Аанчал? Ни за что. Похититель продаст детей, которых украл, за деньги, а не будет их есть.

Если Омвира и Бахадура не украли и не заперли в темнице джинны, то, должно быть, они сейчас чистят туалеты богачей. Или таскают тяжелые кирпичи на спине, а глаза и лица у них красные от кирпичной пыли и слез.

Руну-Диди заканчивает переодеваться, распахивает дверь и выходит поболтать с подружками из басти. Я вхожу в дом и ложусь на кровать с учебником на груди. Я смотрю на нашу крышу, на маленький настенный вентилятор, который мы не включали с Дивали, на ящерицу, которая сидит рядом с ним, притворяясь частью стены. Я молюсь: «Пожалуйста, Боже, пусть меня не украдут, и не убьют, и не уджиннят».

Я вспоминаю ребят на вокзале и как Гуру сказал, что боги слишком заняты, чтобы слушать всех. Я хотел бы помолиться не им, а Психу.

Я вспоминаю каждое имя, которое знаю, на случай, если это и есть имя Психа. Абилаш и Ахмед, и Анкит, и Бадал, и Бадри, и Бхайрав, и Чанд, и Чангез, и Четан, мне сложно думать про имена по алфавиту, так что я впускаю их в голову в том порядке, в котором они захотят: Сачин Тендулкар, Дилип Кумар, Мохаммед Рафи, Махатма Ганди, Джавахарлал Неру…

Меня будит звук горчичных семян, визжащих в горячем масле. Я, наверное, уснул, повторяя имена. Я слышу, как Ма и Руну-Диди шепчутся о пропавшей девочке.

– Руну, ты тоже должна быть осторожнее, – говорит Ма. – Кто бы это ни был, он не только детей крадет. Аанчал уже девятнадцать или двадцать, не забывай.

– Ей шестнадцать, – говорю я, садясь.

– Сколько ты уже не спишь? – спрашивает Ма. Она бросает лук на сковородку и помешивает, ложка скребет по бортам.

– Ма, это правда, что кто-то похищает детей, чтобы их съесть?

– Кья?

– Потому что у нас мясо сладкое.

– Это ты ему наговорила? – спрашивает Ма у Руну-Диди. Она пытается стукнуть Диди левой рукой, но не может до нее дотянуться.

– Это не я, – визжит Диди.

– Важнее всего то, – говорит мне Ма, – что Чандни была на улице ночью одна. Она захотела гулаб-джамунов, и мать дала ей денег, чтобы купить их. Ну кто так поступает в такие страшные времена? Разве эта женщина не могла сходить и купить их сама? – Ма собирает имбирь и кусочки чеснока и бросает их на сковороду, а затем добавляет по щепотке куркумы, кориандра и тмина.

– Говорят, дом Чандни прямо возле базара, – вставляет Диди, вытирая руки о камиз. – Это как мне дойти до дома Шанти-Чачи.

– Не может быть так близко, – говорит Ма.

– Может, ее мама была занята готовкой, как ты.

– Если бы сам Вишну Бхагван велел мне отправить вас на улицу посреди ночи, я бы отказалась.

Папа входит и смотрит на меня с серьезным выражением лица.

– Что я слышу? – спрашивает он. – Мы думаем, что ты учишься, а ты бегаешь по Призрачному Базару?

Мамина ложка перестает стучать.

– Я все время тут, – говорю я. – Я тут прямо сейчас. Разве ты не видишь меня?

– Хватит, – кричит Папа своим самым громким голосом. – Думаешь, это смешно? Мы никогда не мешали вам делать то, что вам хочется. Вы оба. – Он смотрит на Руну-Диди. – Но всему есть предел.

– Папа…

– Руну, слушай внимательно. Это и к тебе относится. Отныне ты больше не бегаешь после школы, поняла?

– Но… мои… районные… Я…

– Будешь приводить Джая из школы и сидеть с ним дома. Води его на поводке, если придется.

– Тренер меня убьет, – говорит Диди.

– Он что, тренирует команду Индии по крикету? – спрашивает папа. – Он просто неудачник, который ведет физкультуру.

– Районная эстафета – это серьезно, Папа. Тренер хочет, чтобы мы тренировались каждый день, даже по воскресеньям.

Лук пахнет горелым, потому что Ма не следила за сковородкой. Я раздумываю, как мне ускользнуть в чайную Дуттарама послезавтра.

– Папа, детей воруют только по ночам, – говорю я. – Мы с Диди всегда дома до темноты.

– Да, это правда, – говорит Диди, ее глаза горят от слез. – Папа…

– Я не хочу слышать ни слова, Руну. И Джай, ты хорошенько получишь от меня, если я узнаю, что ты бродишь по базару один. Не думай, что не узнаю.

Словно лев в клетке, Руну-Диди

ходит взад-вперед по нашему дому воскресным утром, ее свежевымытые волосы летают у лица, как грива.

– Невероятно, – говорит она.

– Папа сошел с ума, – говорю я.

Я опаздываю в чайную, и Дуттарам, наверное, уже отдал мою работу кому-нибудь другому. Я знаю, что мне влетит от Ма и Папы, если они узнают, что я нарушаю их правило не-бродить-по-Призрачному-Базару, но взбучка будет намного хуже, если они обнаружат, что тюбик из-под «Парашюта» наполовину пуст, а я вор. Не хочу быть вором. Я детектив. Джасус Джай, хороший парень.

– Мне нельзя пропускать сегодняшнюю тренировку, – говорит Диди. – И так вчера пришлось уйти раньше. Если так пойдет и дальше, Тренер возьмет на мое место эту тупицу Харини. Она и вполовину не такая быстрая, как я, но Тренер с ее отцом – лучшие друзья.

– Диди, а почему бы тебе не сходить на тренировку? Я не расскажу маме и папе.

– А ты, значит, будешь болтаться один по базару?

– Я просто хочу сходить к Пари. Мы с Пари позанимаемся вместе, я обещаю. Немного посмотрим телевизор, но и заниматься тоже будем.

Диди обдумывает мои слова, расхаживая туда-сюда, пол дрожит.

– Тех, кого украли, украли ночью, – она повторяет то, что я сказал Папе. – Мы окажемся дома раньше.

Я молчу о том, что она копирует мои слова.

– Тупица Харини не должна занять твое место, – вместо этого говорю я.

– Но мама Пари позвонит нашей и расскажет ей, что мы делаем.

– Ma Пари работает по воскресеньям, как и наша. А ее папа ездит на другой берег реки каждое воскресенье, чтобы встретиться со своими мамой и папой.

– Они позволяют Пари оставаться дома одной?

– Они отвозят ее в читальный центр, если он открыт. Но сегодня она будет дома.

Я не лгу. Пари мне рассказала.

Диди отправляет меня сидеть на пороге, чтобы она могла переодеться в спортивную форму. Мне позволено зайти обратно, когда она одета. Она завязывает волосы в хвостик белой резинкой, что Ма никогда бы не позволила. Если завязывать волосы, пока они еще влажные, то в них заведутся всякие уродливые штуки, похожие на фрукты, и их нельзя будет выковырять или сделать что-то еще. Придется обрить голову. Так Ма говорит.

Я уже одет в привычные штаны и две футболки. Поверх футболок я еще надеваю красный свитер. Потом мы проверяем, чтобы Шанти-Чачи и ее мужа не было на улице, и убегаем.

К счастью, Пари сидит у входной двери и учит уроки.

– Можешь, пожалуйста, поручиться, что этот идиот будет сидеть дома с тобой? – спрашивает Диди у Пари и, положив руку мне на затылок, толкает меня вперед. – Ему нельзя никуда уходить. Особенно на Призрачный Базар. – Ее голос звучит иначе; на меня Диди визжит, но с Пари она разговаривает вежливо, как со взрослой.

– Поклянись Богом, что не будешь делать ничего бесячего, Джай, – говорит Пари.

Я касаюсь кончика носа верхней губой, чтобы стать похожим на хрюшку. Потом говорю:

– Клянусь Богом. – Бог знает, что я это понарошку.

Диди убегает.

– Мне нужно на базар, – говорю я.

– Но ты же обещал, – говорит Пари, – всего две секунды назад. Не боишься, что Бог тебя накажет?

– Да я только куплю гулаб-джамунов. Бог поймет.

– Откуда у тебя деньги на гулаб-джамуны? Просто посиди тут тихонько.

Я устал от людей, которые говорят мне, что делать, а что не делать.

– Фаиз нашел мне работу на Призрачном Базаре, – раскалываюсь я.

– Чего?

– Я должен вернуть деньги, которые Диди дала мне, чтобы мы съездили по Фиолетовой ветке.

– Она хочет их обратно?

– Она не просила, но я хочу вернуть их. Это будет сюрприз. Она не знает, что я работаю. Тебе нельзя никому рассказывать.

– Ты слишком много врешь. Про все.

– На себя посмотри.

Пари ждет, пока чача-соседка не повернется спиной, и тогда мы бежим спринт до Призрачного Базара. Он как всегда многолюден. Самая большая толпа – около магазина, в котором продаются маленькие Санта-Клаусы и плюшевые мишки в круглых шапочках с оборками по краям.

Дуттарам кидает на меня взгляд и говорит:

– Где ты шлялся? Половина зарплаты сегодня. Это все, что ты получишь.

– Нельзя нанимать детей на работу, – шепчет мне Пари.

– Просто иди, – говорю я.

Она закатывает глаза на Самосу, который вылизывает свои причиндалы под тележкой с самосами. Он так делает, чтобы опозорить меня перед Пари.

– Возвращайся раньше, чем вернется твоя диди, – говорит Пари. Она любит правила, но понимает, почему иногда их нужно нарушать.

Дуттарам просит меня купить корицу в киоске неподалеку, потому что его запасы кончились.

– От этого зимнего холода у всех запоры, – говорит он. – Вот и пьют чай для послабления.

– Исабгол[47] помогает лучше, – говорю я.

– Не вздумай ходить и рассказывать об этом людям, – предупреждает Дуттарам.

Я приношу ему связку палочек корицы. Потом слушаю новости басти, что всегда летают по чайной. Сегодняшние новости колючие от страха. Люди говорят, что им страшно оставлять детей одних. Oни обвиняют полицию, которая попросила у родителей Чандни взятку вместо того, чтобы принять заявление. Некоторые люди хотят организовать протест против полиции, другие говорят, что это может закончиться бульдозерами, которые придут разрушить наши дома. Один из мужчин говорит, что прадхан и его партия «Хинду Самадж» планируют демонстрацию. Воруют только детей индусов: следовательно, похищения – дело рук мусульман. Другой мужчина говорит, что парень Аанчал – индус; эта свежая новость, должно быть, пришла от Наины, или от ее любопытной осветленной клиентки. Впрочем, это не мешает людям продолжать обвинять мусульман.

Большинство клиентов Дуттарама – индусы. Они говорят, что у мусульман слишком много детей и они плохо обращаются со своими женщинами. Наконец, они говорят, нельзя доверять тем, кто пишет справа налево, как мусульмане на своем демонском языке.

Никто не говорит, что Чандни сбежала: она слишком маленькая, чтобы уйти куда-нибудь одной. Это означает, что в нашей басти и правда завелся настоящий похититель, может быть, даже не один, и у нас даже нет Психа, который бы нас спас.

Где-то ближе к вечеру Дуттарам протягивает мне полный чайник с толстой тряпкой, обернутой вокруг ручки, и стаканами, сложенными один в другой. Он говорит, чтобы я отнес их покупателям в ювелирный магазин в соседнем переулке; ему часто звонят на мобильный и заказывают чай навынос. Я иду и думаю о том, насколько лучше мне теперь удается таскать чай и не обливаться, когда натыкаюсь взглядом на Руну-Диди, и она тоже замечает меня, прежде чем я успеваю спрятаться. Диди срезала дорогу домой через базар. Какой я удачливый.

Она так удивлена, что не может вымолвить ни слова. Ее глаза вращаются, как у совы, рот открывается и закрывается, но не издает ни звука, и, кажется, на секунду замирает даже пот, стекающий по ее лицу, оттого что она вечно везде бегает, а не ходит.

Она приближается, поднимает мой подбородок и осматривает мое лицо, как будто желая убедиться, что это я, Джай. Затем она смотрит на чайник и стаканы в моих руках.

– Я теперь работаю, только по воскресеньям, – быстро говорю я Диди. – Я отдам тебе половину того, что заработаю. Сможешь купить обувь для бега и избавиться от них. – Я указываю на потертые черно-белые мужские спортивные туфли, что мама купила для нее с рук у охранника одного хайфай-дома.

– Какого…

– Не могу сейчас говорить. Люди ждут свой чай.

– Джай, расскажи мне, что происходит.

– Я работаю, – говорю я, двигаясь вперед.

– И почему это ты работаешь? Ты даже по дому ничего не делаешь.

– Так платите мне, и я буду рано вставать и набирать вам воду.

– Зачем тебе деньги?

Я ничего не отвечаю, потому что мы уже в ювелирном магазине. Я раздаю чайные стаканы одетым в паранджу женщинам, сидящим на подушках на полу и указывающим на ожерелья и браслеты, которые они хотят примерить. Владелец, должно быть, рассчитывает много чего продать этим клиенткам, раз платит за их чай.

– Даже пятизвездочные отели не подают чай такого качества, – говорит он женщинам.

Мы с Руну-Диди ждем снаружи, пока они закончат.

– Сколько это уже продолжается? – спрашивает Диди.

– Ты расскажешь про меня маме и папе?

– Только если ты расскажешь им, что я все еще тренируюсь.

Я пытаюсь засвистеть, чтобы прозвучало круто, но выходит только воздух.

– Опасно оставаться вне дома после наступления темноты, – говорит Диди. – Даже такой идиот, как ты, это понимает, правда?

– Дуттарам смотрит фильмы каждое воскресенье, поэтому он закрывает чайную самое позднее в пять. Он смотрит даже фильмы-провалы. На прошлой неделе он смотрел…

– Просто постарайся не пропасть, окей? – Руну-Диди странно похлопывает меня по голове. Я притворяюсь, что до меня дотронулся призрак, и дрожу всем телом. Она понарошку бьет меня кулаком по лицу. Потом снова уносится бегом, натыкаясь на людей. Они проклинают ее вслед и спрашивают, не думает ли она, что она хайфай-леди, которая опаздывает на самолет.

На следующее утро мне не удается рассказать Пари и Фаизу о том, что я слышал в чайной, потому что Пари ругается на нас без остановки за то, что мы утаили от нее мою работу.

– Вы двое создали себе мужской клуб, хаан? – спрашивает она. – Отлично, вы мне не нужны. Теперь мой лучший друг Танви.

– Танви важен только ее рюкзак-арбуз, – говорит Фаиз.

Пари злится и идет впереди нас. Я шепчу Фаизу, что она не знает, что я украл деньги у Ма.

– Я догадался, – говорит он.

Пари не разговаривает с нами ни на собрании, ни после. Кирпал-сэр начинает урок обществознания, посвященный крикету, но мы знаем об этой игре больше, чем он. Затем в класс врывается странный звук.

– Бульдозеры, – кричит кто-то.

– Нет, – кричу я в ответ. Не знаю, что это за звук, но не хочу, чтобы это были бульдозеры.

– Тишина, – скрипит Кирпал-сэр.

Звук превращается в рев. Мы выскакиваем за дверь в коридор. Кирпал-сэр не пытается никого остановить. За стенами школы рев превращается в злые слова: «Верните нам наших детей, а не то!…» Знакомый голос кричит в мегафон: «Помните, Индия принадлежит нам, Индия принадлежит индусам». Это Четвертак.

– В чайной говорили про эту демонстрацию, – сообщаю я Пари и Фаизу. – Но я не знал, что она сегодня.

– Мусульмане похитили Бахадура и Омвира, и тех других детей, – заявляет Гаурав в коридоре. «Хинду Самадж» остановит их.

– Разве они не должны бастовать против полиции? – спрашивает Фаиз.

– Говорили, что она и против полиции тоже, – говорю я.

Кирпал-сэр беседует с другими учителями в коридоре. Когда звуки демонстрации стихают, он просит нас вернуться в класс. Это занимает целую вечность. Один мальчик даже пускает мыльные пузыри, опуская пластиковое колечко в маленькую бутылку с мыльной водой.

– Не пытайтесь сбежать на улицу во время перерыва, – говорит нам сэр, когда мы заканчиваем гоняться за пузырями. – Нам повезет, если это не превратится в бунт.

– Будет бунт? – спрашивает Гаурав и не может скрыть радости на лице.

– Но ты не начнешь его сейчас, – говорит Кирпал-сэр.

– Бунт, бунт, бунт, – поет Гаурав, глядя на Фаиза. Красная тикка у него на лбу пылает.

– Он ничего не сможет тебе сделать, – говорю я Фаизу.

– Пусть только попробует, – отвечает Фаиз.

Другие мусульманские ученики в нашем классе ерзают на своих местах, как будто сделали что-то не так.

– Они это не всерьез, – говорит Пари. Она больше не выглядит сердитой на нас.

Фаиз разглаживает страницы тетради. Его руки дрожат.

Чандни

Боги хорошие, демоны плохие. Шпинат хороший, лапша плохая. Вчерашний день был хорошим, как боги и шпинат, а сегодняшний – плохой, как демоны и лапша. Чандни это поняла, потому что Ниша-Диди весь вечер топала по дому вместо того, чтобы просто ходить, и резала кочан цветной капусты, словно рубила дерево, и укачивала малыша слишком сильно перед сном. Прямо сейчас, когда Чандни попыталась сесть к ней на колени, как делала каждый вечер, Ниша-Диди оттолкнула ее и сказала: «Иди, займись чем-нибудь еще».

Чандни не знала, какое это «что-нибудь еще». Каждый вечер, после того как слишком шумный, слишком маленький младенец засыпал, Диди просила братьев сделать домашнее задание, включала телевизор со звуком, тихим-тихим, как губка, и смотрела сериал, где женщина спала в больничной палате неделями и не просыпалась, даже когда к ней приходил муж. Сначала он навещал ее каждый день, а потом не навещал почти никогда.

Ниша-Диди не включала «Чхота Бхим» или «Тома и Джерри», даже если Чандни умоляла «пожалуйста-на-пожалуйста-на-пожалуйста-на». Но Диди щекотала Чандни и делала вид, что съест ладошки Чандни, шепча вкусненько-ой-вкусненько, пока по щекам Чандни не начинали течь слезы от сдавленного смеха, чтобы малыш не проснулся и не заплакал. Малыш всегда плакал, иногда даже когда пил молоко из-под маминой кофты, и молоко попадало ему в нос, он кашлял и плакал еще больше. Ма говорила, что Чандни тоже так делала, когда была ребенком, но теперь Чандни нравились всякие взрослые штуки: снеки «Куркуре», «КитКат» и алу-тикки – и даже вид маминого молока, намочившего кофту, был фуууй.

Но сейчас в их доме было тихо, и Чандни слышала только скрип ручек братьев по бумаге и тихий голос по телевизору. Диди сидела с пультом в одной руке, то убавляя громкость, когда мужчины и женщины по телевизору кричали, то прибавляя, когда они шептали. Затем расплакался Малыш. Чандни заткнула пальцами уши. Запах какашек Малыша попал ей в нос. Они воняли, как старая рыба.

Диди вынесла Малыша на улицу, чтобы вымыть грязную попу. Братья бросили уроки, стащили пульт и принялись переключать каналы, пока экран не заполонил крикет. Они дергали Чандни за волосы и засмеялись, когда слезы наполнили ее глаза. Она встала, подошла к порогу и стала наблюдать, как Ниша успокаивает Малыша. Рот ребенка прижался к свитеру Диди и оставил на нем мокрый круг.

Чандни протянула руки, прося подержать ребенка. Диди положила его Чандни в руки, но Малыш стал пинаться и попытался порвать ее красивое розовое ожерелье из пластика. Диди забрала Малыша и стала повторять «шуш-шуш, шуш-шуш». Она попыталась уложить его в кровать, но он хотел, чтобы его держали на руках. Он был в плохом настроении, поэтому у Диди оно тоже было плохим.

Ее братья разговаривали о крикете. Они говорили одновременно, два голоса, одни и те же слова. Между ними была разница в год, но Ма говорила, что они ведут себя как близнецы. Диди рявкнула, чтобы они успокоились. Братья сказали Диди, чтобы она перестала вести себя как их леди-босс. Малыш вскрикнул. «Можно у него отключить звук, как у телевизора?» – спросили братья. Диди пробормотала слова, которые Чандни не поняла. «Не ругайся», – сказали братья, нажимая на кнопки пульта, пока телевизор не стал громче, чем ребенок.

– Вы все сведете меня с ума, – крикнула Диди, расхаживая по дому и размахивая Малышом, как будто хотела выбросить его на улицу.

Ноги Диди споткнулись о горшок вчерашнего дала, который она подогревала, добавив воды. Горшок опрокинулся. Дал вывалился на пол.

Чандни не нравилось, когда Диди злилась. Этого не случалось почти никогда. Каждый день Диди стирала одежду, готовила обеды и ужины и бросала камни в собак, которые приходили, чтобы откусить большой кусок от их поп, когда они стягивали штанишки или подворачивали юбку, чтобы пописать или покакать на свалке. Диди делала все это, не хмурясь и не крича.

Чандни знала, как поправить сегодняшний день. Она встала на табуреточку для ног, засунула руку за рамку фотографии Богини Дурги-Маты, висящей у двери, и нашла свернутую бумажку в двадцать рупий, которую Нана подарил ей на день рождения, когда приезжал к ним. Он сказал, чтобы она сохранила эти деньги в секрете. Мама и папа заберут их у нее и используют для чего-нибудь полезного, вроде покупки овощей. Нана хотел, чтобы Чандни потратила их на что-нибудь не очень полезное, например, на будди ка баал[48]. От самого этого слова в животе рождались пузырьки смеха. Облако розовой сахарной ваты, накрученной на деревянную палку, вообще не было похоже на волосы старой леди.

Снаружи было темно. Чандни выскользнула на улицу и быстро пошла. Никто не позвал ее домой. Она понеслась на базар: какие-то магазины были уже закрыты, а какие-то – еще нет.

Интересно, который час. Никто не научил ее узнавать время по часам.

Человек с сахарной ватой уже ушел, и ей стало немного грустно, но потом она увидела, что магазин, в котором продавались гуджии и гулаб-джамуны, все еще открыт. Она дала продавцу сладостей двадцать рупий и указала на гулаб-джамуны, тонущие в лотке с сахарным сиропом внутри стеклянного ящика. Продавец выловил гулаб-джамуны в пластиковый пакет и наклонился над прилавком, чтобы уронить его ей в руки. Он не вернул ей сдачу. Но это было ничего. Гулаб-джамуны устроят джантар-мантар-джаду-мантар плохому настроению Диди. Один маленький кусочек сладкого – и счастье укроет язык Диди и прояснит ее взгляд.

Переулок был почти пуст. Ночь издавала грохочущие звуки, щелкающие звуки, клацающие звуки и топающие звуки. Некоторые из них, возможно, остались с дневного времени, когда слишком много голосов звучало внутри магазинов, и не все получили шанс быть услышанными. Теперь они выбирались из паутины потолков и из-за дверей, и из-под гудящих холодильников, пытаясь стать как можно громче.

Чандни не нравились эти звуки, они извивались у нее в ушах, как червяки, а еще были колючими, как одеяла.

Тогда у нее возникла отличная идея. Она закудахтала как курица, загавкала как собака и замяукала как кошка – чтобы звуки, что гнались за ней в темноте, не смогли понять, курица она или девочка, или собака, или кошка. Тогда они запутаются и оставят ее в покое. Она подскакивала и подпрыгивала, ее кошачий хвост пушился, ее куриный клюв клевал землю, ее собачий язык слизывал липкий сироп из пластикового пакета, что брызнул ей на лапки.

Она была почти дома.

Демонстрация «Хинду Самадж» давно

кончилась, но ее следы повсюду. По пути домой из школы наши ботинки наступают на листовки с лицами пропавших. Я поднимаю одну из них. Та же фотография Бахадура, что дала нам его мама, но плакат черно-белый, поэтому невозможно понять, что у него алая рубашка. Волосы Омвира аккуратно зачесаны со лба, и он улыбается в камеру. Аанчал одета в сальвар-камиз, на голове дупатта; она совсем не похожа на бордельную леди. Лицо Чандни маленькое и зернистое. Под фотографиями слова: «Немедленно освободите наших детей».

– Они что, видели, как мусульманин похитил ребенка, что ходят и устраивают… – пальцы Пари тянут за листочек, который я держу, – этот бред?

– Бемкеш Бакши посмеялся бы над ними, – говорю я.

– Мы должны сходить к Чандни домой, – говорит Пари. – Может, увидим кого-то или что-то подозрительное. Нельзя позволять «Самадж» обвинять хороших людей в плохих вещах.

Она старается, чтобы Фаиз почувствовал себя лучше, потому что у него плохое настроение. Пари спрашивает женщину, сидящую на обочине в окружении мешков со специями, знает ли она, где находится дом Чандни. Торговка специями указывает нам направо или налево: я точно не уверен, но Пари, кажется, поняла.

Мы проходим мимо мастерской чачи по ремонту телевизоров: она закрыта, как и магазин любого мусульманина на Призрачном Базаре. Если бы я был мусульманином, тоже не стал бы держать магазин открытым, пока Четвертак и его банда кричат свои угрозы на улицах.

– Фаиз, почему бы тебе не пойти домой? – спрашивает Пари, взглянув на ставни, запертые на замок. – Может, так будет безопаснее.

– А может, ты просто заткнешься? – говорит Фаиз.

Переулок заканчивается пустырем размером с три наших дома, с одной стороны граничащим с кучами мусора, которые там уже так долго, что затвердели в камень. Козы роются в древних рваных пластиковых пакетах в поисках еды. На другой стороне пустыря – электрический трансформатор: большой помятый металлический ящик, окруженный высоким железным забором, который принадлежит управлению электроэнергии. Отрубленная голова Богини Сарасвати с зазубренной трещиной, бегущей по потрясенному лицу, лежит в сорняках, которые растут вокруг трансформатора. Это зловещее предзнаменование.

Прикрепленный к забору белый знак гласит «ОПАСНО: ЭЛЕКТРИЧЕСТВО» красными буквами, а под ними нарисован череп: у черепа огромный рот с кривыми зубы. Он улыбается, но это злая улыбка.

К перекладинам забора привязаны гирлянды из жасмина и бархатцев. Наверное, это место – храм сломанной богини. Ма таскает меня по храмам Призрачного Базара во время Дивали или Джанмаштами[49], но сюда она меня никогда не приводила. Наша басти довольно большая, и люди говорят, что в ней больше двухсот домов, так что даже Ма и ее слишком крепкая дамская сеть сотовой связи не знает все и обо всех.

Два мальчика бегут по пустырю, крича друг на друга. Один бьет второго палкой, и следы у того на коже меняют цвет с белого до красного за считаные секунды.

– Знаете, где дом Чандни? – спрашивает их Пари.

– Чандни, пропавшей девочки?

Мальчик с палкой указывает в сторону домов, которые расположились на другой стороне пустыря.

– Идите прямо, – говорит он. Затем продолжает колотить своего друга.

Мы идем к краю пустыря, где переулок расходится на две тропинки: одна идет прямо, туда где, по словам мальчика, находится дом Чандни, а другая поворачивает направо, к шоссе.

– Такое чувство, что все происходит рядом с этим храмом-трансформатором, – говорит Пари.

– Что – все? – спрашиваю я.

– Бахадур работал в мастерской по ремонту телевизоров, она находится близко отсюда. И дома Аанчал и Чандни также неподалеку.

– А дом Омвира – нет, – напоминаю я ей.

– Может быть, он пришел сюда поговорить с чачей по ремонту телевизоров, как сделали мы. Это хорошее место для похитителя. Должно быть, оно пустует по ночам. Тут и сейчас почти пусто.

– Может быть, – говорю я с грустью.

У меня же были все зацепки, но я не связал их между собой. А Пари связала, ее мозг все связывает со скоростью света. Это Пари – Фелуда, Бемкеш Бакши и Шерлок. А я всего лишь помощник Аджит, или Топше, или Ватсон.

– Вы опять обвиняете чачу по ремонту телевизоров? – спрашивает Фаиз. – Откуда вам знать, что похититель человек, а не злой джинн?

– Может, джинны тусуются здесь так же, как преступники вроде Четвертака тусуются в тхэке, – подхватываю я. – Наверное, это их адда[50].

– Ага, Шайтани Адда, – говорит Фаиз.

– Разве шайтан это не дьявол? – спрашиваю я.

– Злых джиннов тоже называют шайтанами, – отвечает Фаиз.

– Почему бы вам двоим не организовать собственное шоу под названием «Патруль джиннов» и приберечь всю эту чушь для него? – спрашивает Пари.

– Это шоу смотрела бы куча народу, – говорю я.

Пари больше не может на нас ругаться, потому что мы уже у дома Чандни. Никаких сомнений, что это ее дом, – снаружи стоит толпа. Я узнаю несколько лиц: Четвертак, гладильщик-валла, папа Аанчал и Пьяница Лалу. На пороге дома горбится девочка с ребенком на руках. За ней в тени прячется женщина, ее лицо наполовину закрыто паллу сари. Думаю, это ма Чандни. У их дома нет двери; на ее месте висит рваная простыня.

Большинство мужчин в толпе носят одежду цвета шафрана. Должно быть, они пришли с демонстрации «Самадж». Только Четвертак в черном, как всегда.

– Мне правда кажется, что тебе тут небезопасно, – говорит Пари.

– Четвертак не знает, что он мусульманин. Никто нас не знает, – говорю я, но мне крутит желудок, и вовсе не из-за несвежего риса с кадхи[51], которые мы ели на обед.

Фаиз выглядит напуганным, как пес, пойманный в сети ловцов собак, но говорит:

– Я никуда не уйду.

Он что-то кому-то доказывает: возможно, даже нам.

Мужчина в шафрановом одеянии с гремящим на груди ожерельем из бусин рудракши[52] выходит из дома Чандни. Это баба, но он мне незнаком. На Призрачном Базаре слишком много разных баб.

Я вытягиваю шею, чтобы все хорошенько рассмотреть. Прадхан тоже тут, прямо за спиной бабы. Я не видел его уже несколько месяцев. Его черные волосы сияют, словно на них светит солнце, хотя воздух сегодня все такой же темный от смога. Прадхан – худой низкий мужчина, одетый в белую курту-пижаму и золотистую хайфай-жилетку с застегнутым на пуговицы воротом. Шафрановый шарф небрежно накинут на плечи. Он что-то говорит Четвертаку – тот наклоняется, чтобы отец мог шептать ему прямо в ухо. Кто-то пытается влезть в их разговор, но прадхан отмахивается.

Баба садится на чарпаю. Люди цепляются за его ноги, трогают подол его одежды.

– Баба, как же ты был прав, – говорит один мужчина. Он стоит на коленях склонив голову в поклоне, но я все равно его узнаю. Я сообщаю Пари, что это тот самый тип-борец, который сказал Дуттараму, что дети не должны работать.

– Тссс, тихо, – шипит на меня какой-то чача.

– Как же прав, – говорит Борец бабе. – Пока твое сияющее присутствие в этой басти не пролило свет на ужасную истину, мы не осознавали, что все наши беды – от мусульман. – Он падает у ног бабы. Баба поднимает его за плечи и стучит ему по спине. Три сильных удара кулаком, прямо по костям хребта.

Борец встает, чтобы поговорить с прадханом, который все еще стоит за спиной бабы, сложив руки перед собой. Прадхан обычно игнорирует людей вроде нас, но сейчас он слушает с серьезным видом. Борец, должно быть, один из многочисленных информаторов прадхана у нас в басти. Ма говорит, что прадхан хорошо платит своим информаторам: может быть, именно так у Борца появились деньги на золотые часы.

Теперь очередь папы Аанчал.

– Баба, – говорит он. – Какое облегчение, что ты здесь, с нами. В тот момент, когда я увидел тебя, мое сердце перестало болеть. Я знаю, ты вернешь мне дочь.

Баба разглаживает бороду правой рукой. Словно по волшебству на кончиках его пальцев собирается пепел. Он стряхивает пепел в протянутые ладони папы Аанчал, затем обнимает и бьет его три раза по спине.

У папы Аанчал начинается приступ кашля. Он такой слабый – не думаю, что он мог что-то сделать со своей дочерью. У него не хватило бы сил поднять даже такую малышку, как Чандни. Я думаю, мы должны убрать его из нашего списка подозреваемых.

Встает Пьяница Лалу, и его слабые руки качаются, как мертвые ветви, которые вот-вот рухнут на землю.

– Баба истинно говорит, ни одного мусульманина не пропало, – бормочет он, его слова маслянистые от выпивки. – Останови злодеев-мусульман, баба, останови их.

Я смотрю на Фаиза. Он ведет себя так, словно ему все равно, но шрам у левого глаза дергается.

– Она ведь ребенок, – говорит из-за спины бабы мужчина, стоящий рядом с мамой Чандни. Наверное, это ее папа. Его нечесаные волосы поднимаются надо лбом как языки пламени. – Индуска, мусульманка – какая разница?

– Сынок, мы понимаем, – говорит прадхан, оборачиваясь, чтобы взглянуть на него. – Но понимают ли злодеи?

Один мужчина протягивает бабе стакан пахты, которую тот выпивает за два быстрых глотка. Другой мужчина дает ему миску бхелпури[53], которую тот запихивает в рот с помощью деревянной палочки от мороженого. А что, если Баба как Псих; может, он умеет чинить вещи или превращать пепел, висящий в воздухе, в деньги, а смог – в одеяла?

– Как я уже сказал матери и отцу Чандни, – говорит баба, хрустя бхелом и перемещая его из-за одной щеки за другую, – им нужно совершить особую пуджу, чтобы снискать Божьи благословения. Вы, – он указывает на папу Аанчал, Пьяницу Лалу и гладильщика-валлу, – вы тоже можете им помочь.

Сидящие на земле люди поют «Рам-Рам-Рам-Рам». Баба отставляет миску в сторону и награждает каждого своего последователя ударом по спине.

– Так он благословляет людей, – шепчет мне Пари. – Я слышала про этого стук-бабу.

– Он их так благославляет или отправляет в больницу? – шепчу я в ответ. Пари хихикает.

– Дети, подойдите!

Это баба. Не знаю, почему и как он нас заметил. Все остальные теперь тоже на нас смотрят, и я бы очень хотел, чтобы они прекратили это делать и вернулись к тому, чем занимались раньше.

– Это друзья Бахадура, – говорит Пьяница Лалу.

Папа Аанчал смотрит на меня прищурившись, но поколотить не пытается.

Сильные руки подталкивают нас к бабе, который целует наши лбы колючим из-за бороды и усов ртом. Он бьет нас по спине, боль пронзает голову и отзывается в пятках. Фаиза он тоже бьет, и это хорошо – значит, он не понял, что Фаиз мусульманин.

Я бросаю взгляд на Четвертака и Борца, стоящих за спиной Стук-Бабы. Четвертак ухмыляется, когда я потираю ушибленную спину. Борец все еще нашептывает секреты басти прадхану. Он смотрит на нас, но даже если он узнал меня по чайной, по его лицу это незаметно.

Слова Стук-Бабы следуют за нами, когда Пари уводит нас с Фаизом:

– В этой басти поселилось великое зло, которое не держит ответ перед нашими богами, и наше дело – остановить его, прежде чем оно принесет еще больше бед…

Сейчас рождественские каникулы. У нас теперь больше времени, чтобы наблюдать за подозреваемыми – теми, которые не джинны. Пари было вычеркнула чачу по ремонту телевизоров из своего списка, но потом вернула его обратно, из-за того, что его магазин рядом c Шайтани Аддой. Фаиз говорит, что нам с Пари стоит одеться в шафрановое, потому что мы ведем себя как члены «Хинду Самадж». Пари объясняет, что если мы поймаем похитителя, то поможем всем: и индусам, и мусульманам.

Детям-детективам вроде нас отлично удается слежка. Можно брать с собой Самосу, когда он не занят погоней за собственным хвостом и не лакает грязную воду из луж.

Сегодня мы около мастерской по ремонту телевизоров. Фаиз прогулял работу и тоже пошел с нами, потому что беспокоится, что мы с Пари сразу же обвиним чачу в похищении детей, а затем Четвертак и «Хинду Самадж» подожгут чаче бороду или отрубят ему голову мечом. Мы видели, как это делают с мусульманами, в новостях по телевизору. Странно, что Четвертак, наш главный подозреваемый, ведет себя так, словно хочет поймать похитителя.

Прямо сейчас мы скрываем, что занимаемся слежкой, притворяясь, что играем в шарики, которые принадлежат братьям Фаиза. Каждый раз, когда шарики щелкают, Самоса волнуется и слишком громко лает.

– Зачем ты притащил с собой этого идиотского пса? – спрашивает Пари.

– Он может унюхать улики.

– Все на нас смотрят из-за этого Пакоды, – говорит Пари.

– Ты знаешь, что его зовут не так.

– Можешь заставить своего Чоу Мейна заткнуться, пожалуйста? – говорит она.

Фаиз собирает шарики и бросает их в карман: наверное, боится, что Самоса их съест.

Я скармливаю Самосе кусочек галеты, которую Ма дала мне на завтрак. Хорошо, что он любит галеты, а я их ненавижу. Ма думает, что мы с Руну-Диди сидим дома целыми днями и готовимся к экзаменам, которые начнутся, когда школа откроется. Но Диди уходит на тренировки после того, как заканчивает дела по дому. Мы не задаем друг другу вопросов. Мы надежно храним наши секреты.

Чача по ремонту телевизоров выходит из своего магазина с двумя клиентами и видит нас.

– Вы здесь играете, потому что думаете, что Бахадур первым делом придет ко мне в магазин, хаан? – говорит он. – Вы такие хорошие дети.

Он спрашивает, не хотим ли мы чая, и мы говорим «нет», но из-за его слов чувствуем себя так плохо, что отменяем слежку и идем в Шайтани Адду. Мы проверяем, нет ли там улик, которые мог оставить похититель или джинн, но видим лишь мусор, такой же, как и в любом переулке в нашей басти: обертки от ирисок, пакеты из-под чипсов, газеты, втоптанные поскользнувшимися ногами в землю, шарики козьих какашек, коровий навоз, крысиный хвост, оставшийся от птичьего обеда. Сломанная Богиня Сарасвати все еще лежит в траве с ошеломленным видом.

– Мы могли бы рассказать взрослым про это место, – говорю я. – Может быть, они устроили бы здесь дозор, 24/7. Ночью тоже.

– Когда ты стал таким глупым? – кричит Фаиз.

Амулет, который защищает его от плохих джиннов, подпрыгивает вокруг его горла. Самоса тявкает.

– Если расскажешь хоть кому-то хоть что-то про это место, люди стопроцентно обвинят во всем чачу по ремонту телевизоров. Они подумают, что он похититель, так же как подумали вы. – Он топает ногой, в карманах гремят шарики.

– Тебе не надо было его расстраивать, – говорит Пари.

– Мне? Это ты сделала чачу по ремонту телевизоров подозреваемым.

Самоса лает.

Я уверен, что Шайтани Адда – плохое место, полное плохих эмоций, потому что оно заставляет ругаться даже лучших друзей.

Рождество – это еще и день

пуджи «Хинду Самадж», на которой наших богов будут просить сокрушить великое зло, что поселилось у нас в басти. Даже Ма отпросилась с работы на утро, чтобы сходить на нее.

Я в своей обычной одежде, но Ма надела на шею позолоченную цепочку, а на губах у нее – красная помада. Руну-Диди одета в синий сальвар-камиз, переливающийся блестками. Ма заплетает Диди косы, и Диди говорит, что она делает все не так.

– Когда ты была чуть помладше Джая, ты бегала за мной и умоляла заплести тебе косы как у меня, – говорит Ма Диди. – Ты думала, что я красавица.

– Ты все еще красавица, – говорю я, и Ма улыбается. Когда она заканчивает с косичками, то дает Диди браслеты и серебристую цепочку. Руну-Диди теперь выглядит намного взрослее, словно у нее есть секреты, которые мне не разгадать.

Пуджу проводят возле дома Аанчал, но ближе к шоссе, чтобы важным людям из «Хинду Самадж» не пришлось долго пробираться сквозь нашу нечистую басти. Я надеюсь, что люди из дхабы с фотографией Господа Ганпати в дискотечных огоньках и автостоянки не расскажут Ма, что видели меня раньше.

Перед дхабой, словно гигантская красная роза, расцвел красный навес. Под ним на земле разложены коричневые коврики. В центре – кирпичный квадрат, в котором сложены дрова.

Работники дхабы готовят пури. Это самая лучшая часть пуджи: в конце нам раздадут бесплатную еду. Мне жалко Пари и Фаиза, потому что они пропустят пир. Ма Пари ушла на работу, оставив Пари делать уроки дома. Пари не против, потому что она любит учиться.

Пандал[54] пока пуст, за исключением нескольких человек из «Хинду Самадж» в неизменных шафрановых одеждах. Они слоняются повсюду, задрав нос, и указывают другим на то, что необходимо исправить. Я вижу женщину с распущенными спутанными волосами, бегущую в нашу сторону, с ее плеч сползает покрывало, волочится за ней по земле и собирает пыль. Она садится у самого края пандала, возле того входа, что направлен на шоссе. Ее спина упирается в столб, который выглядит так, словно может переломиться в любой момент. Мы с Ма идем к ней, а Руну-Диди остается, чтобы мы не потеряли наши места.

– Что случилось? – спрашивает Ма у женщины, в которой я узнаю маму Чандни. Потом Ма кричит на работников дхабы: – Принесите ей воды. Быстрее.

Люди из дхабы приносят маме Чандни стальной стакан, наполненный водой до краев. Она быстро пьет, смотрит на Ма и говорит:

– Я ходила в полицейский участок.

– Зачем? – спрашивает Ма.

– Хотела, чтобы они пришли на пуджу, чтобы послушали, что баба скажет про Чандни. Мою дочь, что пропала.

Ма кивает головой.

– Я слышала.

– Но эти животные избили меня тут, – мама Чандни касается шеи. – Тут. – Она сгибает левую руку, чтобы коснуться спины, между низом кофты и верхом юбки сари. – И тут тоже. – Теперь она касается ноги. – Я спросила их, почему они не ищут моего ребенка, и они сказали: «Мы что, твои слуги?» Они спросили: «Почему вы, людишки, плодитесь как крысы, если не можете позаботиться о своих детях? Мы сделаем миру одолжение, если уничтожим ваши трущобы».

Я думаю о словах «ПРИМАНКА ДЛЯ ГРЫЗУНОВ», написанных на металлическом ящике, стоящем на школьном дворе рядом с мощеной площадкой, где из фургонов выгружают наши обеды.

– Расскажи о своих печалях бабе, – говорит маме Чандни какой-то мужчина. – Он тебе поможет. А сейчас, ради Господа Ханумана, прекрати свое нытье-вытье. Мы потратили много денег на организацию этого мероприятия.

Мама Чандни улыбается смущенной улыбкой, втягивает в себя всхлипы и приглаживает волосы руками в синяках. Дхаба-валла забирает у нее свой стакан.

Я не знаю, почему мужчина из «Хинду Самадж» сказал, что они потратили много денег на пуджу. Деньги собирали с нас. Каждый индус отдал сколько мог людям из «Самадж», которые ходили по басти с ведром, куда мы бросали монетки и бумажные рупии. «Самадж» и ее гунды – очень страшные, никто не посмел им отказать.

– Полиция запоет по-другому, – говорит Ма маме Чандни, – теперь, когда сам баба на нашей стороне. Раньше такой святой человек даже не взглянул бы на людей нашей касты. Вещи потихоньку меняются к лучшему. Видишь, даже смога сегодня меньше.

На пуджу начинают прибывать люди. Прежде чем войти в пандал, они снимают свои чаппалы и кроссовки. Человек из «Самадж» выбирает трех мальчиков, чтобы те посторожили кучу снятых Poma, Adides и Nik. Ма, Диди и я забыли разуться.

Стук-Баба появляется вместе с прадханом, Четвертаком и членами его банды и с Борцом. Может быть, Борец не просто информатор прадхана, но и важный член «Хинду Самадж». Я жмусь к столбу, чтобы баба не смог стукнуть меня по спине.

– Мое дорогое дитя, – говорит баба маме Чандни, – тебе пришлось столько вытерпеть. Но не тревожься больше. Я решу все твои проблемы.

Мама Чандни падает к его ногам, снова плача – непонятно, от благодарности или от грусти. Баба бьет ее по спине, и она едва может встать: должно быть, она чувствует себя так, словно полиция избила ее второй раз.

Мы оставляем чаппалы у мальчиков-сторожей обуви, и нам с Ма разрешают сопровождать маму Чандни. Баба, прадхан, Четвертак и Борец сидят прямо у огня. Мы располагаемся за бабой, и наши места скоро превращаются в грустный ряд семей пропавших детей: тут мама Омвира со своим младенцем-драчуном, спящим посреди шума, его папа, гладильщик-валла и его брат, плохой танцор; мама Бахадура, Пьяница Лалу, папа Аанчал и ее братья, Аджай и второй, чьего имени я не знаю. Папы Чандни тут нет, наверное, потому что он работает. Я улыбаюсь Аджаю, но он отворачивается.

Ма зовет Руну-Диди, но она отказывается к нам присоединиться. Она сидит со своей подружкой по команде Тарой и мамой Тары.

Кто-то поджигает дрова: пуджа начинается с песнопений, которых я не понимаю, и горячий дым жжет горло. Краем глаза я вижу, что Ма держит руку мамы Чандни. Не думаю, что они встречались до сегодняшнего дня, разве что в туалетном комплексе или в очереди за водой, но теперь она ведет себя так, словно они сестры. Глаза Ма мокрые от слез, как будто ее собственный ребенок пропал без вести. А я здесь, рядом, но она словно не видит меня.

После пуджи, просто отличной, потому что в конце нам раздают пахту с молотым кориандром и столько алу-пури[55], сколько влезет в живот, Ма позволяет Руну-Диди остаться дома, а меня оставляет у Пари. Она думает, что Пари поможет мне получить хорошие оценки на экзаменах.

Если бы могла, Ма потащила бы меня к себе на работу, держала бы меня все время на виду и кричала бы весь день, чтобы я занимался, – но она не может. Ее хайфай-мадам думает, что дети из басти полны микробов, туберкулеза, тифа и оспы, хотя оспа к нам не приходила уже целую вечность.

Я и сам не хочу идти туда, где думают, что у меня оспа. Папа говорит, что мы должны уважать себя, даже если другие нас не уважают. Когда он говорит «другие», то имеет в виду хайфай-мадам, а еще охранников в торговых центрах, которые тоже живут в басти, но не пускают нас, потому что мы не выглядим богатыми.

– Пуджа сработает? – спрашивает Пари у Ма, стоя у порога и поправляя подол синего наряда, похожего на хайфай-платье. Хорошая одежда достается Пари от хайфай-мадам ее мамы, которая избавляется от кучи великолепных вещей, как только они теряют хоть немного великолепия.

– Будем надеяться, что боги нас услышали, – говорит Ма.

– Чтобы говорить с богами, пуджа не нужна. Они могут услышать даже шепот, – говорю я.

Ма дает мне затрещину. Это не-особо-секретный сигнал заткнуться.

– Джай тратит зря все каникулы, не занимается, – жалуется Ма Пари, как будто Пари мой учитель. – Просто посмотри, можно ли ему хоть чем-то помочь…

– Конечно, чачи, – говорит Пари.

Ма выглядит довольной, когда уходит.

Я сажусь на пол рядом с Пари. Она кладет один из учебников мне на колени.

– Начни учить про окружающую среду. Когда я закончу обществознание, мы обменяемся.

Пари немножко читает. Я слежу за ползающими по полу черными муравьями и пытаюсь их запутать, ломая их колонну уголком учебника Пари.

– Полиция-полиция-полиция, – кричит ребенок. Полицию зовет кто-то еще. Мы с Пари бросаем книжки и бежим к двери. Пари выставляет руку, чтобы не дать мне двинуться дальше.

– Я обещала твоей маме, – говорит она.

– Мы должны выяснить, что происходит, – говорю я ей. – Мы же детективы.

Но я не двигаюсь. Жизнь в басти хороша и плоха тем, что новости сами прилетают тебе в уши, хочешь ты того или нет.

Мы с Пари прислушиваемся. Мы подбираем слова-которые-кажутся-важными из запыхавшегося клекота вокруг нас: полиция, арест, похититель, дети, баба, пуджа, сработала, ремонт телевизоров, Хаким. Мы расставляем слова по порядку, чтобы в них появился смысл. Полиция арестовала похитителя детей. Хакима, безобидного на вид мастера по ремонту телевизоров? Не такого уж и безобидного! Пуджа сработала мгновенно! Баба воистину сам Бог в человеческом обличье! Навес еще не убрали, ковры еще не свернули, а боги уже благословили нас.

– Это правда? – спрашивает Пари одну из своих чачи-соседок, которая бормочет свое «кто бы мог подумать» любому, кто захочет слушать.

– Баба был прав, – говорит чачи Пари. – Оказалось, это работа мусульман.

– Каких мусульман?

– Полиция арестовала четверых. Мулла-банда.

Чачи отворачивается от нас и говорит то же самое кому-то еще.

Пари постукивает правой ногой по полу.

– Четверо мусульман арестованы в тот же день, когда баба из «Самадж» проводит пуджу? Тебе это не кажется подозрительным?

– Фаиз будет расстроен, – говорю я.

Я тоже расстроен; это не я раскрыл дело.

Мы с Пари садимся на пороге. Я вижу, как к нам идет Фаиз.

Я машу ему и сдвигаю задницу, чтобы ему было куда присесть. Он падает рядом со мной и говорит:

– Они его забрали. – Он не выглядит грустным, просто ошеломленным, как будто кто-то ударил его по голове и перед глазами все еще вспыхивают звезды.

– Мы слышали, – говорит Пари.

– Они забрали Тарик-Бхая, – говорит Фаиз. – Говорят, телефон Аанчал у него. Просто потому, что он работает в магазине телефонов.

– Нет, – говорю я. – Полиция арестовала чачу из ремонтной мастерской.

– И Тарик-Бхая тоже, – говорит Фаиз.

Что-то сжимается в моей груди. Должно быть, я вдохнул слишком много смога, поэтому я кашляю, чтобы его выпустить.

Фаиз почесывает живот, затем вытирает нос рукавом.

– А у него правда был телефон Аанчал? – спрашивает Пари.

– Конечно, нет. – Нос Фаиза становится сердито-красным.

– Я просто спрашиваю, – говорит Пари.

– Полиция обыскала наш дом, – говорит Фаиз.

– Без ордера? – спрашиваю я.

– Они заглянули под кровать, пооткрывали даже банки с мукой. Сказали: «Когда мы найдем телефон HTC Аанчал, мы…»

– Дорогой телефон, – замечаю я. – Мамин телефон умеет только звонить, а вот мобильник Шанти-Чачи может…

– Заткнись, Джай, – говорит Пари, округляя на меня глаза.

– Вы, наверное, счастливы, – говорит Фаиз. – Вы же хотели, чтобы чачу по ремонту телевизоров арестовали.

– Может, тебе пойти в участок, – говорит Пари Фаизу. – Тарик-Бхаю понадобится твоя помощь.

– Амми с Ваджид-Бхаем уже там. Велели мне и Фарзане-Баджи ждать дома, а я не могу просто сидеть там и ничего не делать.

– Слушай, – говорит Пари. – Не стоит так переживать.

– Это очень переживательно, – возражаю я.

– Кого еще арестовала полиция? – спрашивает Пари.

– Двоих друзей Тарик-Бхая из мечети. Вы их не знаете.

Я раздумываю, не может ли Тарик-Бхай быть похитителем, но это кажется невозможным. Я знаю Тарик-Бхая всю жизнь. Он ни разу не пытался меня украсть.

– Нас проклял злой джинн, – говорит Фаиз. – Он смотрит, как мы плачем, и радуется, и танцует. – Он давит языком на щеку изнутри и перекатывает его туда-сюда, как будто это поможет остановить слезы.

– Пошли в участок, – говорю я.

– Я обещала моей маме и твоей маме, что мы останемся здесь, – говорит Пари.

– Тебе идти необязательно, – говорю я.

– Йа Аллах, – говорит Фаиз и бьет себя по лбу ребром правой ладони, потом бьет опять.

– Не делай так, – говорит Пари, ее голос надламывается, как будто она сейчас тоже расплачется. Затем она закрывает дверь в дом и засовывает ноги в чаппалы. – Мы пойдем все вместе.

Мы узнаем у авторикш и продавцов на шоссе, где находится полицейский участок. Никто из нас там раньше не бывал. Мы идем быстро, Пари держит Фаиза за руку, и это смущает.

У полицейского участка стоят группки женщин в черных абайях и мужчин в тюбетейках. Некоторые женщины кричат и бьют себя в грудь. Мужчины шепчутся об «уликах», которые полиция может подкинуть в их дома, чтобы доказать, что арестованные действительно преступники. «Нам нужно охранять свои дома, – говорят они друг другу, – но еще нам нужно быть тут». Я размышляю, какая из семей – семья чачи по ремонту телевизоров, но не могу определиться, и у нас нет времени, чтобы поговорить с ними.

Полицейский участок выглядит как обычный дом. Его окна дребезжат, а на желтых стенах расползаются влажные коричневые пятна, хотя дождя не было уже целую вечность. Когда мы заходим внутрь, там так темно, что глазам требуется несколько минут, чтобы приглядеться. Сердце у меня бьется словно перед тем, как нужно показывать Ма оценки за экзамен.

Воздух в комнате тяжелый от бормотания и звонков телефонов, городских и мобильных. Ноги у меня трясутся, как трава на ветру, или это просто у меня такое ощущение. Я подхожу поближе к Пари и Фаизу.

Столы полицейских заставлены громоздкими компьютерами и пыльными стопками папок, связанных веревками. В одном углу комнаты справа от нас – амми Фаиза и Ваджид-Бхай, сидящие перед младшим констеблем, который приходил к нам в басти вместе со старшим, чтобы забрать цепочку у мамы Бахадура.

– Ваши люди пришли, чтобы бунтовать против нас, ну отлично, – говорит им младший, голос у него громкий, а лицо надулось от важности. – Но сперва посмотрите, какие у нас условия в этом месте. Мы не в одном из тех киберполицейских участков, которые вы видели по телевизору. У нас даже нет кондиционера. Нет питьевой воды. Нам приходится тратить деньги из собственного кармана, чтобы купить двадцатилитровую бутылку «Аквафины». Каждый, кто работает в этом участке, уже хотя бы раз переболел малярией или лихорадкой денге. Думаете, нам легко?

– Никто так не думает, – говорит Ваджид-Бхай.

– Если твой брат не преступник, магистрат отпустит его, и ты сможешь забрать его домой, – говорит младший Ваджид-Бхаю.

– Пожалуйста, прошу вас, посмотрите, старая женщина падает к вашим ногам, не держите моего сына привязанным к нарам, – всхлипывает амми Фаиза. – Позвольте ему сесть. Он не сбежит, клянусь именем Аллаха.

Мы оглядываемся, чтобы понять, где держат Тарик-Бхая. Комната, в которой мы находимся, как коридор с дверью, ведущей во вторую комнату, откуда мы слышим стоны: должно быть, это и есть камера. Фаиз бежит к ней, а мы бросаемся за ним. Полицейский, который сидел за шатким столом с засунутыми под две ножки сложенными газетами, вскакивает и ковыляет к нам, крича: «Стоп-стоп». Мы не останавливаемся.

Чача по ремонту телевизоров прикован к стулу. В углу стоят двое мужчин, их руки и ноги связаны веревкой. Тарик-Бхай сидит на полу, голова на коленях, руки связаны за спиной и прикованы к ножке скамьи. Фаиз на секунду его обнимает, пока полицейский не оттаскивает его.

– Убирайтесь, – говорит нам полицейский. – Хотите, чтобы вас тоже арестовали? – он хватает Фаиза за шиворот и выволакивает его из комнаты.

Мы бежим за ними, Пари кричит:

– Не смейте! Не смейте ничего делать с ним! Я пожалуюсь комиссару! Так нельзя, вы связали нашего брата как животное! Это покажут по телевизору, а вас завтра уволят!

Полицейский отпускает Фаиза и поворачивается к Пари.

– Если это покажут по телевизору, может, нам выделят настоящую камеру, – говорит он, скрывая удивление на своем лице так, чтобы выглядеть поважнее. – А еще не забудьте рассказать телевизионщикам, что у нас тут нет инвертора, поэтому, когда отключают электричество, у нас его нет по восемь часов или дольше. А еще расскажите им, что у нас в казармах крысы, окей? Не забудьте.

Ваджид-Бхай спешит в нашу сторону. Он разглаживает свитер Фаиза там, где он помялся от хватки полицейского.

– Что ты тут делаешь? Я же велел тебе оставаться дома, – говорит Ваджид-Бхай. Но он разрешает нам постоять с ним, пока они с младшим констеблем разговаривают.

Амми Фаиза обнимает Фаиза и плачет.

– Ты видел, что они сделали с твоим братом, – говорит она.

Ваджид-Бхай говорит полицейскому, что наймет адвоката.

– Ну попробуй, – смеется тот.

– Отведите Фаиза домой, – говорит его амми, подталкивая Фаиза к нам, а затем вытирает щеки. – Фарзана, наверное, ломает голову где он.

– Как мы оплатим адвоката? – спрашивает Фаиз, когда мы оказываемся на улице. – Он, наверное, стоит тысячи рупий.

– Мы что-нибудь придумаем, – говорит Пари.

Сегодня последний день в году,

и уже стемнело, но Папа и Ма еще не вернулись домой. Я сижу рядом с входной дверью и слежу глазами за воздушным шаром в форме медведя, с которым какой-то мальчик бегает в смоге. Должно быть, он стащил его из новогодних украшений на Призрачном Базаре.

Ма опаздывает, потому что ее хайфай-мадам устраивает вечеринку, которая начнется ночью и продолжится до утра. У нас в басти не бывает новогодних вечеринок, хотя кое-кто взрывает петарды. Не думаю, что кто-нибудь будет делать это в этом году. У всей нашей басти плохое настроение, потому что случилось слишком много всего дурного. Пропавшие без вести остаются пропавшими, Тарик-Бхай в тюрьме, а Фаиз продает на шоссе розы, чтобы подзаработать денег.

Руну-Диди выносит кастрюлю с вареным рисом на улицу, чтобы слить воду, и обматывает одну из старых папиных рубашек вокруг края кастрюли, чтобы не обжечь пальцы. Я встаю, чтобы вода не попала мне на ноги. В последнее время Диди одна занимается готовкой и ходит за покупками, иногда с подружками из басти, иногда с соседками-чачи. Ей приходится ходить по одним и тем же улицам по десять-двадцать раз в день: за водой, в туалет, купить овощи, купить рис. Она говорит, что я ей совсем не помогаю, а я помогаю.

Что-то тревожит дымный воздух вокруг нас: гвалт, стук шагов по земле. От них у меня по коже бегут мурашки и становится сухо во рту. По улице зигзагами движется группа мужчин, останавливаясь поговорить со взрослыми.

Шанти-Чачи выходит из дома.

– Вы двое, оставайтесь на месте, – говорит она.

Диди относит горшок обратно, но возвращается ко мне, старая папина рубашка все еще у нее в руках. Она туго скручивает ее вокруг пальцев. Мужчины что-то говорят женщинам в переулке, те подхватывают своих детей и торопятся по домам. Окна захлопываются, двери запираются. Шанти-Чачи слушает мужчин, прижав руки к щекам. Забытый шарик-медведь врезается в край жестяной крыши и лопается. Звук похож на выстрел пистолета по телевизору.

Шанти-Чачи хватается за сердце.

– Что это было? – спрашивает она. Она замечает умирающего медведя, но успокоенной не выглядит. Она подходит к нам с Диди, кладет руки нам на плечи и направляет в дом. Потом закрывает дверь, несмотря на то что дым от кухонного огня еще не выветрился. – Что ты приготовила на ужин, Руну? – спрашивает она.

– Просто рис. Съедим его с далом.

– Чего хотели эти люди? – спрашиваю я.

– Я подожду тут с вами, пока ваша мать не вернется, – говорит Шанти-Чачи. – Время ужина прошло, а ее хайфай-мадам и не думает ее отпускать. Бессердечная женщина.

Руну-Диди включает телевизор. Дикторы в печали оттого, что люди не смогут встретить Новый год на улицах, потому что у зимнего смога другие планы.

Муж Шанти-Чачи стучит в дверь, чтобы передать ей мобильник. «Все звонит и звонит», – говорит он, кивает нам и уходит. Чачи ходит по дому, прижав трубку к уху, и не говорит ничего кроме «хаан-хаан» и «вохи тох»[56]. Она открывает банки и проверяет, что у них внутри. Она даже осматривает тюбик из-под «Парашюта». Если бы Ма рассказала ей, что в тюбике наши деньги «на крайний случай», то Чачи бы сразу догадалась, что в нем чего-то не хватает, потому что она очень умная.

– Кто-то исчез? – спрашивает Руну-Диди, когда Чачи заканчивает очередной телефонный звонок.

– Ты должна сказать матери положить один-два зубчика гвоздики в банку с порошком чили, – говорит Чачи. – Тогда он не испортится.

Дверь открывается. Это Папа. Он сегодня рано, и от него немного пахнет Пьяницей Лалу. Папа никогда так не пахнет: может, только раз-два в год. Кивнув Шанти-Чачи, он говорит:

– Пришел домой сразу как узнал. Хорошо, что твой муж позвонил мне и Мадху сказать, что с ними, – он смотрит на нас с Диди, – все в порядке.

– Ужас, – говорит Чачи, – что творится. Не знаю, как вы с этим справляетесь.

– Справляемся с чем? – спрашиваю я.

– Еще двое детей пропали, – говорит папа. – Мусульманских детей. Брат и сестра. Вышли купить молока вечером и до сих пор не вернулись. Почти вашего возраста.

Фарзана-Баджи намного старше Фаиза, поэтому это не его украли.

– Джай, это значит, что похититель все еще на свободе, – говорит Папа. – Понимаешь, зачем я тебе это говорю?

Ненавижу, когда взрослые так разговаривают со мной.

– Тарик-Бхая теперь освободят? – спрашиваю я. – Он же не мог никого похитить из тюрьмы.

– Никто ничего не знает, – говорит Шанти-Чачи.

– Мусульманские дети исчезли у трансформатора? – спрашиваю я. – Который еще похож на храм, около дома Чандни.

– Откуда ты знаешь, где ее дом? – спрашивает папа.

– Мы видели трансформатор, когда шли на большую пуджу Стук-Бабы. Это место как дыра, в которую все сваливаются и сваливаются дети, так-так-так. Там живут шайтан-джинны. Мы называем это место Шайтани Адда.

– Кто это мы? – спрашивает Руну-Диди.

– Пари, Фаиз и я.

– Джай, – говорит Папа, – это не игра. Когда ты это поймешь?

Той ночью мне снится сон про детские ноги и руки, свисающие из окровавленных ртов, а потом я слышу ругающиеся голоса. Сперва кажется, что это часть моего кошмара, но, когда я открываю глаза, уже утро, а на улице ругаются Ма и Папа – о том, кому из них остаться присматривать за нами.

Руну-Диди сидит на кровати уже умытая, подпирая руками подбородок. Они с мамой, должно быть, уже сходили за водой.

– Только посмотри, как они растут, – говорит Папа. – Девчонка, которая носится, как мальчишка, и мальчишка, который бродит по базару, как попрошайка. Чудо, что их до сих пор не похитили.

– Да что ты такое говоришь? – кричит Ма. – Желаешь такого собственным детям?

– Я не это имел в виду, – говорит Папа.

Мы слышим шарканье ног, я быстро ложусь и натягиваю одеяло на голову.

– Я знаю, что ты не спишь, Джай, – говорит Ма. – Давай вставай. Сегодня я отведу тебя в туалетный комплекс. Руну, сверни матрас, вскипяти питьевую воду, порежь лук.

Диди смотрит на меня так, словно это я ее заставляю все это делать.

Ма даже не позволяет мне как следует почистить зубы. В очередях в туалет я вижу Пари с мамой и Фаиза с Ваджид-Бхаем. Ма тащит меня к маме Пари; она хочет узнать, останется ли мама Пари сегодня дома.

– Пытаетесь влезть в нашу очередь? – спрашивает женщина позади Пари и трясет на нас пальцами.

– Нам не нужно ваше место, – говорю я.

– Полиция зря арестовала Тарик-Бхая и чачу по ремонту телевизоров, – говорит мне Пари.

– Мусульманскому народу нельзя доверять, – говорит докучливая женщина.

– Вы что, не знаете, что и мусульманские дети пропали? – спрашивает Пари, ее правая рука на правом бедре. Затем она поворачивается ко мне и шепчет: – Ты слышал, те брат и сестра, которые исчезли, тоже жили рядом с Шайтани Аддой.

– Фаиз прав. Это дело рук злого джинна, – говорю я.

– Чушь, – говорит Пари.

Фаиз наблюдает за нами из своей очереди. Я теперь почти не вижусь с ним, потому что он все время работает, чтобы помочь своей амми оплачивать счета, которые раньше оплачивал Тарик-Бхай. Я стреляю в него, сложив пальцы в пистолет.

– Да, их и правда нужно пострелять, – говорит женщина позади нас. – Это все их вина. – Она указывает на амми Фаиза, стоящую в начале женской очереди с Фарзаной-Баджи. Они обе в черных абайях. – Наша басти превратилась в логово преступников. Правительство прогонит нас в любой момент.

– Это твоя вина, – кричит на нее кто-то. – Двое наших пропали. Думаешь, это сделал мой брат из тюрьмы?

Это Ваджид-Бхай.

– Кто знает, на что способен ваш народ? – отвечает женщина. На крыше туалетов бормочут обезьяны. – Может, вы сами похитили своих, чтобы мы перестали вас обвинять.

У Ма звонит телефон.

– Хаан, мадам, – говорит она. – Хаан, вы правы. Нет, мадам. Да, мадам. Это всего один раз…

– Почему твой брат просто не расскажет полиции, где прячет наших детей? – ревет какой-то мужчина на Ваджид-Бхая.

– Не разговаривайте с этими мусульманами, – говорит женщина, которая начала ссору, подтягивая паллу[57] поближе к шее. Я вижу ее пупок. Он похож на грустный рот. – Они днем и ночью кричат «Аллах-Аллах» в свои громкоговорители, не дают никому спать.

– Во имя Господа Кришны, пожалуйста, остановитесь. Вы пугаете детей, – говорит женщине мама Пари.

– Если пропадет твой ребенок, ты по-другому запоешь, – говорит женщина, тыча длинным черным ногтем в лицо Пари, отчего Пари отшатывается назад.

– Я могу найти сотню человек на твое место, like-that-like-that, – хайфай-мадам в телефоне Ма кричит так громко, что мы все ее слышим. Мадам перешла на английский, Ма говорит, что она так делает, когда ее гнев очень горячий.

На крыше туалета рычат обезьяны. Амми Фаиза хватается за плечо Фарзаны-Баджи, словно ее ноги онемели и она сейчас упадет в обморок.

– Амми, Амми, – кричит Фарзана-Баджи, ее глаза округляются от паники, свободные складки абайи тянутся и крутятся вместе с ней от каждого движения.

– Я помню, что должна вам денег, – говорит Ма своей хайфай-мадам. – Вы были очень добры, что не вычли их из моей месячной зарплаты.

Мужчины в закрывающих лица шарфах бросаются к Фаизу и его братьям. Лязгают и бьются кружки и ведра. Фаиз кричит и закрывает глаза и уши руками.

– Мадху, чало, пошли отсюда, – говорит мама Пари.

Телефон Ма продолжает извергать гнев хайфай-мадам. Пари бежит к Фаизу, а Ваджид-Бхай бьет мужчину, который его подначивал. Вспыхивает драка, Фаиз цепляется за Пари. Кто-то кричит, что растопчет каждого мусульманина как таракана. Амми Фаиза с Фарзаной-Баджи устремляются к Ваджид-Бхаю и Фаизу.

– Они дети, – говорит амми Фаиза разгневанным мужчинам. – Оставьте их в покое.

– Прекратите, – всхлипывает мама Пари. – Нашей басти не нужны погромы.

Умные люди пользуются суматохой, чтобы пролезть вперед и попасть в туалет бесплатно. Смотритель гонится за ними. Женщина позади нас улыбается, ее лицо сияет, как будто у нее получилось как следует покакать после долгих мучений. Фаиз и его амми, его братья и сестра уходят из туалетного комплекса, Пари держит Фаиза за руку, а ее мама кричит:

– Пари, подожди, подожди.

– Если год начинается вот так, представьте, как он закончится, – говорит кто-то.

Я и забыл, что сегодня Новый год.

После звонка хайфай-мадам Ма решает, что ей нужно на работу.

– Твое любимое телевидение, которое ты вечно смотришь, – говорит она мне, – оно не бесплатное.

Она боится своей хайфай-мадам, но не может в этом признаться, поэтому пытается заставить меня чувствовать себя виноватым.

После того как она уходит, Руну-Диди начинает стирку. Я помогаю ей, указывая на грязные пятна, которые она пропускает.

– Так, ну все, – говорит она, обливая меня мыльной водой.

Диди вешает выстиранную одежду сушиться, а все остальные дела по дому игнорирует, чтобы посплетничать со своими подружками из басти. У нее нет тренировки, потому что сегодня Новый год, и даже ее строгий тренер ослабил ежовые рукавицы, в которых держит своих спортсменов.

Я подсчитываю, сколько еще воскресений мне нужно отработать, чтобы скопить 200 рупий, которые я взял из тюбика Ма из-под «Парашюта»:

♦ Я отпахал в чайной семь воскресений;

♦ Дуттарам заплатил мне половину того, что обещал, за пять воскресений, и всего дважды – полную зарплату в сорок рупий;

♦ когда же я достигну своей цели?

Это сложный расчет, он похож на настоящую математическую задачу. Я складываю, и умножаю, и вычитаю, и, наконец, получаю ответ. Даже если Дуттарам заплатит мне всего двадцать рупий, в следующее воскресенье у меня наберется 200 рупий.

Я слышу злой шум и поднимаю глаза. В переулке индуска с синдуром на лбу трясет мятым половником перед продавцом-мусульманином в тюбетейке.

– Ты за что принимаешь мой дом? За парковку? – кричит она. Он торопится подальше от ее двери со своей тележкой, яркой и красивой от апельсинов.

– Детоубийца, – кричит какой-то мальчишка, когда тележка с апельсинами скрипит мимо него по улице.

Руну-Диди жестами показывает, что я должен вернуться в дом.

– Вот-вот случится что-то ужасное, я это чувствую, – говорит она.

Она не выглядит напуганной; она никогда так не выглядит. Вот и сейчас она говорит спокойно, как будто просто предупреждает, что может пойти дождь и мне нужно взять зонтик.

Мне не хочется собирать сведения про пропавших мусульманских детей. Я могу выяснить про них все, но все равно их не найду. Я просто это знаю.

Я притворяюсь, что делаю уроки, думаю про Пари и Фаиза, размышляю, пошла ли амми Фаиза в полицейский участок с просьбой освободить Тарик-Бхая. Потом приходит время перекусить. Диди разрешает мне посмотреть дневное телевидение. Потом я играю в крикет с несколькими соседскими ребятами постарше на нашей улице. Немножко дремлю – и вот уже вечер, и Папа с Ма возвращаются домой. Мы с Папой смотрим игру твенти-твенти в крикет, которые Папа любит гораздо больше однодневных и тестовых, потому что они короткие.

Сегодняшний день такой, каким был каждый из дней до исчезновения Бахадура и всех остальных, когда я не был детективом или боем в чайной. Это хороший день, самый лучший. Быть детективом слишком сложно. Может, я все-таки не хочу им быть. Может, Джасусу Джаю удастся уйти на покой без травм, окей-тата-пока. Я не знаю, кем стану, когда вырасту. Порой, когда Ма видит мои оценки, она говорит, что Пари будет работать в администрации окружным инспектором или кем-то вроде того, а я стану ее слугой.

Поздно ночью я просыпаюсь от стука в дверь, воплей и воя. Папа встает с кровати и шарит в темноте, пока не находит выключатель. Желтая лампочка злится, что мы ее разбудили, шипит и потрескивает.

– Приехали бульдозеры? – спрашиваю я.

– Землетрясение? – спрашивает Руну-Диди.

– Наружу, – кричит Папа.

Ма хватает тюбик из-под «Парашюта». Она привязывает его к паллу своего сари. Потом наклоняется и смотрит на наш сверток с ценными вещами у двери. Он ждал этого момента почти два месяца, но Ма его не берет.

Мы выбегаем на улицу. Соседи тоже вываливаются из своих домов, некоторые держат фонари. Огни ловят испуганные глаза коз и собак.

– Ждите прямо здесь, – говорит Ма, подталкивая меня к Руну-Диди.

– Может, твой джинн снова кого-то украл, – говорит Диди.

Я шарю глазами по переулку, представляя, как джинн несется к нам по воздуху, и немножко надеюсь, что раз я стою рядом с Руну-Диди, которая больше и выше меня, то он украдет ее вместо меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Папа и Шанти-Чачи идут на крики,

чтобы выяснить, бежать ли нам прочь из басти или прятаться по домам. Муж Шанти-Чачи разговаривает с Ма, нервно почесывая свои причиндалы, когда Ма отворачивается.

Мы с Руну-Диди ждем на пороге с натянутым на головы одеялом, от него покалывает кожу.

– Сиди спокойно, – говорит Диди каждый раз, когда я вытягиваю ноги, чтобы они не затекли.

Чего же хотят от нас боги. Может, хафту побольше, как полиция. Может, пуджу пышнее, чем у Стук-Бабы. Может, и эта была достаточно пышной, но богам просто наплевать на нас. Может, может, может. Как мне надоели эти может.

– Вот они, – говорит Диди и встает. Ее сторона одеяла падает на землю. Я пытаюсь сложить одеяло, чтобы Ма не разозлилась, что мы его испачкали, но оно тяжелое и колючее, и мне кажется, что я пытаюсь сжать в руках колючки акации, и мои пальцы болят. Мне становится грустно, что я слишком маленький, чтобы справиться даже с такой ерундой. Слезы жгут глаза.

– Не реви, – говорит Руну-Диди. – Ничего с тобой не случится.

– Я не реву.

Диди берет одеяло у меня из рук: должно быть, она стала очень сильной благодаря своим тренировкам, потому что справляется с одеялом и аккуратно складывает его за пару секунд.

Меня поднимает Папа. Я уже не маленький, чтобы меня таскали на руках, но я прижимаюсь лицом к его шее. Я слышу его дыхание. Оно громкое и тяжелое, как у Самосы. Лучи фонарей мечутся по переулку, освещая то половинку спутниковой антенны, то четвертинку бельевой веревки с развешанной одеждой; на крышах просыпаются и расправляют крылья голуби.

– Буйвол Фатимы, – говорит Шанти-Чати, ее голос скрипит, как стекло, – мертв. Ему отрубили голову.

Я смотрю вверх. Если мясники вроде Чачи Афсала убивают животных, то только ради того, чтобы съесть их. Но никто не захочет есть Буйвола-Бабу. Даже такой пропащий человек, как Пьяница Лалу, считает его Богом.

Шанти-Чачи засовывает руку под локоть мужа. Руну-Диди рисует правой ногой полукруги на земле.

– Голову буйвола оставили на пороге Фатимы, – говорит Папа.

– Фатима никак не может перестать плакать, – говорит Шанти-Чачи. – Она любила этого буйвола как ребенка. Он ничего ей не давал, даже навоза от него не хватало на день растопки. А она все равно тратила кучу денег ему на еду.

Папа опускает меня на землю, и я бегу домой. Проскальзываю под кровать Ма и Папы. Я смелый днем, но моя смелость не любит показываться по ночам. Думаю, она спит.

– Джай, что ты делаешь? – спрашивает Ма. Она последовала за мной в дом.

Наверное, я выгляжу экдум-тупо. Из-за всех сумок и мешков, что Ма засунула под кровать, в мою пещеру помещается только полменя. Она становится на колени.

– Вылезай, сона, – говорит она. Она зовет меня сона, только когда любит больше всех на свете. Ма достает тюбик из-под «Парашюта» из паллу сари, и подолом вытирает подкроватную пыль с моего лица.

Я верчусь, чтобы она как следует меня почистила. Ма возвращает тюбик из-под «Парашюта» на полку. Входят Папа и Диди.

– Буйвола-Бабу съел джинн? – спрашиваю я.

– Не джинн, Джай, – говорит Папа. – Это работа каких-то гунд. Голову буйвола аккуратно отрубили мечом. Кровавые следы идут по всей улице Фатимы-бен.

Джиннам оружие ни к чему. Они могут обезглавить человека, просто подумав об этом.

– Буйвола-Бабу, должно быть, убили ребята из «Хинду Самадж», потому что он принадлежал Фатиме-бен, – говорит Руну-Диди. – Чтобы преподать мусульманам урок.

– Мы поклоняемся коровам, – говорит Ма. – Наши люди никогда бы не сделали такую ужасную вещь.

– Все знают, что у парней из «Самадж» есть мечи, – говорит Диди. – Они обнажают их во время беспорядков. Мы видели это в новостях, хаан, папа?

– Я схожу к Фатиме, – говорит Папа. – Бедная женщина в шоке.

– Не делай этого, – умоляет Ма. – Не ходи – кто знает, какой еще ужас случится?

Но папа уже надел свой уличный свитер и шапку.

– Ну хотя бы шарф возьми, – говорит Ма. – На улице очень холодно.

– Мадху, мери джаан, давай ты хоть раз не будешь за меня волноваться?

Руну-Диди выглядит смущенной, как и всегда, когда папа зовет маму своей жизнью или своим сердцем, или своим пульсом. А я от этого чувствую себя в безопасности.

Ма надевает шарф Папе на шею, словно гирлянду, словно она снова выходит за него замуж.

Не могу поверить, что Буйвола-Бабы больше нет. Он никогда никому не причинял вреда: даже мухам, которые жужжали и жужжали у его глаз часами, пока не уставали и не падали замертво прямо между его рогов.

Мы ложимся спать, и вот уже пора вставать, а Ма и Папа спорят о том, кто из них пойдет на работу. Прошлой ночью Ма так волновалась за Папу, а теперь, кажется, хочет сама запихнуть его в пасть джинну. Они поступают так каждый раз, когда происходит что-то ужасное, хотя знают, что не могут следить за нами целыми днями. Они обманывают себя, но не меня. Я сижу на коврике, а холод царапает мне горло. Я пакка-уверен, что Папа снова настоит на своем, но Ма выигрывает спор ко всеобщему и даже, кажется, к ее собственному удивлению.

– Но не вздумай жаловаться, если я потеряю работу, – говорит Папа, щелкая пальцами, чтобы я встал. – Я понятия не имею, как мы прокормимся в этом месяце. Похоже, придется воспользоваться твоими деньгами на черный день. – Папа подходит к кухонной полке и хватает тюбик из-под «Парашюта». Мой желудок скручивается в клубок. Ма вырывает у Папы тюбик и ставит его обратно на полку.

– Сейчас не время для шуток, – говорит Ма.

– Кто сказал, что я шучу? – говорит Папа.

– Это только на сегодня и завтра, – говорит Ма. – Шанти сказала, что сможет присмотреть за детьми в воскресенье, а в понедельник они опять пойдут в школу.

Руну-Диди и Ма идут за водой. Папа говорит, что отведет меня в туалетный комплекс.

– А Буйвол-Баба? – спрашиваю я, когда мы оказываемся на улице.

– Все убрали, – говорит Папа.

– Фатима-бен его забрала? – спрашиваю я.

– Мясник с Призрачного Базара.

– Чача Афсал?

– Кто это? Ты что, снова разговаривал с незнакомцами на базаре? Разве я не запретил тебе это делать? Призрачный Базар – не место для игр.

– Я и не играю, – говорю я.

Мы проходим мимо собаки, которая выглядит как Самоса. Надеюсь, с Самосой все в порядке. Надеюсь, он держится подальше от джиннов и людей с мечами.

Мы прокляты, как и говорил Фаиз, бедный Фаиз, который теперь торгует на улицах. Ма говорит, что амми Фаиза потихоньку исчезает под своей абайей. Она переживает о том, что ее старший сын ест в тюрьме: рис там готовят с тараканами, чай размешивают отвалившимися хвостами ящериц, а воду приправляют крысиным пометом.

– Мы будем голодать в этом месяце? – спрашиваю я у Папы.

– Не беспокойся об этом.

– Но завтра же ты поедешь на работу?

Папа пожимает плечами. Ма или Папе скоро придется открыть тюбик из-под «Парашюта», если они продолжат устраивать себе такие выходные.

Я так близок к финишу. Все, что мне нужно, – это двадцать рупий.

– Папа…

– Послушай, Джай, у нас все будет хорошо. Вы не будете голодать.

Когда мы завтракаем галетами, мама Пари привозит Пари к нам домой для присмотра. Должно быть, это ей по телефону предложила Ма. И даже не подумала сперва сказать мне.

Пари не хочет галеты, потому что уже позавтракала, наверное, лапшой «Магги», которую она готова есть по пять раз в день, если бы могла.

– Ты что, не занимаешься? – спрашивает она.

– Послушай ее, Джай, – говорит Папа.

Папа идет с Ма и мамой Пари до конца переулка. Потом возвращается и болтает с соседями. Потом спрашивает Руну-Диди, что будет на обед, хотя у нас есть только рис и дал. Потом включает телевизор, садится на кровать и качает ногами. Он постоянно переключает каналы. Напевает какую-то мелодию. Расчесывает волосы, используя стальную банку на полке как зеркало. Опять поет. Обычно он возвращается домой уже усталый и просто ложится на кровать и смотрит телевизор. Если он решает спеть, то не больше одной песни. А сейчас он все поет и поет.

– Папа, мы занимаемся, – говорю я.

– Конечно, – говорит он. Он выключает звук телевизора, как будто проблема в нем.

Мы с Пари сидим на пороге. Я ее отвлекаю, чтобы сказать, что мы больше не можем быть детективами.

– Что нам расследовать? Мы даже не знаем, как звали тех мусульманских детей.

– Кабир и Хадифа, – говорит Пари. – Им девять и одиннадцать. Они не ходят в нашу школу, а ходят в какую-то бесплатную школу возле басти. Их мама скоро родит еще одного ребенка.

– Ты выдумываешь, – говорю я.

– Слышала в дамской очереди.

Хмурая гримаса опускает вниз уголки ее рта и рисует полоску между бровями.

– А он что здесь делает? – спрашивает она.

Это Четвертак с членами своей банды и несколькими мужчинами из «Хинду Самадж». Они разговаривают с людьми в нашем переулке. Когда они достигают моего дома, мы с Пари встаем.

Четвертак немного пахнет дару, но выглядит свежее и чище, чем раньше. Я кошусь на него, чтобы понять, в чем дело, и осознаю, что он сбрил свои почти-усы и недо-бороду.

Папа и Руну-Диди подходят к двери.

– Это сын прадхана, – говорит Пари Папе. Мы до сих пор не знаем настоящее имя Четвертака.

– Кто-то еще исчез? – поспешно спрашивает Папа.

– Мы пытаемся выяснить, из-за кого у нас в басти все беды, – говорит Четвертак, глядя на Руну-Диди. – Есть ли у вас что нам рассказать? Видели какого-нибудь мусульманина, который вел себя подозрительно?

Папа отодвигает Диди и встает перед ней.

– Не надо пытаться сеять раздор в нашем сообществе, – говорит Папа, и это звучит как слова хорошего журналиста по телевизору.

Четвертак раскатывает и закатывает рукава своей черной рубашки. Его волосы уложены назад маслом, а то и чем-нибудь подороже, вроде «Брилькрима», про который говорят в рекламе, что это крем для мужчин, а не мальчиков.

Я размышляю, не убил ли Четвертак Буйвола-Бабу мечом, спрятанным в его хайфай-доме. Смотрю на его черные туфли, чтобы проверить, нет ли на них брызг крови, но вижу только грязь. Потом я вспоминаю, что он нанимает других делать за него грязную работу.

Четвертак наклоняет голову под странным углом, чтобы видеть Руну-Диди, наверное.

– Тебе не кажется, что надо за чем-то присматривать на плите? – спрашивает Папа у Диди. Она отходит в кухонный угол. У тут Папа решительно обращается к Четвертаку, сложив руки за спиной: – С каждым днем все хуже и хуже. Твой отец должен делать для нас больше. Должен требовать у полиции найти похитителей. Должен велеть индусам и мусульманам перестать враждовать.

Я внимательно слежу за лицом Четвертака, хоть я и бросил детективное дело – ничего не могу с этим поделать. Теперь, когда чача по ремонту телевизоров в тюрьме, Четвертак снова стал главным подозреваемым. Он чешет подбородок кончиком большого пальца. Папины слова рассыпались по земле, их склюют куры и сжуют козы, потому что уши Четвертака закрыты, и словам Папы в них не войти.

В воскресенье Шанти-Чачи наша леди-босс, но

из нее ужасная леди-босс. Она постоянно бегает к себе домой, потому что в этот раз она сама что-то готовит и беспокоится, что сожжет еду. Она не может попросить нас заниматься у нее; там полно тюбиков для мазей с разных заводов. Ее муж работает уборщиком в муниципалитете, и это великолепная государственная работа, но у него есть и вторая – завинчивать крышки тюбиков для мазей на дому. Однажды я забежал к ним, и мои ноги раздавили один тюбик, ну или, может, штучек десять, так что теперь детям к ней в дом нельзя.

– Учитесь, учитесь, – говорит Шанти-Чачи, появляясь у наших дверей, перед тем как убежать обратно к себе, чтобы убедиться, что ее обед все еще вкусный.

Руну-Диди надевает кроссовки.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– В пятницу тренер возобновил тренировки. Тара рассказала ему об убийстве Буйвола-Бабы, поэтому он согласился дать мне пару выходных. Но если я и сегодня не приду, то все, меня выгонят из команды.

– Если нас обоих тут не будет целый день, Шанти-Чачи узнает.

– Ты все еще таскаешься в свою чайную?

– Ты все еще таскаешься на свои тренировки?

– Подожди здесь, – говорит Диди. Она берет свитер и убегает, оставив дверь наполовину закрытой, а меня – в доме. Должно быть, она пошла в туалетный комплекс. Я жду одну-две-три-четыре-сто минут, но ее нет. По отстающему будильнику Ма на полке я понимаю, что опаздываю на работу. Не могу поверить, что Руну-Диди так меня обхитрила.

Ножные браслеты Шанти-Чачи возвращаются в наш дом. Я выпрыгиваю из постели и встаю перед нашей полуоткрытой дверью, чтобы она не могла заглянуть внутрь.

– У Руну-Диди проблемы по-женски, – говорю я. – Живот болит. – Один раз так сказала Ма и попросила меня не беспокоить Диди.

– О-о, – говорит Чачи. – Дай-ка посмотрю.

– Она спит. Приняла обезболивающее.

– Если ей что-нибудь понадобится…

– Она у вас попросит.

– Тебе, наверное, скучно просто сидеть здесь вот так.

– Я занимаюсь.

Лицо Шанти-Чачи выражает сомнение, но она все-таки уходит. Когда я слышу, что ее половник принялся помешивать что-то в горшке, то прикрываю дверь и бросаюсь на Призрачный Базар.

– Вот он и прибыл, дамы и господа, махараджа Призрачного Базара наконец решил удостоить нас своим присутствием, – говорит Дуттарам, когда видит меня.

– В моем переулке буйвола разрезали на части, – говорю я. – Там большая толпа. Я не мог выбраться несколько часов.

– Какие печальные дела, – говорит Дуттарам, но печальным не выглядит. Он указывает носиком чайника, что я должен обслужить ждущих клиентов. Я не проливаю ни капли. Теперь я эксперт по чайным делам.

Еще даже не полдень, когда я вижу в чайном киоске Дуттарама двух наших чачи-соседок.

– Чокра, у тебя большие проблемы, – говорит та, что живет рядом с Шанти-Чачи. – Мы повсюду ищем тебя и твою сестру.

Дуттарам выкручивает мне ухо, когда чачи рассказывают, что боялись, что меня похитили.

– Где твоя сестра? – спрашивает соседка.

– Откуда я знаю? – говорю я.

Какое ужасное невезение. Если бы меня поймали после пяти вечера, то я бы получил последние двадцать рупий, которых мне не хватало.

– Пойдем, – говорит чачи. – Бедная Шанти, у нее, наверное, была уже тысяча сердечных приступов.

Дуттарам достает двадцать рупий из кармана рубашки и кладет их в мою мокрую и грязную ладонь.

– Отдай это своим родителям, – говорит он.

Я запихиваю банкноту в карман. Меня застукали, но мое невезение не такое ужасное, как я думал.

Шанти-Чачи вскрикивает, когда видит меня, затем крепко обнимает, и я волнуюсь, что она сломает мне кости.

– Почему ты наврал мне, Джай? Где твоя сестра? – спрашивает она.

– Руну-Диди пошла в школу, чтобы поговорить со своим тренером. Она вернется раньше Ма.

– Твоя мама уже возвращается домой. Я позвонила ей, мне пришлось. Подожди, дай я позвоню ей снова и скажу, чтобы она не волновалась.

Чачи почти роняет мобильник, затем справляется с дрожью в руках. Хотя приготовленные ее мужем роти всегда лоснятся от гхи, а еще он добавляет по ложке масла ей в дал, чачи все равно худая, как Ма, а сейчас выглядит еще худее. Она говорит Ма, что я в безопасности и что Руну-Диди со мной. Кусочки розового лака застряли у основания ногтей Чачи, а кончики пальцев у нее желтые, как куркума. Я вижу белые пряди в ее волосах, там, где краска смывается быстрее.

– Ваша мама говорит, что вернется на работу, потому что ее хайфай-мадам сегодня устраивает вечеринку, – говорит Шанти-Чачи. – Я сказала ей, что Руну с тобой, потому что не хочу беспокоить ее еще больше. С ней же все в порядке, с твоей диди, да? Ты не наврал мне опять, правда?

– Она в школе.

– Мы должны пойти и забрать ее.

– Она со своим тренером, чачи. Они тренируются.

– Мне все равно, хоть с премьер-министром. Я приведу ее домой.

– Можно мне переодеться? На меня кто-то пролил чай в чайной.

– Побыстрее.

Я забегаю внутрь, открываю тюбик «Парашюта» и укладываю в него двадцать рупий, что дал мне Дуттарам. Может быть, Ма меня сегодня и прибьет, но я не умру преступником.

По дороге в школу Шанти-Чачи задает мне кучу вопросов. Почему я сказал, что у Руну-Диди проблемы по-женски? Знаю ли я, что это вообще такое? Что я делал на Призрачном Базаре? Я что, не боюсь похитителей? Как такой маленький мальчик, как я, стал таким бесстыдным вруном?

Тихим голоском я отвечаю, что работаю по воскресеньям, но Ма и Папа этого не знают. Я рассказываю о Руну-Диди и ее районном соревновании.

– Если выиграет, Диди получит большую кучу денег и отдаст их все Ма и Папе. Вот почему я тоже работаю. Мы просто пытаемся помочь.

– Это все прекрасно, – с нетерпением говорит Чачи, – но если вас похитят, что тогда, хаан? У вас самые лучшие мама и папа в басти. Вы просто не понимаете, как вам повезло.

– Я понимаю.

– Что, если Руну там нет? – спрашивает Чачи, когда мы уже рядом со школой. – Твоя мать меня убьет. Мне придется самой себя убить.

Школьные ворота сегодня наполовину открыты. Фанат Диди № 1, пятнистый мальчик, подглядывает в щель.

– Подвинься, – лает на мальчика Чачи, тот отскакивает в сторону и выглядит смущенным, как будто мы поймали его на воровстве.

Руну-Диди стоит на потертой дорожке, нарисованной мелом на земле, ее левая рука вытянута, готовая перехватить эстафетную палочку у партнерши по команде. Она рассказывала мне, что передача палочки должна длиться не дольше двух секунд. Если упадешь или уронишь палочку, тебя могут выгнать из команды.

Когда ее партнерша приближается, Диди начинает бежать трусцой и хватает палочку еще до того, как та заканчивает кричать «оп», а потом она несется вперед, ее хвост летит за ней, руки ходят туда-сюда, ноги взлетают в воздух, как будто ничего не весят. Она бежит эстафету последней, потому что она самая быстрая.

– Руну, иди сюда сейчас же, – кричит Шанти-Чачи.

Диди продолжает бежать, как будто не собирается останавливаться никогда. Чачи снова зовет ее по имени и кричит: «Что ты творишь, Руну?» Диди добирается до финиша, передает палочку тренеру и говорит что-то, от чего тот выглядит злее, чем обычно. Затем она бежит к нам.

Когда Ма поздно вечером возвращается домой, то не говорит ни слова ни мне, ни Руну-Диди. Я внимательно слежу за ее лицом, но она ничем не гремит, как это обычно бывает, когда она злится. Она пробует дал, приготовленный Диди, и добавляет в него немного соли и гарам масалы. Потирает нижнюю часть спины чуть повыше нижней юбки, там, где, по ее словам, всегда болит. Я пытаюсь дать ей старую баночку тигрового бальзама, но она делает вид, что не видит меня, хотя я двигаю рукой за ее взглядом. Я кладу бальзам обратно на полку. Руну-Диди смотрит на папин ремень, свисающий с гвоздя, вбитого в стену так глубоко, что вокруг звездочками расходятся трещины. Папа никогда не бил нас ремнем.

Наконец он возвращается домой. Ма и Шанти-Чачи с мужем выгоняют нас за дверь и коротко вводят Папу в курс дела. Мы с Руну-Диди сидим на пороге, дрожа.

Завтра день экзаменов. Они кажутся нереальными, как будто принадлежат другому миру. В нашем мире мы ежедневно сражаемся с джиннами, похитителями и убийцами буйволов и понятия не имеем, когда можем пропасть.

Взрослые шепчутся, но я слышу в папиных возгласах удивление.

Шанти-Чачи открывает дверь и зовет нас внутрь. Потом они с мужем уходят.

– Джай, ты подумал, что у нас не хватит денег купить еды, если ты не пойдешь работать? – спрашивает папа.

– Я больше не буду, – говорю я.

– Мы тут морим вас голодом?

– Я просто… Я думал, что смогу дать немного денег Фаизу, потому что у него брат в тюрьме, а адвокат дорого берет. – Это хорошая ложь, и в ней есть логика для меня, но не для Папы.

– Этот Фаиз, он отнимает у тебя деньги?

– Я не… Дуттарам ничего мне не заплатил. Может, если бы я доработал до конца месяца.

– А ты, Руну, – теперь говорит Ма, – я же просила тебя присмотреть за братом. Вместо этого ты сбежала в школу? Все время бегаешь там в смоге, потому что тебе нравится тренер, хаан? Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме?

– Тренер? – спрашивает Руну-Диди.

Она смотрит на меня, приподняв брови, как будто просит разъяснить ей мамину мысль. Я прижимаю подбородок к груди. Я не могу ничего объяснить.

– Твой тренер – твой герой? – спрашивает Ма. – Ты готова рискнуть и быть похищенной, если это означает, что ты сможешь увидеть его?

Тренер Диди совсем не похож на героя.

– Никто не похитит меня, когда я иду покупать овощи на ужин, – говорит Диди, взмахнув руками и случайно попав мне по лицу, но все равно не останавливается. – Ничего не случится со мной, когда я стою в очереди за водой у колонки или за рисом в магазине. Но как только я делаю то, что хочется мне самой, меня точно украдут. Ты это сейчас говоришь?

– Следи за языком, – говорит Ма Диди.

– Тебе нужно приглядывать за младшим братом, – добавляет Папа.

– Если вы не могли присматривать за Джаем, то зачем вы его родили? – спрашивает Диди. Папа стремительно двигается вперед и шлепает Руну-Диди по левой щеке. Ее маленькая сережка-колечко выпадает. Папа дрожит. У него круглые глаза, и он смотрит на свою руку, как будто не может поверить, что только что сделал. Ма начинает плакать. Папа никогда раньше не бил Диди; он никогда не бил меня. Ма вечно раздает нам затрещины, но не Папа.

Ма наклоняется и поднимает сережку. Она пытается вернуть ее Диди, но Диди отталкивает ее, забирается на кровать и садится в угол, где я делаю стойки на голове. Папа хватает одеяло и выходит.

– Не поужинаешь? – спрашивает Ма у его спины. Папа поднимает правую руку, что нет, и не произносит ни слова.

Я сажусь на кровать, подальше от Руну-Диди, сжимая потрепанный матрас в кулаках. Думаю, Диди не сможет поехать на районные соревнования. Могу поспорить, что ей из-за этого намного грустнее, чем из-за того, что Папа ее ударил.

Кабир и Хадифа

Казалось, она ждет в переулке уже несколько часов. За спиной шевелились шторы, закрывающие вход в зал видеоигр, и выпускали ленточки света, которые катились к ее ногам. Ночь опустилась незаметно и стерла крыши Призрачного Базара.

Хадифа вообразила, как врывается в зал и тащит своего брата вон, но страх нарушить правила приличия остановил ее. Девочки из басти не заходили в такие места: даже те, кто был достаточно смел, чтобы носить короткие юбки и спорить с родителями. Она упорно пыталась остановить кого-нибудь из мальчишек, входящих в игровой зал, но они были слишком заняты, чтобы выслушать ее.

– Пожалуйста, мой брат там, внутри, – сказала она еще одному парню, чьи щетинистые усы и взрослый запах сигаретного дыма она с тревогой заметила только теперь. – Его зовут Кабир, он еще маленький, ему всего девять лет. Попроси его выйти, пожалуйста. Скажи ему, что его сестра ждет.

Выражение лица парня не изменилось. Она отодвинулась в сторону, чтобы дать ему пройти, и коснулась хиджаба, чувствуя смущение. Стыд жег ее щеки даже на этом холоде.

Она сунула костяшки пальцев во впадины локтей, нахлынул знакомый гнев. Вечером Амми послала Кабира купить пакет молока, а когда он не вернулся через пару часов, Хадифу – за ним. Неважно, что Хадифе хотелось поболтать с подругами или закончить шитье. Каждый раз, когда Кабир плохо себя вел, от Хадифы требовалось навести порядок. Разве это справедливо?

Амми не было дела до справедливости. Все, о чем она, казалось, теперь думала – это новый ребенок, растущий в ее животе. Нежность, с которой Амми разговаривала с ним поздно вечером и рано утром, воркуя сонным голосом, что не может дождаться встречи с ним – и с какой стати этот ребенок будет еще одним мальчиком, как хотят родители? – заставляла Хадифу стискивать зубы. Новый младший брат, вероятно, будет таким же разбойником, как Кабир. Все время Хадифы будет уходить на погони за этими ребятками; у нее не останется ни минутки, чтобы опробовать новый лак для ногтей или ленточку для волос в доме у подруги.

Амми и Аббу еще не знали, что Кабир прогуливал занятия в их школе, которая на самом деле была не школой, а центром под управлением негосударственной организации, где учеников от двух и до шестнадцати лет запихнули в один класс. Он прогуливал пятничные проповеди и молитвы в мечети и воровал рупии из кошелька Аббу, аккуратно, по одной-две банкноты зараз, чтобы Аббу ничего не заметил. Тех денег, что Кабир зарабатывал, выполняя поручения владельцев магазинов на Призрачном Базаре, не хватало, чтобы купить достаточно часов в игровом зале.

Он и у Хадифы бы воровал – она откладывала больше половины денег, которые зарабатывала шитьем, – но она знала, что нужно остерегаться его: подлавливала прежде, чем он успевал приблизиться к ее сбережениям.

Родители были снисходительны к Кабиру, возможно, потому, что он был мальчиком, но как только они узнали бы о воровстве и прогулах в мечети и в школе, то отправили бы его в деревню, где жили их бабушка и дедушка, и, без сомнения, назначили бы Хадифу на должность его воспитательницы. Они считали ее достаточно надежной, чтобы позаботиться о нем в одиночку. Хадифа предполагала, что это следует воспринимать как комплимент, но Йа Аллах, это была не та похвала, которую ей хотелось бы услышать.

Амми скучала по дому своего детства, в трех часах езды от басти на автобусе. Она часто говорила о сладости фруктов и свежести воздуха, которые она оставила ради этого города, где даже дышать не могла. Но для Хадифы деревня была другим миром, даже другой страной. Вечера там проводили в тихой тьме, которая нарушалась лишь щелканьем буйволиных хвостов да гудением комаров, потому что мулла запретил телевидение и радио и, возможно, даже разговоры.

Ее бабушка и дедушка кивали, когда мулла говорил, что девочки должны выйти замуж до того, как станут слишком старыми, а, по его мнению, они становились слишком старыми в тринадцать или четырнадцать лет.

Кабир ничего не потеряет, если они переедут в деревню, а Хадифа потеряет все.

Ее сводило с ума, что он воспринимал все как должное. У нее были подруги, чьи старшие братья играли в этих залах и от которых она впервые узнала о тайных радостях Кабира; через своих подруг она могла упросить этих мальчиков припугнуть Кабира. Может быть, даже отметелить. Он этого заслуживал, Аллах свидетель.

Она пнула пыль, обратив на себя гневные взгляды прохожих, затем прижалась к стене, надеясь, что клубящийся вокруг смог спрячет ее. Занавеска, закрывающая вход в зал, поднялась. Из-за нее, моргая, вылез Кабир, его глаза медленно приспосабливались к болезненному свету в переулке. Потом он заметил ее и застенчиво улыбнулся.

– Где молоко? – рявкнула она. – Где деньги?

Ее пальцы обшарили карманы, как будто был шанс, что его прокисшие мозги не спустили все деньги на игры. Она дошла с ним до киоска, в котором продавали молоко и творог. Всю дорогу она упрекала его в эгоизме.

– Индусы охотятся на нас, называют нас террористическими свиньями, похитителями детей, детоубийцами, – сказала она, – но ты, ты не можешь думать ни о чем, кроме этих глупых игр, да?

Сердце Кабира заболело от слов сестры, главным образом потому, что это была правда. Сначала игры были способом потратить свободное время, но теперь он жаждал эйфории перестрелки так же, как токсикоманы, которых он видел в душных переулках, жаждали клея. Он забыл совершить намаз в тот день, да и в некоторые другие дни зов муэдзина был не способен пробудить его совесть в игровом зале, где единственным звуком, перекрывающим стрельбу, был поток нелепых оскорблений, который лился из уст геймеров. «Тысяча членов тебе в задницу, брат» или «Ты в этом мире только из-за порванного презерватива».

Он знал, что слишком мал, чтобы проводить время в этом зале с поцарапанными экранами и ненадежными джойстиками, освещенном лишь люминесцентной лампой и обдуваемом единственным вентилятором на потолке, лопасти которого были покрыты черной пылью. Но за пределами зала он оставался никем; а внутри был хорош в бою и становился частью чего-то большего, чем басти и базар.

– Я больше не буду, – ответил он сестре, не зная, взаправду ли он это.

– Не будешь, – сказала Хадифа. – Я позабочусь об этом, я тебе обещаю.

Он приготовился к еще большему гневу, но она молчала. Она выглядела уставшей. Он смотрел, как она покупает пакет молока на деньги, которые, должно быть, заработала сама, и ему было стыдно. Он не знал, как сказать ей, что ему жаль.

В переулке собралась толпа. В центре стояли двое нищих, один в инвалидном кресле, к которому был прикреплен громкоговоритель, а другой – его друг, который повсюду его возил. Они рассказывали историю группе детей, возвращавшихся с игры в крикет или футбол, и ссорились друг с другом о том, как нужно рассказывать правильно. Его сестра в восторге остановилась посмотреть на них, оттолкнув в сторону какого-то маленького мальчика, чтобы разглядеть все получше.

Было уже темно, и они опаздывали, но Кабир ей этого не сказал. Нищие рассказывали о Рани-с-Перекрестка, духе женщины, который спасал девушек в беде.

Даже глядя в телевизор, Кабир замечал, что его разум устремляется к «Call of Duty 2», но история Рани-с-Перекрестка была такой жестокой, что он на несколько минут забыл об отдаче MP40, которым косил нападающих, и кроваво-красных брызгах, затуманивающих его зрение.

«Эта история – талисман, – сказал нищий в инвалидной коляске. – Держите ее у сердца».

Сестра подтолкнула его и сказала, что пора идти. Улицы начали пустеть.

Они поспешили домой. Мысли Кабира быстро вернулись к игровому залу, где он сегодня сражался с нацистами в России. Перед ним мелькали картины из игры: долгая и холодная зима, снег, превращающийся в лед, он прячется за колонной, бросает гранату, смог дымовой завесой укрывает его от вражеских пуль. Тут он обо что-то споткнулся и оказался на земле, два мира слились воедино в боли, что пронзила его от ног до самого черепа.

Пластиковые солнцезащитные очки с черной оправой и желтыми дужками, аккуратно заправленные за ворот свитера, хрустнули под ним. Все еще лежа, он приподнял грудь повыше, чтобы проверить, не сломаны ли они. Всего несколько царапин. Завтра он наденет их снова, неважно – будет солнце или нет, потому что благодаря им он чувствовал себя модником, когда шел в игровой зал. Но ведь он не собирался больше приходить в зал, правда?

Хадифа ждала, пока он встанет, наблюдая, как смог стирает фонари и дома, чувствуя неожиданный прилив нежности. Кабир все-таки просто ребенок, живущий в мире взрослых. А это тяжело, даже для нее.

– Ты в порядке? – спросила она.

Он показал большой палец.

– Как думаешь, Амми заставит нас переехать? – спросил Кабир, когда встал. – В другую басти? Потому что здесь индусы, – он сделал паузу, – охотятся на нас?

– Полиция забрала мусульман, которых хотела, – сказала Хадифа. – Индусы должны быть счастливы. Они оставят нас в покое.

Она надеялась, что это правда. Она никогда не встречала мусульман, которых арестовали, и была этому рада.

Хадифа не хотела уезжать из басти. Здесь были все ее подруги, которые, когда родители уходили на работу, звонили ей и понарошку устраивали хайфай-вечеринки, одалживали ей одежду и украшения и сплетничали о скандальных любовных связях, которые взрослые считали своим секретом. Именно эти девочки научили ее пришивать пайетки на присланные оптом со склада блузки и приберегать несколько штук для себя, чтобы платки заблестели.

Мысли о том, чтобы все это оставить, быть насильно выданной замуж, снова привели ее на грань истерики; ей хотелось закричать, разорвать красные стеклянные браслеты на запястьях, биться руками в стены. Но что-то помешало ей взорваться. Может, Амми и Аббу все же правы: она была ответственным ребенком.

Кабир ждал, что его сестра что-то добавит, но она этого не сделала. Хотел бы он не быть таким разочарованием для нее. Он решил, что отныне будет проводить время только в каком-нибудь хорошем и полезном месте, например, в спортзале на Призрачном Базаре, чьи плакаты обещали превратить ягнят во львов. Кабир представил, как его грудь становится широкой и мускулистой, как у героя индусского фильма. Он вообразил, как его тяжелые шаги эхом разносятся по этим переулкам, как лавочники, на которых он работал, дрожат, когда он проходит мимо. Тяжелые шаги показались реальными: он обернулся и увидел нечто похожее на громоздкий силуэт, завернутый в черное покрывало – но как он мог быть уверен, что этот силуэт реален? Его разум все еще был наполовину в 1942 году.

Хадифа посмотрела на брата и по остекленевшему взгляду поняла, что он снова размечтался.

– В этой басти не бывает секретов, – сказала Хадифа. – Аббу скоро узнает, сколько денег ты украл у него и потратил на видеоигры. Он выгонит тебя. Тебе придется жить на улицах и нюхать клей, чтобы заснуть в холодные ночи.

И тут она заметила какое-то движение. Блеск золотой монеты в темноте. Она посмотрела на Кабира и поняла, что он тоже это видел. Они должны быть дома. Они слышали про детей, которых похитили.

Краем глаза она увидела вспышку серебристой иглы, трепетание квадратного кусочка ткани, который пах чем-то сладким так сильно, что запах прорезал дымный воздух и достиг ее носа. Она услышала звон браслетов не на своих запястьях. Пакет молока в руке был влажным и скользким.

– Если тебе страшно, можешь позвать Рани-с-Перекрестка, – сказал Кабир, видя, что сестра дрожит. – Она защищает девушек.

– Индуистские призраки не будут с нами возиться, – сказала Хадифа, хватая его за руку и пускаясь бегом. – И как же ты? Кто защитит тебя?

Три

Эта история спасет твою жизнь

Мы думаем, джинны перебрались в этот дворец в те времена, когда умерли последние из наших королей, чьи сердца были разбиты коварными победами белых людей, которые заявили, что теперь они наши правители. Никто не знает, откуда пришли эти джинны: послал ли их Аллах-Та’ала, или они были призваны жаром молитв истинно верующих. Они здесь уже так долго, что, должно быть, видели, как разрушаются стены этого дворца, колонны зарастают мхом и лианами, а питоны ползут по потрескавшимся камням, как сны, ускользающие со светом зари. Каждый год они чувствовали в деревьях франжипани в саду дрожь ветра, срывающего цветы, ароматные, как флаконы с аттаром.

Мы не можем видеть джиннов, если они не принимают форму черной собаки, или кошки, или змеи. Но мы чувствуем их присутствие в тот момент, когда ступаем в чертоги этого дворца: в шорохе, что щекочет наши шеи сзади, словно ветка кустарника, в ветерке, что раздувает наши рубашки, и в легкости, что мы чувствуем в сердцах, когда молимся. Мы видим, что ты напуган, но послушай, послушай, мы присматриваем за дворцом джиннов долгие годы и можем заверить тебя, они никогда никому не причиняли вреда. Да, существуют злые джинны, и лживые джинны, и неверные джинны, что хотят завладеть твоей душой; но те джинны, которые живут здесь, которые читают письма, что им пишут верующие, – это добрые джинны, созданные Аллахом-Та’ала из бездымного пламени, чтобы служить нам. Они святые.

Посмотри на толпу, что приходит на эту землю, бросает кусочки мяса в небо для коршунов, оставляет миски из фольги с молоком для собак на тот случай, если один из коршунов или псов – это джинн в другой форме. Это верующие всех вер. Не только мы, мусульмане, Фаиз, – ты сказал, что тебя так зовут, верно? – Фаиз, видишь ли, тут и индусы, и сикхи, и христиане, и, возможно, даже буддисты. Они приходят сюда, сжимая в руках письма, которые написали джиннам, и прикрепляют свои просьбы к пыльным стенам. Ночью, когда ворота запрут, а обратившиеся в пепел ароматические палочки рухнут на землю, джинны прочтут эти буквы, пахнущие ладаном и цветами. Они читают быстро, не так как мы. Если они сочтут твое желание истинным, они удовлетворят твою просьбу.

Мы – смотрители дома джиннов, и мы много раз видели, как это происходит. Но можешь не верить нам на слово. Там, у дерева франжипани, ты увидишь, как седовласый мужчина лает приказы четырем мальчикам, несущим котлы с бирьяни. В течение долгих лет его дочь без остановки кашляла, и ни одно лекарство не могло ей помочь. Он возил ее в государственные больницы, и в частные больницы, которые выглядели как пятизвездочные отели, и к святой, что жила в хижине у Аравийского моря, и в ашрам одного бабы высоко в Гималаях. Ей делали рентген, КТ и МРТ, она носила кольца с синими, и зелеными, и фиолетовыми камнями, что приносят здоровье. Ничего не помогало. Тогда кто-то рассказал им про это место, и отец пришел сюда с письмом для джиннов-святых. К этому времени он был готов сделать для своей дочери все: он вырвал бы себе все зубы и нанизал бы их на атласную ленту, словно жемчуг, если бы того пожелали джинны.

Его письмо джиннам было кратким. Некоторые исписывают целые страницы, перечисляя все свои обиды, прилагают копии свидетельств о рождении и браке и акты продажи домов, которые они делят, не поровну и не по согласию, между братьями и сестрами, и дядями, и тетями. Но тот отец просто написал: «Пожалуйста, сжальтесь над нами и вылечите мою дочь от кашля». Он показал нам это письмо, поэтому мы знаем. Он приколол к письму фотографию своей дочери до – до того, как кашель превратил ее в грохочущий скелет.

А теперь посмотри сам. Дочь – это девушка в зеленом сальвар-камизе, стоящая у франжипани. Ее волосы покрыты шарфом, чтобы не искушать джиннов – даже у добрых джиннов есть слабость к красивым девушкам, будем честны, – и разве она не выглядит здоровой? На ее щеках цвет, в костях – сила, ее спина прямая, а кашель исчез. Она выходит замуж через месяц. Отец благодарит джиннов тем, что кормит посетителей рисом бирьяни.

Ты правильно сделал, что пришел. Теперь входи, присоединяйся к амми и брату. Там, конечно, темнее. Завитки дыма от ароматических палочек и свечей окрасили стены в черный цвет. Не будем врать, ты увидишь там страшное: дрожащую женщину, с губ которой срывается безумие, – ее привел сюда муж, он надеется, что наши добрые джинны изгонят злого джинна, что живет в ней; молодого человека, который бьется лбом в стену, пока по коже не потечет кровь; и летучих мышей, которые свисают с рухнувших крыш, их визг словно припев в хоре лихорадочных молитв безутешных.

Но послушай, послушай, наши святые-джинны сильны. Письмо твоей амми расскажет им, чего хочет ваша семья: хороших оценок на твоем следующем экзамене, подходящей невесты для твоего брата, безопасного возвращения пропавшего родственника или друга. Возможно – но мы не утверждаем, что это ваш случай, – вы надеетесь добиться справедливости для отца или кого-то из семьи, кого несправедливо преследует полиция или суд. Не смотри так удивленно. С нами, мусульманами, это случается чаще, чем ты можешь представить. Но какой бы дурной ореол ни парил вокруг тебя, поверь нам: джинны заставят его исчезнуть.

Расскажем тебе секрет: у самых ровных дорог этой страны, усаженных рядами кассий и джамболанов, живут политики, которые стали министрами лишь благодаря тому, что зовут нас, мусульман, чужаками. Они кричат во время митингов, что Индостан лишь для индусов и что нашему народу следует уехать в Пакистан. Но даже они приходят сюда помолиться. На рассвете, когда эти руины почти пусты, они посылают своих приспешников выгнать отсюда всех людей, чтобы никто не смог сфотографировать, как они склоняются перед нашими джиннами. А еще они не позволяют Археологическому управлению нас закрыть, потому что доверяют нашим джиннам так же, как и мы. У этих политиков гнилые языки и злые сердца, но джинны не отвергают их. Здесь все равны.

Поговори с любым из посетителей. Ты узнаешь, что они здесь, потому что они что-то потеряли. Иногда они потеряли саму надежду, и здесь, в этих руинах, которые так пугают тебя, они найдут причину жить.

Дорогой мальчик, послушай нас ради своего блага. Сними тапочки, омой ноги и шагни внутрь. Джинны ждут.

Школа в новом году

такая же, как и в старом, только еще хуже из-за экзаменов. После последнего звонка мы с Пари стоим в коридоре, Пари кусает ногти, а потом складывает числа на пальцах, потому что думает, что у нее один неверный ответ в тесте по математике. У меня, наверное, один-два-три-десять-все ответы неверные, но мне все равно. Я рассказываю Пари, что Папа ударил Руну-Диди, она сжимает и разжимает пальцы на руке и говорит:

– Пять раз, пять раз за сегодня ты уже рассказывал мне об этом.

– Вовсе не пять, – возражаю я.

Сегодня утром Пари вообще не разрешила мне с ней разговаривать, потому что хотела все повторить у себя в голове. Вот бы Фаиз был здесь, Фаиз хорошо слушает. Но Фаиз сейчас где-то на перекрестке, продает розы, или телефонные чехлы, или игрушки, которых нет у нас самих, да мы и все равно уже слишком взрослые для игрушек. Он пропускает экзамены, а потом пропустит много дней школы, может быть, даже целый год, если Тарик-Бхая не выпустят в ближайшее время.

Руну-Диди выходит в коридор.

– Мы готовы, – говорю я, когда она останавливается рядом с нами. Мы с Диди и Пари должны идти домой вместе.

– Не ждите меня, – говорит Диди. – Мне нужно поговорить с тренером.

– Он разозлится, что тебе придется пропустить районные соревнования? – спрашивает Пари.

Суровые глаза Диди ругают меня за то, что я болтун. Затем она говорит:

– Ему придется искать замену в последнюю минуту. Сама как думаешь?

Уши Диди выглядят голыми без сережек. Я протягиваю руку, чтобы погладить ее по предплечью.

– Чи, – говорит Диди. – Чего у тебя рука такая липкая?

– Лучше не спрашивать, – говорит Пари.

– Это Пари чешет себе задницу. Не я.

– Отвали, – говорит Диди.

– Ну и иди снимать вшей с яиц своего парня-тренера. Это у тебя выходит лучше всего. – Я осознаю, что эти слова вышли из моего рта.

Пари ахает и прикрывает рот обеими руками. Я иду к школьным воротам, а она бежит за мной. У ворот я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Руну-Диди. Она все еще стоит в коридоре у наших классов, прислонившись к столбу. Ее фанат, пятнистый мальчик, стоит с другой стороны колонны, широко улыбаясь, видимо, в камеру своего мобильного. Он медленно проводит языком по зубам. Диди смотрит на ту часть площадки, где тренер с девочками собирается начать тренировку, так что она, наверное, не заметила своего фаната.

Никто сегодня не говорил о Кабире и Хадифе; может, потому что они не из нашей школы. Даже директор не сказал про них на собрании, но предупредил, что мы должны быть постоянно настороже.

– Руну-Диди сказала, чтобы я шел домой один, – говорю я, когда возвращается Ма. – Она все еще в школе. Тренер, должно быть, заставляет ее заниматься дополнительно.

Диди и я сейчас в ссоре, поэтому мы не обязаны хранить секреты друг друга. Это правило. Диди поймет.

Ма вздыхает и садится на кровать. Я смотрю на будильник. На них шесть, а это значит, сейчас шесть пятнадцать или шесть тридцать. Тренировка Диди должна бы уже закончиться.

Думаю, она не возвращается, чтобы насолить Ма и Папе. Глупо так делать.

– Руну, должно быть, злится, – говорит Ма. Она закрывает глаза и начинает молиться: «Господи, пусть моя дочь будет в безопасности». Она повторяет это девять раз и открывает глаза.

– Родители не должны бить детей, – говорю я. – Мы уже не в древних временах, как когда ты была маленькой.

Ма выходит, чтобы поговорить с Шанти-Чачи. Я надеваю второй свитер поверх первого. Ма возвращается и говорит, что они с мужем чачи идут в школу поговорить с тренером.

«Я пойду с вами».

«Джай, не сегодня».

Ма уходит. Я прошу прощения у Руну-Диди про себя. Я прошу ее вернуться домой. Я обещаю, что никогда больше не буду ее доставать. Шанти-Чачи сидит со мной, и трет мне спину, и говорит мне медленно дышать.

– Где твоя ма, Джай? – слышу я Папу. – Шанти, что происходит?

Я молюсь изо всех сил. Я слышу голос Руну-Диди. Она дома! Я оглядываюсь. Ее нет. Уши обманули меня.

– Что значит, Мадху ищет ее? – кричит Папа. – Где Руну?

Когда он повышает голос в гневе, то кажется намного выше. Я хочу свернуться, как многоножка, или залезть в панцирь, как черепаха, и никогда больше не вылезать наружу.

– Что именно Руну тебе сказала? – спрашивает у меня Папа. Я рассказываю ему все, но не все-все: свои слова про яйца парня-тренера я опускаю.

– Руну хотела поговорить с тренером? – спрашивает Папа, хватая меня за воротник. – Как думаешь, сколько времени занимает разговор? Ты не мог ее дождаться?

– Не кричи на Джая, – говорит Шанти-Чачи. – Он всего лишь ребенок.

– Диди не украли, – говорю я, когда Папа отпускает меня. – Должно быть, тренер убедил ее остаться в команде.

Папа достает телефон и кому-то звонит.

– Я пойду в школу прямо сейчас, – говорю я. – Я приведу Руну-Диди домой.

– Шанти, можешь присмотреть за ним? – спрашивает Папа, прижимая телефон к левому уху.

– Конечно, – говорит Чачи.

– Хаан, Мадху, – говорит Папа, выбегая из дома.

Я втискиваюсь в угол для стойки на голове на кровати Ма и Папы и пытаюсь думать как детектив, но у меня вообще не выходит думать из-за шума вокруг. Постоянно заходят соседи, чтобы спросить у нас с Шанти-Чачи, не слышно ли каких новостей. Они спотыкаются о сверток самых-ценных-вещей Ма и роняют наши учебники и одежду. Они спрашивают друг друга, не украл ли Руну какой-нибудь мусульманин, чтобы отомстить за отрубленную голову Буйвола-Бабы. Сперва они говорят тихими голосами, чтобы я их не слышал, но вскоре забывают про меня, и от волнения их голоса взлетают в небо. Шанти-Чачи говорит им не выдумывать, пока не станет известно больше. Когда они ее не слушаются, она угрожает вырезать их ядовитые языки.

Я щиплю себе руки, чтобы проснуться от этого кошмара, но я не сплю. Я задаю себе вопросы, которые мы с Пари задавали брату и сестре Бахадура. Я решаю, что Руну-Диди прячется, потому что Папа ее побил, хотя это была всего лишь одна пощечина и вряд ли она так важна.

Шанти-Чачи выясняет у подружек Диди в басти, не знают ли они, где Диди. Они не знают.

– У нее было все в порядке утром у колонки, – говорит одна из них. – Она не выглядела расстроенной.

Чачи спрашивает меня, могла ли Диди пойти в торговый центр или в кино, но у Диди нет денег смотреть фильмы, и мы никогда не ходим в торговые центры, да и в любом случае охранники торговых центров нас не впускают. Шанти-Чачи звонит Ма на мобильный. Ма говорит, что Диди нет в школе и они с Папой сейчас ходят по домам девочек из команды Диди.

Я пытаюсь придумать, где может быть Диди. Я бы спрятался за тележкой на Призрачном Базаре или в киране, где работает Фаиз. Но Руну-Диди не может там прятаться, потому что она девочка, а еще она не знакома с лавочниками, и они просто отправят ее домой.

Руну-Диди ищут всю ночь. Ее не могут найти. Я верю и не верю в это. Ма и Папа возвращаются домой, волосы Ма прилипают к щекам, глаза Папы красные и выпученные. Я спрашиваю их, можно ли мне пойти на поиски. Мой секретный план – найти Самосу и позволить ему вынюхать Диди. Ма велит мне не двигаться с места.

Я уже бывал в этой ночи раньше. Это ночь, когда пропал Бахадур, и ночи, когда исчезли Омвир, и Аанчал, и Чандни, и Кабир с Хадифой.

Появляются Пари и ее мама. Пари сидит со мной на кровати, а мама Пари плачет даже больше, чем моя Ма. Приходит Фаиз со своей амми.

– Что тут делают эти люди-муллы? – спрашивает какая-то чачи, дергая подбородком на амми Фаиза.

Я плаваю надо всеми, смотрю, как они плачут, смотрю, как они разносят сплетни. Некоторые люди здесь лишь для того, чтобы полакомиться нашими слезами и словами. Они понесут наши истории в своих ртах, что выпячиваются вперед, словно клювы, и будут кормить ими своих мужей или друзей, которых здесь сейчас нет. «Ударил Руну, словно ей два года, вот что он сделал», – слышу я слова одной из женщин. «Шанти мне рассказала. После определенного возраста уже нельзя поднимать руку на дочь».

– Не слушай их, – говорит Пари.

– Тебе разве не нужно заниматься? – спрашиваю я.

– Экзамены не имеют значения. Они не могут нас выгнать, пока мы не доучимся до девятого класса.

– Я тоже пропущу экзамены, – говорит Фаиз. – Ничего страшного.

Мама Пари плачет еще немножко.

Папа с несколькими мужчинами идут искать на свалку, на базар и по больницам.

Этого не происходит на самом деле. Это происходит на самом деле. Бог выкручивает отвертку у меня под кожей, не останавливаясь ни на минуту.

Люди говорят о Руну-Диди. Говорят, она была такой хорошей девочкой. Работала по дому, и без всяких жалоб. Разговаривала со всеми вежливо, даже когда у колонки начинались потасовки. Эти ее эстафеты, она переросла бы их через год-два, а потом стала бы отличной женой, отличной мамой.

Я не знаю человека, о котором они говорят.

– Моя дочь не умерла, чтобы так о ней говорить, – прерывает их Ма, ее лоб покрывает пот. Все замолкают.

Сорок восемь часов. Когда дети пропадают и вы не можете их найти в первые сорок восемь часов они, скорее всего, мертвы. Я не знаю точно, двадцать четыре или сорок восемь часов. В любом случае сейчас Руну-Диди не мертва.

– Помнишь того парня с кучей прыщей? – спрашиваю я у Пари. – Одноклассника Руну-Диди, который ходит за Диди, как будто он ее собака или что-то типа того?

– Я знаю этого парня, – говорит Фаиз. – Экдум-отброс.

– Он стоял рядом с ней, когда мы в последний раз видели ее, – говорю я. – Пари, ты помнишь?

– Я сейчас кому-нибудь расскажу, – говорит Пари. – Мы найдем его.

Когда я смотрю на Пари, то не могу понять, расстроена она или нет, потому что она разговаривает как всегда. Голос у нее не громкий и не тихий. Благодаря ему я чувствую, что не нужно слишком сильно переживать. Я смотрю на нее, чтобы отвертка вылезла из груди, но Пари и ее рыдающей маме приходится отойти, чтобы отправить всех искать пятнистого мальчика, и моя грудь болит даже сильнее, чем раньше.

– Джай, смотри, что мне сегодня дал один мужик, – говорит Фаиз. Он расправляет мятую зеленую банкноту. – Американский доллар, – говорит он.

– Разве сейчас время для этого? – спрашивает его амми.

Фаиз кладет деньги обратно в карман. Его нос течет.

Если бы у Диди был амулет, как у Фаиза, была бы она сейчас дома?

Кто-то выводит нас с Ма из дома, потому что посетители забрали весь наш воздух, и там больше невозможно дышать. Мы садимся на чарпаю возле дома Шанти-Чачи. Слезы текут по лицу Ма, и она не вытирает их.

Я хочу рассказать Ма, что Руну-Диди пропала по моей вине. Я сказал Диди кое-что ужасное, и хуже того, как раз прошлой ночью я желал, чтобы злой джинн ее забрал. Я призвал джиннов в наш дом.

Взгляд Ма обводит меня, как красная ручка – неправильный ответ. Держу пари, она хотела бы, чтобы вместо Руну-Диди пропал я. Я не выигрываю медалей. Я не получаю хороших оценок на экзаменах. Я не помогаю ей по хозяйству. Я никогда не приносил воду с колонки. Я заслуживаю, чтобы меня похитили. Смог вползает мне в уши и шепчет то же самое. Это должен быть ты-ты-ты.

Мама сцепляет ладони на коленях. Я вижу на ее коже ожоги и порезы от ножа. Она слишком много работает, слишком торопится: и дома, и в квартире хайфай-мадам. Ей помогала только Руну-Диди, я – никогда.

Я слышу голос Пари. Размахивая руками, она прокладывает себе путь сквозь толпу вокруг нас.

– Подвиньтесь, подвиньтесь, – кричит она на наших соседей, пока не добирается до чарпаи. – Твой папа пошел в Шайтани Адду, – говорит она. – Он разговаривает с одноклассниками Руну-Диди. И с тем пятнистым мальчиком поговорит, окей?

К нам присоединяется Фаиз.

– Джай, ты должен быть сильным ради своей мамы, – говорит Пари.

– Пусть он немного поплачет, если хочет, – говорит Фаиз.

Я не хочу плакать, но и слезы не могу отключить. У меня во рту сгусток чего-то соленого, и я его глотаю, потому что выплюнуть не получается. Замечаю, что Ма смотрит на меня со странным выражением, слезы увлажняют ее подбородок и шею. «Почему ты плачешь? – спрашивает у меня ее лицо. – Тебе всегда было плевать на твою диди. Вы с ней вечно ругались».

Около полуночи толпа редеет. Пари должна идти домой, потому что ей завтра-уже-сегодня писать экзамен, а Фаизу нужно работать. Пари крепко сжимает мои руки, и даже ее обычно ледяные ладони теплые от того, что она так долго была среди множества людей.

– Это моя вина, – шепчу я ей. – Я хотел, чтобы джинн забрал Руну-Диди, а не меня.

– Не говори ерунды, – говорит она, но мягко. – Ты не похититель. Это злодей из нашей басти.

– Джинны не слушают тебя или кого-то еще, – говорит Фаиз. – Они делают что хотят.

Вскоре остаемся только я, мама Бахадура и моя Ма. Мама Бахадура ведет нас в дом и садится в углу, кашляя, изредка ловя взгляд Ма и плача. Она рассказывает Ма, как однажды утром поймала Бахадура на том, как он засовывал кухонный нож в школьную сумку. Когда она спросила, что он собирается делать с ножом, он ответил: «Я забираю его, чтобы папа тебя не зарезал».

– Вот как сильно он переживал за меня, – говорит мама Бахадура. – А что для него сделала я?

Вскоре она тоже уходит. Смог проникает через полуоткрытую дверь, затемняя нашу и без того тусклую лампочку.

Папа приходит домой один, качая головой.

– Ее там нет, – говорит он Ма, и Ма разражается громкими слезами, и Папа тоже плачет, и они похожи на маленьких детей.

– Вы ходили в Шайтани Адду? – спрашиваю я у Папы. – Ты говорил с тем мальчиком, который всегда ходит за Руну-Диди? Вы видели где-нибудь ее школьную сумку? – я задаю вопросы детектива, они звучат глупо у меня в ушах: словно я говорю о незнакомце, а не о родной сестре.

– Тот мальчик сказал что-то странное, – отвечает Папа, но он говорит с Ма, а не со мной. – Сказал, что после того как Руну поговорила с тренером, она пошла и встала у того места, которое Джай называет Шайтани Аддой. Как будто хотела, чтобы ее украли. Там пусто даже днем. Мальчик сказал, – рыдания Папы сотрясают его плечи и грохочут в груди, – что Руну его оттолкнула. Толкнула так сильно, что он упал. После этого он пошел домой.

– Он действительно пошел домой? – спрашиваю я.

– Соседи видели его. Он помогает их детям с домашней работой, и вечером он им тоже помогал.

– Зачем Руну делать что-то подобное? – спрашивает Ма.

– Это моя вина, – говорит Папа, яростно хватаясь за волосы, будто хочет вырвать прядь за прядью. – Это все моя вина.

Утром мы идем

в полицейский участок, где возле стола старшего констебля уже стоят амми Фаиза и Ваджид-Бхай. Требуя правосудия, Ваджид-Бхай устало сутулится, слова легко льются из его рта. Должно быть, он повторяет полицейским одно и то же уже десять-двенадцать дней. Амми Фаиза сжимает какую-то папку, которую время от времени протягивает полицейскому, но тот делает вид, что не видит ее.

Я смотрю на белую матерчатую сумку в руках у Папы. В нее Ма положила тюбик из-под «Парашюта». Как бы я хотел отработать больше дней, положить в тюбик больше рупий. Ма так и не открыла его, чтобы проверить, сколько внутри денег.

Еще в сумке фото Руну-Диди. Мне не нужно было говорить Ма и Папе, что для расследования дела о пропавшем ребенке нужна его фотография. Oни и так это знали. На фото Диди получает грамоту за победу в эстафете. Она и человек, вручающий ей грамоту, стоят вполоборота к камере, и Диди улыбается так, словно предпочла бы не улыбаться. На оранжевой ленте вокруг ее шеи висит медаль.

У нас нет подходящих фотографий Руну-Диди из студии, как у Бахадура и Чандни, и ни одной семейной фотографии, где мы все вместе стояли бы на фоне складок раскрашенной занавески, изображающей Тадж.

Перед Ма останавливается женщина в зеленом сари с паллу на голове, оберегающая обеими руками ребенка в животе.

– Мои дети тоже пропали, – говорит она. – Кабир и Хадифа.

– Вы говорили с полицией? – спрашивает Папа.

Мужчина рядом с беременной женщиной, видимо, Аббу Кабира-Хадифы, шепчет:

– Мы не должны оставлять их в покое, пока они не начнут что-нибудь делать.

Они просят нас пойти с ними к младшему констеблю – тот, сочувственно кивая, выслушивает мужчину, который, судя по одежде, работает в классном офисе. Водитель автобуса помял его машину стоимостью тридцать два лакха рупий. Когда полицейский слышит цену, то шипит, словно обжег руки горячей водой.

– Не меня вам нужно убеждать в невиновности вашего сына, – говорит старший констебль амми Фаиза и Ваджид-Бхаю в другой части комнаты. – Поговорите со своим адвокатом. Магистрат разрешил нам задержать его еще на пятнадцать дней, и только магистрат может приказать нам освободить его.

По крайней мере, они знают, где Тарик-Бхай, даже если он в таком ужасном месте, как тюрьма. Я бы предпочел, чтобы Руну-Диди сидела в тюрьме, а не в машине похитителя, или в кирпичной печи, или в животе у джинна.

Нас подзывает старший констебль. Он просит Ваджид-Бхая и амми Фаиза уйти. Амми Фаиза поглаживает Ма по руке, когда проходит мимо нас.

Ма и Папа, а также аббу и амми Кабира-Хадифы начинают говорить все одновременно.

– Помедленнее, – говорит старший.

Звонит мобильный Ма, и за те две секунды, которые ей требуются, чтобы прервать звонок, старший ругает ее:

– Вы что, думаете, у меня тут базар, по которому можно шляться взад-вперед, не торопясь выбирая, что купить?

– Это моя леди-босс, – отвечает Ма. – Должно быть, хочет узнать, почему я не пришла.

Папа дает старшему констеблю фото Руну-Диди и говорит, что она лучшая спортсменка в школе, а может быть, даже во всем штате. Он говорит, что она будет участвовать в Национальных Играх и Играх Содружества Наций, когда станет постарше.

Когда я расскажу Руну-Диди, как Папа хвалил ее, она засмеется и скажет: «Кто бы мог подумать, что у него для меня нашлось доброе слово». Затем я осознаю, что, возможно, никогда больше не услышу ее снова: те, кто пропал, не возвращались. Глаза жжет, словно кто-то втер в них пасту чили. Болит в груди.

– Я тебя раньше видел, – говорит старший, помахивая мне папкой. – Ты в тот день сбежал из школы, потому что тебе стало скучно.

Ма и Папа сердито смотрят на меня.

Я не вижу золотую цепочку мамы Бахадура на шее старшего. Может он продал ее и поделил деньги с младшим.

– Вы повесите фото Руну-Диди в Интернете, чтобы разослать его в другие полицейские участки? – спрашиваю я.

– У нас тут что, Бемкеш Бакши под прикрытием?

Старший смеется, как будто отмочил отличную шутку. Я кусаю щеки изнутри, как Фаиз, чтобы не заплакать.

Папа достает тюбик из-под «Парашюта» из сумки и ставит его на стол констебля.

– Мы можем раздобыть больше, – говорит он.

– Думаете, мне нужно масло для волос? – спрашивает старший, но тюбик берет, открывает крышку и смотрит, что внутри. Взгляды аббу и амми Кабира-Хадифы грустнеют. Наверное, им нечего дать полицейскому.

Старший возвращает фотографию Диди Папе.

– Интернет? – спрашиваю я.

– Сейчас не работает, – отвечает он.

Ма и Папа умоляют его. «Возвращайтесь через два дня», – говорит он наконец, качая головой и тряся ногами, как будто мы хотим чего-то невообразимого.

Выйдя из полицейского участка, я говорю Папе:

– У нас нет второго тюбика из-под «Парашюта», чтобы снова заплатить ему.

– По крайней мере, он вас выслушал, – говорит аббу Кабира-Хадифы. – Нам он сказал, что снесет нашу басти, потому что у него от нее одни лишь неприятности.

Ма смотрит в небо, как будто надеется, что Бог сойдет с небес и даст нам ответ, но смог держит свое пальто наглухо застегнутым и не пропускает ни единого лучика света.

Папа и Ма решают, что они должны проверить те больницы, которые Папа не успел проверить прошлой ночью. Я думаю, речь о приемных покоях, но, возможно, они имеют в виду и морги, но не хотят говорить слово «морги» при мне.

Мамина хайфай-мадам снова звонит ей на мобильный. На этот раз Ма берет трубку. Она объясняет, почему сегодня не сможет прийти на работу. Хайфай-мадам не на громкой связи, но мы все равно слышим ее: «И когда ты придешь? Завтра? Послезавтра? Может, мне найти новую баи на твое место? Твоя дочь, должно быть, сбежала с каким-нибудь парнем».

Ма ничего не отвечает, просто обрывает ниточки, которые торчат по краю ее паллу. Наконец она говорит:

– Два дня, мадам. Это все, чего я прошу. Пожалуйста, простите меня за то, что доставляю вам столько хлопот.

После того как она вешает трубку, Папа говорит, что они с аббу Кабира-Хадифы пойдут по больницам. Ма и амми Кабира-Хадифы отправятся домой со мной.

– Я не боюсь моргов, – говорю я. Я видел морги в «Полицейском патруле»; это ледяные металлические морозилки, в которых, наверное, пахнет лизолом[58].

Взрослые смотрят на меня в ужасе, как будто я сказал слово, которое нельзя произносить вслух, потому что оно приносит несчастье.

– Почему бы тебе не помочь маме поискать Руну на базаре? – предлагает мне Папа.

Папа и аббу Кабира-Хадифы нанимают авторикшу, чтобы тот повез их по больницам. Мы с Ма и амми Кабира-Хадифы идем на Призрачный Базар. Мимо нас едут машины, но они больше не шумят. Между мной и миром выросла стеклянная стена.

Мы с Ма проходим по переулкам Призрачного Базара, спрашивая про Руну-Диди. Описываем ее снова и снова.

– Ей двенадцать, – говорит Ма.

– Тринадцать через три месяца, – говорю я. Мой день рождения через месяц после Диди.

– Волосы завязаны в хвост, с белой резинкой, – говорит Ма.

– Серо-коричневый сальвар-камиз, – говорю я. – Форма государственной школы.

– Вот такого роста, – говорит Ма, указывая на свои плечи.

– На ней были черно-белые кроссовки, – говорю я.

– У нее была школьная сумка коричневого цвета.

Удача нам не улыбается, но это все равно лучше, чем сидеть дома. Ма постоянно звонит Папе и с облегчением выдыхает каждый раз, когда он отвечает: «Ничего, ничего». Я молюсь Богу, Психу, призракам, которые парят над Призрачным Базаром и чьих имен я не знаю. Не хочу, чтобы Руну-Диди была в морге. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Мы идем в переулок тхэк. Анда-валла принимает доставку яиц, сложенных в пластиковые лотки и привязанных к седлу байка, на котором сидит человек, не снявший шлем. Четвертак и его банда насмехаются над полусонным пьяницей, лежащим на земле. Их ноги тычут пьяного в ребра. Четвертак никогда не сдает экзамены, поэтому сегодняшний день для него такой же, как и любой другой.

Четвертака Ма тоже спрашивает про Руну-Диди. Не думаю, что Ма знает, кто он, но зато Четвертак знает, о ком говорит Ма. Его рот распахивается, он щелкает пальцами на своих лакеев, достает мобильный телефон из заднего кармана черных джинсов и прокручивает на нем что-то вверх и вниз. Если это он украл Руну-Диди, то он хорошо это скрывает; он выглядит очень удивленным.

– Это та, что всегда бегает, да? – говорит он, не сводя глаз с мобильного.

Ма кивает, кажется, шокированная, что Руну-Диди знаменитость.

Четвертак просит нас подождать и ходит туда-сюда, делая звонки. Он приказывает своей банде «искать Руну повсюду». Он представляется Ма как сын прадхана.

– Мой отец обеспокоен тем, что происходит в вашей басти, – говорит он. – Он делает все возможное, чтобы помочь.

– Твой отец не может поговорить с полицией? – спрашивает Ма.

– Он поговорит, – говорит Четвертак. – Сейчас идите домой. Мы сообщим вам новости.

Я рассказываю Ма о Самосе и о том, как он может вынюхивать запахи. Ма почти не слушает, просто говорит: «Держись подальше от бездомных собак, у них бешенство». Мы проходим мимо чайной Дуттарама, и я объясняю ему, что Руну-Диди пропала.

– Что же творится в этом мире? – говорит он. – Кто же это делает с нашими детьми?

Его собственные дети в школе, в безопасности, и даже не в нашей басти.

Он спрашивает у Ма, не хочет ли она чаю, платить не нужно, но она отказывается.

Самоса выходит из своего домика под тележкой, отряхиваясь от обрезков потемневшего кориандра, которые ради смеха высыпал на его пятнистый мех продавец самосы, и обнюхивает мои ноги. Самоса может найти Руну-Диди, понюхав меня; мы брат и сестра.

– Где она? – спрашиваю я Самосу, толкая его вперед.

– Джай, иди сюда, – говорит Ма.

Самоса бежит к себе в домик. Он не может найти Руну-Диди, понюхав меня. Я слишком сильно воняю.

Мы все ищем и ищем Руну-Диди: на базаре и на свалке, где спрашиваем детей-мусорщиков и Бутылку-Бадшаха про Диди. Я пытаюсь думать, кто мог украсть ее. Это не чача по ремонту телевизоров, потому что он в тюрьме, и не пятнистый мальчик, и не Четвертак, потому что он не знал, что Диди украли. Остаются джинны и преступники, которые мне незнакомы.

Слезы Ма оставляют дорожки на ее щеках и вокруг губ, которые, кажется, синеют. Когда мы наконец поворачиваем домой, она идет, опираясь на меня, и от ее веса я клонюсь вбок. На нас пялятся соседи.

Дома Ма вынимает рамку с грамотой Руну-Диди из нашего свертка ценных вещей у двери и разворачивает намотанные вокруг нее дупатты.

– Помнишь день, когда Руну ее выиграла? – спрашивает она.

Я не помню. Мама почти никогда не приходит к нам в школу, поэтому не думаю, что она видела, как Диди бежала.

– Одна из ее партнерш в тот день уронила палочку, – говорит Ма, – но Руну бежала очень быстро, и их команда все равно победила.

Кто-то стучит в дверь. Это Фатима-бен. Она заставляет Ма взять наполненную чем-то коробочку для ланчей.

– Роти и субзи, ничего особенного, – добавляет она. Потом заговаривает о Буйволе-Бабе. – У меня сердце болит с тех пор, как я его нашла… таким, – говорит она. – Кто мог поступить так жестоко, и зачем, даже представить себе не могу. Это не сравнить с тем, через что проходите вы, конечно…

Когда она уходит, Ма кладет коробку для ланчей на кухонную полку.

Шанти-Чачи также приносит нам еду, только завернутую в фольгу.

– Пури, твои любимые, Джай, – говорит она.

Я кладу ее еду на коробку Фатимы-бен.

Ма и Шанти-Чачи выходят на улицу, чтобы обсудить что-то взрослое.

Я смотрю на сложенные у стены книжки Руну-Диди. На гвоздях висит ее одежда. Ее штаны для йоги лежат на табуретке для ног в ожидании урока в пятницу.

Я чувствую запах Руну-Диди от ее одежды и от подушки, на которой до сих пор вмятина посередине от веса ее головы. Если я буду смотреть на нее достаточно долго, то похититель или плохой джинн, что украл Диди, отпустит ее. Я все смотрю и смотрю. Мои глаза болят, но я не отвожу взгляд.

Руну

Когда зазвонил школьный звонок, все кинулись вон из класса, но она осталась за партой, без спешки расправляя уголки страниц учебников и разглаживая складки дупатты так, чтобы они образовали ровную V на груди. Она чувствовала, как натянута ее накрахмаленная форма, сперва бережно замоченная на несколько часов в рисовой воде, затем промытая и развешенная на бельевой веревке, где она сохла, впитывая каждый уличный запах: специи, смог, козье дерьмо, керосин, дым горящего дерева и сигарет биди. И какой вообще смысл в стирке, любила восклицать ее ма. К концу вечерней тренировки форма все равно становилась влажной и липкой от пота.

Ма не могла понять, зачем Руну тратит столько сил ради нескольких часов, в течение которых ее одежда выглядела так, словно над ней потрудился гладильщик-валла. Ма не могла понять про нее ничего. Никто не мог.

Теперь Руну стояла в пустом классе, его стены были темными от паутины и чернильных следов от пальцев, доска треснула по краям и побелела от долгих лет, что на ней писали мелом. Завитки смога, похожие на неуправляемые усики, вползали в незакрывающиеся до конца окна. Она видела свою будущую жизнь, что станет чередой недоразумений, и ненавидела себя – и мир – за это.

Она коснулась щеки, по которой отец ударил ее прошлой ночью. Она все еще слышала звук пощечины, когда его рука замахнулась, а затем, прорезая воздух, двинулась к ней, пока она стояла, не в силах пошевельнуться. Этот момент унижения, к счастью, не оставил следа на коже, но какая-то часть Руну все же хотела, чтобы ее лицо было изуродовано и даже незнакомцы понимали, что необязательно напиваться в стельку, как Пьяница Лалу, чтобы быть плохим отцом.

Она укрепилась в своем решении. Она не вернется домой (ни сегодня, ни когда-либо еще). Она никогда больше не наденет серьги (ни сегодня, ни когда-либо еще).

Сложив учебники в сумку, она вышла на улицу, в коридор, где ее брат радостно рассказывал о событиях прошлой ночи – а потом он дал пощечину Руну – своей подружке Пари, которая была в сто раз умнее его и заботилась, чтобы он тоже об этом не забывал. Руну сказала не ждать ее, а этот осел в ответ ляпнул еще более красочное оскорбление, чем обычно.

С самого его рождения она смотрела на Джая со смесью отвращения и восхищения; ей казалось, что он знает способ сгладить несовершенства жизни с помощью фантазий и той уверенности в себе, которой мир одарил мальчиков (и которая у девочек считалась недостатком характера или свидетельством плохого воспитания). По крайней мере, сегодня вечером ей не придется спать рядом с запахами, что сопровождали его повсюду: иногда это были запахи мясной лавки с Призрачного Базара, иногда – чая и кардамона, а все зимнее время – запахи грязи, которая копилась на нем по несколько дней оттого, что он отказывался мыться холодной водой.

Руну прислонилась к колонне в коридоре и наблюдала за тем, как брат уходит. С другой стороны колонны стоял мальчик из ее класса. Правин оказывался везде, куда бы она ни пошла: на площадке, где она тренировалась, в магазине, где она покупала сахар и керосин, и у колонки в басти, где они с матерью оставляли горшки, чтобы занять место в очереди за водой, пока разговаривают с подругами. По крайней мере, он не пытался с ней заговорить.

Она чувствовала себя отделенной от мира. Это было не новое чувство; оно сопровождало ее уже некоторое время. Пока другие девочки ее возраста улыбались своим искаженным отражениям в окнах, ее собственное тело становилось таким незнакомым, что она едва могла взглянуть на него, когда обливалась холодной водой из кружки в темной уборной туалетного комплекса. Ее подруги считали, что растущая грудь и бюстгальтеры – это экзотично, но для нее месячные и сопутствующие боли означали лишь очередную утрату еще большего числа свобод. В те месяцы, когда мать не могла позволить себе купить прокладки, ей приходилось использовать сложенные кусочки ткани, с которых потом было невозможно отстирать зловоние крови.

В такие дни ей приходилось беспокоиться из-за пятен крови на одежде и из-за того, как мальчики (даже мальчики, которые по утрам занимались с тренером) пялились на нее, когда она бежала. Тренер всегда их прогонял, но они забирались на стену или на дерево, чтобы снимать ее и других девчонок на мобильные телефоны, приближая грудь, которой (по правде говоря) почти не было. Затем эти видео расходились по всей школе, и мальчики оценивали девчонок по их внешности и царапали свои оценки (пять звезд! три звезды! одна звезда!) на всеобщее обозрение на стенах туалетов.

Руну оттянула ремешок сумки там, где он врезался ей в плечо. Она никогда не подавала виду, что ее волнуют мальчишеские рейтинги, но они иногда все же смущали ее разум. Почему у нее три звезды, а не четыре, как у Джанви, или даже пять, как у Митали? Почему у Тары две, когда с ее внешностью она могла бы стать мисс Вселенной? В те дни, когда рейтинги обновлялись, мальчишки приставали к ней и Таре, как будто рассчитывая, что шансы получить согласие сходить на свидание выше всего в те дни, когда у девочек меньше уверенности в себе. Преданность Правина, что странно, оставалась неизменной, вне зависимости от всех этих граффити.

Руну никогда не мечтала влюбиться, ни в Правина, ни в старшеклассников, которые меняли прически следом за героями фильмов; и уж точно не в гангстера-Четвертака, который преследовал взглядом любую девушку в окрестностях. Она не хотела никаких романов. Все, о чем она мечтала – подняться на пьедестал и склонить голову, чтобы на ее шею повесили золотую медаль. (Нации? Штата? Района? Чего угодно.) Но прямо сейчас она просто недостаточно-хорошая-дочь для родителей, которая когда-нибудь станет недостаточно-хорошей-женой для какого-нибудь мужчины. Вот кто она теперь без места в школьной команде по легкой атлетике и кем может стать в будущем, хотя само будущее теперь казалось едва ли возможным, словно просвет в смоге, что намекал на солнце, но не совсем.

– Разве сейчас не время тренировки у девочек? – спросил Правин, огибая колонну, чтобы наконец заговорить с ней. Он указал носом на угол площадки, где тренер разравнивал землю подошвами потертых кед. Она тренировалась на этой площадке, среди мусорок-пингвинов, качелей и горок, и все равно бегала быстрее большинства учеников частных школ. Ее скорость делала ее особенной. Без своей скорости она стала бы ничем, не-личностью. Эта мысль была словно рука, раздирающая ее ребра. Грудь сильно болела, голова пульсировала.

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил Правин, его голос был еле слышен, как будто он не мог поверить, что разговаривает с ней.

Она прижалась спиной к столбу и наблюдала, как другие девочки из команды – Харини никогда не сравниться с ней в скорости – кивали, слушая инструкции тренера. Руну резко выдохнула. Картинка перед глазами исказилась и поплыла. Правин положил руку ей на плечо, поверх ремешка сумки.

– Руну, Руну.

Его голос стряхнул пелену, помутившую ее зрение. Она отдернула плечо от его руки, сжав рот в гримасу.

– Не трогай меня, – сказала она.

– Ты чуть не упала в обморок, – ответил он, прыщи на лице стали еще краснее.

– Отвали от меня, – сказала она и побежала на площадку.

Тренер кивнул ей и сказал:

– Знал, что ты не сможешь остаться в стороне.

– Меня тут нет, – сказала она, и от этих слов ей захотелось разрыдаться.

– Мне не нравится, когда наблюдают за тем, как тренируется моя команда, – как всегда сурово сказал тренер. – Если ты не собираешься присоединиться к ним, – он махнул рукой на других девочек, – то, пожалуйста, уходи.

Запыхавшиеся девочки из ее команды с ужасом смотрели, как она наполовину подняла руку в жесте, который, как она надеялась, вышел и приветственным, и прощальным. Они были ее племенем (даже Харини), эти упорные девочки, ее соперницами, которые бегали, потому что хотели спортивную студенческую стипендию или рассчитывали получить надежную государственную работу по спортивной квоте после колледжа. Она смотрела на них с завистью. Она вспоминала их поездки на школьные соревнования: как они делились хорошими секретами, и плохими секретами, и позорными секретами – и не знала, что будет делать без них, без надежды, без мечты.

Небо висело низко, отрезая у школы крышу. Она вышла с площадки на улицу. Пустые обертки и миски из фольги шуршали и ярко поблескивали на земле. Улица была пустынна. Продавцы переместили свои тележки туда, где были клиенты. Она почувствовала себя такой одинокой, что это ее испугало – не из-за злых джиннов, что не давали покоя ее брату, и не из-за мужчин, что сделали слишком много глотков деси дару и пытались ущипнуть каждую проходящую мимо женщину за задницу. Кто она, если не атлет?

Она раздумывала, разрешат ли ей родители вернуться к тренировкам, когда похищения кончатся. «Джая нужно научить математике», – представила она слова отца. «Воду нужно приносить каждый вечер», – добавила бы мать. Как будто она существовала исключительно для того, чтобы заботиться о брате и доме. А потом ей придется точно так же заботиться о муже, и ее руки пропахнут коровьим навозом. Ее собственные мечты не имели значения. Казалось, никто не хотел замечать амбиции, которые бурлили у нее внутри; никто не предполагал, что она кем-то станет.

Когда она добралась до Призрачного Базара, то на мгновение остановилась, чтобы поправить и затянуть хвостик. На заплеванных пааном стенах вокруг нее были расклеены объявления о компьютерных классах, банковских и страховых экзаменах, частных уроках и призывы политиков на голосование. Она горела от похабных взглядов мужчин, продающих морковь, редис и перец. Она хотела бы быть мальчиком, потому что мальчики могли сидеть на дренажных трубах, курить биди, и никто не думал их останавливать.

Она зашла в магазин тканей, и девушка-продавщица подозрительно посмотрела на нее, когда она принялась разглядывать товары. Руну попросила девушку достать с полки за прилавком ткань для кофты цвета морской волны (она достаточно часто видела море по телевизору). Продавщица заколебалась, ее глаза спрашивали, зачем кому-то в такой дрянной форме может понадобиться этот блестящий материал. Руну начала придумывать историю о свадьбе, которую должна посетить, одновременно представляя тренировку своей команды и скучая по вкусу пыли во рту, и песку в глазах, и стуку сердца. Картины бега перемешались с историей про выдуманную свадьбу, так что продавщица спросила: «Невеста сбежала? А как же свадьба?»

Должно быть, она случайно произнесла что-то вслух, словно разговаривая во сне. Смущенная Руну ощутила материал кофты у себя между пальцами и сказала: «Не то».

Она повернулась на пятках и побежала прочь из магазина и с базара, пока не добралась до шоссе. Ее плечи и школьная сумка задевали незнакомых мужчин и женщин. Затем она столкнулась с малышом, который повалился на землю и завопил, хотя был невредим. Его мать замахнулась на Руну сумкой, но промазала на миллиметр. Волна ярости толкала Руну вперед. Но куда она бежала? Кто знает, кому какое дело, ей – никакого.

Она шла по шоссе, чувствуя запах кукурузных початков, которые торговцы жарили на углях, наблюдая, как продавцы бхелпури ставят почти опустевшие корзины себе на головы и складывают плетеные подставки – их трудный рабочий день наконец-то заканчивался. Каменные плиты на тротуаре тряслись от каждого шага. Люди шипели на нее за то, что она мешалась под ногами. Она двигалась без цели: они замечали это по ее походке. Они-то торопились готовить ужин, не опоздать на поезд Фиолетовой ветки, проверить домашнюю работу своих детей. Когда толпа на мгновение расступилась, она увидела молодого человека, что по-хозяйски стоял рядом со стальной коробкой на колесах, на которой было написано:

ФИЛЬТРОВАННАЯ ВОДА

Свежайшая! Прозрачнейшая! Чистейшая!

Всего 2 рупии за стакан

Он уставился на нее, словно она сумасшедшая, что, учитывая все обстоятельства, было вполне возможно. Машины двигались по шоссе в потоках света. Ее мать, должно быть, вернулась домой и уже вне себя от беспокойства. Руну слышала голос Джая, предлагающий всякие тупые идеи, как ее найти, подсмотренные в «Полицейском патруле». И родители, вероятно, послушают его. Джай не Руну. Джай не девчонка. Она перевернула ладони вверх и посмотрела на мозоли на пальцах – следы каждого ведра воды, которое она притащила, каждого баклажана, который нарезала, каждой рубашки, которую постирала. На ее руках остались черные полоски там, где пламя обжигало ее, когда она готовила. Это были линии жизни, что врезались ей в ладони, что запечатали ее судьбу.

Продавец воды нерешительно приблизился к ней. Мимо по шоссе проехал автобус, водитель держал руку на сигнале, и гудок был похож на бесконечный крик.

– Ты потерялась? – спросил продавец. – Что ты здесь делаешь?

– А вам какое дело? – спросила она, но только про себя. Она отвернулась и отошла от него, вспомнив, что именно поэтому начала бегать, и бегать быстро; она не хотела, чтобы люди спрашивали ее, почему она сморкается, почему ест гол гаппу или почему наблюдает, как дождь падает с неба. Ни одна часть ее жизни не принадлежала ей полностью, ни единого уголка в мире. Беговая дорожка была единственным местом, где она чувствовала себя в одиночестве, даже если за ней наблюдала сотня глаз; на дорожке была только она и звук ее обуви, ударяющейся о землю.

– Руну? – раздался голос, дрожащий от нерешительности. Правин выступил вперед, засунув руки в карманы. – Я слышал, что дети пропадают в этом самом месте, – сказал он. – Тебе нужно идти домой.

Она осмотрелась и поняла по электрическому трансформатору, огражденному металлическим забором, что оказалась в Шайтани Адде из рассказа Джая. Что-то привело ее сюда: гнев, печаль или эмоция, для которой она не могла подобрать имя.

– Руну, чало, – сказал Правин.

– Попробуй «Клерасил», – мягко прервала она. – Может быть, он поможет.

– У тебя всего три, – ответил он, и ей понадобилась целая минута, чтобы понять, о чем он.

– Три – это намного больше, чем минус сто, как у тебя, – сказала она. Она была удивлена и благодарна, что ее мозг подыскал ответную реплику.

Он посмотрел так, словно вот-вот расплачется, а затем ушел.

Шайтани Адда теперь была пуста. Пульс в висках Руну застучал быстрее. Даже если джиннов не существует, исчезновения происходили на самом деле. Она не хотела стать очередной цифрой, тотемом для «Хинду Самадж». У нее были мечты (все еще были). Через год или два она найдет способ сбежать, но сейчас ей придется примириться со спертым воздухом их однокомнатного дома.

Из темноты до нее донесся мужской голос:

– Что ты здесь делаешь?

– Ты знаешь, что говорят о девушках, которые ходят по улицам в такой час? – спросил женский.

Ни одно место в этой басти не может оставаться тихим надолго (ей стоило это знать).

Папа говорит, мы пойдем в Патруль,

как только смог впустит в басти немного утреннего света.

– Нужно было устроить дозор в твоей Шайтани Адде, – говорит он мне. – Когда дети начали пропадать. Было так глупо с нашей стороны даже этого не сделать.

Я молчу. Еще не прошло сорока восьми часов с тех пор, как пятнистый мальчик видел Руну-Диди; это случится сегодня вечером. У нас есть целый день, чтобы найти Диди.

Когда патруль собирается, наша группа состоит всего лишь из Папы, Ма, аббу Кабира-Хадифы, Шанти-Чачи и меня, но скоро присоединятся и другие: мужчины, которым не нужно работать днем, дедушки и бабушки и несколько женщин с младенцами, уютно завернутыми в шали и дупатты у них на руках. Никто не называет аббу Кабира-Хадифы террористом; кажется, мы, индусы, больше не ненавидим мусульман.

Папа стучит в каждую дверь, отодвигает каждую занавеску, спрашивает:«Где моя дочь? Вы не видели ее? Посмотрите на это фото, посмотрите внимательно, посмотрите поближе». Если Ма знает женщину в доме, она говорит: «Ты видела Руну у колонки, помнишь?»

К нам присоединяются родители всех остальных пропавших детей, кроме мамы Омвира, амми Кабира-Хадифы и мамы и папы Чандни. Даже Пьяница Лалу здесь. Наверное, в нашем патруле сейчас пятьдесят человек или даже все семьдесят.

Мы продолжаем стучаться в двери. Женщина, которую Ма знает по колонке, говорит ей: «Тебе так не повезло. Какой ужас». Она с благодарностью смотрит на своего ребенка, который лежит в безопасности у нее на руках.

Другая женщина говорит, что Ма должна была быть построже с Диди. «Вся эта ее беготня, я тебе говорила, это добром не кончится. Дочерям нельзя позволять выходить на улицу в одиночку».

Лицо Ма искажается от боли, как будто ее кто-то ударил.

Весть о нашем патруле распространяется по всей басти и Призрачному Базару. Появляется Четвертак со своей бандой. Его глаза мечутся, а ноги и руки трясутся, как будто он нервничает. Может быть, он беспокоится о Руну-Диди. Может быть, он знает что-то, чего не может рассказать нам.

Если Четвертак – похититель детей, он не должен быть здесь. Или он здесь специально, чтобы мы его не подозревали. Где правда? Пари бы знала правильный ответ. Но Пари сейчас пишет экзамен по окружающей среде.

– Мой отец собирается поговорить с министром в городе, – говорит Четвертак Папе. – Он будет настаивать на том, чтобы сюда направили специальную полицию.

– Мы что, похожи на глупцов, чтобы поверить в такую ложь? – говорит кто-то из толпы.

– Кто это сказал? – кричит Четвертак, но никто не признается.

– Твой отец вообще здесь живет? – спрашивает Папа у Четвертака.

– Давайте сперва сосредоточимся на поиске вашей дочери, – отвечает тот.

Он врывается к людям в дома, как будто ожидает найти внутри связанную Руну-Диди. Никто не протестует, даже старая женщина, которая переодевается в тот момент, когда Четвертак пинком распахивает ее дверь. Она быстро заворачивается в простыню.

Я вижу старших сестер, заботящихся о малышах, и по-прежнему полные семьи, у которых никто не пропадал, даже коза или котенок.

Мы обходим Призрачный Базар. Наши глотки пересыхают. Кто-то предлагает нам воду. Кто-то еще предлагает нам чай. Мама Бахадура держится рядом с моей, но ходит вокруг нее на цыпочках, словно боясь наступить на мамину грусть, которая должна быть того же размера и формы, что ее собственная, только намного свежее.

– Свалка, – кричит кто-то.

Я бегу, и Ма, и Папа, и все остальные тоже бегут. Я спотыкаюсь и падаю.

Руки Ма помогают мне подняться.

– Может, они нашли Руну, – говорит она. – Может, она пряталась, когда мы ходили туда вчера.

Ее глаза сияют, как у сумасшедшей, волосы растрепались, белые пятнышки слюны запеклись на ее губах. Мне хочется верить ей, но я не могу. На свалке нельзя найти ничего хорошего.

– Не пускайте сюда женщин и детей, – ревет голос какого-то мужчины из нашего патруля. Я его не вижу, потому что я слишком маленький.

– Кто ты такой, чтобы говорить нам, что делать? – рычит какая-то женщина в ответ.

У меня на ладони рана от падения. Она жжется и пульсирует болью. Висящая на бельевых веревках одежда хлопает взрослых по лицам. Люди толкаются, пихаются и ругаются, попадают локтями мне по лицу. Я кричу, но никто не слышит – мой крик слишком тихий.

– Мы заслуживаем знать, что происходит с нашими детьми, – кричит женщина. – Мы их рожали, а не вы.

Толпа несется вперед и тащит нас за собой. Она как ветер, а Ма, Папа и я – воздушные змеи с порванной леской, летящие туда, куда он нас понесет. Вокруг меня, должно быть, сотня человек, а может быть, и двести. Воздух, воняющий гнилью, дерьмом, горящей резиной и батарейками, содрогается от нашего страха и гнева.

Мы попадаем в переулок, который ведет к свалке. Тут больше места: толпа растекается, и я наконец вижу, что происходит.

Четвертак, папа Аанчал, гладильщик-валла и папа Кабира-Хадифы стоят рядом с Бутылкой-Бадшахом и детьми-мусорщиками. Я хватаю Папу за руку, и мы присоединяемся к ним.

– Давай, расскажи им, не бойся, – говорит Бутылка-Бадшах сопливому мальчику моего возраста с желтыми бисерными бусами на шее и грязно-коричневым мешком в руках. Не думаю, что мы с Ма разговаривали с ним вчера.

– Мои ребятки вечно на охоте, – говорит Бутылка-Бадшах, глядя на Четвертака, как будто он знает, что Четвертак здесь самый главный. – Кто находит лучшие вещи, тот зарабатывает больше всех.

Что же нашли эти дети. Я хочу знать. Я не хочу знать.

Девочка с красной повязкой на голове подталкивает мальчика с бисерными бусами.

– Рассказывай, – говорит она. Он молчит.

Я узнаю ее; это девочка, которая играла со сломанным вертолетом, когда я приходил сюда с Фаизом. Кажется, она меня не помнит.

– Аррей, совсем недавно, – начинает девочка-вертолет, – мы видели, как какой-то мужчина пошел в глубину свалки с чем-то спрятанным в одеяле. Никто не забирается так далеко, чтобы просто сделать дело № 2.

Я оглядываюсь. Повсюду маленькие костры, и дым, и свиньи, и собаки.

– После того как тот мужчина ушел, мы пошли проверить – сначала близко не подходили, вдруг он и правда делал там дело № 2. Потом мы увидели растение, вот такой высоты. – Она опускает руку на уровень талии. – А к нему привязана белая тряпка. И тряпка была не грязная. А здесь все грязное, даже мы, посмотрите. – Она показывает нам свои закопченные руки.

– Это я нашел, – наконец вступает мальчик с бисерными бусами. – Я вырвал растение и проверил под ним. Думал, вдруг тот человек спрятал что-нибудь, что дорого стоит. Что-нибудь, что он украл и не хотел, чтобы его жена или мама увидели. Но там было вот это… – Он смотрит на мешок у себя в руках.

Бутылка-Бадшах берет мешок и достает синюю пластиковую коробку, забрызганную грязью и отходами. Коробка длиной с его предплечье и шириной меньше фута. Он открывает крышку, но держит коробку выше моей головы. Папа Аанчал ахает. Папа Омвира вскрикивает. Папа Кабира-Хадифы плачет.

– Это что?… – спрашивает Папа.

Бутылка-Бадшах смотрит на меня и опускает коробку пониже, чтобы мне было видно.

– Эта резинка для волос… твоей диди? – спрашивает он.

Внутри коробки множество вещей: пластиковое колечко, светящееся белым, бисерные ожерелья, черно-желтые сложенные очки, красные браслеты, ножные браслеты из местами потемневшего серебристого материала, ободок с красной бумажной розочкой, телефон «HTC» и под ним – белая резинка. Она может принадлежать диди, но может быть и чьей-то еще.

– Джай? – говорит Папа, его голос звучит тонко-тонко, как будто он просит милостыню.

– Это телефон Аанчал, – говорю я. – Светящееся кольцо – Омвира.

Папа Аанчал берет «HTC» и поворачивает его.

– Это Аанчал, – подтверждает он.

– Очки принадлежат моему сыну, – говорит аббу Кабира-Хадифы. – А красные браслеты – Хадифе, но я не уверен.

– Все вы пришли сюда в поисках своих детей, – говорит Бутылка-Бадшах и делает паузу, словно произносит речь. Я бы хотел, чтобы он говорил побыстрее. – Вы рассказали мне, что было на них надето. – Он смотрит на папу Аанчал. – Я помню, вы рассказывали мне про телефон вашей дочери. Вы попросили меня позвать вас, если я увижу, как что-то похожее продают с рук на базаре. А маленький мальчик, – теперь он смотрит на меня, – когда ты и твоя мать были здесь вчера, она рассказала мне про резинку твоей сестры. Как только дети принесли мне эту коробку и я увидел, что в ней, я сразу понял, что что-то не так.

– Мужчина, который закопал ее, где он? – спрашивает Папа.

– Увы, дети не проследили за этим человеком, потому что им потребовалось время, чтобы отыскать коробку. Когда они принесли ее мне, он уже ушел.

– Он был высокий, – говорит мальчик с бусами. – Как дерево.

– Очень высокий, – соглашается девочка-вертолет. – Выглядел как борец.

Дыхание застревает у меня в горле.

– У него были золотые часы? – выдавливаю я.

– Не знаю, – говорит мальчик-мусорщик. Он пьет из раздавленного пакетика мангового сока. Мне хочется выбить пакетик из его рук.

– Такой хатта-катта, здоровяк, – добавляет кто-то еще. Теперь я уверен.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Четвертака. Он знает Борца. Но я не могу ничего у него спросить, потому что он отошел и разговаривает по мобильнику, прикрывая рукой рот. Он не хочет, чтобы мы слышали, что он говорит.

Мама Бахадура и Пьяница Лалу, и моя Ма пробиваются сквозь толпу, чтобы добраться до нас.

– Что там, что там? – спрашивает Ма.

– Это коробка с несколькими вещами, которые, кажется, принадлежат пропавшим детям, – объясняет Бутылка-Бадшах.

Ма достает резинку для волос.

– Положи обратно, – говорю я ей. – Это улика.

– Здесь тебе не глупое шоу, – кричит на меня Ма. – Да что с тобой такое? Я больше ни секунды не выдержу тебя слушать.

Ма знает, что исчезновение Диди – моя вина. Горячие слезы текут из моих глаз. Папа прижимает меня к себе.

– Бахадур? – спрашивает мама Бахадура. Бутылка-Бадшах дает ей коробку, она ворошит вещи в ней и говорит: – Но здесь нет ничего от него.

– Что-то могло выпасть, пока дети играли с вещами, – говорит Бутылка-Бадшах. – Они не нарочно – они всего лишь дети. Они не понимали, что это.

Мальчик-мусорщик ревниво прикасается к своим бисерным бусам.

– Где вы это нашли? – спрашивает у детей мама Бахадура. – Отведите меня туда.

Двое из детей пускаются в путь через свалку. Ма Бахадура поднимает подол сари и следует за ними. Пьяница Лалу идет с ней, но падает в мусор, и ей приходится поднимать его. Это займет целую вечность. У нас нет времени. Мы должны найти Борца. Руну-Диди у него.

– Папа, – говорю я, – я видел этого человека в чайной Дуттарама. – Я смотрю на Ма. Она готовится снова закричать на меня, поэтому я стараюсь говорить коротко. – Я думаю, он живет недалеко от Шайтани Адды. Мы должны туда пойти.

Это просто догадка, но именно там произошли похищения, так что его дом должен быть поблизости.

– Мои дети пойдут с тобой, – говорит Бутылка-Бадшах. – Они узнают его, если увидят, не так ли?

Дети кивают, но их лица выглядят не особо уверенно.

Четвертак сообщает нам, что вызвал полицию. Они возьмут с собой бульдозеры, чтобы переворошить мусор на свалке и проверить его как следует. Но бульдозеры нужны для сноса наших домов, а не для поисков Руну-Диди. Ее в мусоре нет.

– Похититель из твоей партии, – говорю я Четвертаку, прежде чем Ма сможет меня остановить. – Ты его знаешь. Он выглядит как борец.

– Я сомневаюсь в этом, – Четвертак отвечает спокойно, но его кулаки сжаты, а костяшки побелели.

– Он работает в «Золотых воротах», но живет в нашей басти, – говорю я. – Он был на пудже Стук-Бабы. Я видел, как он разговаривал с твоим отцом.

– Многие люди разговаривают с моим отцом, – говорит Четвертак.

– Мы проверим около Адды, ладно, Джай? – говорит Папа, как будто извиняясь за меня.

– Я подожду полицию здесь, – говорит Бутылка-Бадшах.

Я смотрю на коробку в его руках. На ней уже слишком много отпечатков пальцев, и следы похитителя наверняка уничтожены.

– Разве ты не должен остаться здесь? – спрашивает Папа у Четвертака, следующего за нами со своей бандой. – Полиция не слушает нас, но она послушает тебя.

Четвертак тычет своим мобильником Папе в лицо.

– Они дадут мне знать, когда приедут сюда. Это займет некоторое время, особенно из-за того, что им придется брать бульдозеры. – Он подзывает меня указательным пальцем. – Как зовут этого похитителя? – спрашивает он.

– Не знаю, – говорю я.

Мне кажется, что он сейчас ударит меня, но он позволяет мне вернуться к Папе и Ма.

Люди, которые живут около Адды, говорят, что в этом районе всего один здоровяк-хатта-катта, и указывают нам на его дом. Мы стучим в дверь. Покрытый грязью черный велосипед прислонен к стене около ряда пустых канистр. Выходит Борец, он выглядит недовольным.

– Это он, – шепчу я Папе.

– Это был он, – подтверждает мальчик с бисерными бусами, горячо тряся головой.

– Арестуйте его, – кричит девочка-вертолет. Затем она с грустью смотрит на меня.

Четвертак и его банда хватают Борца за воротник. Он такой сильный, что поводит плечами, и они падают в кучу.

– Что вам нужно от моего мужа? – кричит какая-то женщина, выбежавшая из дома к Борцу. Ее сари перекручено, а браслеты ударяются друг о друга, когда она хватает Борца за рукав рубашки.

В нашем патруле достаточно людей, чтобы окружить его. Он не сможет побороть всех. Папа, я и Ма забираемся в его дом. Руну-Диди должна быть внутри.

В доме одна комната, как и у нас, и Диди в ней нет. Мама подавляет крик и ковыляет обратно на улицу.

Кто-то включает свет. Я проверяю под чарпаей, вытаскиваю из-под нее посуду. Банда Четвертака вскрывает банки из-под муки и высыпает из них содержимое. Крутятся и лязгают крышки; падают прибитые к стенам полки; голоса кружатся вокруг меня, как клубы дыма. Я поскальзываюсь на сахаре и соли, рассыпанных по полу, но все ползаю и ползаю, обыскивая каждый дюйм в поисках улик. Руну-Диди была здесь? Я не знаю. Папа с кем-то еще – с гладильщиком-валлой – роются в одежде: и в чистой, и в грязной. Остальные тоже хотят войти, но в доме и так слишком много людей. Папа Аанчал просит кого-нибудь из нас выйти, чтобы он мог поискать вещи своей дочери. Я выхожу, меня за руку держит Папа.

Воздух тяжелый, как студень, от веса криков, проклятий и ругани. Члены банды Четвертака связывают руки Борца веревкой. На его запястье золотые часы – они разбиты. Круговерть движений: сжавшиеся кулаки, напрягшиеся мышцы, машущие в воздухе ноги и руки, – все тянутся к нему, чтобы ударить. Шум стоит такой же, как от окровавленных ножей, рубящих мясо в лавке Чачи Афсала на Призрачном Базаре. Сердце слишком быстро стучит у меня в ушах.

Жена Борца кричит и плачет. Одна женщина кладет руку ей на горло и говорит ей заткнуться, а не то. Велосипед, который я заметил раньше, лежит на земле: рама сломана, а шины порезаны. Я вспоминаю царапины, которые заметил на запястье Борца в чайной Дуттарама. Что, если их оставили Бахадур и Омвир, пытаясь вырваться из его хватки? Сейчас он расцарапан везде, одна пунктирная красная линия ничем не отличается от другой.

Появляются четверо полицейских, включая старшего и младшего констеблей, которых я уже видел много раз. Четвертак отводит их в сторону поговорить. Старший констебль даже не смотрит на маму Бахадура, хотя забрал ее золотую цепочку.

Появление полиции не снижает накала в переулке. От нескончаемых пинков и ударов Борец падает на землю. Действие разворачивается словно в замедленной съемке. Опускается и поднимается смог; свет становится сине-серым; какой-то мужчина чешет подмышки; голоса хлещут воздух, спрашивая могут ли дети быть… нет, не мертвы! Жужжание в моих ушах становится громче. Кровь льется из разбитой губы Борца, но он не произносит ни слова. «Где дети?» – спрашивает каждый, кто наносит ему удар. Тысяча вопросов, но он молчит на каждый из них.

Я подбираюсь поближе к Четвертаку. Он говорит констеблям, что Борца зовут Варун. Варуна видели на нескольких мероприятиях «Хинду Самадж», но сам Четвертак его не знает, и его отец-прадхан не знает. Констебли задают детям-мусорщикам несколько вопросов: «Кто видел, как Варун закапывал коробку, что в ней, где она». Они ничего не записывают в тетрадь, в отличие от Пари.

– Где Руну-Диди? – кричу я.

Слова на вкус как ржавчина. Я не понимаю, что происходит. Я не могу думать как детектив, потому что я не он. Констебли смотрят на меня и отводят взгляды.

На велорикше прибывает прадхан. Полицейские встают вокруг него полукругом. Он складывает руки, говорит: «Спасибо вам, что приехали».

– Не могу поверить, что человек, который поклоняется нашему бабе, может оказаться преступником, – говорит прадхан. – Когда Эшвар позвонил и рассказал мне все, мое сердце было разбито.

Я не знаю, кто такой Эшвар, но тут до меня доходит, что это Четвертак.

Прадхан подходит к моей Ма и маме Бахадура, они встают. Папа Аанчал и гладильщик-валла выбегают из дома Варуна с пустыми руками.

– Он ваш друг, – говорю я и расталкиваю взрослые ноги, чтобы прадхан меня увидел. – Борец Варун. Я видел, как вы разговаривали с ним. Спросите его, где он держит мою диди.

– Эшвар сказал, что Варун кое-что делал для «Самадж», – говорит прадхан, обращаясь к толпе, но не ко мне. – Но в «Самадж» много членов, а я говорю со многими людьми, и боюсь, я не знаю этого парня лично. – Он даже не смотрит на Варуна. – Не сомневайтесь, мы все выясним. Даю вам слово.

– Но где моя дочь? – спрашивает Ма.

– Мой сын? – спрашивает мама Бахадура.

– Почему их вещи были в коробке? – спрашиваю я.

– Все в свое время, – говорит прадхан.

– Ждешь, пока мы все умрем? – спрашивает Ма, слова тихие и четкие. – Тогда настанет время начать что-нибудь делать?

Полицейские надевают наручники на Варуна с женой и говорят, что повезут их на свалку.

– Он покажет нам, что еще там спрятал, – объясняет нам один из полицейских. – Раз детей в его доме нет и он, кажется, оставил сувениры от каждого из похищенных, есть только одно логичное объяснение тому, что он с ними делал.

– Что, по их мнению, они там найдут? – спрашивает гладильщик-валла у моего Папы, когда мы следуем за процессией полицейских. – Наших детей там нет.

Он знает, что они ищут; мы все знаем. Мы слышим вопросы, которые полиция задает Варуну и его жене.

– Вы разрезали их на куски и бросили в мусор?

– Оставили их на съедение собакам и свиньям?

– Скажи мне, ублюдок. Я заставлю тебя говорить.

Люди выходят из своих магазинов посмотреть на нас. «Что здесь происходит?» – спрашивают они. Мусульманские лавочники комкают тюбетейки в шарики и отворачиваются от нас.

– Руну-Диди жива, – говорю я Папе.

Должно быть, Варун где-то спрятал Диди: может, на какой-нибудь заброшенной фабрике или складе. Торговец людьми продает тех, кого похитил, а не убивает их. Кому Варун продал Диди? Или Варун – это джинн, что принял форму человека?

Папа прорывается вперед и хватает Варуна за локоть.

– Моя дочь, Руну, где она?

Кровь стекает по разбитому лицу Варуна на его свитер. Он смотрит на Папу заплывшими глазами и ухмыляется.

На свалке полицейские вновь расспрашивают Бутылку-Бадшаха и детей-мусорщиков. Синяя пластиковая коробка теперь в руках полицейских; никто из них не надел перчатки.

– Откуда это у вашего мужа? – спрашивает женщина-коп у жены Варуна.

«Мы не имеем к этому никакого отношения», – отвечает та.

– Где вы их похоронили? – спрашивает другой полицейский.

«Нигде, мы ничего не знаем», – отвечает та.

Прадхан держится подальше от мусора, и, кажется, боится запачкать свою курту-пижаму. Он делает звонки, один за одним. Четвертак переправляет сообщения от него к полицейским и обратно.

Я не понимаю, почему они тратят время впустую. У меня чувство, что голова сейчас лопнет. Я говорю с мальчиком-мусорщиком, проходящим мимо.

– Пропавшие дети лежат в мусоре? – спрашиваю я.

– Разве бы мы не рассказали кому-нибудь, если бы они там были? – говорит он.

На свалку, тарахтя двигателем, въезжает полицейский джип. За ним следует желтый экскаватор и полицейский фургон с проволочной сеткой, защищающей окна. Еще больше полицейских, мужчин и женщин, чем я когда-либо видел раньше, вылезают из машин и топают сквозь мусор. С дверей джипа пропали буквы «P» и «O», и остались только «LICE»[59].

– Позвони отцу Чандни, – кричит один мужчина на другого. – Он должен быть на работе. Он просил позвонить ему, если у нас будут какие-нибудь новости.

– Сам звони, – говорит второй. – У меня нет его номера.

Полиция образует оцепление вокруг той части свалки, где дети-мусорщики обнаружили коробку. Варуна и его жену поместили в центр. К кордону движется экскаватор, его гусеницы сплющивают мусор, впереди болтается длинный ковш.

Мужчины и женщины из нашей басти идут следом за экскаватором. Полицейские щелкают пальцами, и цокают языками, и приказывают всем вернуться обратно.

Пожилая женщина бросает горсть почерневших овощных очистков в констебля, на рубашке которого нет нашивок со стрелами. Вскоре и все остальные швыряются в полицейских тем, что могут подобрать с земли: галькой, камнями, пластиковыми обертками, скомканными газетами, клочками одежды, тетрапаками.

– Предатели, – кричат люди. – Детоубийцы. Душегубы.

Камень ударяет в колено старшего констебля, и он прыгает на одной ноге. Мне хочется, чтобы нога была сломана.

– Остановитесь, остановитесь, – умоляет всех Четвертак. – Они здесь, чтобы делать свою работу. Позвольте им работать.

Старший констебль хромает сквозь мусор к джипу.

– Если сделаете это еще хоть раз, мы уедем. И заберем бульдозер, – кричит он.

Его крик останавливает поток камней. Две девчонки-мусорщицы делят грязную морковку, хихикая после каждого укуса. Звук бульдозера разгоняет свиней.

Бутылка-Бадшах ходит взад-вперед, осматривая свое королевство, веля своим ребятам не копаться в мусоре перед носом полиции.

– Не то окажетесь в детском доме, – предупреждает он.

Мы ждем, и ждем, и ждем – я, и Папа, и Ма. Мы плачем по очереди. Сначала плачу я, потом Ма, а потом Папа.

– Мои мальчики и девочки – настоящие герои, – говорит Бутылка-Бадшах мужчине из нашего патруля. – Если бы не они, этого преступника никогда бы не поймали. Я всем это говорю, потому что к завтрашнему дню про моих ребят все забудут, а «Хинду Самадж» присвоит заслуги себе.

Бадшах замечает меня между Ма и Папой и протягивает свою руку в золе, чтобы потрепать меня по волосам. Я кутаюсь в мамино сари и свитер на пуговицах, который она носит поверх него.

– Не волнуйся, дочка, – говорит Бутылка-Бадшах моей Ма. – Полиция задает правильные вопросы. Наконец-то.

Женщина-полицейский в рубашке и брюках цвета хаки, держа дубинку в одной руке и фуражку в другой, подходит поговорить с Ма о Руну-Диди.

– Вы даже не открыли дело, – говорит Ма. – Вот почему люди так злы.

– Я c чауки, с полицейского поста, – говорит женщина-полицейский. – Он подчиняется большому полицейскому участку, и мы не можем указывать людям из участка, что делать.

Женщина-полицейский похлопывает Ма по локтю. Кажется, им обеим неловко.

Проходит час или около того, я точно не знаю. Бульдозер продолжает передвигать мусор туда-сюда. Они ничего не нашли. Я не понимаю, какая эта новость: хорошая или плохая. Те из ожидающих, чьи семьи невредимы и у которых никто не пропал, болтают вокруг нас, строя из себя детективов. Почему Варун это сделал, когда он это сделал, как он это сделал? Это словно игра для них, игра в угадайку.

Я не могу больше слушать этих людей. Ма тоже не может больше терпеть. Она встает и мчится к Варуну. Я бегу за Ма, Папа тоже. Руну-Диди добежала бы в четыре раза быстрее нас.

Мусор вокруг шипит и чем-то брызжет, когда мы бежим по нему, кусает наши стопы, пытается сбить нас с ног. Две коровы бредут от нас прочь.

Мы добираемся до оцепления.

– Попросите этого человека сказать мне, где моя дочь, – кричит Ма.

Женщина-полицейский, которая сказала, что она с чауки, стоит перед Ма, ее ладонь в дюйме от маминого лица.

– Потерпите, – говорит она. Она не позволяет Ма двинуться дальше.

Взволнованно лают собаки. Самосы здесь нет, наверное, он сейчас под тележкой самосы возле чайной Дуттарама. Варун качается, словно пьяный, темная кровь выступает вокруг его рассеченной брови. Его жена плачет.

Ковш бульдозера снова ворошит мусор. На поверхность выныривает черный пластиковый пакет.

– Что это? – кричит голос рядом с моей Ма. Это папа Аанчал.

Полицейский поднимает грязный пакет голыми руками, развязывает его и переворачивает вверх дном. Из него вываливается куча дисков со старыми индийскими фильмами.

– Что ты сделал с моей Аанчал, зверь? – кричит папа Аанчал.

Глаза Варуна полузакрыты. Его подбородок опускается на грудь. Полицейский подталкивает его дубинкой. Он встает ровно.

Уже давно перевалило за полдень, но сорок восемь часов все еще не прошли. Бутылка-Бадшах просит своих детей-мусорщиков разложить на земле мешки, чтобы мы могли сесть. Я знаю, что Руну-Диди здесь нет, но Варуну известно, где она, и может быть, если он с изрезанной камнями кожей простоит посреди свалки достаточно долго, то правда вырвется из его рта.

Приходят мама и папа Чандни. Люди окружают их, как коршуны.

Прадхана тут больше нет. Я не видел, как он ушел. Четвертак остался за главного. Его банда приносит ему с Призрачного Базара пластиковые пакеты с едой.

Приходят Пари с мамой, которая, должно быть, пораньше ушла с работы, чтобы забрать Пари из школы. Фаиза с ней нет.

– Мы слышали, – говорит Пари. Ее мама всхлипывает.

Я двигаюсь, освобождая Пари место на грязно-белом мешке. Она садится, прижавшись своим плечом к моему, и кладет свою руку в мою.

– Как прошел твой экзамен? – спрашиваю я.

– Нормально, – отвечает она.

Я не спрашиваю, думает ли она, что Варун – джинн. Я знаю, что она скажет.

Пьяница Лалу зажимает одну ноздрю указательным пальцем и стреляет соплями из другой. Ма и мама Бахадура разговаривают, опустив головы, их щеки влажные. Прибывает еще один джип и еще больше полицейских в нем. Варун падает на землю. Полицейские приводят его в чувство пинками и водопадом плевков, которые он не может стереть из-за наручников.

– Не надо, не надо, простите, простите, – кричит его жена.

Ма встает и бродит по мусору, как призрак. В подошве ее левого тапочка застряла рыбья кость. Мама Пари ходит рядом с ней и повторяет: «Руну вернется, я знаю». Но она плачет, когда говорит это.

– Вот бы моя ма перестала, – говорит Пари.

Воздух становится холоднее. Смог лижет нас грязно-серым языком, и мы трем красные глаза. Что полиция прячет за оцеплением? Они нашли тела? Руну-Диди там, в пластиковом пакете? Я не могу думать об этом, я не стану думать об этом. Бульдозер рычит, гудит и пищит, когда двигается назад и вперед, тарахтит и кашляет.

– Темнеет, хаан, – говорит Пьяница Лалу. В это время он, наверное, обычно идет в магазин дару за своей вечерней порцией выпивки.

– Уходи, если хочешь, – говорит мама Бахадура. У нее в голосе такое же отвращение, какое чувствую я.

Приходят Фаиз и Ваджид-Бхай. Они говорят, что услышали от людей в басти и лавочников Призрачного Базара, что случилось.

– Разве тебе не надо на работу? – спрашиваю я у Фаиза. Я знаю, что днем он продает розы, а вечером идет раскладывать товары по полкам кираны.

– Не сегодня, – отвечает он. Он садится на самом краю нашего мешка, большая часть его тела оказывается на усыпанной отходами земле. Его руки все порезах от шипов, а голос хриплый, наверное, из-за выхлопных газов на шоссе.

– Вы не ходили в полицию? – спрашивает Пари Ваджид-Бхая. – Они не могут продолжать держать Тарик-Бхая в тюрьме, раз этого человека, – она показывает на оцепление, – поймали с поличным.

– Говорят, это займет какое-то время. Но Тарик-Бхая освободят, я уверен. – Голос у Ваджид-Бхая радостный, хотя он старается сделать лицо бесстрастным. Острый камень катится вниз по моему горлу.

Прадхан возвращается на свалку. Разговаривает с полицией. Затем хлопает в ладоши, чтобы мы знали, что он будет произносить речь.

– Варун и его жена будут доставлены в полицейский участок, – говорит он. – Они отказываются говорить, а полиция не нашла ничего на свалке.

– Они что, не могут привезти прожекторы и продолжить работу ночью? – спрашивает папа Чандни.

– Они вернутся завтра, – говорит прадхан. – Вы же видели, как неустанно Эшвар – мой сын – работал сегодня ради вас. Я тоже сделал все, что мог. Помните пуджу, которую я организовал? На наши молитвы потихоньку отвечают.

– Но наши дети, – говорит аббу Кабира-Хадифы. – Моя жена, она скоро родит, она не сможет выдержать такого напряжения.

– А как насчет Руну? – спрашивает Папа.

– Полиция должна завершить формальности возбуждения дела против Варуна и его жены, – говорит прадхан. – Есть определенные процедуры, которым нужно следовать. Позвольте им делать свою работу.

– Если бы они делали свою работу, мы бы не оказались здесь сегодня, – говорит какой-то мужчина.

– Так давайте не будем противодействовать полиции, – говорит прадхан. – Я лично пойду в участок и проверю, все ли они делают правильно.

– Дуттарам говорил, что Борец работал в высотке. Помнишь, как она называлась? – спрашивает меня Фаиз.

– «Золотые ворота», – говорю я.

– Может, он запер Руну-Диди в этом здании, – говорит Фаиз.

– Его леди-босс не позволила бы ему сделать это, – говорю я, но потом думаю про плохих леди-боссов, которых видел в «Полицейском патруле». Я полный тупица, что забыл о такой важной вещи. Как я мог забыть? Наверное, я схожу с ума. Не могу ясно додумать ни одну мысль.

Я рассказываю Папе и Ма о хайфай-квартире. Фаиз говорит, что иногда квартиры стоят пустые целую вечность, потому что хайфай-люди живут за границей или в другом городе и приезжают только изредка. Ма говорит, что это правда. Папа повторяет все прадхану и Четвертаку, которые готовятся уйти.

– Мы должны туда пойти, – говорит Папа.

– Нам нельзя ждать, – говорит Ма. – Моя дочь может быть там прямо сейчас.

– В этом здании живут только очень уважаемые люди, – говорит прадхан, он выглядит раздраженным. – Я уверен, они даже не знают про эту басти. Не их вина, что их слугу арестовали.

– Но вы, конечно, можете попросить полицию проверить, – говорит Папа.

– «Золотые ворота» – это не тебе не чайная лавка, в которую можно зайти купить стакан чая в любое время, когда захочешь, – говорит прадхан.

Полиция заталкивает Варуна с женой в кузов фургона. Люди кричат ему оскорбления, зовут его уродом и ублюдком.

Когда полицейские машины и бульдозер уезжают, гладильщик-валла говорит:

– Они так ничего и не сказали нам про наших детей.

– Сейчас я поеду в полицейский участок, – говорит прадхан. – Поговорю с ними об этой истории с «Золотыми воротами». Я вам позвоню.

Четвертак просит одного из своих лакеев записать телефонный номер каждого. Затем они уходят.

Прошло уже почти сорок восемь часов, а мы до сих пор не знаем, где Руну-Диди.

Свалка как море

шелестящей черноты, не считая угольных костров, светящихся оранжевым. Пари дергает меня за руку.

– Нам нужны ответы, – говорит аббу Кабира-Хадифы. – Мы должны заставить людей из «Золотых ворот» распахнуть ворота.

– Давайте покажем им, из какого мы теста, – говорит папа Аанчал, стуча в грудь.

– Вперед, – говорит Пьяница Лалу, но направляется в сторону свалки. Мама Бахадура бежит за ним и приводит обратно.

Наша длинная процессия отправляется в путь, минуя Бутылку-Бадшаха, который теперь сидит, откинувшись на троне-чарпае перед своим домом.

– Будьте осторожны, – кричит он нам вслед.

К нашей группе присоединяются незнакомцы, возможно, привлеченные гневом, звучащим в наших шагах. Наверное, их день был обычным и скучным, как мои когда-то, и теперь они хотят стать свидетелями драки, чтобы было что рассказать завтра в чайной.

За свалкой начинаются первые из хайфай-зданий, а дороги становятся широкими и ровными. Они выложены асфальтом, вдоль них высажены деревья ним и кассии. Пари и Фаиз держатся рядом со мной. Не хочу, чтобы они видели мою грусть, но я рад, что они здесь.

Стая бездомных собак лает, преследуя вражеских собак по другую сторону темной дороги. Самоса никогда бы не облаял никого вот так.

Мы достигаем съезда, который ведет к «Золотым воротам». Вдоль него стоят уличные фонари и растения, запертые в клетки. Само здание – это нагромождение кремового и желтого, а не золотого. Я представляю, как Руну-Диди прижимается лицом к окну одной из квартир, а ее дыхание оставляет туманный кружок на стекле.

Папа и другие мужчины из нашей басти разговаривают со сторожами, у которых два поста – у въездных и выездных ворот. Вокруг нас жужжат остроносые камеры видеонаблюдения. Хайфай-люди проезжают мимо шлагбаумов в своих блестящих машинах и джипах. Специальные наклейки «Золотых ворот» наклеены на их ветровые стекла, чтобы сторожа могли сразу понять, что их хозяева тут по праву.

– Как кто-то мог скрытно протащить Бахадура, Аанчал и Руну-Диди через все это? – спрашивает Пари. – От них был бы шум.

– Если бы у Варуна была машина, он мог бы спрятать их внутри, – говорит Фаиз. – Они не смотрят на задние сиденья. – Он указывает на сторожей. – Если ты живешь здесь, они знают твое лицо и впускают тебя. Но откуда у Варуна взяться машине?

Неоткуда. У него есть только велосипед. Означает ли это, что Руну-Диди здесь нет?

Папа и остальные все еще разговаривают со сторожами, их голоса и руки взмывают в воздух. Один из сторожей говорит: «Это ваше тамаша-шоу слишком затянулось, мы звоним в полицию».

– Звоните, – говорит папа Аанчал. – Думаете, нам не все равно?

Звук сирены заставляет нас обернуться. В кои-то веки полиция повсюду.

Между людьми в толпе как раз достаточно просветов, чтобы я увидел, как ботинки полицейского шагают по подъездной дорожке. Обувь коричневая, а не черная, как у констеблей, так что этот полицейский – инспектор. Мужчина, стоящий на балконе квартиры на первом этаже, снимает нас на телефон.

Инспектор полиции разговаривает со сторожами, затем поворачивается к нам и говорит, что он позвонил владельцу квартиры в пентхаусе, где работал Варун.

– Владельца сейчас нет, но мы все проверим, уверяю вас, – говорит он. – Пожалуйста, помните, тут живут важные люди. Давайте сведем шум к минимуму.

Мы снова ждем. Пари узнает от кого-то, что квартира в пентхаусе означает самая-самая лучшая квартира.

«Убереги мою дочь», – молится Ма рядом со мной. Она повторяет молитву девять раз, как делала весь день.

Я смотрю вверх. Я представляю, как Руну-Диди распахивает окно на балконе самой верхней квартиры и прыгает, и мы все бежим, чтобы поймать ее, прежде чем она ударится головой о землю.

Подъезжает еще один полицейский фургон. Констебли неторопливо прохаживаются, как будто гуляют по парку.

– Что случилось с этим парнем, Варуном? С его женой? – останавливает Пари одного из них.

– Их посадили, – отвечает констебль. – Они больше никогда не увидят небо.

– Да кому охота видеть такое небо? – говорит его друг и смеется. – Оно полно отравы. В тюрьме им лучше – не будут дышать этим воздухом.

Толпа у «Золотых ворот» растет. Я не знаю, откуда прибывают люди, из нашей ли они басти или из другого места.

Сторожи впускают серебристую машину размером с джип, но она останавливается сразу за воротами. Пари, Фаиз и я пихаемся и пробиваемся к ограде, чтобы видеть, что происходит. Ма, мама Пари и Ваджид-Бхай идут с нами.

Из машины выходит женщина, одетая в бело-золотистый сальвар-камиз, шелковистые черные волосы падают ей на плечи, на ногах у нее сандалии на каблуках, высоких, как карандаши. В левой руке она сжимает черную сумочку, а в правой – мобильный телефон. Инспектору позволено поговорить с ней. Я не вижу лица женщины отчетливо. Она машет руками в нашу сторону, на толпу из басти, и продолжает звонить и отвечать на звонки по мобильному.

Становится темнее. Инспектор заканчивает свой разговор с женщиной и выходит за ворота. Ее машина-джип исчезает за стенами. Сторож предлагает инспектору пластиковый стул, и инспектор встает на него, как на пьедестал. Констебли крепко держат стул за ручки и спинку.

– Мадам ужаснулась и опечалилась, узнав о трагедии в вашем поселении в трущобах, – говорит инспектор. – Она очень важный человек, друг нашего полицейского комиссара. – Инспектор прикасается к загнутым вверх краям густых усов, разводя большой и указательный пальцы в стороны. Стул качается, констебли хватаются за него еще крепче. – Эта добропорядочная гражданка не имеет никакого отношения к исчезновениям. Однако из любезности мадам примет меня в своей квартире, которая, как она говорит, была куплена совсем недавно в качестве инвестиции. Мадам нечасто останавливается здесь, потому что у нее несколько квартир. Мадам совершила ошибку, наняв преступника, который в настоящее время находится у нас в камере предварительного заключения. Пожалуйста, поймите, его семья работает на семью мадам уже три поколения. Они родом из одного места. Когда мадам искала, кто будет приглядывать за этой квартирой, ей назвали его имя. Нанять его – было ее единственной ошибкой. Она глубоко сожалеет об этом. И сейчас мадам достаточно великодушна, чтобы позволить мне войти без ордера. Мы все тщательно проверим. Мы просим вас о сотрудничестве. Если мы что-нибудь найдем, то немедленно сообщим вам об этом.

Слишком длинная речь всех растревожила. Бормотание несется сквозь толпу, кружится, набирает силу и превращается в крик.

– Нет, – говорит кто-то, поднимая кулак.

– Мы должны увидеть своими глазами, не держит ли этот монстр мою дочь связанной там внутри, – говорит Папа. Он стоит возле поста сторожей у въездных ворот.

Папа Аанчал, и гладильщик-валла, и Пьяница Лалу, и аббу Кабира-Хадифы соглашаются и такими же громкими голосами требуют, чтобы их тоже впустили. Констебли помогают инспектору спуститься со стула. Он звонит по телефону. Затем объявляет, что мадам, конечно, великодушная и добрая женщина, но она не может позволить всякому сброду шататься по ее квартире, которая стоит от пяти до десяти крор.

– Позвольте нам делать нашу работу, – говорит он. – Пожалуйста, просто подождите тут.

– Сколько нулей в десяти крорах? – спрашивает Фаиз у Пари, пока инспектор и констебли заходят в ворота.

– Восемь, – говорит она. Ей не нужно считать на пальцах.

Рана на моей ладони жжется. Я стою в стороне от всех, слезы текут по щекам. Я чувствую себя таким одиноким. Брат и сестра Бахадура хотя бы остались друг у друга.

– Как и ожидалось, дом мадам пуст, – говорит инспектор, выходя.

– Где моя Руну? – кричит Ма.

– Где Чандни? – спрашивает мама Чандни.

Другие люди подбирают ее слова и наши слова и бросают их в инспектора: «Чандни-Руну, Аанчал-Омвир, Бахадур-Кабир-Хадифа, где они, где они?»

– Их здесь нет, – говорит инспектор. – А сейчас я предлагаю вам разойтись, в противном случае мы будем вынуждены принять меры.

– Вы ничего не сделали для нас, – кричит гладильщик-папа Омвира. – Ничего. Вы так и не стали искать наших детей.

– Ничего из этого не случилось бы, если бы вы послушали, – говорит папа Аанчал.

– Послушали, – вторит Пьяница Лалу.

Я слышу, как что-то разбивается. Это камень попал в фару полицейского джипа. Кто его бросил? В воздух зигзагом взлетает ветка, мои глаза следуют за ней, пока она не сбивает фуражку с головы инспектора. Люди швыряют все, что могут, в полицию, сторожей и в балконы квартир.

Один камень попадает в лоб сторожу, и кровь из него хлещет, как вода из широко открытого крана. Другие сторожа надувают щеки и свистят в свистки, висящие на шеях. Повсюду толкотня, и распихивание локтями, и драки. Нас с Пари и Фаизом сминают, словно тесто-атту. Мамины руки крепко сжимают мои пальцы. Папу я не вижу.

Люди опрокидывают клетки вокруг растений, обламывают ветви и, тряся ими, как копьями, наступают на сторожей. Полицейские машут дубинками. Мы проталкиваемся сквозь них и, поскольку нас очень много, им не удается нас остановить. Мы перепрыгиваем через барьеры, проходим сквозь посты сторожей, распахиваем ворота. Мы вбегаем в них: Ма, и Ма Пари, и Пари, и Фаиз, и Ваджид-Бхай, и я. Я понятия не имею, что нам теперь делать.

– Руну должна быть здесь, – говорит Ма.

– Сотрем их башню в пыль, – кричит кто-то.

Я слышу сирены, крики, удары дубинок о плоть, хлопки в ладоши и плач людей, прижимающих шарфы, и шапки, и маски-платки к кровоточащим головам, рукам и ногам. Стайки хайфай-людей выскакивают на балконы, снимая нас на телефоны. Сквозь стекло дверей, которые ведут в холл «Золотых ворот», я вижу группу женщин из нашей басти, которые, должно быть, работают в здании.

С потолка свисает золотая люстра, а два бело-золотых вентилятора вращаются по обе стороны от нее. Пол белый и глянцевый, как зеркало. Высокие растения ветвятся в белых горшках по углам, их листья такого богатого зеленого оттенка, какого я никогда раньше не видел, даже на деревьях в деревне Наны и Нани или Дады и Дади.

– Гита, Радха, – кричит Ма.

– Мира, – зовет мама Чандни.

Женщины из басти, работающие в «Золотых воротах», открывают стеклянные двери, на которых нет ни единого пятнышка. Они говорят нам много вещей одновременно: «Что-то странное творилось в квартире на верхнем этаже в последние месяцы».

«С тех пор, как эта мадам купила квартиру. Уже шесть или семь месяцев».

«Охранник сказал, что в квартиру на верхнем этаже приезжает доставка даже поздно вечером. Даже после полуночи».

«Варун говорил, что это новая мебель, говорил, что хозяйка устанавливает полки, столы на кухне. А кто будет проверять, правда это или нет?»

«Сторожа вечно сплетничают про нее. Говорят, что она каждую ночь водит к себе в квартиру разных мужчин. Но это трудно узнать наверняка. Нам не видно их лиц, даже по камерам. Мужчины сидят на заднем сиденье, когда она проезжает на внедорожнике мимо шлагбаума».

Кто-то стонет позади меня. Это мама Бахадура.

– Мы должны выяснить, нет ли внутри наших детей, – говорит один из мужчин.

Мы вбегаем в здание. Мы быстрее, чем взрослые: Пари, Фаиз и я. Заходим в лифт. Мы потеряли мам, и пап, и Ваджид-Бхая, но это не важно, потому что некоторые люди из басти тоже попали в лифт с нами. Фаиз нажимает на самую верхнюю кнопку: 41. Мы едем вверх, выше и выше, быстро, как ракеты. У меня в голове легкость. Я прислоняюсь к поблескивающей стальной стене. Я принюхиваюсь к запаху металла, как Самоса. Мой нос пытается учуять Диди.

Лифт открывается в квадратную комнату с мраморным полом и блестящей черной дверью. Мы звоним в дверной звонок, стучим и пинаем дверь, пока не начинают болеть ноги, и леди-босс открывает нам, ее мобильный по-прежнему прижат к уху. Мы мчимся мимо нее. Ей все равно не остановить нас; позади нас другие люди, они загоняют ее в угол, толкают ее к стене.

Одна чачи хватает телефон леди-босс и передает его чаче, тот с улыбкой прячет его в карман джинсов. Телефон все звонит и звонит.

Окна в квартире тянутся от пола до потолка. Все выглядит маленьким отсюда: торговые центры, и дороги, и белые и красные огни машин, и, может быть, даже наша басти, но я не уверен, где она. Людей мне не видно. Поезд, несущийся по Фиолетовой ветке, – словно игрушечный и едет по игрушечному мосту.

Пари хватает меня за руку.

– Не стой просто так, – говорит она. – Соберись.

Мы оглядываемся. Все в идеальном порядке. Подушки ровно лежат на кремовых диванчиках. Лампочки, вмонтированные в потолок, сияют, как множество маленьких солнц, слишком ярких, чтобы на них смотреть. Свежие и ароматные желтые розы прижимаются друг к другу в черных вазах. Металлические скульптуры птиц, животных и богов неподвижно сидят на деревянных полках, встроенных в стены. Коврики на полу мягкие, как облака.

– Полиция посадит всех вас в тюрьму, – угрожает леди-босс.

Тогда я вспоминаю, зачем я здесь. Я забыл. Странно, что остальные люди из басти ведут себя так же, как я. Мы все стоим, разинув рты. Наши ноги и руки двигаются слишком медленно в этой комнате, которая больше двадцати наших домов, вместе взятых. Хайфай-квартира творит с нами какую-то черную магию, что мешает нам думать; может быть, так дети и оказались в ловушке.

– Руну-Диди? – зову я. Потом говорю громче: – Руну-Диди? Руну-Диди?

Отпечатки наших пальцев и ног уничтожат улики, но что поделать? Какой-то человек, который говорит, что уже осмотрел всю квартиру, кричит: «Детей тут нет». Наверное, он знает заклинание, что защищает от черной магии.

Леди-босс кричит: «Охрана, охрана, есть тут кто-нибудь, кто-нибудь?»,– потом говорит:

– Я знаю вашего прадхана. Вы не увидите своих домов, когда вернетесь вечером. Я уничтожу всю вашу вонючую трущобу.

– Я проверю кухню, – говорит Пари – мы видим ее с того места, где стоим. – Фаиз, проверь спальню, а ты, Джай, осмотри другие комнаты, что у них тут есть.

Мы даже не знаем, сколько комнат в этой квартире и зачем они нужны.

Сквозь узкий коридор я бегу в другую комнату: это спальня с большой кроватью, на которой могут спать человек пять зараз, и деревянным шкафом с четырьмя дверцами, занимающим целую стену. Я проверяю под кроватью. Белая простыня хрустит. Синие, как павлины, подушки пахнут новым. Я открываю двери шкафа. Сари, сальвар-камизы, простыни, мужские рубашки и брюки аккуратно сложены на каждой полке.

Я выхожу на балкон, который граничит со спальней. Там ничего нет, за исключением растений в синих горшках и двух стульев по обе стороны от низкого столика. Ветер здесь сильнее, и он обжигающе-холодный. Уши болят. Я дрожу, вглядываюсь в смог, кричу: «Руну-Диди, Руну-Диди»,– и не получаю ответа – неважно, сколько раз я зову ее по имени, – и возвращаюсь внутрь.

За дверью в спальне я нахожу потайную ванную с двумя раковинами, ванной и душем. Пол из плитки блестящий и сухой; никто не пользовался этой ванной.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, двое мужчин из басти врываются в комнату. «Глянь на вентилятор, глянь на кондиционер, глянь на эту простыню – она что, из шелка? Как думаешь, сколько стоит эта кровать? Один лакх? Три лакха?» – спрашивают друг друга мужчины. Они плюхаются на кровать и говорят: – «Аррей-ваах, как же мягко».

Я слышу, как Пари зовет меня и Фаиза. Ее поймала леди-босс? Я бегу из комнаты, через коридор, в котором толпятся чачи из басти, на кухню, где все серо-голубого цвета. Люди распахивают шкафчики и крадут ложки, и масалу, и даже кубики сахара и банки для соли. Один мужчина заправляет бутылку дару за пояс брюк.

Пари стоит на коленях на полу у раковины, склонив голову над ведром. Фаиз рядом с ней.

– Что это? – спрашивает он. – Ты в порядке?

Пари показывает нам, что в ведре: щетки, пластиковые бутылки с жидким мылом, губки и тряпки. Под всем этим лежат три темно-коричневых стеклянных бутылочки с этикетками, которые трудно читать. У меня занимает целую вечность понять, что на одной из этикеток написано: «Хлороформ ЛР». Этикетки на бутылках поменьше гласят «Мидазолам Инъекция БП» и «Мезолам 10 мг». Я не знаю, что это значит.

– Почему тут это? – спрашивает Пари.

– А что это? – спрашивает Фаиз.

– Директор говорил о шприцах и снотворных, помнишь? – говорит Пари. – Может, тебя не было в школе в тот день.

– Фаиз был, – говорю я. – Это было до того, как Тарик-Бхая арестовали.

– Хлороформ усыпляет, – говорит Пари. – Даже навсегда.

– Не трогай бутылки, – говорю я. – Отпечатки пальцев. Улики.

– Значит ли это, – спрашивает Фаиз, – что леди-босс крала детей? Они с Варуном вместе занимались похищениями? Это была их штаб-квартира?

– Но, – говорит Пари, – эта женщина – друг прадхана и комиссара полиции. Это что, значит… что это значит? Они знали, что она преступница, и ничего не сделали?

– Где она держала Руну-Диди? – спрашиваю я.

– Мы найдем ее, – говорит Пари. – Леди-босс теперь придется рассказать правду полиции.

– Снимите это на видео, – говорит Фаиз чаче, который достает из ящика ножи и осматривает их против света, видимо, решая, какой из них умыкнуть из квартиры. – Видите, эта бутылка со снотворным лекарством. Варун, должно быть, использовал его, чтобы похитить детей и притащить их сюда, своей леди-босс.

Чача откладывает нож и делает то, что просит Фаиз. Полицейские констебли вбегают на кухню, высоко держа дубинки, тяжело дышат, кричат: «Вон отсюда сейчас же, обезьяны».

– У нас есть доказательства, что мадам из этой квартиры, лучший друг вашего комиссара, виновна. Она похитительница детей, – говорит им Пари.

– Мы уже сняли все на видео, – добавляет Фаиз, – и отправили его тысяче человек. Вам не удастся стереть его.

Полицейские опускают дубинки. Они просят людей на кухне расступиться. Тот чача, что снял видео, остается.

– Посмотрите на эти этикетки, – говорит Пари полицейским. – Эти лекарства, они заставляют людей уснуть. Почему эта женщина держала их у себя в квартире? Это незаконно. Вы должны арестовать ее.

Кухня погружается в тишину, за исключением чего-то гудящего – может быть, холодильника или лампочки. Полицейский пытается коснуться ведра, но Пари останавливает его.

– Где ваши перчатки? – спрашивает она.

– Наверное, это Варун спрятал здесь бутылки. Вы что думаете, леди-босс есть дело до мусора под кухонной раковиной? – спрашивает он в ответ.

Во мне растет крик, и я чувствую, что сейчас взорвусь и забрызгаю потолок. Я встаю и подношу руку к кухонному столу, где стоит черная миска, наполненная апельсинами. Я подталкиваю ее к краю, пока Пари разговаривает с полицейскими. Я роняю ее. Миска разбивается. Апельсины катятся по полу, останавливаясь у ног людей.

Папа, и Ма, и мама Пари, и Ваджид-Бхай входят на кухню.

– Пари, – кричит ее мама. – Я думала, ты пропала.

– Руну-Диди здесь нет, – говорю я Ма и Папе.

В гостиной инспектор объясняет леди-босс, что отправиться с ним в полицейский участок – в ее интересах.

– Я не могу гарантировать вашу безопасность здесь, – говорит он. Затем приказывает нам уйти, не то мы будем арестованы. – Вы видите, детей здесь нет. Мадам не в ответе за то, что сделал этот мерзкий человек. Но мы все равно заберем ее на допрос.

Папа и Ваджид-Бхай вылавливаютт нас из толпы, широко расставив руки. Мы спускаемся на лифте, проходим мимо входа, усыпанного стеклом, сквозь ворота и сломанный шлагбаум. Телевизионные фургоны припаркованы на обочине дороги позади полицейских машин. Под уличным фонарем стоит репортерша с микрофоном. Оператор говорит ей сдвинуться немного влево.

– Это покажут по телевизору, – говорит мама Пари с удивлением. – Теперь полиции придется что-то делать.

– Слишком поздно, – отвечаю я невольно, но после того, как это произношу, я понимаю – это правда.

Всю зиму смог воровал

цвета нашей басти, и теперь все стало серо-белым, даже лица Ма с Папой, когда женщина из новостей пихает микрофон в их лица. Я стою у двери Шанти-Чачи, наполовину спрятавшись за чачи.

Прошло три дня с тех пор, как мы нашли бутылки со снотворным в квартире леди-босса в здании «Золотые ворота». Наша басти стала знаменитой, а также знаменитой в плохом смысле. Каждый час новый телевизионный фургон останавливается на Призрачном Базаре. Репортеры, которые выглядят совсем немногим старше Руну-Диди, болтаются повсюду со своими операторами и разговаривают со всеми, кто соглашается с ними говорить.

Журналистка, которая сейчас берет интервью у Ма и Папы, пишет историю о родителях пропавших детей. Она нам так сказала. Папа держит в руках фото Руну-Диди, которое мы показывали полиции. Ма прижимает паллу своего сари ко рту.

– Мы просто хотим, чтобы нам вернули нашу дочь, пожалуйста, – говорит Папа, придвигая фото Диди поближе к камере. Его обычно слишком громкий голос теперь такой тихий, что микрофон едва может его уловить.

Журналистка откидывает волосы назад.

– Говорите громче, – произносит она одними губами.

– Наша дочь, пожалуйста, верните ее, – говорит Папа. Потом он и Ма смотрят в камеру в тишине. Репортерша жестами показывает женщине-оператору, как перерубает себе горло.

Шанти-Чачи подзывает репортершу.

– В полиции вам рассказали, почему они так долго игнорировали наши жалобы? Они сказали, почему не искали ни одного из пропавших детей больше двух месяцев?

Операторша фокусируется на Шанти-Чачи.

– Полиция отпустит хозяйку квартиры, потому что она богата? – спрашивает чачи. – Куда она дела наших детей?

– Ты это сняла? – спрашивает журналистка у операторши, та кивает.

Журналистка поворачивается спиной к чачи и говорит в камеру: «Жители этих депрессивных трущоб обвиняют полицию в бездействии. Возникает вопрос о роли госпожи Ямини Мехра, хозяйки квартиры в пентхаусе „Золотых ворот“ стоимостью семь крор. Госпожа Мехра заявила, что не знала о гнусных делах своего слуги Варуна Кумара в ее квартире. Тем временем слухи о мотивах Варуна Кумара распространяются как лесной пожар. Был ли он частью сети торговцев детьми или черного рынка внутренних органов? Что он делал с похищенными? Почему хранил сувениры в память о своих жертвах, что, как отмечает полиция, характерно для серийных убийц?»

Ма падает на землю. Женщина-оператор наклоняется, чтобы заснять ее горе и показать его в девятичасовых новостях. Шанти-Чачи бежит к Ма и кладет руку ей на спину прежде, чем это делает Папа.

– Да как вы можете жить сами с собой? – кричит Шанти-Чачи на оператора. – Вы хотите, чтобы мы плакали, рвали волосы, били себя в грудь. Что вы за это получите: повышение, большую премию к следующему Дивали?

Женщина-оператор встает.

– Пойдем в другой дом, – говорит ей репортерша.

– Да, уходите, вам это будет очень легко, – говорит Чачи. – А мы останемся тут: и сегодня, и завтра, и послезавтра. Вы про нашу жизнь рассказываете, как будто это просто очередная история. Вы это вообще понимаете?

Подруги Руну-Диди приходят проведать нас. Они здесь, а Диди нет, и это кажется таким неправильным. Ма просит их присесть на кровать, а мы втискиваемся по углам нашего дома. Девушки не знают, что нам сказать; мы не знаем, что сказать им. Будильник Ма неловко тикает, его медленные стрелки показывают неправильное время. Кажется, сейчас утро, и ночь, и вчерашний день, и завтрашний, и прошлая неделя, и следующая неделя – все вместе.

Папа спрашивает подруг Диди, не видели ли они, как Варун Кумар бродил вокруг школы. Они говорят, что нет. Я видел его так много раз, я говорил с ним, и я ни разу не подумал, что похититель – это он.

Тренер Диди заходит к нам вместе с Митали, Тарой, Харини и Джанви.

– Руну, она была самой лучшей, – говорит тренер, словно Диди больше нет в живых. – Быстрее всех, кого я тренировал в своей жизни.

– Это правда, – говорит Тара. – Нашей команде будет трудно победить без нее.

Нана и Нани звонят Ма на мобильный.

– Я говорила тебе, что в этом месте небезопасно, – начинает Нани. – Говорила тебе, отправь детей жить к нам. – Ма бросает трубку.

Пари и Фаиз приходят с Ваджид-Бхаем, он говорит, что адвокат, которого наняла его амми, уверен, что Тарик-Бхай скоро выйдет на свободу.

– В итоге все всегда кончается хорошо, – добавляет он.

– Когда ты вернешься в школу? – спрашивает меня Пари. – Лучше – после экзаменов. Я сказала Кирпал-сэру ждать тебя в это время.

– Мама Пари заговаривает о переезде в другую басти, – сообщает Фаиз.

– Заткнись, – говорит ему Пари. – Это твоя амми планирует переезжать.

– Переезжать куда? – спрашиваю я.

– Амми думает, что нам нужно уехать туда, где наших больше. – Фаиз трет свой шрам. – Больше мусульман. Тогда «Хинду Самадж» не сможет угрожать нам, как здесь.

Когда наш дом пустеет, а на улице темнеет, Ма дает нам с Папой роти и алу, что приготовил для нас муж Шанти-Чачи. Мы делаем вид, что едим, перемещая еду с одной стороны тарелки на другую. Я больше не чувствую голода, но жую кусочек роти, чтобы ночью не болел живот, как он болит несколько последних ночей.

Шанти-Чачи прибегает к нашей двери и просит Папу включить новости. Затем обнимает Ма за плечи, как будто готовит ее к чему-то ужасному. Женщина-диктор в черной куртке и с убранными со лба волосами говорит, что в деле о «Трущобных похищениях» только что появились леденящие душу подробности.

– Варун Кумар признался, что заманивал жертв конфетами, начиненными наркотиками, или усыплял их с помощью инъекций седативного препарата, бутылки из-под которого были найдены в квартире, за которой он присматривал. Предполагается, что его жена, что иногда убиралась и готовила в квартире, была его сообщницей. Но что шокирует еще больше – близкие к полиции источники сообщают, что Варун Кумар сознался в убийстве и расчленении детей, которых он похитил. Он возил полиэтиленовые пакеты с частями их тел привязанными к велосипеду и выкидывал на свалках, в сточные канавы у торговых центров и станций метро на Фиолетовой ветке. Похищения не ограничивались трущобой, в которой он жил. Предполагается, что он охотился и на детей-беспризорников. Точное число пропавших до сих пор неизвестно. Семеро или семьдесят, мы этого не знаем. Полиция надеется, что сувениры, которые он оставлял, помогут опознать его жертв.

Экран заполняет лицо полицейского – может быть, помощника комиссара. Невидимые руки поднимают микрофоны к его рту.

– Мы начали полномасштабные поиски останков детей, – говорит он.

Не понимаю. Это они про Руну-Диди и Бахадура?

Диктор возвращается. «Стало известно, что после жалоб на халатность местной полиции дело, вероятно, будет передано в Центральное Бюро Расследований, которое проверит, мог ли Варун Кумар быть частью разветвленной сети по торговле людьми, специализирующейся на детской порнографии или торговле органами».

Ма вырывает пульт из рук у Папы.

«Предполагается, что шикарная квартира в пентхаусе стоимостью восемь крор стала местом этих жестоких убийств. Роль хозяйки квартиры, Ямини Мехра, светской львицы, которую часто замечали на вечеринках рядом с политиками и полицейскими, – на экране телевизора показывают фотографии, где леди-босс стоит рядом с политиками и полицейскими, в формах комиссаров, или суперинтендантов, или помощников комиссара, – пока неясна».

– Мой ребенок не мертв, – говорит Ма.

– Конечно, нет, – говорит Шанти-Чачи.

Ма выключает телевизор и бросает пульт в стену.

Бульдозеры возвращаются на свалку на следующий день. Они ищут останки. Я не понимаю, почему полиция считает, что Варун убил детей, которых украл. Даже если он так сказал, он наверняка врет. Он же не джинн, чтобы резать их на кусочки или есть их; если бы он действительно был джинном, он бы просто исчез вместо того, чтобы сидеть в тюрьме.

Мы с Папой наблюдаем за машинами. Папа убедил Ма пойти на работу, сказав, что у нее будет сердечный приступ, если ей придется наблюдать, как открывают каждый пластиковый мешок на свалке.

– Нашей дочери здесь нет, – обещает он Ма. Он звонит ей каждые полчаса, или она звонит ему. – Ничего, – говорит он каждый раз. – Я же говорил, Руну здесь нет.

Полицейские образовали кордоны вокруг тех участков свалки, которые перепахивают бульдозеры. Они никого не пускают, даже детей-мусорщиков и людей, которые хотят сделать дела № 1 и № 2.

– Если бы в мусоре были тела, кто-нибудь из моих ребят уже заметил бы их, – говорит Бутылка-Бадшах всем, кто готов слушать.

Папа Аанчал появляется, чтобы упрекнуть полицейских.

– Вы говорили, моя дочь сбежала с мальчиком, хаан, и вот смотрите, что произошло. Вы довольны? – спрашивает он.

– Стук-Баба не вернул вам дочь, – говорю я ему. – А вы думали, что вернет. – Мне плевать, если он разозлится еще больше.

– Не позволю этому лже-бабе снова зайти в нашу басти, – говорит он. – Мне не стоило слушать ни его, ни прадхана.

Папа спрашивает полицейского, которого мы никогда раньше не видели, правду ли мы слышали по телевизору.

– Они сказали, что он прятал детей в сточных канавах, но как же запах, ведь люди бы заметили?

Полицейский говорит, что они уже нашли один пакет за тем торговым центром, что с 4D кинотеатром на верхнем этаже, но пока рано говорить, чьи в нем останки. Пакет нашли именно там, где сказал Варун Кумар, и это означает, что он говорит правду.

– Да и в каком состоянии наши сточные канавы? – добавляет полицейский. – Все они воняют мертвечиной. Вы хоть раз видели чистую канаву? Посмотрите, как затопляет наши дороги после первого же ливня.

– Зачем такому человеку, как Варун, признаваться в похищениях? – спрашивает Папа.

– Следователи, должно быть, использовали сыворотку правды, – говорит полицейский. – Одна инъекция, и не можешь соврать несколько часов. Две инъекции – и он не заткнется, пока не расскажет, где похоронен каждый из детей.

Я видел что-то об этой инъекции в новостях или, может в «Преступлении в прямом эфире», но не думал, что она правда существует.

– Правда ли, – спрашивает папа Аанчал, – что эта женщина, Мехра, приводила по ночам в квартиру странных мужчин? Я слышал, что в здании восемьдесят квартир. Никто из этих восьмидесяти квартир ничего не видел и не слышал?

– Полиции нужно время, чтобы опросить всех жителей и выяснить, что они видели, а что не видели, – говорит констебль. – Не только жителей, но и горничных, садовников, дворников, сторожей. Поверьте, мы делаем все, что можем. Мы проверяем записи телефонных звонков, выясняем, с кем разговаривали мадам и ее слуга.

– Но то, что по телевизору говорят про мужчин-дружков Мехры: что это были хирурги, которых привозили, чтобы они вырезали у детей почки – это же просто не может быть правдой, не так ли? – продолжает папа Аанчал.

– Кто знает, – говорит полицейский. – Богачи думают, что могут купить что угодно, даже нас.

– Проблема, – говорит папа Аанчал, – в том, что вы, полицейские, с подозрением относитесь к горничным, плотникам и сантехникам, но когда видите хайфай-мадам или сэров, то склоняете головы и убираетесь с их дороги.

Полицейский смеется, но это горький смех.

– Если вы привезете собак-ищеек, – говорю я ему, – то сможете найти пропавших детей быстрее.

Он качает головой, словно мы ему надоели, и идет прочь. Но затем он останавливается.

– Там, наверху, считают, что дело раскрыто, – говорит он. – Доказательств достаточно, чтобы обвинить тех, кто был арестован. Кроме того, собака не сможет учуять ни единого запаха на такой свалке, как эта.

Ничего примечательного в мусоре не найдено, кроме обрывков школьной формы и разрезанной детской обуви. Полиция запечатала их, чтобы проверить, не принадлежат ли они пропавшим детям; хотел бы я знать, не привел ли тогда Самоса меня сюда, потому что знал, что было спрятано на свалке. Может, он умеет то, что полицейским псам не под силу.

Вечером, когда бульдозеры замолкают, Папа забирает меня домой и просит Шанти-Чачи присмотреть за мной. Он говорит, что скоро вернется.

Чачи сидит рядом со мной, как будто хочет убедиться, что я никуда не денусь.

Куда мне теперь идти? Я не детектив. Если бы я им был, я бы не позволил никому украсть Руну-Диди.

– Твоя диди в порядке. Я знаю это. Я чувствую, – говорит мне Чачи.

Я ничего не знаю. Я ничего не чувствую. Иногда, вот как сейчас, у меня внутри все застывает, даже разум.

Ма рано возвращается домой. Шанти-Чачи говорит ей, что не знает, где Папа, а Ма говорит: «Он звонил мне». Она принесла свежие овощи и яйца с Призрачного Базара. Руну-Диди как-то попросила у Ма яйца, когда начала тренироваться, но Ма сказала ей, что мы не крорепати, как семья Амбани, чтобы есть все, что пожелаем. И вот теперь Диди нет, а яйца есть. Это меня злит, но я ничего не говорю.

Без телевизора, который Ма мне не разрешает смотреть, тишина в нашем доме слишком громкая. Я шуршу страницами учебника, раздумывая, почему Пари с Фаизом не зашли навестить меня. Мама Пари сказала, что Пари можно ходить по басти, только если с ней взрослый. Может быть, Пари сегодня не смогла найти ни одного взрослого. Фаиз, наверное, до сих пор на работе. Мамин нож делает шинк-шинк-шинк. Шипит масло, стреляют семена тмина, лук становится коричневым. Наш дом пахнет так же, как когда готовила Руну-Диди.

Я лежу на животе на кровати, но не читаю книгу. Я чувствую запах Пьяницы Лалу и поднимаю взгляд. Это Папа. Он спотыкается о кровать и садится, почти мне на руку. Я вовремя ее убираю. Он просит меня подвинуться, так чтобы он мог лечь.

– Смотри, я приготовила все, что любит Руну, – говорит Ма. Она даже не заметила, что Папа пьяный. – Анда-бхурджи, байнган-бхарту и роти.

Ма поднимается и встает у двери, как будто ждет, что Руну-Диди забежит в наш переулок в любой момент. Я жду вместе с ней.

Папа засыпает. Еда остывает.

Сегодня ровно месяц с тех пор, как Руну-Диди

пропала. Одежда Диди все еще ждет ее на табуретках для ног у нас дома, я достаю для нее подушку перед сном – и я никогда не перекатываюсь на ее половину матраса. Но за пределами нашего дома мир меняется. Фатима-бен и остальные мусульмане переехали в другую басти через реку, где живут только мусульмане. Некоторые индусы называют это место Чхота-Пакистан.

Фаиз и его семья тоже туда переезжают. Сегодня его последний день в нашей басти. Прямо сейчас мы с Пари помогаем Ваджид-Бхаю и Фаизу собираться. Мы пришли сюда сразу после школы. Амми Фаиза и его сестра уже в Чхота-Пакистане с большей частью их вещей. Тарик-Бхай не может помочь с переездом, потому что он все еще в тюрьме. Его освободят в ближайшее время, может быть, даже на этой неделе, но мы не можем быть уверены. Полиции может потребоваться целая вечность на что угодно.

К тому времени, как мы заканчиваем, дом Фаиза выглядит большим, потому что все вещи и люди покинули его. Пахнет паутиной, оставленной пауками, и пылью, что скопилась за шкафами. Мы с Пари выносим оставшиеся вещи в полиэтиленовых пакетах. Ждем велорикшу, с которым договорился Ваджид-Бхай.

Некоторые из соседских чач, чачи и детей выходят в переулок, чтобы посмотреть, как Фаиз и Ваджид-Бхай уезжают. Я снимаю свитер и завязываю его на талии. Если Руну-Диди вернется сегодня, то будет в шоке, увидев, что смог почти исчез. А еще стало намного теплее, слишком тепло для февраля.

Иногда я забываю, что Диди нет. В полиции говорят, что все пропавшие признаны мертвыми, но Ма повторяет, что Диди вернется завтра. Она говорит это каждый день, и я ей не верю.

– Я так и не вернула деньги, которые одолжила у тебя, – говорит Пари. Звучит так, словно она думает, что больше никогда не увидит Фаиза.

– Когда станешь врачом, будешь лечить меня бесплатно, – говорит Фаиз. Его лицо, и руки, и даже его белый шрам потемнели, пока он продавал розы на шоссе. – Если увидишь меня на перекрестке, когда будешь ехать мимо на своей большой машине, притормози и купи все мои цветы, чтобы я мог устроить себе чутти-маро-отдых на целый день.

– Ты же не думаешь взаправду, что будешь продавать розы целую жизнь, да? – говорит Пари. – Ты должен пойти в школу возле твоей новой басти.

Я чувствую, как сотня бабочек порхает у меня в груди. Что это такое – целая жизнь? Если умираешь ребенком, была ли твоя жизнь целой, или всего лишь половиной, или ее не было вообще?

– Чи, что ты делаешь? – говорит Пари, отталкивая Фаиза, когда он роняет на нее соплю, пытаясь обняться.

Я обнимаю Фаиза. Затем он идет по улице, чтобы сказать окей-тата-пока своим соседям.

– Фаизу очень грустно расставаться с вами, – говорит Ваджид-Бхай. – Но нам тут небезопасно. Вчера в туалетном комплексе кто-то опять говорил, что мы, мусульмане, похитили Кабира и Хадифу и убили Буйвола-Бабу, чтобы свалить вину на «Хинду Самадж». Это непросто слушать каждый день. Аллах знает, почему они до сих пор обвиняют нас.

– Они сумасшедшие, – говорит Пари.

– А Тарик-Бхай? Если человек сидел в тюрьме – то это пятно, которое не смыть. У него будет больше шансов найти работу среди наших.

Пари кивает.

– Ты тоже скоро уедешь, верно? – спрашивает ее Ваджид-Бхай. – Ты будешь звездой в своей новой школе. Я слыхал, там каждый ученик может пользоваться компьютером.

Пари смотрит на меня, потому что знает, что мне не нравится об этом слушать.

– Я никуда не уеду, пока не закончится этот учебный год, – говорит она. – Возможно, этого вообще не случится.

Подъезжает велорикша. Ваджид-Бхай загружает последний пакет. Ноги рикши-валлы покрыты глубокими трещинами и пятнами мертвой кожи цвета пепла. Задняя часть его шеи блестит серебром от пота.

Фаиз несется обратно в нашу сторону.

– Я зайду в школу на днях, – говорит он. – Когда вы будете обедать. И тоже пообедаю.

– Они вычеркнут твое имя из списков, – говорит Пари.

– Они даже Бахадура до сих пор не вычеркнули, а его уже три месяца нет, – говорит Фаиз. – Пройдет год или два, прежде чем они вычеркнут и меня.

– Дай нам знать, когда освободят Тарик-Бхая, – говорит Пари Ваджид-Бхаю. – Можешь позвонить моей маме. У Фаиза есть номер ее мобильного.

– Иншалла, это случится уже скоро, – говорит Ваджид-Бхай.

– Когда полиция его отпустит, Тарик-Бхай больше не прикоснется к мобильнику, – говорит Фаиз нам с Пари. – Он никогда больше не захочет иметь дел с мобильниками, а значит, его мобильный станет моим, и тогда я сам позвоню твоей амми и… – он переводит глаза с моего лица на лицо Пари, – твоей амми.

– Бедный Тарик-Бхай, – говорит Пари. – Если бы полиция отследила телефон Аанчал, как он говорил, то Варуна-монстра поймали бы прежде, чем…

Она кашляет, потому что лучше не заканчивать эту фразу.

– Добрые джинны во дворце джиннов присматривают за Тарик-Бхаем, – говорит Ваджид-Бхай. – Джай, скажи своей ма помолиться там.

– Это место не такое страшное, как выглядит снаружи, – добавляет Фаиз, сжимая свой амулет.

Они с Ваджид-Бхаем садятся на велорикшу.

– Вы точно съездите во дворец джиннов? – спрашивает меня Фаиз, наклоняясь с пассажирского сиденья.

Я машу на прощание.

Рикша-валла нажимает на педали, но велосипед тяжелый, и ему нужно время, чтобы тронуться с места. Мы с Пари и все остальные в переулке смотрим, как рикша еле движется вперед.

Кто-то говорит, что дом Фаиза купит семья индусов. Семья с четырьмя детьми, мамой, папой и еще с дади. Не думаю, что подружусь с кем-то из них. Они, наверное, даже не знают о мыле «Фиолетовый лотос» и «Крем».

Я говорю Пари, что пойду на свалку.

– Ма не будет дома еще два часа, – говорю я.

– Я пойду с тобой, – говорит она. Ее мамы тоже нет дома.

Мы больше не остаемся на улице после того, как стемнеет. Мы не хотим, чтобы наши родители волновались. Но они хотя бы перестали повсюду ходить вместе с нами. Наверное, потому, что больше не было ни одного похищения с тех пор, как арестовали Варуна, его жену и леди-босса.

– Как думаешь, леди-босс невиновна? – спрашиваю я Пари, хотя мы уже много раз про это говорили. – Ее адвокат подал заявку на освобождение под залог.

– Ей этого не позволят, – говорит Пари. – Это такой громкий случай, его покажут в «Полицейском патруле».

Я больше никогда не буду смотреть «Полицейский патруль». Когда они начнут разыгрывать реальную историю про людей, которых похитили или убили, я почувствую, что меня душат, – я просто это знаю. Теперь убийство для меня – не просто история и больше не загадка.

– Женщины из басти, которые работают в «Золотых воротах», теперь говорят, что по ночам в квартиру леди-босса ходили политики и полицейские комиссары, – говорю я. – Эти випы ее вытащат.

Многие вещи в этом деле так и не обрели для меня смысла, поэтому я продолжаю спрашивать Пари о них. Даже журналисты по телевизору – который мне нельзя смотреть, но я все равно тайно смотрю до того, как Ма приходит домой, – запутались. Репортеры говорят разное каждый день, и их догадки меняются, как цена квартиры леди-босса, которая один день стоила четыре крора, на следующий – двенадцать, и почти ничего не стоит сейчас, после шокирующих разоблачений, которые привели к падению цен на недвижимость в «Золотых воротах».

По словам тех же журналистов, леди-босс и ее слуга были частью сети торговцев людьми, были поставщиками на черном рынке почек и детской порнографии – это такой вид преступления, когда снимают фильмы с детьми. Еще они говорят, что слуга был психопатом, который мучил и убивал детей; что слуга и его жена сошли с ума и убили детей, предназначенных для продажи; что леди-босс невиновна; что леди-босс – вдохновительница преступлений, которая пользовалась покровительством ведущих политиков Индии.

Заголовки в телевизионных новостях ужасны. Иногда я вижу их, когда пытаюсь заснуть, они мигают под веками, словно неоновые огни:

Эксклюзив! Внутри пентхауса кошмаров!

Душегуб из трущоб раскрывает ужасные подробности убийств

Хозяйка роскошной квартиры не признает вину

За золотым фасадом – шокирующая история о торговле почками

Что на самом деле произошло в «Золотых воротах». Узнайте первыми!

Исповедь людоеда из «Золотых ворот»!

– Мы никогда не узнаем, что на самом деле произошло в той квартире, потому что полиция у нас бесполезная, – говорит мне Пари. – Единственная причина, по которой Варуна Кумара смогли поймать, это потому что он слишком глуп. Если бы он не похитил Кабира и Хадифу, народ в басти так бы и продолжал обвинять мусульман. А дальше, возможно, были бы и беспорядки.

– Он, наверное, не понял, что они мусульмане, – говорю я. – Разве Фаиз не выглядит как индус?

– Тогда почему этому идиоту пришлось переехать? – говорит Пари.

Мы добираемся до свалки. Бульдозеров уже давно нет. Какая-то женщина вываливает ведро с овощными очистками и рыбьими костями. Мы слышим крик. Это папа Аанчал, который сторожит свалку с тех пор, как полиция нашла в мусоре кусочки сумки Аанчал и одежду, в которой она была в день исчезновения – ту самую желтую курту, что Пари упоминала в своей тетрадке.

– Ты сваливаешь мусор на могилу моей дочери? – спрашивает папа Аанчал у женщины.

– А чего ты от нас хочешь? – говорит женщина. – Думаешь, мы будем хранить это, – она машет пустым ведром в сторону мусора, – у себя дома?

– Бюро арестует тебя, когда придет сюда, – говорит папа Аанчал. – Ты уничтожаешь улики.

– Ты потерял дочь, я понимаю, но твои крики не вернут ее тебе.

Мы с Пари видим Бутылку-Бадшаха, который разговаривает с детьми-мусорщиками. Мы подходим к ним и спрашиваем, как у них дела. Вместе с Бутылкой-Бадшахом и девочка-вертолет, которая рассказала, что Варун спрятал синюю коробку в мусоре в тот день, когда его арестовали: сегодня она держит в руках худенькую, как веточка, розовую куклу с золотыми волосами и без одежды.

Бутылка-Бадшах сжимает мое плечо. Попугай на его предплечье косится на меня.

– Иногда, – говорит он, – когда я вижу новости по телевизору, у меня нет сил их смотреть, слушать про все чудовищные, грязные вещи, которые, по их словам, эти монстры делали с нашими детьми.

– Нам пора возвращаться домой, – прерывает его Пари.

– Да, конечно, – говорит Бутылка-Бадшах. Девочка-вертолет протягивает мне свою куклу, наверное, потому, что ей меня жаль.

– Он не играет в куклы, – говорит Пари.

– Тебе, должно быть, трудно понять, что происходит, – говорит мне бадшах. – Но желаю тебе, чтобы всякий раз, когда ты будешь вспоминать о своей сестре, ты думал не об ужасах, которые она могла испытать в той квартире. Я буду молиться, чтобы ты помнил ее в лучшие моменты, когда она делала то, что ей нравилось, даже если она просто смотрела смешные передачи по телевизору.

– Руну-Диди не очень много смотрела телевизор, – говорю я.

– Поверь мне, – говорит бадшах, – сегодня ли, завтра ли, каждый из нас потеряет кого-то близкого, кого-то любимого. Блаженны те, кто успевает состариться, воображая, что контролирует свою жизнь, но даже они в какой-то момент понимают, что ничто не вечно, все обречено однажды сгинуть навеки. Мы просто пылинки в этом мире: на мгновение сверкаем в солнечном свете, а затем исчезаем в пустоте. Ты должен научиться мириться с этим.

– Я попробую, – говорю я, хотя понятия не имею, что он имеет в виду.

Я следую за Пари к ней домой. Соседки-чачи спрашивают про ее новую школу. Это частная школа через реку, рядом с домом ее дады и дади, в которую Пари приняли на полную стипендию, что означает – она ничего не должна платить. Людям из частной школы стало жаль ее, когда они увидели нашу басти в новостях. Пари говорит чачи, что, прежде чем они смогут переехать, ее мама и папа должны найти работу возле той школы.

На бочке с водой около дома соседей Пари наклеена листовка со словами «Немедленно освободите наших детей». Это старая листовка, которую «Хинду Самадж» раздавала после того, как пропала Чандни. На фото Бахадура кто-то пририсовал усы. Полиция достала его обувь из водосточной канавы возле торгового центра. Они сказали маме Бахадура, что также нашли там его кости, но должны сделать еще какие-то ДНК-тесты, чтобы быть уверенными на сто процентов. Полиция не нашла ничего от Руну-Диди, кроме резинки для волос.

– Может, останешься? – спрашивает Пари, когда я говорю, что ухожу. – Сегодня вечером Ма приготовит на ужин «Магги».

– Моей Ма не понравится, если я не буду дома к ужину.

Опустив голову, я быстро иду, но не домой, потому что пока туда не хочу. Но неважно, как быстро я иду: разные чачи набрасываются на меня и задают вопросы, которые не могут задать Ма или Папе. Пора начать везде бегать, как Руну-Диди. Тогда эти люди не смогут остановить меня.

– Слышал что-нибудь о сестре? – спрашивает мужчина, встав у меня на пути.

– О твоей сестре, которую украли, – объясняет женщина, стоящая рядом с ним, как будто я не знаю, о ком они.

– Полиция звонила твоим родителям насчет нее? – спрашивает девочка с черной грязью в складках шеи.

– Они говорят, что не знают, сколько детей пропало, – говорит женщина мужчине. – Семь, двадцать, тридцать, может быть, даже сотня или тысяча.

– У нас в басти нет столько детей, – возражает мужчина.

– Аррей, так они и беспризорников похищали, и тех детей со свалки тоже.

– Полиция все еще делает тесты ДНК, – говорю я.

– Сколько времени займут эти тесты? – спрашивает девочка.

– Месяцы, – говорю я. Я понятия не имею. Может, когда делом займется Бюро, они все ускорят. А может, и не ускорят. Я думаю, что Пари права, и мы никогда не узнаем, что монстры из «Золотых ворот» сделали с Руну-Диди.

Из ниоткуда появляется все больше желающих поболтать чач и чачи, они пытаются остановить меня вопросами. Я выскальзываю из толпы и бегу к дому Бахадура. Мне нравится наблюдать за другими семьями, которые разделяют нашу скорбь, потому что хочу выяснить, как они справляются с призраками, что сжимают им кости.

Шанти-Чачи постоянно повторяет, что мне пора возмужать и позаботиться о Ма и Папе. Я беспокоюсь за Ма. Каждый вечер, когда мы едим, она вглядывается в мое лицо, возможно, надеясь увидеть во мне Руну-Диди, а потом разочарованно отворачивается, и по ее щекам текут слезы. А еще Ма стала такой худой и слабой, что я боюсь, что она когда-нибудь упадет и умрет, и мы с Папой останемся вдвоем, а ведь Папа даже не разговаривает. Он приходит домой и заваливается в кровать, от него пахнет выпивкой. Он превращается в Пьяницу Лалу.

Дом Бахадура заперт, но перед ним стоят люди из телевизора и снимают интервью с Четвертаком. Он сменил свою черную одежду на шафранную рубашку и брюки цвета хаки.

– Мы были единственной партией, которая вмешалась, когда местная полиция отказалась помочь, – говорит он. – Мы – неотъемлемая часть этого сообщества.

Интересно, знали ли прадхан и Четвертак правду про Варуна: получал ли прадхан от леди-босса долю за каждого пропавшего ребенка из басти. Я слышал, как муж Шанти-Чачи говорил это какому-то мужчине, стоящему перед ним в туалетной очереди.

Я раздумываю, не швырнуть ли в Четвертака камнем, но потом решаю, что не хочу злить его. Что, если он похитит и меня? Что тогда будет с Ма и Папой? Вместо этого я иду на Призрачный Базар. Поздороваюсь с Самосой и после этого обязательно пойду домой.

Наш дом полон дурных снов. Они снятся Ма, они снятся и мне. В моих снах Руну-Диди взлетает с одного из балконов «Золотых ворот», расправляя гигантские крылья. Она – Птица Джатаю из древних времен, но она ранена, у нее течет кровь. Ма не рассказывает мне, о чем ее сны. По крику, с которым она просыпается, я понимаю, что они ужасны.

Я чувствую, как надо мной проносится холодная и одинокая тень. Я смотрю вверх, боюсь, что это птица, боюсь, что это Диди. Но небо пусто. Что-то трется о мои ноги. Это Самоса. Я встаю на колени, чтобы почесать его за ухом. Его розовый язык высунут, он словно улыбается.

Я ищу еду в карманах, но они пусты. Самоса вьется у моих ног. Ему не важно, что мне нечего ему дать. Он мой настоящий друг. Фаиз бросил меня, и Пари бросает меня, но Самоса никогда меня не покинет.

Я иду к Дуттараму. Он со мной не разговаривает, потому что занят. Я велю Самосе следовать за мной, и мы идем к моему дому. Я спрошу у Ма и Папы, можно ли Самосе жить с нами, потому что, во-первых, Самоса умный; во-вторых, Самоса как полицейский, только хороший; и в-третьих, Самоса никому не позволит меня украсть. Это отличные причины.

– Давай наперегонки до дома, – говорю я Самосе.

Он смотрит на меня, виляя хвостом.

– Посмотрим, кто добежит быстрее. Тиик-таак? – спрашиваю я. – На старт, внимание, марш!

Потом я бегу изо всех сил. Кажется, мое сердце сейчас разорвется, мой язык вываливается, как у Самосы, но я останавливаюсь только когда достигаю порога. Затем я делаю вдох-выдох, положив руки на колени.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, где Самоса. Он, тяжело дыша, трусцой бежит ко мне и выглядит озадаченным.

– Я выиграл, я выиграл, я выиграл, – кричу я, распугивая цыплят и коз в округе. Самоса лижет мне руки. Он умеет проигрывать.

– Я самый быстрый бегун в мире, – говорю я.

– Ну что за бред, – говорит Руну-Диди.

– Заткнись, – отвечаю я и потом вспоминаю, что, хотя ее голос все еще звучит в моей голове, Диди тут нет. Я сажусь на порог нашего дома. Самоса кладет голову мне на колени. Его мех мягкий и теплый. В доме Шанти-Чачи орет телевизор. «Стоит ли сносить трущобы? Выскажи свое мнение. Поделись с нами своими мыслями по…»

Я смотрю в небо. Сегодня пелена смога достаточно тонкая, чтобы за ней разглядеть мерцание звезды. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз видел звезду.

– Смотри, – говорю я Самосе.

Но звезда уже пропала. А может, ее никогда и не было. Может, это был просто спутник или самолет. Может, это Руну-Диди говорит мне не расстраиваться, потому что боги существуют и хорошо заботятся о ней. Она присматривает за мной так же, как Псих присматривает за своими мальчишками, я это знаю.

Тут я снова вижу звезду. Указываю на нее Самосе. Я говорю ему, что это секретный сигнал от Руну-Диди для меня. Он такой мощный, что может пробиться сквозь толщу облаков, и смога, и даже сквозь стены, которые выстроили боги Ма, чтобы разделить наши миры.

Послесловие

Я работала репортером в Индии с 1997 по 2008 год, и много лет писала новостные сюжеты и статьи на тему образования. Каждый день я разговаривала с директорами школ и колледжей, преподавателями, чиновниками и, что наиболее важно, со студентами. Я росла в доме, где было туго с финансами, и понимала, что мои возможности ограничены в отношении того, чем я хочу заниматься, но когда я стала журналистом, то увидела, что даже эти ограниченные возможности закрыты для молодежи из самых бедных слоев населения. Я брала интервью у детей, которые работали сборщиками скрэпа или просили милостыню на перекрестках, которые изо всех сил боролись за возможность учиться из-за сложных обстоятельств дома и которые были вынуждены бросить школу после переезда в результате религиозных притеснений. Но большинство из них не считали себя жертвами; они были дерзкими, веселыми и часто нетерпеливыми от моих вопросов. Мы, как общество и правительство, которое мы избрали, отвергли их, и на это неизбежно указывали мои статьи, но ограничения по количеству слов и дедлайны не позволяли мне передать их юмор, сарказм и энергию.

Примерно в то же время я узнала про повсеместные исчезновения детей из бедных семей. Говорят, что в Индии ежедневно пропадает без вести 180 детей. Эти исчезновения попадают в новости, только когда похититель пойман, или если у преступления есть пикантные подробности. Возможно, благодаря всему тому времени, что я провела, расспрашивая этих детей про их устремления, меня естественным образом заинтересовали именно их истории, но их было не найти. СМИ фокусировались в основном на виновных. Прежде чем я смогла продолжить свое расследование, изменились мои собственные обстоятельства: я покинула Индию – страну, где я родилась и выросла.

Статья, которую я не смогла написать: о пропавших детях и их семьях – осталась со мной. В Лондоне я записалась на писательские курсы и первую свою работу писала о них, но у меня не вышло. Меня тревожили этические аспекты, связанные с художественной репрезентацией маргинализированной, уязвимой группы людей. Я не хотела преуменьшать то неравенство, которому была свидетелем, но появлялся риск, что история об ужасающей трагедии станет частью стереотипного нарратива о нищете в Индии, который обезличил бы людей и их проблемы.

Зимой 2016 года я наконец вернулась к истории, которую отложила много лет назад. Отчасти это было связано с тем, что из-за «Брекзита», избрания Дональда Трампа и усиления правого крыла в Индии и других странах возникло ощущение, что мир отгораживается от тех, кого воспринимает «аутсайдерами» или «меньшинствами» – от групп, к которым теперь отношусь и я, как иммигрантка в Британии. Я подумала о детях, у которых брала интервью, об их решимости выжить в обществе, что часто сознательно пренебрегало ими, и поняла, что эта история должна быть рассказана с их точки зрения. Девятилетний Джай стал моей дорогой в этот роман. В Джае и его друзьях я пыталась ухватить те черты, которые упускали мои новостные статьи: жизнелюбие этих детей, их оптимизм и нахальство.

Когда я начала работать над романом, моя собственная жизнь неожиданно изменилась. Мой дядя, которым я всю жизнь восхищалась, добрейший человек, врач, который лечил пациентов бесплатно, если у них не было денег, умер. У моего единственного сиблинга на шесть лет младше меня был диагностирован рак IV стадии. Внезапно те проблемы, с которыми столкнулись Джай и его друзья, пусть и косвенно, но коснулись меня и моей семьи. Как человеку жить с ежедневной неопределенностью? Как обрести надежду, когда тебе говорят, что ее нет? А что насчет моего племянника, которому тогда было всего восемь лет? Как объяснить смерть ребенку? Я обнаружила, что не могу обсуждать эти вопросы с окружающими, даже с самыми близкими друзьями: вместо этого я обратилась к персонажам этой книги, ища ответы в их действиях.

Хотя мой личный опыт наполняет эту книгу настолько же, насколько профессиональный, я подчеркну: этот роман – не обо мне и никогда таким не задумывался. Но пока я писала его, я обдумывала те нарративы, которые мы создаем, чтобы придать смысл печали и хаосу, как делают Джай и все остальные в этой книге, и то, как эти истории могут утешить или, наоборот, подвести нас. На страницах романа это осознание стерло много лет между мной и моими персонажами, но в конечном счете, «Патруль джиннов на Фиолетовой ветке» – он про детей, и лишь про них. Я написала этот роман, чтобы разрушить представление о том, что их можно редуцировать до статистики. Я написала его, чтобы напомнить о лицах, скрывающихся за цифрами.

Последний комментарий. На момент написания этого текста, в сентябре 2019 года, в Индии наблюдается тревожная тенденция: слухи и репосты по WhatsApp о похитителях детей провоцируют толпу линчевать обвиняемых, многие из которых – ни в чем не виноватые люди из маргинализованных бедных сообществ, те, кого воспринимают как «аутсайдеров», или люди с ограниченными возможностями. Это та же слепая ярость толпы, направленная против меньшинств, особенно мусульман, и растущая атмосфера взаимного недоверия в стране. Нельзя игнорировать противоречие, присущее этой ситуации: дети продолжают исчезать в Индии ежедневно, торговля детьми остается реальной проблемой, которая не получает достаточного внимания, и при этом есть люди, которые готовы принимать поспешные меры и чинить самосуд, основываясь на слухах и фейковых новостях, возможно, вызванных страхом, намеренно разжигаемым властями против всего «чужого».

Надежда есть – в виде благотворительных фондов, которые работают с нуждающимися детьми. Те, кто хочет узнать о них больше, могут ознакомиться со следующими организациями: Pratham (pratham.org.uk), Childline (childlineindia.org.in), Salaam Baalak Trust (salaambaalaktrust.com), HAQ: Центр по правам ребенка (haqcrc.org), Международная Юстиция (ijm.org/india), Goranbose Gram Bikash Kendra (ggbk.в) и MV Foundation (mvfindia.in).

Благодарность

Работая журналистом в Индии, я часто посещала басти, как у Джая, и я в долгу перед жителями, которые приглашали меня в свои дома и делились своими историями. Если бы не их доброта и щедрость, я бы не смогла написать этот роман. Я также благодарна за идеи, которые почерпнула в следующих работах: The Illegal City: Space, Law and Gender in a Delhi Squatter Settlement (Эшгейт, Суррей, 2012) Айоны Датта; In the Public’s Interest: Evictions, Citizenship and Inequality in Contemporary Delhi (Orient Blackswan, Нью Дели, 2016) Гаутама Бхана; и Swept Off the Map: Surviving Eviction and Resettlement in Delhi (Yoda Press, Нью Дели, 2008) Калвани Менон-Сен и Гаутама Бхана. Список книг и статей, которые внесли вклад в этот роман, доступен на моем сайте, deepa-anappara.com. Мне повезло работать с двумя прекрасными и великодушными агентами, Питером Строссом и Мэттью Тернером, которые руководили мной в процессе публикации с остроумием и теплотой. Особая благодарность Мэтту за его предложения по редакции, его прекрасный юмор и стойкую невозмутимость перед самыми невротичными из моих вопросов. Также спасибо команде по защите прав иностранцев в Rogers, Coleridge and White, особенно Стивену Эдвардсу, Лоуренсу Лалюо, Тристану Кендрику и Катарине Волкмер, а также Джилл Колридж и всем остальным в RCW. Я не могла и мечтать о более восторженных и старательных редакторах, чем Клара Фермер из Chatto amp; Windus и Кейтлин МакКенна из Random House. Благодарю их за то, что они приняли Джая и его друзей в свои сердца, за их чувствительность и за их критические правки. Благодарю всех в Vintage, особенно Шарлотту Хамфри за ее терпение и поддержку, Сюзанну Дин, Люси Катбертсон-Твиггс и Анну Редман Эйлвард. Спасибо Дэвиду Милнеру за верстку и Джону Гарретту за его корректуру. Также спасибо Эмме Карузо, Грегу Моллике, Эвану Кэмфилду, Марии Брекель, Мелиссе Сэнфорд, Кэти Талл и всем остальным в Random House, Нью-Йорк. Я особенно благодарна за поддержку покойной Сьюзен Камил.

Благодарю команду Penguin Random House, Индия, в частности Манаси Субраманиам за ее предложения и Гунджан Ахлават.

Моя любовь и благодарность друзьям, которые поддерживали меня в здравом уме в это невозможно трудное время: Роли Шривастава за ее заметки об этом романе и доброту, которую она проявляет ко мне уже более двух десятилетий; Рините Наик за ее идеи и за то, что она всегда давала мне крышу над головой в Дели; Теймуру Сумро, за его мудрость, его точную критику, и все виртуальные чаты у кулера; и Кристин Потгитер за ее мнение и великодушие. Огромное спасибо Гарриет Тайс за ее поддержку. Спасибо также Авани Шах и Рори Пауэр. В UEA я благодарна Джо Данторну, Эндрю Коуэну и моим группам на семинарах, за их отзывы о первых главах этого романа. Моя благодарность также Джайлсу Фоудену. Когда я писала «Патруль джиннов на Фиолетовой ветке», я получила раннюю поддержку от конкурсов на первые романы в стадии разработки. Спасибо организаторам, читателям и судьям премии Bridport / Peggy Chapman-Andrews, Lucy Cavendish Fiction Prize, и премии писателей Фонда Деборы Роджерс.

Спасибо Юану Торникрофту за поддержку. Отдельное спасибо тем, кто был со мной с самого начала: Элисон Бернс, Эмма Клэр Суини и Эмили Педдер. Спасибо также библиотекам Эссекса и Британской библиотеке.

Спасибо моей семье. Я благодарю и люблю Шайлеша Наира за его истории, поддержку и энтузиазм. Наконец, несмотря на то, что написано выше, я должна добавить, что только я ответственна за любые недостатки этого романа.

Примечания

1

Психотропный напиток на основе конопли.

2

Десерт, похожий на пудинг.

3

Индийский самогон низкого качества.

4

Шарики из творога и сахарного сиропа.

5

Дядюшек и тетушек.

6

Плетеная платформа на четырех низких ножках, используется в Индии и странах Средней Азии для приема пищи и отдыха.

7

Крупный грызун подсемейства мышиных, один из самых распространенных видов грызунов в Индии.

8

Индийский чифирь.

9

Сальвар (шальвар) – камиз – традиционная для Южной Азии одежда, состоящая из удлиненной рубашки (камиза) и свободных брюк (сальвар или шальвар).

10

Бренды, производящие намкин: чипсы и другие соленые закуски на основе разных видов муки с насыщенными вкусами и ароматизаторами.

11

Подлива из нута.

12

Фруктовый салат.

13

Традиционный индийский десерт – шарики из сухого молока с мукой, обжаренные в масле и политые сахарным сиропом.

14

Свалил отсюда.

15

Человек, совершивший харам, грех.

16

Популярная в Индии настольная игра.

17

Индийская уличная еда с основой из папди (папри) – зажаренного до хруста теста, и различных добавок, чаще всего – нута, вареного картофеля и йогурта.

18

Маленький шарик из теста, обжаренный в масле.

19

Дедушка.

20

Густая подлива на основе муки из нута и овощные оладьи (пакоры).

21

Длинный шарф-платок.

22

Главный индийский и индуистский праздник, отмечается в конце октября – начале ноября.

23

Блюдо из картофеля со специями и сильно прожаренного хлеба.

24

Каша из битого пшеничного зерна или риса.

25

«Twinkle, Twinkle, Little Star» – известная английская колыбельная.

26

Ритик Рошан – болливудский актер и танцор.

27

Крорепати – миллионер, но владеющий не несколькими миллионами, а крорами рупий.

28

Пюре из баклажанов со специями.

29

Огромные прачечные на открытом воздухе, занимающие целые кварталы в индийских мегаполисах. Стиркой занимаются преимущественно индусы из касты неприкасаемых.

30

От англ. boy – мальчик. Традиция называть боями слуг мужского пола идет из колониального прошлого Индии.

31

Тупица, дурень, увалень.

32

Святой.

33

Чечевичная похлебка.

34

Бамия, семейство мальвовые, овощная культура.

35

Небольшие пирожки с разнообразной начинкой.

36

Место для занятий индийскими боевыми искусствами.

37

Люди, собирающие отдельные виды мусора (стекло, пластик, металл) для дальнейшей перепродажи.

38

Господин.

39

Тесто.

40

Традиционная индийская одежда, похожая на брюки, представляющая собой полосу ткани длиной 2–5 метров, обертываемую вокруг ног и бедер с пропусканием одного конца между ног.

41

Трусы.

42

Татуировки хной, обычно на кистях рук и ногтях.

43

Традиционная праздничная индийская одежда, состоящая из блузы и юбки, иногда еще и шарфа-дупатты.

44

Лепешки с начинкой.

45

Металлическая поверхность для приготовления лепешек, сковорода без бортиков.

46

Test of English as a Foreign Language – универсальный стандартизированный тест на знание английского языка.

47

Мягкое слабительное, очень популярное в Индии.

48

На хинди сахарная вата – «buddhi ka baal», дословно переводится как «волосы старухи», поскольку в Индии не было голубого и розового красителей для ваты, привычных для европейских стран, и сахарная вата оставалось серовато-белой.

49

Джанмаштами (Кришна-джанмаштами) – один из главных индуистских праздников-фестивалей, день рождения Кришны, отмечается в августе – сентябре.

50

Тайное место встреч группы людей, как правило, криминального рода занятий, логово.

51

Густая подлива на основе муки из нута.

52

Вечнозеленое широколиственное дерево, распространенное на полуострове Индостан, ценится за крепкую белую древесину, используется в ритуалах почитания Шивы.

53

Пряная смесь из риса, овощей и острого соуса.

54

Конструкция, чаще временная, которая используется во время религиозных или других общественных мероприятий.

55

Пряные картофельные котлетки.

56

«Да-да», «Разумеется» («Конечно»).

57

Свободный конец сари.

58

Жидкость с резким запахом фенола, раствор лизола используется в патанатомии.

59

Lice (англ., мн.) – вши, гниды.

Content

Дипа Анаппара
Патруль джиннов на фиолетовой ветке

Один

Эта история спасет твою жизнь

Я смотрю на наш дом,

Наша школа закрыта

Я иду по Призрачному Базару и воображаю свою

Бахадур

Сегодня наша последняя ночь

Наше первое детективное задание

У нас достаточно времени, прежде

Омвир

Мы с Пари не говорим этого вслух, но

Толпа на вокзале кажется еще больше,

Два

Эта история спасет твою жизнь

Три недели назад я был простым школьником, но

Мы с Руну-Диди делаем домашнюю работу,

Басти теряет форму

Аанчал

Я жду в извилистой очереди,

Дни проносятся быстро, словно часы,

Словно лев в клетке, Руну-Диди

Чандни

Демонстрация «Хинду Самадж» давно

Рождество – это еще и день

Сегодня последний день в году,

Папа и Шанти-Чачи идут на крики,

В воскресенье Шанти-Чачи наша леди-босс, но

Кабир и Хадифа

Три

Эта история спасет твою жизнь

Школа в новом году

Утром мы идем

Руну

Папа говорит, мы пойдем в Патруль,

Свалка как море

Всю зиму смог воровал

Сегодня ровно месяц с тех пор, как Руну-Диди

Послесловие

Благодарность

Примечания