Николай Свечин

Фартовый город. Происшествия из службы сыщика Алексея Лыкова и его друзей

Художественное оформление Петра Петрова

Иллюстрации в блоке текста и на переплете Екатерины Асадчевой

© Свечин Н., текст, 2018

© Асадчева Е., иллюстрации, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Глава 1

На ревизию

Коллежский советник Лыков сидел в приемной директора Департамента полиции уже десять минут. Трусевич заставлял себя ждать, что было на памяти Алексея Николаевича впервые. Сам же назначил ровно на три! Секретарь делал непричастное лицо и копался в бумагах.

— Да кто там у него так долго? — не выдержал Лыков.

Секретарь хотел ответить, но дверь распахнулась, и в приемную вышел генерал-майор Драчевский. Градоначальник Петербурга принялся кого-то искать глазами. Следом появился директор и указал на сыщика:

— Да вот он. Алексей Николаевич, подойдите сюда.

Лыков приблизился. Драчевский буквально ел его взглядом, а потом спросил действительного статского советника:

— Он точно справится?

Трусевич не обратил внимания на вопрос и сказал подчиненному подчеркнуто вежливо:

— Прошу извинить, что заставил вас ждать. Но дело связано с просьбой господина столичного градоначальника. Генерал Драчевский… Вы ведь с ним лично не знакомы?

— Не имею чести, — сдержанно ответил Лыков.

— Тогда пройдемте в кабинет.

Все трое уселись вокруг рабочего стола хозяина, и тот начал:

— Даниил Васильевич получил назначение на нынешнюю высокую должность с поста ростовского градоначальника. Здесь он человек относительно новый. И старые связи, недоконченные дела… Словом, есть еще нити, что связывают его превосходительство с Ростовом-на-Дону.

Лыков слушал и не мог понять, к чему весь этот разговор. Трусевич заметил это и смутился. Странно — с чего бы Максимилиану Ивановичу смущаться? По мнению сыщика, он был порядочный циник и опытный бюрократ, притом уверенно вел дела Департамента полиции в сложной обстановке. И вдруг не может подобрать слов для рядовой беседы. Лыков знал, что Трусевич, как умный человек, старался ладить с сильными фигурами. Это полезно, так легче служить. Драчевский, занявший свой пост после убийства Лауница, считался восходящей звездой. Неведомыми путями он попал в поле зрения государя и получил завидную для многих должность. И директор его обхаживал. Как-никак, тот имел право личного доклада у Его Величества, да и отвечать за столицу нелегко — нужно помочь неопытному человеку…

— Так вот, — продолжил Трусевич, — мы сейчас готовим ревизию некоторых местностей. Все чиновники особых поручений разъехались, остались вы, Алексей Николаевич, один-одинешенек. И вот нашлось дело и для вас.

Лыков насторожился. На календаре май тысяча девятьсот седьмого года. Только-только, по мнению несведущих людей, подавлен мятеж. Или революция, как утверждает левая пресса. Сведущие же люди знают, что это не так. Большой пожар потушен, но осталось много непогашенных кострищ. Крестьяне центральных губерний громят помещичьи усадьбы, латыши жгут немецкие мызы, в Польше каждый день убивают русских, на Кавказе кровь льется без конца, и замирения не видать. Начальство обеспокоено. МВД действительно разослало по всей империи ревизоров, якобы проверить делопроизводство. На самом деле командированные должны оценить степень напряженности в обществе и дать оценку местным властям — достойно ли те действовали в условиях мятежа? Из всех старших чинов департамента сыщик один не получил назначения. Но похоже, пришла пора и ему собирать чемодан.

— Так вот, Алексей Николаевич, — продолжил после глубокомысленной паузы Трусевич. — Вы едете на ревизию Ростовского-на-Дону градоначальства. Того самого, которым еще недавно заведовал Даниил Васильевич. Он пришел попросить самого опытного из моих сотрудников и самого объективного. Я назвал вас.

Драчевский, доселе молчавший, заговорил — нервно и торопливо:

— Господин Лыков, я хочу быть правильно понятым. Не то чтобы я боюсь! Упаси Господь, я ничего не боюсь. И не надо приглаживать результаты вашей ревизии. Но если вдруг возникнет вопрос, или недоумение какое, или там померещится упущение… Не торопитесь делать выводы, а свяжитесь сначала со мной. По телеграфу либо письмом, как вам удобнее. И я разъясню все, отложу другие дела и быстро-быстро отвечу. И сочту, так сказать, за одолжение с вашей стороны. Вот.

Коллежский советник понял: Драчевский опасался, что в ходе обследования ростовских событий всплывут какие-то старые грешки. И шлейф от них дотянется до столицы. У градоначальника всегда много недоброжелателей. Уж больно лакомое место, и по содержанию[1], и по статусу. Вот генерал и решил подложить соломки, заранее сговориться с проверяющими, чтобы смягчить доклад министру внутренних дел.

Алексей Николаевич встал:

— Ваше превосходительство…

— Для вас Даниил Васильевич.

— Благодарю, Даниил Васильевич. Я много лет служу по департаменту и знаю, что хорошие отношения с петербургским градоначальством есть залог нормального хода нашей службы. Одно дело делаем. Обещаю ничего не писать в рапорте министру без самой строгой проверки фактов. Вещи спорные или непонятные предварительно разъяснять с вашей помощью. И вообще, гадить или подличать тут не принято. Максимилиан Иванович не допустит, да и я не большой этого любитель.

Генерал рассыпался в любезностях и вскоре удалился. Трусевич проводил его до дверей приемной и вернулся; он снова выглядел смущенным.

— Уф, как утомил меня этот человек!

— Чего он так нервничает? — спросил сыщик. — Ну, ревизия. Мало ли их было? Или в Ростове осталось что-то непотребное, опасное для Драчевского?

Действительный статский советник пожал плечами:

— По моим данным, ничего страшного он там не натворил. Иначе не попал бы на такую должность. Просто…

Он задумался.

— Ну, провинциал, в Петербурге новичок и без особых связей, высокого родства тоже не имеет. И помнит русскую поговорку: была бы шея, а хомут найдется. Им уже многие недовольны, хотя он прослужил тут всего ничего. Норовят очернить и перед государем, и перед Столыпиным. А в Ростове в пятом году был еврейский погром, а следом вооруженное восстание.

— Погром, а потом восстание?

Союзник — член «Союза русского народа», черносотенец.

— Да. Вот бедняга и мучается подозрением. Вы же знаете, Алексей Николаевич, как меняются ветры в голове начальства. Ругают то за излишнюю жестокость, то за мягкотелость. Войска вынуждены были стрелять в бунтовщиков, имелись жертвы. Потом город два дня громили союзники[2], сожгли несколько домов, убили сколько-то евреев. Попало в прессу… Как это сейчас оценить, задним числом, когда все успокоилось? Даниил Васильевич опасается, что передернут карты. Я его понимаю. И вот что скажу: давайте ему поможем. Хорошие отношения со столичной полицией нам действительно на пользу.

— Слушаюсь. Но если там что-то и впрямь безобразное, я вам честно доложу.

— Конечно. Тогда станем думать, как быть. Пока Драчевский справляется, особых глупостей не творит. Уж получше Лауница, упокой Господи его грешную душу…

Лыков промолчал, но про себя подумал: надо поддержать генерала. Он вспомнил, что одного года с Драчевским. И Даниил Васильевич точно так же, как и сыщик, юным добровольцем пошел на турецкую войну. В девятнадцать лет Лыков бился на Черноморском побережье и едва выжил. А Драчевский оборонял Шипку и тоже был тяжело ранен.

— Разрешите выезжать?

— Приказ я уже подписал. Срок вашей командировки — месяц. Достаточно?

— Вполне, Максимилиан Иванович. А в случае чего продлите.

— Это вряд ли. Здесь тоже полно забот. Держите меня в курсе дела и помните о просьбе градоначальника быть объективным.

Лыков пришел домой и с порога крикнул:

— Ольга!

Три месяца назад они с Ольгой Дмитриевной Оконишниковой, как сейчас говорили, сошлись. То есть стали жить вместе, а не встречаться время от времени. Коллежскому советнику пришлось переехать в более просторную квартиру на Николаевском проспекте. Старая прислуга Нина Никитична, чьего осуждения Лыков немного опасался, одобрила его решение:

— Вот и хорошо, Лексей Николаич. Нечего жить бобылем да в книжку вечерами смотреть. И ей легше, и вам.

Подобное сожительство уже никого не удивляло, тем более в Петербурге. Лыков даже предложил Ольге Дмитриевне обвенчаться, чтобы оформить отношения. В свое время, требуя развода, женщина взяла на себя вину за прелюбодеяние — лишь бы сбежать от ненавистного мужа, гуляки и развратника. Все отдала в обмен на свободу: дом в Ростове, отцовский капитал и даже честное имя. И уехала в столицу, где жила тихо и скромно на остатки своего наследства. Оконишников быстро женился на другой и так же быстро раструсил состояние первой супруги. Пустился в авантюры и запутался в махинациях с земельными участками. Деньги, взятые в банке под залог дома, он вернуть не сумел и в результате разорился. Поступил было на службу в городскую управу, но попался на вымогательстве. Находясь под судом, за три дня до вынесения приговора пошел купаться и пропал. Обнаружили тело незадачливого дельца на одной из многочисленных донских отмелей. То ли несчастный случай, то ли самоубийство — следователь разбираться не стал и дело прекратил.

Поскольку Ольга Дмитриевна в свое время призналась в прелюбодеянии, ей, как виновной в расторжении брака, консистория венчаться вторично запретила. В паспорте разводки значилось, что она «обречена на вечное безбрачие». Лыков заявил подруге, что ему на это наплевать, он понимает, что женщине трудно в незаконном сожительстве. И готов обойти вокруг аналоя чин чином, в Божьем храме. А запрет люди из консистории пусть засунут куда подальше, не их собачье дело судить и рядить такие вещи. Найти батюшку, который совершит обряд без брачного обыска, всегда было невеликой проблемой. А в нынешнее бессовестное время и подавно. Спустя месяц испрашивается чрезвычайное помилование, и дело в шляпе… На худой конец, чиновник особых поручений Департамента полиции в шестом классе[3] легко мог добыть чистый паспорт, без лишних пометок. Но Ольга, к удивлению сыщика, отказалась. Заявила: мы с тобой уже едем с ярмарки, о любви речи нет, а жить бок о бок, дабы не тосковать в одиночестве, можно и так. В результате немолодые мужчина и женщина поселились вместе. Несколько семейств принимали их как супругов: чета Таубе и пара сослуживцев Лыкова по Департаменту полиции. Нефедьевская родня по линии покойной Варвары Александровны отвернулась от сыщика. На это ему тоже было наплевать, а вот мнение детей сильно волновало. Он написал им письма и со страхом ждал ответа.

Первой откликнулась принцесса Шурочка, уже много лет как парижанка. Она отстучала экспресс, в котором звала отца с его новой женой (так и было сказано в телеграмме) в гости. Чтобы познакомиться и подружиться. Сын Николай прислал из Туркестана длинное письмо, в котором радовался за отца, что тот теперь не один. А сын Павел приехал сам. Его неожиданно перевели в столицу, и не абы куда, а в разведывательное отделение Главного управления Генерального штаба. Оба сына Лыкова служили в Туркестане именно по секретной части. Николай отвечал за освещение Персии и Афганистана, боролся с англичанами. Павел занимался Турцией, а в душе тяготел к европейскому театру действий. С помощью Таубе он оказался в Петербурге и вел теперь секретное делопроизводство по Германии. Брюшкин (семейное прозвище Павлуки) всегда был пронырливее своего простодушного брата. И лучше умел устраивать личные дела. Вот и теперь Чунеев (прозвище Николки) корпел в душном Ташкенте над тайными разведками в Тибет. А его близнец смотрел в окно на купол Исаакиевского собора и думал, в какой театр ему пойти сегодня вечером. Но главное, молодой поручик Лыков-Нефедьев от имени всех детей лично засвидетельствовал Ольге Дмитриевне искреннее почтение и благодарность за то, что она скрасила одиночество отца.

Жил Павел отдельно, снимал номер в «Англетере» (доходы от имения позволяли), но по воскресеньям и неприсутственным дням заходил в гости. И вообще не бросал папашу, чем очень того радовал. Он заглядывал на Николаевский не только из вежливости. Сейчас Брюшкин окручивал девицу из рода Мордвиновых и нуждался в консультациях. Поручик с разводкой устроили целый заговор по обольщению чересчур строгой невесты. Ольга давала Павлуке ценные советы насчет психологии барышень на выданье. Дело продвигалось: молодые уже танцевали вместе на всех балах. Жаль только, что по понятным причинам поручик не мог пригласить пассию в дом своего отца.

Тогда Оконишникова с Лыковым-Нефедьевым решили заманить юную Мордвинову в гости к Таубе. Просто так туда барышня прийти, конечно, не могла. Но Виктор Рейнгольдович оказался дальним родственником ее матери. Барона с женой тоже вовлекли в заговор. Мордвиновы должны были приехать втроем: родители и дочка. А в ходе чаепития Брюшкин предложит покататься на островах. Экипажи уже подобраны и проинструктированы, гостей рассадят так, что поручик с барышней окажутся вдвоем. Ну и… Все эти невинные интриги весьма занимали и Ольгу, и баронессу Таубе, а главное, помогали наладить отношения Оконишниковой с детьми ее избранника.

— Ольга! — повторил Лыков, снимая пальто. — Есть новости!

Та вышла из будуара и стала напротив, сложив руки на груди:

— Слушаю. Ты чего такой возбужденный?

— Завтра еду в командировку. Давай со мной.

— То есть? — удивилась Ольга Дмитриевна. Лыков уже не раз уезжал по делам службы, но один. А тут вдруг зовет прокатиться.

— Меня посылают на ревизию на целый месяц. Знаешь, что буду ревизовать? Ростовское градоначальство!

— Ой! Неужели правда?

— А то!

— И… мне действительно можно с тобой?

— Конечно. Не на весь месяц — это помешает отношениям с тамошними властями. Но на несколько дней вполне позволительно. Посмотришь свой город, какой он стал. Наверняка будет тебе чем заняться. Ну и мне покажешь, что захочешь.

Оконишникова несколько секунд раздумывала, потом решительно хлопнула в ладоши:

— Еду! Я давно, по правде сказать, мечтала туда наведаться. И все боялась.

— Чего боялась? — не понял сыщик.

— А всего боялась. Денег на поездку у меня нет, надо просить у тебя, а это… трудно.

— Вот пустяки! Давно бы сказала!

— Потом, остановиться мне в Ростове негде, пришлось бы снимать гостиницу. А сам знаешь, как там относятся к одиноким женщинам.

— Это Россия, а не Кавказ, — возразил Лыков.

— Но с тобой… С тобой — другое дело. Однако подумай, не скомпрометирую ли я тебя? Приехал чиновник особых поручений из Петербурга, должен им холку мылить. И привез непонятно кого. Сразу полетят доносы твоему Трусевичу.

— Трусевич про тебя знает. Он не суется в личные дела, если они не мешают службе. И как твой приезд помешает? Поживешь дня три в смежном номере. Мы только вечерами сможем побыть вместе, днем я буду занят. Сходим в театр. В Ростове есть театр?

— И даже не один.

— Познакомишь меня со своими подругами, — продолжил Алексей Николаевич. — Ведь не все же они ханжи?

— Ростов — город коммерческий, широкий. Нравы довольно простые. Вот только подруг у меня там нет. Есть лишь один человек, которого хочется увидеть.

Голос у разводки дрогнул. Лыков присмотрелся — что такое?

— Кто этот человек?

— Первая любовь. Папенька не отдал меня за него по бедности Аркадия, и вот что из этого получилось… — Ольга Дмитриевна шмыгнула носом и отвернулась.

— И что теперь с ним? Где он, по-прежнему живет в городе?

— Год назад жил. Я наводила справки. Служит в каком-то комитете и, знаешь, так и не женился.

— Ну вот, получится, что я сам привезу тебя ему? И останусь с носом? — попробовал отшутиться сыщик. — Выскочишь за него замуж! Наверняка твой Аркадий до сих пор по тебе тоскует.

Но подруга шутки не поддержала, а наоборот, спросила предельно серьезно:

— Это тебя беспокоит? Если так, я останусь здесь. Попрошу лишь передать ему записку. Он хороший человек, но, кажется, невезучий. Несчастный. Судя по тому, что мне рассказали.

— Нет уж, — ответил коллежский советник. — Чему быть, того не миновать. Ты мне не жена и сама решишь, как поступить. А поедем вместе.

— Спасибо, — коротко поблагодарила Ольга Дмитриевна и ушла к себе. Она вообще была немногословна, что нравилось Лыкову. А в мужчинах больше всего ценила честность.

Правда, вскоре Ольга Дмитриевна вернулась:

— Я забыла спросить: когда мы выезжаем?

— Завтра день на сборы, послезавтра в путь. Вот тут я выложил деньги, пошли рассыльного за билетами и купи что нужно в дорогу. Сколько ехать до Ростова и как?

— Почти трое суток. Можно через Тамбов, Воронеж и Новочеркасск, можно через Орел, Курск, Харьков и Таганрог. Азовское море увидим… Погоди-ка!

— Что еще? — насторожился Алексей Николаевич.

— А как же Павлука? Мы обещали ему помочь с поездкой на острова.

— Тоже мне, нашла проблему! Баронесса Таубе справится и без тебя. Я вообще удивляюсь, как этот молодой пройдоха окрутил вас, двух взрослых серьезных дам, и заставил прислуживать себе.

— Не прислуживать, а помогать! — взвилась Оконишникова. — А как — очень даже понятно.

— Объясни мне, я не понимаю.

— Потому что старый, вот и не сообразишь. Твой сын молод, красив, умен, хорошо воспитан…

— Богат, — язвительно вставил папаша.

— Богат, что тоже приятно, — кивнула Ольга. — А еще он порядочный. Чего еще надо барышне? А ей, между прочим, уже двадцать пятый год! Пора определяться, не то застрянет в старых девах.

— То есть вы хлопочете для ее же пользы? — продолжил иронизировать сыщик.

— Для ее, для пользы Павла, а также и для твоей. Тебе что, не хочется еще внуков?

— Хочется, — признался Алексей Николаевич.

— Вот и помалкивай. А мы с баронессой сделаем все как надо.

Глава 2

Знакомство

Курьерский поезд Юго-Восточной железной дороги доставил пассажиров на ростовский вокзал к полудню. Лыков снял купе целиком, а кондуктору велел убрать ширму между отделениями, присовокупив серебряный рубль. Поэтому ехали они по-семейному, без соседей.

На перроне командированный осмотрелся и спросил:

— Это и есть твой родной город? Неказисто.

Ольга Дмитриевна пояснила:

— Ростов на той стороне Темерника. А это называется Затемерницкое поселение. Место действительно неустроенное…

— А Темерник, стало быть, речка?

— Да. Она огибает город с севера, а вскоре за вокзалом впадает в Дон.

— Поехали скорее в устроенное место, хочется ванну взять.

Носильщик потащил чемоданы на биржу извозчиков. Те накинулись на прибывших пассажиров подобно стервятникам. Алексей Николаевич величественно отмахнулся, выбрал самого степенного и велел грузить багаж.

— Куда прикажете везти, ваше высокоблагородие? — поинтересовался возница.

— А куда барыня велит, туда и вези.

Ольга озиралась с растерянной улыбкой. Десять лет назад именно отсюда она уехала в Петербург и с тех пор не возвращалась в родной город. Как тот встретит беглянку? Услыхав, что требуется ее решение, барыня сказала:

— Прокати нас, голубчик, по Большой Садовой до межи. А уж потом доставь в «Европу».

— Надеюсь, там прилично? — встрял питерец.

— При мне было достойно, а сейчас не знаю. В случае чего переберемся в «Большую Московскую» или «Сан-Ремо». Навряд ли все они в одночасье испортились. И вообще, дорогой, ты как-то пристрастен к моему городу. Вот увидишь его лучшие улицы, тогда и поймешь, как он хорош.

— Трогай.

Одноконная пролетка миновала грязную привокзальную площадь и долго ехала вдоль пакгаузов. Вдруг ее с веселым треском обогнал электрический трамвай.

— Ух ты! При мне его не было. Давай как-нибудь покатаемся?

Трамваи появились уже во многих городах империи, но Петербург упорно игнорировал столь удобное новшество. Только в этом году, наконец, городская управа начала проводить первую линию.

Экипаж вырвался из станционных теснин, переехал по мосту через речку и оказался возле каких-то фабричных корпусов.

— Ну и где твой красивый центр?

— Погоди еще чуть-чуть. Это писчебумажная фабрика Панченко. Сразу за ней лучшая улица, Большая Садовая, там ты ахнешь.

Они миновали фабрику, поднялись в гору, и Лыков действительно ахнул. Далеко вперед тянулся роскошный проспект, застроенный трех- и четырехэтажными домами. Магазины с большими зеркальными витринами, деловые конторы, гостиницы со швейцарами, солидные банковские вывески, подтянутые городовые на перекрестках. Ай да Ростов! Центр, сколько видел глаз, оказался застроен правильными кварталами, словно по одному лекалу. Вокруг катили богатые коляски с мордастыми кучерами, а в колясках восседали тучные преуспевающие негоцианты. Торговый город, вспомнил сыщик характеристику Ростова. И правда, весь его вид свидетельствовал об успехе и процветании. Южная столица, русский Чикаго — так называли Ростов в газетах. Счастливым образом в этом месте соединились три железные дороги и водный путь. До Азовского моря всего шестьдесят верст, а это выход в Черное море и, стало быть, на заграничные рынки. Пол-России сбывает свои товары через здешний порт, вот город и купается в деньгах…

Ольга сидела довольная и указывала спутнику на местные достопримечательности:

— Вон, смотри, это Городской сад. Там внутри театры, ты о них спрашивал. Тут реальное училище, следом — городская управа. Ой! А вот этого при мне не было! Голубчик, что за новый храм у вас тут строят?

— Это, барыня, Александро-Невская церковь, — ответил извозчик.

— Какая огромная… Больше старого собора. А когда освятят?

— Да уж почти готова, осталось росписи докончить да ограду поставить. Обещают к осени завершить. Туда уж пущают, я заходил — красиво! Полы-то все мраморные, и иконостас тоже.

Гостиница «Европа» занимала дом номер шестьдесят по Большой Садовой улице, на углу с Таганрогским проспектом. Трехэтажное здание красивой архитектуры, с важным швейцаром у дверей понравилось питерцу. Приезжих встретили с должным вниманием. Лыков заказал два смежных номера, соединенные межкомнатной дверью. Дверь велел отпереть. В паспорт для прописки гость вложил трешницу, и щекотливый вопрос мгновенно был улажен.

Они приняли ванну, перекусили в буфете и сели обсудить, что делать дальше. Был третий час. Идти в присутственные места рискованно — вдруг местные бюрократы уже разбежались? Но и гулять вроде как рано. Лыков подумал и решил все же начать с властей. Надо представиться первому лицу.

Ростовское-на-Дону градоначальство было создано всего два года назад. Сам Ростовский округ входил в состав Области Войска Донского. Но торгово-промышленный характер города выбивался из казачьих традиций. В итоге округ оставили казакам, а городом руководил собственный градоначальник, подчиняющийся напрямую министру внутренних дел. Даже не одним городом, а двумя, поскольку в полицейском отношении ему также подчинялся соседний Нахичевань-на-Дону, что выше по реке. А затем в связи с революционными событиями учредили еще и должность временного генерал-губернатора. Оба кресла — и генерал-губернатора, и градоначальника — занимал один человек, полковник Иван Николаевич Зворыкин. Точнее, и там и там он значился как исправляющий должность. Но в провинции на такое внимания не обращали, и полковник считался полновластным хозяином.

Управление градоначальника помещалось на Пушкинской, 101. Ольга сказала, что идти туда из гостиницы четверть часа, извозчика можно не брать. А сама облачилась в лучшее платье, подкрасила губы и долго размышляла, как быть с очками в золотой оправе. То снимала, то опять надевала — никак не могла решиться предстать перед своей первой любовью близорукой. Удалилась, оставив очки на столе. Не попала бы под лошадь!

Алексей Николаевич сунул в карман командировочное предписание и отправился на Пушкинскую. Он не надеялся застать там Зворыкина и уже обдумал план дальнейшей прогулки. Но к его удивлению полковник оказался на месте и даже ждал столичного ревизора. Интересно, узнает он Лыкова или нет? Два года назад они встречались мельком в Москве. Шло вооруженное восстание, на улицах Первопрестольной обильно лилась кровь. Сыщик охотился за Колькой-куном, атаманом шайки крестьян-анархистов[4]. А Зворыкин командовал дивизионом в Первой гренадерской артиллерийской бригаде, которая в пух и прах разносила баррикады бунтовщиков. На ночных совещаниях у губернатора Москвы Лыков приметил немногословного полковника с академическим знаком. Теперь этот человек отвечал за Ростов.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич. — Хозяин кабинета протянул гостю руку. — Да, летит время, летит… Помните, что тогда в Москве творилось?

— Добрый день, Иван Николаевич. Помню, все помню. Как можно забыть тот ужас? Главное, чтобы он не повторился.

— Да уж! — Градоначальник нахмурил брови. — Нет ничего хуже, чем стрелять по своим.

— А вы, стало быть, перелицевались из строевого офицера в администратора?

— Пришлось. Министр предложил, государь приказал. Куда было деваться?

Лыков решил, что у него с этим человеком возможно полное взаимопонимание. Зворыкин выглядел спокойным, уверенным, но без излишней властности, которая превращает нормального человека в деспота.

— Драчевский вам телеграфировал?

Полковник кивнул, лицо его приняло ироничное выражение.

— Две депеши прислал. Чего он так боится? Не пойму. Все в порядке, если не считать разгула преступности. Но генерала в Петербурге за наших ростовских жуликов никто не спросит! Спросят за своих. Он что, просил вас причесать рапорт?

— Навроде того.

— Смешно слышать. Во время восстания, в декабре девятьсот пятого, Драчевский до Ростова еще не доехал. Только номинально вступил в должность.

— А кто же тогда воевал с бунтовщиками?

— Обязан был предыдущий градоначальник граф Коцебу барон Пиллар фон Пильхау, — вздохнул полковник. — Но он самоустранился еще в октябре, когда случился еврейский погром, за что, кстати, и полетел с должности. Струсил граф-барон, растерялся. Всю черную работу сделал временный генерал-губернатор Макеев.

— Значит, Даниилу Васильичу бояться старых грехов не стоит. А вам? — поддел хозяина командированный.

— А мне так даже интересно, что вы напишете о наших делах. Как их увидите, что посоветуете. Алексей Николаевич, прошу уж по-честному. Что хорошо, а что плохо. Договорились?

— Пусть будет по-честному, — охотно согласился питерец. — Даниила Васильевича действительно лучше поберечь, ему в столице трудно приходится с непривычки. Если ничего страшного за ним не обнаружу…

— Не обнаружите, — лаконично подтвердил Зворыкин.

— …то так и напишу. А что касается ваших дел… Я ведь, Иван Николаевич, в первую очередь сыщик. А чиновник из меня неважный, делопроизводство — не мой конек.

— И что из этого следует? — Градоначальник веселел на глазах.

— Рано радуетесь. Буду смотреть внимательно, как вы тут с криминалом боретесь. В этом я кое-что понимаю.

— Да ради бога. Сказал уже, что буду признателен за справедливые замечания и компетентные советы.

— Ну тогда ударим по рукам, — констатировал Лыков. — Я могу увидеть полицмейстера? Кто он, что за человек?

Веселость Зворыкина сразу улетучилась.

— Да нет в Ростове настоящего полицмейстера, — сказал он с сильным раздражением. — Уголовных пруд пруди, а специалиста, чтобы порядок навел, никак не сыщем.

Действительно, Ростов по количеству преступлений на тысячу душ населения выделялся в худшую сторону. Зловещая слава криминальной столицы Юго-Востока была на слуху.

— Но кто-то формально есть?

— Именно что формально. До недавнего времени полицмейстером был коллежский асессор Прокопович. Но я его уволил.

— А кого назначили на его место? — поинтересовался Лыков, записывая фамилию в блокнот.

— Коллежского асессора Липко. Но и он фигура временная, до появления подходящего человека. Так-то опытный, службу знает, все вроде бы при нем. Но как вчерашний строевик скажу: нет у Петра Ивановича командной жилки. Там, где надо надавить, потребовать, он иногда теряется.

— И с кем мне говорить?

— С ним говорить, с Липко. Петр Иванович хотя бы может держать кадр в руках.

— А по-настоящему с кем иметь дело?

— С заведывающим сыскной частью.

— У вас есть сыскная часть? — удивился командированный.

— Создали в прошлом году, — пояснил хозяин кабинета. — Драчевский успел выбить деньги из МВД.

— А кто там главный?

— Коллежский регистратор Блажков.

Алексей Николаевич помолчал, обдумывая услышанное. Коллежский регистратор — низший чин в Табели о рангах. Такому трудно отдавать приказания по полиции. Но в провинции это повсеместно: сплошь и рядом классные должности занимают люди, не имеющие чина.

— И как он?

Градоначальник убежденно заявил:

— Этот человек — на своем месте. Храбрый, опытный, давно ловит жулье и знает все отрепье в лицо.

— И всего лишь коллежский регистратор, — не удержался от упрека Лыков.

— Что поделать, — развел руками Зворыкин. — Сами знаете, как у нас идет производство. Нет образования — нет и чина. А у Якова Николаевича только реальное училище. И хотя дело он знает как никто другой, сидит в четырнадцатом классе.

— И вы ничего не пытались сделать? Сейчас на образование повсюду смотрят сквозь пальцы…

Полковник ответил с раздражением:

— Я подавал представление министру — вычеркнул. Орден святого Станислава третьей степени за участие в подавлении восстания дали, а следующий чин — нет.

— Погляжу на вашего Блажкова в деле. И, если он так хорош, как вы говорите, толкну. А директор департамента поддержит, он понимает, что главное — деловые качества человека, а не его формуляр.

— Это было бы очень хорошо, — сдержанно ответил Зворыкин, видимо, не сильно доверяя словам гостя.

— Ну, Иван Николаевич, не буду больше вас отвлекать. Телефонируйте, пожалуйста, этому… Липко. И пусть вызовет Блажкова. Мне часто придется взаимодействовать с сыщиками, лучше сразу познакомиться. Месяц у вас просижу, чем смогу — помогу. А по итогам отдельно встретимся. Рапорт мой вы увидите самым первым. Что не так — обсудим.

— Благодарю, — ответил полковник, снимая трубку телефонного аппарата. — Возьмите мой экипаж и езжайте в полицейское управление на Скобелевскую сорок один, вас там будут ждать.

Новоиспеченный полицмейстер Ростова и Нахичевани Липко встретил ревизора почтительно. Видимо, шеф дал соответствующие указания. Не успели они сесть за стол, как явился начальник сыскной части Блажков.

— Ваше высокоблагородие! Разрешите представиться… — доложил он по-военному.

Питерец протянул ему руку:

— Здравствуйте, Яков Николаевич. А меня зовут Алексей Николаевич Лыков, я коллежский советник, чиновник особых поручений Департамента полиции. Приехал к вам с ревизией уголовного делопроизводства. Ну, не только уголовного, но преимущественно… Только что вышел от полковника Зворыкина, он сказал, что по криминальным делам надо говорить именно с вами. Господа, позвольте начать?

Ростовцы сели, заинтригованные.

— Министр внутренних дел гофмейстер Столыпин разослал по всей стране ревизоров. Я один из них. Наша задача — сделать своего рода моментальную съемку, обзор, как обстоят дела после подавления открытых форм мятежа. С этой целью ревизоры будут изучать криминальную и политическую обстановку, давать оценку действиям властей на местах…

Липко заволновался и сразу попробовал перевести стрелки:

— Ежели речь о мятеже, то надо в первую очередь посмотреть на действия жандармской полиции. Мы, общая полиция, у них были на подхвате. Что нам велели, то и делали.

— Разумеется, я проверю и их тоже. Но начать решил с вас.

Блажков слушал разговор со спокойным безразличием. Он сразу понравился питерцу: неброский, смотрит внимательно, по-сыщицки; движения уверенные, неспешные.

— Бюрократ я еще тот, — продолжил Лыков, — бумажки перекладывать не люблю. Предпочитаю заниматься чем-то более живым. Например, посмотрю, как у вас обстоят дела с негласной агентурой. Еще мне интересны процент раскрываемости, учет вещественных доказательств, состояние картотеки, количество дел, возвращенных прокуратурой для повторного дознания…

Полицмейстер уже откровенно заерзал на стуле, а заведывающий сыскной частью оставался невозмутимым.

— Для начала попросил бы вас, господа, обрисовать криминальную обстановку в городах. Я правильно понимаю, что полицейское управление одно на оба города?

— Правильно, — кивнул Блажков.

— А как так вышло, что их у вас два в ряд?

Коллежский регистратор хмыкнул и покосился на начальство:

— Кто будет докладывать, Петр Иванович, вы или я?

— Давай ты, тебе лучше знать.

Главный сыщик кивнул и вынул из кармана пачку исписанных листов.

— Вам по бумажке, Алексей Николаевич, или как?

— Смотря что в бумажке.

— Там статистика.

— Статистику посмотрю обязательно, это интересно. Но сначала послушаю вас. Начните своими словами. Если чего-то не пойму, то спрошу.

— Ясно. Значитца, так…

Глава 3

Очерк преступного мира Ростова и Нахичевани-на-Дону

— Я сперва объясню, почему у нас на два города одно полицейское управление, — начал Блажков.

— Извольте. Какое хоть между ними расстояние?

— Две версты.

— И стоило турусы разводить? Почему их не объединят в один?

— Так сложилось исторически. Ростов вырос вокруг военной крепости святого Дмитрия Ростовского. А Нахичевань — это место, куда переселили из Крыма армян, еще в конце восемнадцатого века. Русские взяли Крым и обнаружили там угнетаемое православное население. А конкретно, греков с армянами. Греки подсуетились и первые попросили царицу Екатерину переселить их в пределы России. Армяне следом. Вот им и выделили землю под охраной крепости.

— А почему Нахичевань? — продолжил расспросы питерец. — Есть же такой город на Кавказе.

— В то время он еще был под турками. В честь него и назвали наше поселение. А в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, как отбили ту, настоящую, у османов, стало в России две Нахичевани. Спустя десять лет, чтобы не путаться, у нашей изменили название, и сделалась она Нахичевань-на-Дону.

— И это целый самостоятельный город?

— Вполне. Там своя городская Дума, своя управа, бюджет, земля. Только полиция общая. В нашем управлении семь участков: четыре в самом Ростове, пятый за речкой, в Затемерницком поселении, а еще два — в Нахичевани. Полицмейстер один на всех.

Тут Липко тоже решил принять участие в беседе:

— А земли, Алексей Николаевич, у этих армян считать — не сосчитать. Матушка-царица дала, не поскупилась. А нам шиш с маслом. Мы их по населению превосходим в пять раз! А площадь Нахичевани больше нашей тоже впятеро… В Ростове сто пятьдесят тысяч жителей, а у них только тридцать. У нас на все про все четыре тыщи десятин, из них под застройкой всего тыща четыреста. Теснота же! А у них двадцать тыщ десятин, включая левый берег. Где справедливость? Мы тут задыхаемся, расти некуда, люди землю под дома на аукционе за бешеные деньги покупают. А григоряне жируют.

— Но ведь Ростов — такой богатый город. Неужели нельзя решить этот вопрос?

— Богатый-то он богатый, но для кого? — обиженно ответил полицмейстер. — Все тутошние богачи — или евреи, или армяне, или греки. Русских-то почти нет.

— Продолжайте, — скомандовал Лыков Блажкову, понимая, что иначе коллежский асессор уведет разговор в другое русло.

— Слушаюсь. Так вот, между городами проложена межа. То и дело на нее залезают с обеих сторон, где законно, а где и незаконно. Еще несколько лет, и застроят ее совсем. Уже сейчас там разбит Александровский сад, главное злачное место, которое доставляет полиции множество хлопот.

— В каком смысле?

— Да в самом прямом. Сад большой, стоит в чистом поле. Одним концом он примыкает к окраине Нахичевани, и поэтому там более-менее порядок. Хотя бы есть освещение. А с другой стороны не так. До ближайших улиц Ростова — триста саженей. И ни одного фонаря. А развлечения в саду длятся до часу ночи. Артистки, певички, номера всякие — народ валом валит, отбоя нет. Потом представление заканчивается, надо домой собираться. А к этому времени с востока на охоту выходят нахичеванские банды, с запада — ростовские. Ну и глушат всех подряд. Не успел обыватель дойти до трамвая, ему уж по башке стукнули. Чуть не каждую ночь ограбления, есть раненые и даже убитые. Мы просим управу или раньше закрывать сад, или поставить вокруг фонари. Пока без толку.

— Значит, банды есть в обоих городах?

— А где их нет? — удивился вопросу начальник сыскной части. — Везде они, и у нас, разумеется, тоже.

— Если Нахичевань армянский, то и главные преступники там армяне?

— Армян там шестьдесят процентов. Преступления у них чистые, без насилия и крови. Очень любят, например, деньги подделывать или векселя. Да так, что от настоящих не отличишь. Вот только вчера мы арестовали Христофора Мартиросова и нашли у него в квартире четыреста фальшивых монет рублевого достоинства. Но это редкий случай, чаще подделывают банковские билеты. Еще всякие махинации производят, ловкачество и аферизм. Преступления их требуют ума и особой сноровки, далекой от навыков рядовых грабителей. Слышали, наверное, про «нахичеванские деньги»?

— Как не слышать, — кивнул Лыков. — Каждый год в столице вылавливаем по тюку фальшивых банкнот. И какого качества работа! Мастера. А другие виды злодейств?

— Есть и они, — подтвердил Блажков. — Контрабанда, например. А еще тут высочайшего класса шниферы, любого медведя возьмут на лапу[5]. Мойщики живут, которые пассажиров в поездах обкрадывают. Но у нас с этой публикой нет никаких хлопот. Они ребята тихие, работают на выезде, а по месту прописки не гадят. Мы их знаем, конечно, но не трогаем, потому как не за что.

Остальное население — это русские, греки и евреи. Греки с евреями близки к армянам, любят чистые преступления, без насилия. В банях Фрумы Шварц в Девятнадцатой линии, к примеру, выделывают дипломы фармацевтов, чтобы жить за чертой оседлости. Наши же не такие. В последнее время они дают армянам прикурить. Новые поселки — Берберовка, Кирилловский и Ясная Поляна — почти сплошь русские. Народ там злой. Живут главным образом рабочие: с кирпичных заводов, с «Аксая» и береговые. Последние — особый тип пролетария, какой не снился социал-демократам. Полууголовный, короче говоря. Особняком стоит Берберовка: что ни дом, то притон. Селят без прописки даже беглых. Хранят краденое. Сами воруют будь здоров. Подпольная торговля водкой процветает. Молодежь сбивается в банды и шарит по округе. Дерутся с армянскими сверстниками за то, кому где грабить.

— А те что?

— Те не сдаются, там тоже народ боевитый. Поперечные улицы в Нахичевани называются линиями. Всего таких линий сорок. Последние, самые восточные, именуются Горячий край, и полиция туда не суется. Страшно. Пьянство, хулиганство, мордобой; могут и прирезать сгоряча. Хуже только в Богатяновке, но мы до нее еще доберемся.

Начальник сыскной части перевел дух и продолжил:

— Так вот, в старой Нахичевани правят как раз армяне. А вдоль границы, там, где поселки и заводы — кожевенные, деревообделочные, — там наши. И ничего. Живут бок о бок, иногда, конечно, ссорятся. Но если кто чужой придет, сразу объединяются и изгоняют чужаков.

— А чужие появляются?

— В пятом году, как началась на Кавказе армяно-татарская резня, в Нахичевань приехали дашнаки. Много, чуть не двадцать боевиков. И решили они обложить здешних богатеев данью на нужды, так сказать, освободительной борьбы. Кто не даст, того, мол, зарежем — по всему Кавказу был такой обычай.

— Знаю, — поддакнул Лыков. — Я в Тифлисе из-за этих дашнаков чуть головы не лишился. Смелые!

— Не то слово. И тут решили поживиться, не разобравшись, что к чему.

— Прогорели?

— Еще как. Не учли, что здесь народ лихой, никому не платит, а, наоборот, норовит отобрать! У каждого богатого армянина имеется охрана из родни, что помоложе. В случае нужды они еще объявляют мобилизацию, и тогда счет бойцам идет о-го-го. Короче говоря, стали мы находить всюду зарезанных чернявых ребят, по виду приезжих. То под плотами Максимова сразу двоих, это напротив лесной биржи. То на рыбоспетных заводах[6] — армяне держат их на левом берегу Дона. А то в известковом карьере в Кизитиринской балке. Человек десять нашли. Это все были дашнаки.

— Так их и прогнали?

— Ага. После чего снова начали резать друг дружку. А на севере, между Степной площадью и полотном железной дороги, что делается — словами не описать!

— Это в Собачьем хуторе? — уточнил Липко и пояснил Лыкову: — Есть такое место, самовольно застроенное.

— И в Собачьем хуторе, и за хлебными ссыпками, и вокруг станции Нахичевань-Донская полицейского надзора считай что нет. Слева бойни, справа свалки, а между ними вавилон. Землянки, саманные дома с тайниками для слама[7], постоялые дворы без патента, «малины» для налетчиков…

— А почему вы это допустили? — нахмурился питерец.

— Потому — сил не хватает. А как понаедут в навигацию шестьдесят тысяч пришлых, хоть со службы увольняйся. Шестьдесят тысяч! А у меня в отделении девять человек вместе со мной.

— Что за пришлые?

— Это особенность здешних мест, — опять влез с пояснениями полицмейстер. — Дон мелеет, особенно в дельте. Да и Таганрогский залив не дозволяет плавать там настоящим морским судам. А обороты через наш порт идут огромные, особенно когда продают за границу хлебные продукты. А еще есть уголь, железо, шерсть. И приходится перегружать товары, иногда по два раза. Сначала с верховьев Дона их везут баржами и коломенками. Здесь переваливают на мелкосидящие трамбаки, полубарки и досчаники и пробиваются сквозь гирло Дона в Азовское море. Тащатся за сто верст до Мариуполя, где уже помещают товар на морские пароходы. Для всех подобных работ требуется много временного народа, на сезон. А среди них, как водится, есть и отчаянные.

— Понятно, — вздохнул коллежский советник. — По Нахичевани у вас все, Яков Николаевич?

— Нет, Алексей Николаевич, есть новые интересные сведения, — спокойно ответил Блажков.

— Валяйте.

— В городе появилась банда. Называет себя Чертов отряд. Состоит из беглых стодесятников.

Лыков ругнулся. Только этого не хватало! Стодесятники были новым явлением в русском преступном мире. Так называли военных, осужденных за преступления по службе согласно пункту 11 °Cвода военных постановлений. В основном это были бунтовщики, замешанные в восстаниях последних двух лет. Счет им шел на тысячи, бывшие солдаты наводнили тюрьмы Сибири и Забайкалья, где схлестнулись с «иванами». Крупные преступники десятилетиями терроризировали каторжную шпанку, рядовых арестантов: отбирали еду и деньги, заставляли отрабатывать вместо себя тяжелые уроки[8]. Кто противился, того убивали. И вдруг в бараках появились новые люди, сплоченные, не желающие подчиняться «иванам», и их стало много. Началась кровавая война, с потерями с обеих сторон. А когда стодесятники начали массово бежать с каторги, в городах на их пути резко выросло количество преступлений против личности.

— М-да… Состав банды известен?

— В общих чертах.

— Доложите. Сколько хоть их?

— С десяток, точное число пока непонятно.

— Откуда они свалились? Кто главарь?

Блажков впервые заглянул в бумаги:

— Какой-то Прокопий Цецохо. Я навел справку: он служил в Воронежском дисциплинарном батальоне, когда там произошел бунт. Как заводила получил десять лет каторги, откуда и сбежал в марте. Теперь, значит, до нас добрался, сволочь.

— А другие?

— Банда разномастная, всякой твари по паре. Есть двое или трое русских, пара греков и армяне в придачу. Так что они со всеми могут договориться. А еще бывшие солдаты, знают, за какой конец держать винтовку. Плохо наше дело…

— И греки есть? — оживился Лыков. У него появилась одна мысль.

— Точно так. Даже фамилии известны: один Папаяниди, а второй Добудогло. Нездешние. Говорят, что родом не то из Мариуполя, не то из Ейского укрепления.

— Внутреннюю агентуру на этот Чертов отряд вы уже ориентировали?

— Так точно. Агентура и сообщила общие сведения. Но только общие. Местоположение банды пока установить не удалось.

— А на что они живут?

— Пришли уже с деньгами, где-то по дороге хорошо хапнули. Но скоро сорга кончится, начнут хищничать. Надо бы их до этого взять.

— А почему я слышу об этом в первый раз? — неожиданно возмутился Липко. — Вы, господин коллежский регистратор, должны были давно мне об этом доложить! А то приезжему человеку как на духу, а собственному начальству молчок.

Обида полицмейстера была ребяческой, но имела серьезный подтекст. Тот намекал подчиненному, чтобы тот поменьше сообщал чужаку о положении дел. Поэтому Лыков сменил тему разговора:

— Яков Николаевич, давайте теперь про Ростов. Он в пять раз больше Нахичевани, как сообщил господин полицмейстер. Преступников здесь тоже больше в разы?

Блажков выслушал выговор от начальства с равнодушным видом. А на вопрос питерца ответил:

— Точную цифру вам никто не скажет, но, конечно, уголовных в Ростове тьма. И все из-за его положения. Мы же базис для снабжения всех окрестных местностей.

— Поясните.

— Сию минуту. В Ростове пересекаются сразу три железные дороги: Юго-Восточная, Владикавказская и Екатерининская. Плюс речной порт, почти не уступающий Одессе. В городе расположены оптовые склады, питающие Передний Кавказ, Кубанскую и Донскую области, Крым. Посмотрите, сколько здесь банков и иностранных консулов. То есть Ростов набит богатствами. А где ценности, там и воры. Каждый день в порту что-то пропадает. На станциях железных дорог тащат целыми вагонами, и никакая стража ничего не может сделать. Ее или купят, или зарежут; люди предпочитают деньги, а не смерть ради хозяйских товаров. А главное, в этом участвуют тысячи. Буквально все, чья работа связана с транспортировкой. Возьмите Затемерницкое поселение. Там вокзал, огромные мастерские, склады, пакгаузы, много грузов сложено под открытым небом. Воруют все жители поголовно! От носака[9] до начальника путевой дистанции. А Ростов-пристань в порту? Как в худое решето все утекает.

— И что тащат?

— Мануфактуру, обувь, кожи калмыцкой сдирки[10] — все, что можно продать из рук в руки. Недавно умыкнули десять швейных машин «Зингер».

— Нашли, кто умыкнул?

— Ищем. А еще есть воровство по квартирам, карманные кражи. К чему я веду? В Ростове среди жулья гуляют приличные суммы. Значит, есть и предложение на эти деньги: шулера, барыги, подпольные бордели, тайные гостиницы для преступников со всеми мыслимыми удобствами.

— Получается, главные люди в криминальном Ростове — воры?

— Да, как и везде. Деньги-то у них.

— А более серьезные господа?

— Это кто, вентерюшники?

Лыков удивился:

— Какие вентерюшники?

— Так по-здешнему называют налетчиков, — пояснил Липко.

— А… Ну, что скажете про них, Яков Николаевич?

— Такого добра навалом, — продолжил главный сыщик. — Вот вчера ехал по Шестой улице вагон электрического трамвая. Возле Братского переулка вошли трое, оттянули ролик с провода. Электричество потухло, вагон остановился. Так они вынули револьверы, сдернули в темноте с кондуктора сумку с выручкой и спокойно удалились.

— Несерьезно как-то. Мелковато. Сколько отняли, пару червонцев?

— Три с мелочью. Извольте дело покрупнее. На той неделе экспроприировали кондитерскую Филиппова, одну из лучших в городе. К управляющему ворвались семеро, опять с револьверами. А он как раз получил дневную выручку — пятьсот рублей. Отобрали, положили на порог фитильную бомбу и скрылись. Или вот вчера напали на квартиру одного бухгалтера. И человек-то небогатый, чего они к нему влезли? Часы взяли да денег семь целковых. А уходя, выкололи жертве глаза, чтобы не смог их опознать.

— Вот твари… — поежился питерец. — Ну а самые страшные преступления, то есть убийства? Часто в Ростове гибнут люди?

— Увы, — вздохнул ростовец. — Сами знаете, как изменились нравы. Раньше верховодили воры, а убийцы шли невысоко. Зачем злить полицию, лить кровь, когда можно деньги взять, а жизнь оставить? Убивали единицы, они все были наперечет, и мы их быстро находили…

Лыков согласно кивнул. Яков Николаевич продолжил:

— Теперь не то. С этой революцией все как с цепи сорвались. Любой молокосос запасся револьвером и пускает его в ход при первом же случае. Сегодня в Ростове, как и по всей России, человеческая жизнь ничего не стоит.

— Понятно. Где у вас всего опасней? В Петербурге знают про Богатяновку, которую вы недавно упоминали. Страшнее-де места нет.

— Нехорошая улица, — подтвердил коллежский регистратор. — Туда просто так не войдешь. А вошел — можешь и не выйти. Дворы-притоны тянутся сплошной полосой. В каждом своя банда. Есть подземные ходы, тайники с награбленным добром… Жители на службе у криминала, поэтому облавы бесполезны. И агентуру не заведешь: узнают — прикончат. Ну и что? Как будто в Нахаловке по-другому! На Шестую улицу — помните, где вагон остановили? — вообще лучше не соваться: голову снимут.

— У вас тоже есть Нахаловка? Я знаю такую слободу в Тифлисе.

— У нас своя. В официальных бумагах она зовется более благозвучно: Новое поселение. Возникла слобода в результате самозахвата городских земель, это у нас обычное явление. Так родились Собачий хутор и Богатый источник, он же Богатяновка. В последнее время Нахаловку стараются узаконить. Те дома, что можно снести, убрали. Проложили кое-где регулярные улицы. Но большую часть хибар трогать нельзя, иначе их обитатели возьмутся за топоры. И вот уже тридцать лет они стоят. Живут в таких трущобах люди несчастные, готовые на все. Порядку, власти они враги, а злу сообщники. И как быть? Куда их денешь? Не отправишь же всех в Сибирь. Или взять Затемерницкое поселение. Не зря оно называлось раньше Бессовестная слободка. Двадцать пять тысяч человек там обитает, но в каких условиях? Ни воды, ни канализации, ни освещения. Школ и больниц тоже нет. А еще называют нас Чикаго! Мы Шанхай, а не Чикаго… Вон с Донского бульвара убрали полицейский пост, и что? Теперь пройти нельзя, средь бела дня грабят. Это в лучшей части города! А Лягушовка, Олимпиядовка, Забалка? Даже я туда ходить боюсь. Один лишь Петр Англиченков, который и черту хвост накрутит, только он шляется в эти окаянные слободы. И все ему, дураку, сходит с рук.

Блажков сказал это с какой-то доброй усмешкой, и коллежский советник сразу заинтересовался:

— Что за Петр? Ваш надзиратель?

— Да, самый лучший. Силы как у быка, храбрости еще больше, чем силы. Ума бы в придачу, так цены бы парню не было.

— А пусть он меня поводит по вашим притонам, Яков Николаевич. Хочу увидеть все своими глазами.

— Зачем? — воскликнул Липко.

— Для доклада министру, — отрезал питерец. — Я о том, что не видел сам, докладывать не могу.

Блажков молча ковырял пальцем трещину в столешнице, думал. Потом сказал:

— Попробовать можно. Только с соблюдением всех мер, какие я сочту нужными.

— Разумеется. Чай, и мне не семнадцать лет, понятие имею. А еще дайте мне провести какое-нибудь дознание, до которого у вас самих руки не доходят. Пусть от меня будет польза.

Главный ростовский сыщик насмешливо покосился на гостя и спросил:

— Сами выберете или как?

— Сам.

Пора было заканчивать разговор. Ольга наверняка уже вернулась со своего романтического свидания. Лыков хотел вытащить ее на прогулку: пусть покажет родительский дом, гимназию, где училась, другие памятные места. Сыщик встал и пожал руки коллегам:

— Спасибо, господа. На сегодня хватит, а завтра, не обессудьте, начну надоедать. Вам меня месяц всего терпеть, не так уж и долго.

Глава 4

Просьба Ольги Дмитриевны

Насвистывая что-то легкомысленное, Лыков открыл дверь в номер и осекся. Изнутри слышался тихий плач. Ольга! Коллежский советник ворвался как вихрь:

— Что случилось? Кто тебя обидел?

— Они… они…

Женщина вскрикнула и принялась рыдать с новой силой. Алексей Николаевич протянул ей стакан с водой, и лишь после этого она смогла говорить.

— Я встретилась с Аркадием. Он в Николаевской больнице, в хирургическом отделении. Ему… ему выкололи глаза.

— Бандиты? — сразу вспомнил рассказ Блажкова питерец. — Вломились в квартиру, ограбили и напоследок ослепили, чтобы он не смог их опознать?

— Да. Но ты-то откуда знаешь?

— Рассказал сегодня начальник сыскной части. Так это был он, твой друг?

— Алексей! — Оконишникова схватила его за руку. — Найди этих негодяев! Ты сможешь, ты хороший сыщик. Здешние не найдут, да и искать не станут. Прошу, умоляю! Я тебя никогда ни о чем не просила — не откажи мне в этом!

— Да как же я найду? Чужой город, я тут никого не знаю, — попробовал отговориться Лыков, но всмотрелся в лицо подруги и устыдился. — Хотя… У меня есть право самому выбрать дознание. Вот его и возьму.

— Спасибо! Теперь им конец, уж я уверена.

— Я зато не уверен, — пытался предостеречь женщину от завышенных ожиданий коллежский советник. — В гостях, без помощников… За месяц… Да еще при этом ревизию провести… А впрочем, черт с ней, с ревизией. Бумагу я нарисую, лучше или хуже, все равно никто из начальства наши бумаги не читает. Но зато накажу тех, кто людям глаза выкалывает. Больше пользы будет.

Он сел напротив заплаканной подруги и потребовал:

— Рассказывай, что знаешь.

— Аркадий говорил сбивчиво. Он в отчаянии, почти обезумел. Ах, негодяи!

— Как его зовут и где он служит?

Ольга Дмитриевна отшатнулась:

— Ты уже догадался?

— О чем?!

— Что следы ведут туда, на его службу.

— Ольга! Я задал тебе простые вопросы. Самые первые, с каких следует начать любое дознание. О чем тут можно догадаться?

— Извини, милый, я просто очень верю в твои способности. Итак, его зовут Аркадий Георгиевич Корди. Он служит… впрочем, теперь уже надо говорить «служил» — помощником бухгалтера в Комитете донских гирл.

— Гирла… Или гирлы? Я уже слышал сегодня это слово. Что оно означает? Дельту реки?

— Гирлами называют рукава, которыми Дон впадает в Азовское море. Там есть четыре или пять крупных и много мелких.

— А что за комитет, чем он занимается?

— Точно не знаю.

— Но ты заявила минуту назад, что нападение Аркадий Георгиевич связывает со своей служебной деятельностью. Почему?

— Он сам так сказал.

— Передай слово в слово.

Женщина задумалась.

— М-м… Аркадий произнес буквально следующее: «Они добились своего, теперь меня уволят, и можно красть безнаказанно». Да, именно так.

— Ему могло это показаться. Вовсе не значит, что господин Корди прав. Он в отчаянии, мысли путаются. Но как версия годится, особенно если в его комитете имеются значительные средства. Что еще сказал твой друг? Описал нападавших? Сколько их было, какие особые приметы он успел заметить до того, как… ну, до случившегося несчастья.

— Да. Аркадий особенно упирал на один факт.

— Ну-ка, ну-ка!

— Он забыл сообщить о нем сыскной полиции, а вспомнил, лишь когда стал рассказывать мне. Бандитов было четверо. Перед уходом, когда… его крепко схватили за руки и сказали: уж теперь ты нас точно не опознаешь. И тот, кто держал, спросил второго, с ножом: мол, для чего слепить, он же так и так запомнил, приметы сообщит. Не лучше ли записать? Не знаю, что это значит, но явно что-то плохое…

— Да, на жаргоне «записать» означает «зарезать». Но продолжай.

— Вот. А тот, с ножом, ответил: Меньшой Царь приказал, не наше дело рассуждать. И… ткнул. Раз и другой.

Ольга опять заплакала. Сыщик кое-как успокоил ее и предложил:

— Едем к нему в больницу. Ты выдержишь? Я могу съездить один.

— Нет, тебе он ничего не скажет. Давай вместе. Погоди минуту, я приведу себя в порядок. Попроси пока вызвать извозчика.

В экипаже Лыков задумчиво произнес:

— Меньшой Царь… Похоже на кличку. Надо будет спросить у Блажкова. Если этот человек отдает приказания, значит, он не рядовой бандит, а маз, главарь шайки. Таких сыщики обычно знают.

Они подъехали к хирургическому корпусу городской больницы, когда уже темнело.

— А нас пустят? — усомнилась Ольга Дмитриевна.

Сыщик даже не стал отвечать, просто толкнул дверь и уверенно прошел внутрь. К нему кинулся какой-то служитель:

— Вы кто такой? Не знаете разве, что посещение больных уже закончено.

— Проведите нас к лишенному зрения больному Корди.

Мужчина отшатнулся:

— Как вы узнали?

Коллежский советник мгновенно повернулся к нему, взял за пуговицу и потребовал:

— Ну-ка, быстро! Что случилось?

— Вы из полиции?

— Быстро, я сказал!

— Лишенный зрения Корди вскрыл себе вены. Истек кровью до смерти.

За спиной Лыкова ахнула Ольга. Он успел ее подхватить и довести до стула.

— Сиди здесь, не ходи со мной. А вы отведите меня туда. Тело не трогали?

Служитель вытянулся по-военному:

— Позвали санитаров, чтобы унесли в покойницкую.

— Отставить! Телефонируйте в сыскную часть Блажкову, скажите, что Лыков просит его срочно прибыть. У входа в палату выставить пост, внутрь никого не пускать.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Через четверть часа Лыков с Блажковым рассматривали труп несчастного бухгалтера. Тот лежал на кровати в луже крови, рядом валялось скомканное одеяло.

— Похоже, сам… — пробормотал Яков Николаевич.

— Похоже, — согласился питерец. — Как только изловчился на ощупь?

Стоявший рядом врач пояснил:

— Больной попросил воды. Санитар принес. А когда отлучился, Корди разбил стакан и острой кромкой вскрыл себе вены на обеих руках. Накрылся одеялом с головой, никому и невдомек… Когда заметили кровь под ним, было уже поздно.

— Обе руки, и под одеяло… — нахмурился ростовец. — Для такого дела решительность нужна. Совсем жить расхотел… Сволочи, довели человека!

Прибыл судебный следователь, осмотрел труп и выслушал соображения Блажкова. После чего разрешил больничному персоналу отнести тело в прозекторскую. Там врач градоначальства Линдеберг сделал медико-полицейское вскрытие. Оно подтвердило, что Корди покончил с собой без посторонней помощи.

Уже ночью сыщики пришли на Дмитриевскую, 28, в сыскную часть. Оконишникова к этому времени вернулась в гостиницу. Произошедшее надломило ее, Ольга безутешно плакала и в случившемся обвиняла себя. Она сказала Лыкову, что в конце беседы с Аркадием Георгиевичем пообещала выделить ему скромное содержание из собственных средств. Слепой, беспомощный, Корди иначе мог умереть с голоду: пенсии ему не полагалось, а сбережений он не имел. И эта фраза, сказанная, чтобы утешить несчастного, сильно его уязвила. Гордый и честолюбивый, хоть и неудачник по жизни, Корди почувствовал себя оскорбленным. Поступить на содержание к бывшей возлюбленной! Видимо, это и толкнуло калеку на самоубийство.

В части сыщики налили себе чаю, и Лыков спросил у Блажкова:

— Яков Николаевич, кто такой Меньшой Царь?

Тот отставил стакан:

— Откуда вы про него узнали?

Коллежский советник рассказал, что услышал от своей подруги. Ростовец был поражен:

— Вот как? А мне Корди ничего такого не говорил.

— Вы допрашивали его сразу после произошедшего с ним несчастья. Аркадий Георгиевич еще не отошел от шока, вот и не вспомнил, — пояснил Лыков и добавил: — Я хочу взять дознание себе.

— Берите, — тут же согласился коллежский регистратор. — Вы так и так собирались забрать какое-нибудь дело, вот пусть это и будет. А мы чем сможем, тем поможем. Могу прикрепить к вам в помощь того же Англиченкова.

— Спасибо. Мне понадобится человек из местных, знающий обстановку.

Вдруг Блажков заволновался:

— Только, Алексей Николаич, уговор: Петр ваш, но не на целый день. Никто его от текущих дел не освободит, сами понимаете. А у меня девять человек на два города! Это если считать с письмоводителем…

— Понимаю. Буду отвлекать его от прямых обязанностей по минимуму. А теперь ответьте на мой вопрос.

Яков Николаевич скривился:

— Их трое на нашу голову, и правят эти гады, почитай, во всем Ростове. И даже в округ заглядывают[11].

— Трое? Ишь наплодились. И что, все цари?

— Точно так. Фамилия у них подходящая — Царевы. Сами казаки, выходцы из станицы Гниловской, что ниже Ростова по реке. Большая станица — более шести тыщ народу в ней живет. Рыбу ловят, камень добывают, муку производят, короче, заняты делом. Даже в Москве гниловская рыба продается. Царевы — род старинный и некогда славный. В Крымскую войну их дед Георгиевский крест получил. А эти… Ни с того ни с сего уродились зверями. У нас издавна по престольным праздникам в Камышевахской балке идут кулачные бои Гниловской станицы против Темерника. Так вот, когда в круг выходили братья, никто драться с ними не хотел — изувечат. Меньшого Царя зовут Антип. Он самый молодой, но и самый злой. Уличные грабежи отдали ему. Шайка у Антипа человек до двадцати, есть гниловские казаки, но больше пришлых. Беглые тоже при нем обретаются, эти наподобие гвардии, для фартовых дел. Квартирует Меньшой Царь где-то в Богатяновке, точный адрес агентура давать боится.

— Ясно. Займусь им в первую очередь. А другие два?

— Средний Царь — имя ему Прохор — отвечает за квартирные кражи, а еще за экспроприации. Там и суммы крупнее, и отвага нужна. Ведь сейчас артельщиков с деньгами охраняют, можно и пулю словить. Ребята у Прошки теплые. Но иногда люди Антипа перебегают им дорогу. Давеча я вам рассказывал про налет на булочную Филиппова, помните? Это Меньшого Царя работа. Средний брательник, говорят, на него даже обиделся, что тот вторгся в его пределы.

— Среднего Царя оставлю на второе, — пригрозил питерец. — А главный кто?

— Главному кличка Самый Царь. И он действительно самодержец здешних притонов. Лет ему уже за сорок, кличут Григорием, и из трех братьев он умнее всех. Еще его называют ночным градоначальником Ростова. Сообразно уму, Самый Царь занимается только крупными делами. Вот стало известно, что на Владикавказской железной дороге куда-то пропало двести шестьдесят тысяч пудов нефти. Представляете? Убытку на семьдесят тысяч рублей. А каков замах! Надо украсть, спрятать, продать целые эшелоны! Это его рук дело, Григория. Он берет вагонами. Ей-богу, не преувеличиваю. На той неделе на станции Ростов-Товарная исчезли средь бела дня два вагона орешника. Тю-тю! Опять его работа.

— Зачем атаману орешник? — не понял питерец.

Ростовец прыснул и махнул рукой:

— Все забываю, что вы приезжий и говора нашего не знаете. Орешником тут называют мелко колотый антрацит.

— Чтобы воровать в таких масштабах, Цареву-старшему необходимо купить людей из высшего железнодорожного начальства. Без их согласия куда деть тысячи пудов нефти? И как спрятать вагоны угля?

— Вы правы, и он их, конечно, купил. В том и сила Самого Царя: не часы на улице срезает, а летает по верхам. Там сидят те же воры, только в больших чинах. До которых мне, к примеру, никогда не добраться.

— Ладно, эту дрянь оставляю на сладкое.

Блажков хихикнул и сказал с подковыркой:

— Смею думать, ваше высокоблагородие, что все цари останутся, где были. Вам тут месяц всего прокантоваться — не успеете.

— А давайте на них стодесятников натравим, — предложил коллежский советник.

— Это как?

— А так. Пауки в банке что делают? Истребляют друг дружку. Они все равно столкнутся, двум бандам тут тесно. А солдаты скоро покорят Нахичевань и пойдут походом на Ростов. Пусть воюют, нам меньше хлопот достанется.

— Ну вы загнули… — с сомнением покачал головой коллежский регистратор. — Эдак в книжках бывает, а в жизни нет. Как мы их столкнем?

Тут в коридоре послышался громкий топот, и в комнату ввалился рослый парень атлетического сложения, с веселым и лихим лицом.

— Дядя Яша… — начал он, но увидел незнакомого господина и осекся.

— Знакомьтесь, Алексей Николаевич, — подобревшим голосом сказал заведывающий частью. — Это Англиченков, лучший мой сотрудник и большой обалдуй.

— Чего вы меня так выставляете, Яков Николаич, — сделал тот вид, что обиделся. Чувствовалось, что эти двое живут душа в душу и понимают друг друга с полуслова. — Что обо мне подумает… э-э…

— Не «э-э», а коллежский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции, — с такой же наигранной строгостью ответил Блажков. — А думать об тебе он станет в зависимости от твоего поведения.

— Это в каком таком смысле? Я что, в разряде испытуемых?

Лыков протянул вошедшему руку.

— Позвольте представиться: Алексей Николаевич. А вас как?

— Сыскной надзиратель не имеющий чина Англиченков Петр Павлович.

Он напомнил Лыкову самого себя в молодости: уверенный, сильный и всегда готовый рассмеяться. Еще начальник хвалил его храбрость. Это легко проверить в деле…

— Садись и слушай, что узнал сегодня господин командированный, — приказал Блажков.

Петр взял стакан и пристроился у окошка. Он внимательно выслушал рассказ питерца про нападение на бухгалтера и сразу стал рассуждать:

— Непонятно. Зачем выкалывать человеку глаза? Да еще имя главаря вслух называть. А они это не нарочно, чтобы нас запутать?

Обалдуй, а соображает, подумал Алексей Николаевич. И ответил так:

— Имя бандиты назвали не от большого ума, это я допускаю. Они Пажеский корпус не кончали. А вот ослеплять человека действительно нелогично. Он их видел, может описать по памяти. И потом, рядовой гранд[12], и добыча копеечная. Зачем отягощать свою вину? Или зарезали бы вчистую, или ограничились бы грабежом. А такое я встречаю впервые. Что-то тут в самом деле не клеится. Выдвигаю версию…

Ростовские сыщики встрепенулись.

— Увечье бухгалтеру нанесли, чтобы лишить его места в комитете. Кстати, что это за лавочка?

— Комитет донских гирл — штука серьезная, — сообщил заведывающий частью. — Он создан лет сорок тому назад. Задача — обеспечить проход судов через рукава Дона в Азовское море. У комитета собственные землечерпалки, пароходы, лоцманский пост в дельте, свои баканщики[13]. И значительные капиталы — они составляются из специального гирлового сбора, который взимают с пароходов.

— Много там денег крутится?

— Сотни тысяч рублей. А чтобы узнать точно, надо идти туда и смотреть их балансы.

Лыков приосанился:

— Ну вот, вписывается в мою версию. Сотни тысяч рублей — это большой ломоть. Корди сказал госпоже Оконишниковой, что он мешал «им» воровать. Им — то есть служащим комитета. И те решили убрать неудобного человека. Подослали бандитов, вроде как рядовой налет. Те выполнили заказ.

— Но почему оставили в живых? — засомневался Англиченков. — Надежнее было бы списать.

— Чтобы мы с тобой не слишком старались, — ответил ему Блажков. — За погубленную душу, сам знаешь, спрашивают строго. А тут покалечили, но не убили. Откроем дознание, через полгода по-тихому закроем, а дело в архив. Но тут, вишь, приехал ревизор из Петербурга…

— Да, на это ребята не рассчитывали, — хмыкнул надзиратель. — Алексей Николаевич! А возьмем их за пищик! Я давно на гниду Меньшого Царя зуб точу.

— Ты слушай дальше, что предлагает его высокоблагородие, — хлопнул ладонью по столу коллежский регистратор. — Он хочет всех «царей» разом пришибить.

— Каким образом?

— А натравить на них Чертов отряд, что окопался в Нахичевани.

Петр, несмотря на свой ухарский вид, соображал быстро:

— Как пауков в одну банку?

— Ага.

— Легко сказать, да трудно сделать.

— Вот Алексей Николаич сейчас нам и расскажет, а мы послушаем, — скептически заявил Яков Николаевич.

Лыков не обиделся, а стал излагать:

— У меня есть помощник, титулярный советник Азвестопуло. Он грек. А еще храбрый, артистичный — то, что нужно. Титулярного, кстати, получил недавно, не в очередь, за отличие. С риском для жизни спас от взрыва террористами артиллерийские склады в Казани…[14]

— Так. Есть грек, полицейский чиновник. Вы хотите его в банду запустить, так я понял? — с прежним скептицизмом прокомментировал Блажков.

— Правильно поняли. Азвестопуло такое не впервой, он уже был «демоном»[15]. У него здорово получается.

— А почему вы решили, что Чертов отряд его примет? Там штрафованные солдаты, они чужого не возьмут.

— Возьмут, если он докажет им свою полезность, — возразил Алексей Николаевич.

— И в чем будет та полезность?

— Азвестопуло представится им как бомбист.

— Бомбист? — удивились ростовцы.

— Да. Я нарочно послал его в Артиллерийскую академию изучать взрывное дело. Сейчас Сергей Манолович в родной Одессе и тоже внедрен в банду. Ребята готовят покушение… Ну, это секрет. Со дня на день их возьмут с поличным, а бомбист будто бы вовремя сбежит. Сюда, в Ростов.

— А ведь можно попробовать, — осторожно сказал Англиченков, глядя на начальника.

Тот ответил:

— Можно. Если руководство разрешит.

— То есть Липко? — уточнил питерец.

— Да. Но он на себя не возьмет и обратится к Зворыкину.

— Начальники не дадут разрешения, — категорично заявил надзиратель.

Лыков перевел взгляд на Блажкова, тот кивнул:

— Конечно, не дадут. Зачем им рисковать? Вдруг что-то пойдет не так, а они дозволили…

— Но как же начальство собирается бороться с преступностью, ничем не рискуя?

— Очень просто, — отрезал коллежский регистратор. — Прикажут мне, а я вертись… В случае чего виноватый всегда найдется: Блажков.

— Яков Николаевич, давайте в этот раз сделаем все сами, — предложил коллежский советник. — Обойдемся без санкции руководства.

— Узнают — со службы выкинут. Вы это понимаете?

— Так уж и выкинут! — запротестовал Англиченков. — Кто тогда будет жуликов ловить?

— А вот тебя поставят, ты и будешь, — съязвил начальник.

— Уволить не уволят, а в должности понизить могут, — рассудительно заметил Лыков. — Неприятно, согласен. Меня тоже в прошлом году с чином прокатили ни за что.

— Вот! А вы мне такое предлагаете…

— Предлагаю, Яков Николаевич. Потому как вижу, с кем имею дело.

— Это с кем же?

— С порядочным человеком. Который служит не для проформы, а за совесть. Так и так на вас повесят, верно подметили. С моей ли операцией, без нее ли — отдуваться главному сыщику. Но неужели вам не хочется дать ворам заушину? Такую, чтобы до печенок проняло. Я-то уеду, я человек нездешний. А вы? Вот шанс почистить Ростов. Полицмейстеру предлагать такое смешно, он служит за жалованье и всего боится. Вы из другого теста. Ну? Решайте.

Блажков мялся. Лыков ходил по комнате и не торопил его. Коллежский регистратор договаривался со своей совестью, тут нельзя было торопить. Наконец Яков Николаевич нехотя произнес:

— Ну, попробовать можно. Не каждый день в Ростов приезжает такой гоношистый ревизор.

— То есть решаем сами, без китайских мандаринов?

— Я согласие даю. Но оставляю за собой право сообщить по команде, когда сочту нужным. Тогда уж на усмотрение начальства.

Англиченков облегченно выдохнул и принялся мечтать:

— Раскассируем «царей», и начнется в городе хорошая жизнь! Я тогда сразу женюсь.

— Если стодесятники перебьют «царей», то сядут на их место, — осадил его Яков Николаевич.

— Как они сядут, если у них в банде будет наш агент? Открутим им головы, и тогда точно женюсь.

Все посмеялись, и Лыков подвел итоги ночного совещания:

— Петр Павлович, вы теперь прикреплены ко мне, для содействия. Будем вместе дознавать дело о нанесении увечий личному почетному гражданину Корди. Поручаю вам секретно собрать сведения о кадре Комитета донских гирл: есть ли игроки, или замешанные в мошенничестве, или недоброжелатели покойного.

— Слушаюсь.

— Яков Николаевич, вас попрошу мобилизовать агентуру. Нужно знать весь состав Чертова отряда. Почему они объявились именно в Нахичевани? Весьма вероятно, что у кого-то из них есть там родственники. Которые примут на первых порах и помогут освоиться, а потом станут наводчиками.

— Постараюсь.

— Будьте добры. Узнаем этих укрывателей и подошлем к ним Азвестопуло.

— А вы сами чем сейчас займетесь?

— Я завтра пойду в комитет и начну его потрошить.

Блажков с сомнением покачал головой:

— Это не понравится Елпидифору Трофимовичу.

— Что за гусь?

— Парамонов его фамилия. Председатель комитета, а еще хозяин паровой мельницы, чуть не самой большой в империи. Миллионщик, гласный городской Думы и очень влиятельный человек. Он вас, извините, в бараний рог согнет.

— Миллионщик? Тогда он у меня первый на подозрении. Эти богачи уже краев не видят, думают, что весь мир для них одних сделан. А за три рубля убить готовы…

— Парамонов не такой. Он благотворитель, богобоязненный человек. И чего ему в комитете воровать? Там суммы скромные, у него мельница много больше дает. А еще есть собственный флот, угольные шахты — у-у…

— Благотворитель? — нахмурился Лыков. — Точно он. Главный жулик — Парамонов, готов поспорить на ведро водки.

Коллежский советник с коллежским регистратором ударили по рукам, а не имеющий чина разбил. После этого Лыков ушел в гостиницу, а местные сыщики сели писать отчеты.

Глава 5

Особенности судоходства на Дону

Утро следующего дня Алексей Николаевич потратил на разговоры с Ольгой. Она была благодарна сыщику, что тот взялся исполнить ее просьбу. Но теперь началось официальное дознание, и в нем не было места пристрастности или жажде мести. Поэтому Оконишниковой лучше следовало бы вернуться в Петербург, чтобы оказаться в стороне от дела. Здесь она лишь помешала бы.

Оконишникова сначала пыталась остаться, чтобы помочь своему другу ориентироваться в незнакомом городе. Однако Лыков ответил, что местные сыщики сделают это лучше. Тогда Ольга обиделась. Дознание касалось и ее лично, как она могла уехать? Лыков парировал: твои попытки влиять только повредят. Ты свое сделала, сообщила полиции важные сведения. Дальше не мешай. В итоге они поссорились, а потом помирились. Как полагается у умных людей, было принято компромиссное решение: Ольга останется в Ростове еще на три дня, после чего уедет. Эти три дня она хотела использовать по полной и не отпускать своего спутника ни на шаг. Лыков согласился пожертвовать вечерами и протянул ей свежий номер «Южного телеграфа».

— Выбирай, куда пойдем сегодня, а мне пора. Вернусь к обеду, там и решим. Мне нравится программа в Александровском саду: выступает «Дамская гвардия». Сказано, что всемирно известная, но это явное преувеличение.

— Какая еще гвардия? — удивилась Ольга Дмитриевна.

— Да почитай, там все написано. Красавицы сестры Ростельбиндер, пять штук, одна лучше другой.

— Нахал!

— А еще знаменитый жонглер-молния Ли-Бело, известные музыкальные клоуны Лорас, русская этуаль Дорина и комики-эксцентрики Кабанис. Обещают, что будет весело.

— Не хочу в Александровский сад, пойдем лучше в театр.

— Запросто. Вот про театр Машонкина. Там с успехом прошел фарс «У вас есть что предъявить». Текст полон скабрезностей. Публике особенно понравился костюм одной из актрис, которая вышла на сцену в полупрозрачной десу[16].

— А нет ничего более камерного? — возмущенно спросила Ольга.

— В театре «Буфф» выступает спорт-субретка мадемуазель Лоттенбах. Ты не знаешь, кто такая спорт-субретка?

— Навряд ли что-нибудь приличное.

— На тебя не угодишь. Вот интересное зрелище! Биофон. То же самое, что синематограф, но с добавлением фонографа. Газета пишет, что это дает возможность смотреть и слушать целые оперы.

— Годится, — обрадовалась Оконишникова. — А какую из опер показывают в биофоне сегодня?

— Сегодня, дорогая, там показывают матчиш[17] с пением. Уточняют, что весьма неприличный.

— Да что же за гадости ты находишь в этих газетах! Нарочно выбираешь? И все с такими ухмылками.

— Это твой город так на меня действует, — стал оправдываться сыщик. — Ну, что решила? Не сидеть же в гостинице.

— Выбираю из всех зол наименьшее. Пошли в сад, к жонглерам и клоунам.

— Хорошо, дорогая. Я направляюсь к градоначальнику, а ты пока займи себя сама. В четыре часа обедаем, потом гуляем по городу, а вечером — в Александровский сад. Блажков говорил, там по ночам шалят, но мы с тобой люди смелые, отобьемся.

Коллежский советник пришел к Зворыкину и попросил его устроить одно дело. Питерцу нужно было, чтобы его приняли в Комитете донских гирл и объяснили, как там все устроено. А потом показали бы бухгалтерию.

— Но для чего вам это? — удивился градоначальник.

— Следы одного из преступлений ведут туда.

— Ну и что? Вы-то тут при чем? Пусть дознает ростовская полиция, с них я и спрошу. Ваше дело — общая ревизия, а не конкретное дознание.

— Иван Николаевич, мы же с вами вчера договорились. Я сам выбираю себе направление ревизии. Вот, решил на пробу копнуть одно дело. С Липко и Блажковым мы это уже согласовали.

Полковник недовольно покачал головой и попросил секретаря соединить его с Парамоновым. Мембрана в телефоне была такой, что Лыков слышал ответы мукомола.

— Елпидифор Трофимович, добрый день. К нам приехал ревизор из Петербурга, коллежский советник Лыков. Просит показать ему ваш комитет.

— Он из Министерства торговли и промышленности? Это хорошо, нам нужна там поддержка. Пусть приходит, все покажем, а вечером и в ресторан.

— Нет, Лыков не оттуда. Он от Столыпина.

— Хм… И какое отношение ваш ревизор имеет к донским гирлам?

— Вроде не имеет, а вот интересуется. Я не могу ему отказать.

— Ищейка из полиции? К черту его! Сейчас в ход пошел прохвост…

Градоначальник виновато покосился на сыщика и продолжил:

— Я вас очень прошу. Боюсь, в столице копают под Даниила Васильевича. Не иначе, место его кому-то приглянулось. Лыков — наш союзник в этом вопросе.

— Ну, если нужно помочь Драчевскому… Ладно. Пусть приходит к Кузьмину, я распоряжусь, чтобы тот ответил на все вопросы вашего соглядатая.

— Спасибо, Елпидифор Трофимович!

Полковник положил трубку и сказал:

— Уф. Трудно с этими миллионщиками.

— Избаловали вы их. В Петербурге рявкнули бы, и весь разговор.

— Тут есть специфика, — уклончиво возразил градоначальник. — Езжайте теперь к реке. Посреди Береговой улицы отыщете корпус комитета, он в два этажа. В здании конторы вас будет ждать Роман Федорович Кузьмин. Это управляющий пароходством и хозяйством, сведущий человек и старательный работник. На нем все и держится, поскольку самому Парамонову вечно некогда. Он даст нужные разъяснения.

Командированный поблагодарил и откланялся. Через полчаса он уже сидел в тесном кабинете Кузьмина, окнами на Дон, и беседовал с хозяином. Разговор затянулся надолго. Несколько раз он принимал такой оборот, что управляющий хозяйством вскакивал и начинал бегать вокруг стола. Особенно ему не понравились обвинения членов комитета в хищениях. А тем более подозрения, что именно они натравили бандитов на помощника бухгалтера Корди. Но все же сыщик получил представление о роли гирлового комитета в организации донского судоходства. Лекция была очень интересной, Роман Федорович оказался весьма компетентным человеком. Теперь питерцу предстояло осмыслить полученные сведения и решить, за какую ниточку тянуть.

Дон берет свое начало в Епифаньевском уезде Тульской губернии и протекает по Рязанской, Тамбовской и Воронежской губерниям, а на территории Области Войска Донского впадает в Азовское море. В двадцати верстах выше Ростова за станицей Александровской река разделяется на два рукава, из которых левый судоходный, а правый — мелководный. Там, где оба рукава сходятся, и стоит город Ростов-на-Дону. Он тянется на три с половиной версты вдоль реки. Сразу за станицей Гниловской Дон отделяет от себя первый большой из низовых рукавов — Мертвый Донец. Затем, ближе к морю, он разделяется на множество других, соединенных между собой ериками и протоками, и достигает Таганрогского залива. Рукава эти и называются донскими гирлами. Дельта Дона напоминает по форме равнобедренный треугольник, площадь которого — триста квадратных верст!

Главные рукава дельты — это уже упомянутый Мертвый Донец, а еще Переволока (иначе Кривая Кутюрьма), Егурча, Каланча и Старый Дон. Из них Егурча с Каланчой судоходны лишь отчасти: по ним поднимаются со стороны моря пустопорожние суда. Старый Дон и Мертвый Донец мелководны даже для порожняка. Первый был прежде главным и самым удобным гирлом. Но в 1740 году турки при сдаче Азова искусственно засорили его, а затем процесс обмеления шел естественным путем. В Крымскую войну уже русские затопили баржи в других руслах, чтобы не дать десантам противника подняться вверх. В итоге из всех донских рукавов по-настоящему судоходна одна лишь Переволока.

Чтобы попасть в нее, судно, идущее из Ростова, сначала спускается по Дону, вблизи станицы Елизаровской входит в Каланчу, затем у хутора Рогожкина сворачивает в Кутюрьму и плывет по ней до Переволочного ерика, где и вступает наконец в Переволоку. В результате этих метаний судно вынуждено проходить до моря пятьдесят верст, а по прямой было бы всего тридцать пять.

Но и Переволока не всегда бывает проходимой, ее глубина зависит от направления ветра. Когда дует верховка, восточный ветер, то Дон сильно мелеет, и судам приходится ждать прилива. А при низовке, западном ветре, воды нагоняется столько, что она затопляет низкий левый берег.

Между тем речной путь самый дешевый, и никакие рельсы его не заменят. Дон — главная артерия юго-востока России. В 1861 году Волго-Донская железная дорога соединила две реки в самом узком месте, где расстояние между ними всего семьдесят верст. И волжские товары тоже хлынули через гирла за границу. Нагрузка на Дон выросла, но воды в нем больше не стало. А разработка рукавов в последний раз производилась при Петре Первом сто пятьдесят лет назад…

В результате в 1865 году был высочайше утвержден Комитет для очистки и содержания в исправности донских гирл. Задачами его были объявлены «расчистка гирл, поддержание их в удобном для прохода судов состоянии и наблюдение за самым проходом судов, в видах установления правильного в этом отношении порядка». В 1907 году деятельности комитета шел сорок третий год. Созданный почти без участия государства комитет являлся как бы общественным учреждением. Судохозяева и товаровладельцы платили ему гирловой сбор: первые по 1 рублю с каждой 1000 пудов грузовой вместительности, а вторые — по 5/16 процента со стоимости грузов. Сбор взимался на добровольной основе. На эти средства были закуплены ледокольный буксир, два колесных парохода, три паровых катера, паровая шлюпка и три землечерпальных машины. Машинам помогали землеотвозные шаланды, которые доставляли выбранный со дна грунт на берег. Восемь из них вмещали по десять кубических саженей земли, четыре — по тринадцать, и три самых больших — по двадцать кубических саженей.

Еще комитету принадлежали полицейско-лоцманский пост на острове Перебойный и маячное судно у входа в канал со стороны моря. На острове размещались метеостанция, телеграф, станция беспроволочного телеграфа системы профессора Попова, две створных башни, кузница, казарма и жилые помещения. В самом Ростове у железнодорожного моста стояла на приколе спусковая баржа, на которой вывешивали флаг. Он показывал обстановку в гирлах: белый — вода прибывает, красный — падает. Отсутствие флага означало, что вода держится на одном уровне. Три раза в день начальник поста сообщал телеграфом в Ростов промеры глубины судоходного канала. Для города это были важнейшие сведения: их тут же печатали в местных газетах, объявляли в порту и на бирже.

В центре города, на набережной комитету принадлежал двор с конторой, мастерскими и магазином. Учреждение вело большую деятельность и, в частности, содержало триста с лишним наемных работников. Это были экипажи судов, баканщики, сторожа-зимовщики, шаландеры, багермейстеры землечерпальных машин, фонарщики, масленщики и прочие необходимые люди. Отдельно шло руководство комитета, насчитывающее всего восемь человек; в него по должности помощника бухгалтера входил и покойный Корди.

Управляли комитетом выборные члены. Парамонов был избран от Ростовского-на-Дону комитета торговли и мануфактур. Еще имелись представители от таких же комитетов Нахичевани и Таганрога, от купечества, платящего гирловой сбор, и от судохозяев. Членом по назначению, без права голоса, состоял чиновник — инженер путей сообщения; он проверял, чтобы работы велись строго по утвержденным проектам. Реально в текущую деятельность Кузьмина и его канцелярии никто не вмешивался. Парамонов лишь подписывал важнейшие бумаги и представительствовал.

Алексей Николаевич потребовал показать ему платежную ведомость, а увидев ее, присвистнул. Ничего себе! Сам Роман Федорович получал в год четыре с половиной тысячи рублей, и это без наградных. Не каждый директор департамента в Петербурге мог похвастаться таким окладом. Начальник полицейско-лоцманского поста загребал две четыреста, да еще девятьсот рублей ему полагалось за гидрографические работы. Сам, что ли, глубины измерял? Капитаны и машинисты землечерпалок имели жалованье больше, чем у участкового пристава. Понаделали себе за счет сборов тепленькие местечки и сидят, подумал сыщик. Да еще приворовывают. С таких должностей по своей воле не уходят, значит, у них тут стачка. Секретарь, бухгалтер, даже последний шаландер — все должны быть в сговоре. И пришлому ревизору правды не скажут. Он пытался изучить отчеты, но голова сразу же заболела от обилия цифр. Прорефулировано 9242,85 кубической сажени грунта по объему в плотном теле… Что за тело такое? Горизонт поднят на высоту четырнадцать футов от нуля рейки Министерства путей сообщения, установленной у железнодорожного моста Владикавказской железной дороги… При чем здесь мост и что там за рейка? Коллежский советник отложил бумаги и спросил Кузьмина:

— В какую сумму оценивается имущество комитета?

— В один миллион сто шестьдесят тысяч рублей.

— Ого! Это все за счет гирлового сбора накоплено?

— Да. За сорок три года нашего существования собрано более семи миллионов.

Сыщик почувствовал, что он на верном пути. Семь миллионов! Да за такие деньжищи соблазнится даже святой. А купец Парамонов на святого не похож. Вишь, шахты у него с пароходами. У воды да не напиться?

— А сколько за год комитет получает гирлового сбора? — продолжил он расспросы.

— Когда как, — ответил управляющий хозяйством. — В прошлом и позапрошлом годах выходило по триста шестьдесят тысяч. Плюс мы еще брали кредиты от банков. Но сейчас цифры будут меньше.

— Это почему?

Кузьмин объяснил гостю особенности работы комитета на текущий год. Оказалось, что тот подрядился с городской управой Нахичевани углубить подходный канал к каменной набережной города. Это позволит местным торговцам грузить пароходы здесь, а не отсылать их в соседний Ростов. Пошлины и сборы пойдут в нахичеванскую казну, рабочие места тоже прибавятся.

— А гирла?

— Ну, мы поддерживаем проходы в допустимом состоянии. Почистим дно между десятым и двенадцатым фонарями Прямого канала и немного у Бубликова колена. Срежем Кумженский перекат. Но основные работы будут возле нахичеванской набережной. Вон, посмотрите в окно. Левее! Рефулер «Федор Солодов» уже вовсю трудится.

— Который рефулирует грунт? Что хоть означает это слово?

— Рефулером называется такой тип землечерпательной машины, которая передает выбранный грунт сразу на берег, через специальный рукав с транспортером внутри, — пояснил Кузьмин. — Очень удешевляет работы: не надо помещать его в землеотвозные шаланды. Но такая черпалка у нас только одна, две других обычные.

Сыщик поднялся:

— Последний вопрос, Роман Федорович. Какого мнения вы о покойном Корди? Долго ли он у вас работал и как у него складывались отношения с сослуживцами?

Управляющий развел руками:

— Жалко Аркадия Георгиевича, нет слов. И служил он честно. Никаких недоразумений никогда не было. Пять лет без нареканий, все чин чином… Не знаю, что на него нашло и почему он нас, добрых его товарищей, перед смертью оговорил. Увы, грех на нем.

Лыков поблагодарил хозяина и ушел. Он захотел поглядеть, как рефулер (вот ведь словечко!) углубляет дно напротив Нахичевани. Для этого сыщику требовалось подняться вверх по реке. Он не испугался трудностей и двинулся вдоль береговой линии. Та была сплошь заставлена пакгаузами, корпусами, складами и конторами. Пристани шли одна за другой, а на них грузились и разгружались суда. Всюду сновали тысячи людей: артельщики, приказчики, носаки, посыльные. Приезжий крутил головой и удивлялся такому наплыву. Ростовская набережная знаменита. Дума строила ее уже десять лет, две с половиной версты набережной обошлись городской казне в два с половиной миллиона рублей. Дух богатства и деловой сметки Ростова лучше всего чувствовался именно здесь.

Питерец миновал лесную биржу Максимова, протиснулся сквозь толпу на станции Ростов-пристань (тут его едва не переехал драгиль[18] с полным возом сырых кож), обогнул пароходные кассы и новые корпуса водопровода. Толчея не прекращалась. От криков людей уже шумело в ушах. Это еще зерно не поспело, подумал Алексей Николаевич; в августе тут станет как в психушке… Он оставил позади огромный двор завода Пастухова, затем железнодорожные пакгаузы — и вдруг оказался перед хозяйством Елпидифора Трофимовича Парамонова. Пять каменных амбаров выстроились в ряд перед пристанью, за ними возвышался гигантский корпус паровой мельницы с дымящейся трубой, в глубине краснели двухэтажные казармы и еще какие-то здания. А прямо напротив амбаров стоял тот самый рефулер «Федор Солодов», который сыщик недавно разглядывал в окно. Что он тут делает? До набережной Нахичевани еще не меньше версты.

Землечерпалка между тем дымила, тряслась и изрыгала на берег горы мокрого речного песка. Вдруг что-то треснуло, хрюкнуло, и шум мотора прекратился. На «Солодове» выругались, парень в тельняшке побежал к началу рукава.

— Опять в приемный ящик мусор попал, — весело пояснил сыщику стоявший рядом мастеровой в щегольском картузе. — Теперь чистить будут. Сколько тут этого хавоза — страсть! Чего только нет: и тележные колеса, и якоря, и даже двухпудовую гирю утром выловили. Как забьется приемник, садись и кури…

— А почему это черпалка здесь работает, а не у нахичеванской набережной? — поинтересовался Лыков. — Вроде говорили, они там подрядились, а они, вишь, парамоновскую пристань чистят.

— И-и, барин, видно, что вы нездешний, — охотно откликнулся мастеровой. — Так в Ростове устроено. Елпидифор, лукавый черт, за чужие деньги у себя лоск наводит.

— Как это?

— А вот так. Он в гирловом комитете заправляет, слыхали про такой?

— Ну слыхал, и что?

— Вот. Комитет честь по чести подрядился, это вы верно сказали. Сделаем, мол, вам не просто канал, а цельный речной порт. В газетах об том писали. Пятьдесят саженей шириной, пятьсот длиной и четырнадцать футов глубиной.

— Хорошее дело, разве не так? — поддел собеседника питерец. Тот даже обиделся:

— А я и не говорю, что плохое. Только Парамонов в том деле свой интерес зарыл. Вход на новый рейд будет мимо его собственной пристани проходить, вот где мы стоим. И посему, вишь ли, пристань ему углубят бесплатно.

— Но почему бесплатно-то? Никак в толк не возьму.

— Эх, барин, не прикидывайтесь. Уж поняли давно, я ж вижу. Нахичеванская дума за все заплатит, в том числе и за эти сто сорок саженей. А иначе никто им русло углублять не будет.

«Ну, Блажков, бежать тебе за водкой», — подумал командированный, а сам сказал:

— Безобразие!

Они постояли, помолчали. Тут вдруг мотор на землечерпалке вновь зарычал. Но, пока судно чинилось, рабочие перетащили его рукав на сторону. И Лыков с удивлением увидел, что теперь песок сваливают не на берег, а в небольшие самоходные шаланды.

— Чего это они? — спросил он у мастерового.

— Так положено, — ответил тот с видом знатока. — Подсыплют на левый берег, там, где рыбные заводы. Штоб весной меньше заливало.

— А вон те верзилы почему стоят? — сыщик кивнул влево. Там притулились у причала три особенные шаланды — они были заметно больше других.

Мужик загадочно посмотрел на барина, хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он спросил:

— Вы с какой целью интересуетесь?

— Да так. Вижу: маленькие работают, а громилы отдыхают. Непорядок.

— А… Утром один приходил, краснорожий, здоровый, как бугай. Тоже все расспрашивал. Не из ваших будет?

— Из каких наших?

— Из сыщиков.

Алексей Николаевич огляделся — рядом никого не было. Он наклонился к уху мастерового и спросил:

— Это ведь те, что по двадцать кубических саженей грузят?

— Они, ваше благородие.

— А стоят почему?

— Не могу знать.

— Не бойся. Скажи, и я сразу уйду.

— Им и так запишут.

Лыков кивнул и отошел. Он догадался. Мошенничество происходило у всех на глазах. Многие видели, что творится, и молчали. Что же за счастливцы работают на больших шаландах? За что им приписывают чужую работу? Ответ на эти вопросы питерец получил немедленно.

С одной из посудин ловко, минуя сходню, спрыгнул на берег белобрысый верзила. Осмотрелся и двинулся к хлебным амбарам. Он шел вихляющей, хорошо знакомой Лыкову походкой. И наружность тоже характерная: золотая фикса во рту, ухмылка, дерзкий взгляд. Шаландер был из уголовных — опытный взгляд сыщика узнавал таких сразу.

Теперь следовало уходить. Если даже простой зевака заметил неуклюжие маневры сыщиков, тем более это сделают фартовые. Самое главное Лыков узнал, а детали надо собирать осторожно, не выдавая себя. И коллежский советник отправился на Дмитриевскую.

Там он первым делом разыскал Англиченкова. Тот сидел в общей комнате и натужно сочинял очередной рапорт. Увидев питерца, отложил ручку-вставку и хотел было подняться. Коллежский советник удержал его от политеса:

— Петр Павлович, вы сегодня в порту были?

— Так точно. Выполнял поручение вашего высокоблагородия.

— Мы же договаривались: без этого.

— Виноват, Алексей Николаевич. Да, я начал присматриваться к кадру гирлового комитета. Начал с наемных работников и вот что узнал. Самая большая землечерпалка, оказывается, тут фурычит, а не в дельте. И шаланды почти все при ней. Аккурат напротив пристани Парамонова ведутся дноуглубительные работы.

— Мы с вами оба хороши, — буркнул питерец. — Уже успели наследить.

И он рассказал надзирателю о своем разговоре с незнакомым мужиком на пристани.

Англиченков смутился:

— Я вроде бы того… аккуратно…

— И я аккуратно. Но когда сразу двое об одном спрашивают, тут и дурак догадается. Надо согласовывать наши действия.

— Виноват.

— Да оба мы виноваты, но зато ниточку нащупали. Вы видели лица этих шаландеров? Тех, что с больших посудин, которые по двадцать саженей земли грузят?

— Видел. Они выстроились напротив хлебных амбаров. Маленькие туда-сюда снуют, возят песок на левый берег. А эти три неподвижны. Шаландеры собрались вместе и в карты режутся. Я прошел мимо, одетый судорабочим. Будто бы земляка ищу со станицы Александровской… К ним тоже обратился. Послали они меня в одно место и продолжили играть.

— И как вам персонажи?

— Об этом, Алексей Николаевич, как раз рапорт и сочиняю, — оживился надзиратель. — Ведь я среди них Хана Ивана узнал!

— Хан Иван? Это кличка, что ли?

— Точно так. Он появился в городе прошлой осенью. Беглый в розыске, прибился к Меньшому Царю. Да так ловко, что скоро стал у него мазом над серыми [19]. Ловкий, сильный, большой отчаянности человек. Он теперь у Антипа главный боевик. По агентурным сведениям, именно Хан Иван убил в марте на Зеленом острове единственного в Нахичевани «ивана» Мисюру. А в апреле зарезал при налете купца Покорного. В нашей картотеке его нет, но мы располагаем приметами молодца. И вот, судя по этим самым приметам, один из тех троих, что резались в карты, — он.

— Хан Иван… — начал вспоминать коллежский советник. — В Москве есть Степка Хан, тоже никак поймать не могут. Кличку он получил за то, что родом из Новой Бухары. Может, и ваш маз тоже туркестанец? Надо бы послать запрос в департамент.

Тут появился Блажков:

— Вот они оба два! Ну, что накопали?

— Бежать вам, Яков Николаевич, за водкой, — ошарашил его питерец.

— Это почему?

— Да ваш Парамонов за чужой счет свою пристань углубляет. Наверняка Корди выяснил и начал скандалить, язык распускать. Вот его и…

Начальник сыскной части отмахнулся:

— Ну вы скажете. Эту парамоновскую хитрость в Ростове даже уличные собаки знают. Нет тут никакой тайны, и казнить за такое смешно.

— Все знают и молчат?

— Ну, перемывают косточки Елпидифору Трофимычу, не без этого. Однако не забывайте, что Ростов — город торговый. Купцы заправляют всем. А у них мораль такая: словчил — молодец! Да и то сказать, сильно ли на этом наживешься? Несколько тысяч рублей мукомол сберег, задарма получит к осени глубокий рейд, который проходит мимо его амбаров. Ну и что? Все равно другого пути к нахичеванской набережной нет и быть не может. Увы, Алексей Николаевич, тут вы попали пальцем в небо.

— Пусть так, — не стал спорить питерец. — Зато мы сообща придумали новую версию. Я с мастеровым одним нынче на пристани разговорился. Почему, спрашиваю, большие шаланды на приколе стоят, а маленькие работают? А мужик ответил: большим так и так сколь положено запишут.

— Вот это интересно, — оживился Блажков. — Я получал сигналы, что с этими дноуглубительными работами мухлюют, деньги на сторону уводят. Да не придал значения. Убийствами некогда заниматься, не то что… Значит, тут мошенничество?

— Скорее, вымогательство. Я побоялся близко к тем шаландам подходить, а Петр Павлович перекинулся с их рулевыми парой слов. И…

Блажков повернулся к подчиненному:

— Говори!

— Так что, дядя Яша, один из них по всем приметам Хан Иван.

— Точно ли?

— Фотокарточки его у нас нет, и сведения лишь агентурные. Но похож. Рост — два аршина одиннадцать вершков [20]. Глаза карие. Правая бровь выше левой, спереди фикса, зубы неровные. Волосы короткие, светлые, кожа нечистая, на правой щеке даже рябая. Он!

— Черт бы их драл! Вот, значит, какие у Елпидифора рулевые, — констатировал Блажков.

Он посмотрел на собеседников:

— Взять бы эту сволочь. Однако порт не наша… как это?

— Компетенция? — догадался Англиченков.

— Точно. Не наша там компетенция, а портовой полиции. Она подчиняется напрямую градоначальнику, полицмейстер для них никто.

— Согласие Зворыкина получить легко, — заявил не имеющий чина. — Портовые возьмут фиксатого, передадут нам, а мы пошлем запрос в Департамент полиции. Там на Хана Ивана наверняка дело толщиной в три вершка. И фотографии как у Сары Бернар. Алексей Николаевич ускорит его получение. Опознаем и вернем в рудники, а?

— Не в нем дело, а в банде, — возразил Лыков. — Брать, так всех разом.

Ростовцы хмыкнули:

— Разом? Двадцать человек? Полиции не хватит.

— Я понимаю, потому и предлагаю душить их чужими руками. Азвестопуло прислал телеграмму: через три дня он будет здесь. А у нас ни коня, ни воза. Яков Николаевич, адресный стол хоть запросили? Есть однофамильцы у тех стодесятников, чьи фамилии известны?

— Стол запросили, и это ничего не дало, — ответил Блажков. — Но я схомутал Шелавина, это столоначальник солдатского стола управления полиции. И он раскопал одну штуку. Кого мы из беглых солдат выяснили? Папаяниди и Добудогло. Так вот, в городе людей с такими фамилиями нет. Зато Папаяниди — девичья фамилия жены купца Августато. Он доверенный [21] «Общества Должанских антрацитовых копей», еще у него столовая на Первой Георгиевской улице и кофейня в саду «Палермо», где промышляет неофициальная биржа хлеботорговцев.

— Хорошая работа, — одобрил питерец. — Сумеете к этому доверенному агента подвести? В Чертовом отряде до десятка штыков. Им надо где-то жить, есть-пить, ночевать, играть в карты. Таких трудно не заметить.

— Придется подумать, — насупился коллежский регистратор. — Так, чтобы осведа[22] не сгубить и дело сделать. Петя, вызови мне на завтра в чайную Рустамьянца сам знаешь кого. Часов на восемь вечера.

— У которого фамилия на «Д»? — уточнил надзиратель.

— Его, шельму.

Ростовские сыщики берегли негласную агентуру от приезжего ревизора. Лыков понимал это и не обиделся.

— Ну, господа коллеги, — сказал он, — мне пора. Завтра я вас побеспокою. Петр Павлович проведет меня по Богатяновке, хочу вашу достопримечательность поглядеть.

Англиченков удивился:

— А не боязно? Там чужих не любят.

— Вам же не боязно.

— Ну, мне что… Я тут вырос, обращение знаю. А вы полковник из столицы. Вдруг нам там морды начистят? Очень даже запросто.

— Вам ее не так-то легко начистить, да и я кой на что сгожусь.

Блажков недовольно заявил:

— Ответственность на вас одном, Алексей Николаич. Я бы не советовал.

— На мне, разумеется. Но побывать там надо. И не из любопытства, а чтобы лучше понимать оперативную обстановку в городе. Ну, до завтра!

Глава 6

Фартовый город

Александровский сад не произвел на Лыкова впечатления. В Казани развлечения поизящнее, а про киевский «Шато-де-Флер» нечего и говорить. Опять же цены. Вход стоил всего двадцать пять копеек. Но чтобы смотреть представления с комфортом, надо было купить ложу. А это уже три рубля двадцать копеек — дороже, чем в московском саду «Эрмитаж»!

Алексей Николаевич стоически вытерпел и эти цены, и номера артистов. Цыганские романсы в исполнении Кардиналовой ему даже понравились. «Дамская гвардия» оказалась незамысловатым парадом смазливых девок, а комики-эксцентрики были вульгарны. Рефреном через все представление звучала простенькая песня:

Ростов-на-Дону,

Ставрополь-на-Волге[23],

Я тебя не догоню,

Твои ноги долги.

Однако загрустившая было Ольга воспрянула, и на том спасибо.

В час ночи духовой оркестр замолчал, публика начала расходиться. Большинство пошло на станцию трамвая, расположенную напротив Николаевской больницы. Но Лыков помнил слова местных сыщиков, что вокруг Александровского сада небезопасно, и заранее арендовал извозчика. Тот взял их и двинулся через межу к Ростову. Фонари на пролетке едва горели. В их тусклом свете мелькали какие-то тени, мимо шныряли темные фигуры… Сыщик стал беспокоиться, но тут луна вышла из-за облака, и сделалось веселее.

Вдруг лошадь застыла как вкопанная. Алексей Николаевич сразу понял, что дело плохо. Двое рослых парней держали кобылу, и еще двое маячили справа. Один из них вскочил на подножку, осмотрел седоков и радостно крикнул через плечо остальным:

— Золотые очки есть!

Налетчик ухмыльнулся как-то особенно мерзко и, не обращая на Лыкова никакого внимания, протянул руку к лицу Ольги Дмитриевны. Та испуганно отшатнулась и вжалась в спинку сиденья. Тут питерец рассвирепел. Дикая злость охватила его. Нападать на женщину? Ну, держись…

Он перехватил руку вентерюшника, резко дернул на себя. Парень полетел на пол пролетки, и Лыков сверху ударил его кулаком в шею. Так, чтобы основательно оглушить. Затем он выпрыгнул наружу, целясь каблуком в челюсть второму негодяю. Но бандит ловко увернулся и в ответ так заехал питерцу в глаз, что тот едва устоял на ногах. Налетчик загоготал:

— Что, ндравится мое угощение? А вот еще, анафема!

Он сунулся к храбрецу, размахивая кулачищами. Однако Лыков уже оправился от удара. Он тоже шагнул вперед, увернулся от кулака, пнул противника в колено. Детина с руганью согнулся и тут же получил сбоку такую плюху, что улетел под ноги кобыле.

Третий бросил уздцы и кинулся на сыщика. В свете луны блеснул нож. Дело принимало опасный оборот. Но Алексей Николаевич только сильнее разозлился. Не хватало еще, чтобы его зарезали в Ростове какие-то халамидники! А то, что у них холодное оружие, лишь развязывало сыщику руки. Так, значит? Он увернулся от клинка, пропустив его мимо левого бока. Затем прижал кисть противника локтем и справа нанес короткий, страшной силы удар в голову. Нападавший рухнул как сноп. Увидев это, четвертый вентерюшник испугался. Он закричал, словно раненый заяц, и исчез в кустах.

Разгоряченный боем, Лыков осмотрелся. Из экипажа послышалось кряхтение, и над бортом показался любитель золотых очков. Питерец выдернул его наружу, поставил перед собой и дал еще раз.

— Это за мою бабу!

Нагнулся, поднял того, что подбил ему глаз, и прислонил к экипажу:

— Ну, а как тебе мое угощение?

— Барин… ох…

— Это тебе за фингал!!!

Он врезал так, что детина своей тушей выломал борт пролетки. Затем, убедившись, что бить больше некого, сыщик достал свисток и начал наяривать полицейский сигнал «ко мне!».

Раздался топот, и подбежали сразу несколько городовых. Через секунду к ним добавился Англиченков.

— Что здесь? Алексей Николаевич, вот не ожидал!

— Займись, Петр Павлович. Двое в сознании, третий навряд ли. Напал на меня с ножом, подбери его и укажи в протоколе. Четвертый удрал.

Надзиратель сначала поднял нож, присвистнул. Потом рывком попытался поставить на ноги его обладателя, но у него не получилось.

— Чернобай, помоги.

Полицейские вдвоем вытащили налетчика из-под дышла. Англиченков вынул электрический фонарик, посветил:

— Ого…

— Что, знакомого встретил?

— Алексей Николаевич, — напряженным голосом сказал не имеющий чина, — это Меньшой Царь. Собственной персоной.

— Ну, попался! Теперь в каторгу пойдет, сукин сын.

— Не пойдет. Он мертвый.

Лыков несколько секунд молчал, ошарашенный. Потом спохватился:

— Ты нож-то нашел?

— Точно так.

— Обыщите остальных, все оружие, что при них есть, тоже внесите в протокол. Потом пригодится…

— Мы, Алексей Николаич, вас в обиду не дадим, — мрачно сказал Англиченков. — Необходимая самооборона, и точка.

— А уж эту дрянь и жалеть нечего, — загалдели городовые. — Подох, и ладно. Давно его черти ждали, аж соскучились!

Остаток ночи Лыков провел в Третьем полицейском участке. Сначала, правда, он отвез в гостиницу Ольгу. Та была напугана, но держалась. Она впервые увидела своего друга в бою. И хотя слышала о его силе, но была поражена. Тот разобрался с тремя бандитами, отделавшись лишь фонарем под глазом.

Арестованных обыскали и нашли два ножа и топор с укороченной рукояткой. У Меньшого Царя обнаружили револьвер. Доктор Линдеберг сделал вскрытие убитого и записал: удар, повлекший за собой смерть, был нанесен тяжелым тупым предметом. Начался дурацкий спор насчет этого предмета. Сыщик объяснял эскулапу, что бил кулаком, что ничего тяжелее бумажника у него при себе не было. Тот сердился:

— Не стыдно мне сказки рассказывать? Я двадцать лет как врач, отличаю черное от белого. Кулаком можно проломить височную кость, сам такое видел. Но у этого перелом стеклянной пластинки, осколки черепной кости вошли в мозговую кору.

Лыкову надоело оправдываться. Он подошел к стене, ударил без замаха. Стена в кабинете пристава была толщиной в два кирпича. Тот, по которому пришелся удар, раскрошился, а второй вылетел и упал на пол с другой стороны.

Сыщик подул на отшибленные пальцы и сказал с нажимом:

— Повторяю, доктор: вот ваш «тупой предмет».

Линдеберг разинул рот, постоял так немного и пошел переписывать протокол. А Петр долго разглядывал оба кирпича, после чего заявил:

— Никогда такого не видал! Алексей Николаевич, пойдемте со мной в цирк на турнир французской борьбы.

— Зачем?

— Там такие силачи! Морре-Чеховский, к примеру, одной рукой поднимает пятерых.

— А я шестерых, и что с того? Делом надо заниматься, Петр Палыч, а не в цирки ходить. Когда можно будет допросить пленных?

— Не раньше вечера, и то если доктор разрешит.

Действительно, оба захваченных налетчика выглядели неважно. Один едва мог говорить из-за сломанной челюсти, второй мочился кровью и скулил.

— И вообще, Алексей Николаевич, — посерьезнел надзиратель, — вам теперь о другом надо думать.

— О чем? — спросил питерец, хотя и догадывался.

— А об том, как спасаться, — рассердился молчавший доселе Блажков. — Вы ж у них брата убили, они отомстить захотят.

— Средний Царь имеет под рукой много головорезов, — подхватил пристав Третьего участка Новиков. — А Самый Царь, тот вообще нанимает на Кавказе абреков. Когда ему понадобилось захватить в Забалке лучший кирпичный завод, прибыли на поезде пятьдесят кинжальщиков. И все! Наследники даже не пикнули, и в полицию никто не обращался. Ехали бы вы, господин коллежский советник, восвояси. Покуда целы…

Лыков посмотрел на пристава и с усмешкой ответил:

— Не могу, у меня ревизия не закончена.

— Черт бы с той ревизией, — встрял Блажков.

— Яков Николаевич, мы же с вами договорились! Изловим всех жуликов подчистую, тогда и поеду.

Коллежский регистратор только махнул рукой…

В четыре часа утра, усталый и разбитый, Алексей Николаевич отправился в гостиницу. Но спать ему в эту ночь, видимо, было не суждено. Он проходил по Большой Садовой мимо нового собора. Вдруг впереди, со стороны Дмитриевской, раздались два выстрела. Что за чертовщина? Питерец остановился и прислушался. До него донеслись крики, свистки, и тут началась такая пальба, словно шло батальонное учение. Ай да городок, подумал он. Развернулся и быстрым шагом двинул на шум. Оружия у командированного при себе не было, но хотелось узнать, что там происходит.

Идти пришлось далеко. Пока он добирался, стрельба стихла. На Старом Базаре несколько городовых окружили околоточного надзирателя и что-то разглядывали. Сыщик приблизился и сказал начальственным тоном:

— Я коллежский советник Лыков из Департамента полиции. Что случилось?

Околоточный посмотрел на незнакомца, задержался взглядом на синяке под левым глазом и ответил:

— А предъявите документик, господин хороший.

Питерец протянул ему свой полицейский билет. Околоточный прочитал, вернул билет и стал во фрунт:

— Заведывающий конными городовыми и ночной стражей губернский секретарь Филимонов.

— Здравствуйте. Так что произошло?

— Стычка, ваше высокоблагородие. Вот, поглядите: это я еще легко отделался.

Полицейский показал свою фуражку. Тулья на ней была оторвана, околыш почернел от порохового нагара.

— Ну и дела… — удивился сыщик. — В упор стреляли?

— Так точно. Вторая пуля под погоном пролетела, вон нитки торчат. Как только не уложил, дурак?

И Филимонов рассказал дикую историю. Он делал обход ночным сторожам. У дома номер сорок восемь по Дмитриевской на ступеньках парадного сидели пятеро. Околоточный на ходу спросил их:

— Чего расселись? Неподходящее место выбрали.

Парни встали и пошли прочь. Но Филимонов уже почувствовал, что это не простые гуляки. Он потребовал остановиться и предъявить документы. Незнакомцы ускорили шаг, полицейский начал их преследовать. Вдруг самый высокий из них развернулся, выхватил пистолет и дважды в упор выстрелил в надзирателя.

— Я опешил, — признался Филимонов. — Вспышка, удар; лицо обожгло. Стою и думаю: живой я или уже покойник. Но спохватился, вынул свой наган и открыл ответный огонь. А те уж далеко убежали! Я следом. Бегу, одной рукой стреляю, второй в свисток дую. Примчались с Никольской двое постовых и присоединились ко мне. Бандиты свернули на Темерницкую, где им пытался преградить путь городовой номер двести семьдесят Савченко. Вот он стоит.

Из группы вышел дядька с медалью и отчеканил:

— Городовой старшего оклада Савченко, ваше высокоблагородие!

— Ему еще ночной сторож помогал, — продолжил Филимонов. — Но без толку. Негодяи открыли из браунингов такой огонь, что пришлось прятаться за угол. Более шестидесяти выстрелов сделали! В результате… того… убежали они, в общем.

— И никого не поймали?

— Никого, ваше высокоблагородие. Но Савченко одного из них узнал.

Городовой опять вышел вперед:

— Дубинин его фамилие. Живет в Затемерницком поселении. Темный человек, опасный.

— А улицу и дом знаешь?

— Никак нет. Где-то повозле Колодезной…

— Придется послать человека в адресный стол, — вздохнул надзиратель. — А Дубинин за это время уже утекёт.

Тут подъехал полицмейстер.

— Алексей Николаевич, вы-то как здесь оказались? — удивился он.

— Шел к себе в гостиницу, слышу — стреляют. Подумал сначала, что на сыскное отделение напали. А где они, кстати?

Как нарочно, на этих словах прибежали наконец Блажков с Англиченковым.

— Уф! — запыхался Яков Николаевич. — Чего это у вас творится? Вся мостовая в гильзах.

Филимонов еще раз изложил происшествие. Липко посадил одного из городовых к себе в коляску и велел ехать в управление. По приезде городовой пошел будить начальника паспортного стола, который имел служебную квартиру там же, в здании. А сыщики отправились следом за полицмейстером.

— Видать, сегодня поспать не удастся, — проворчал тот, входя в кабинет. — Вот, поглядите сводку происшествий. Началось с того, что вы, Алексей Николаевич, убили Антипа Царева. Затем на Братском кладбище сыскная полиция арестовала рецидивистов Пашкова и Богданова… Это который Яшка Рыжий?

— Он, сволочь, — ответил главный сыщик. — Еще и сопротивление оказал, чуть мне руку не вывихнул.

— Молодец, Яков Николаевич. Далее. В Нахичевани в Шестом участке схватили известного конокрада Анисима Чуйко. С поличным. Но это не все!

Полицмейстер вздохнул, залпом выхлебал стакан холодного чая и продолжил:

— В три ночи шайка громил взломала двери бакалейной лавки Халатова, что на углу Малой Садовой и Среднего проспекта. Угрожая сторожу револьверами, вынесли товара на восемьсот рублей, погрузили в поджидавшего их извозчика и уехали. Рядом стоял городовой Третьего участка. Он все видел, но стрелять побоялся: бандитов было восемь человек. Что теперь с ним делать — не знаю…

— Выгнать из полиции, — непримиримо заявил Англиченков.

— Больно ты быстрый, Петя, — ответил коллежский асессор. — Сам, конечно, никого не страшишься. Но другие-то не такие!

Все дружно посмотрели на командированного. Тот спросил у Липко:

— За семью испугался?

— Ага. Пятеро детей, и жена опять на сносях.

— Поставить на стойку [24] и простить.

Полицмейстер кивнул, довольный, и продолжил:

— Затем из кордегардии, что в нашем здании, замыслили побег содержавшиеся здесь арестанты. Уже вырезали пробой в двери, да, слава богу, караульные вовремя заметили. В это же время на Старопочтовой кто-то поджег Алафузовские амбары. И наконец, так сказать, под занавес, нападение на Филимонова. Не многовато для одной ночи? Что будем делать, господа правоохранители?

— Облаву самое время провести, — дал предложение Блажков.

— Мы вечером с Алексеем Николаевичем по Богатяновке прогуляемся, шухеру наведем, — поддакнул Англиченков.

— Это еще зачем? — возмутился полицмейстер. — Гусей дразнить?

У Лыкова уже глаза закрывались — так хотелось спать. Поэтому он не стал пререкаться. Сговорился с не имеющим чина встретиться вечером в ресторане Жудика, что в Городском саду, и отправился в гостиницу.

Ольга не спала, ждала его. Вид у подруги был измученный: под глазами мешки, на лице проступили морщины.

— Ты почему так долго? Я вся извелась, думала: у тебя неприятности из-за этого случая.

— Успокойся, обойдется. Ну, убил я одного негодяя. Он напал с ножом, и целая шайка с ним. Ни один судья за такое не накажет.

— Что нам делать?

Сыщик, как мог, успокоил Ольгу. Сказал, что утро вечера мудренее, сейчас надо поспать, а за обедом они что-нибудь решат. Но, скорее всего, ей придется уехать в Петербург уже завтра. Бандиты могут начать мстить. Подруга будет сковывать действия сыщика, одному ему проще. Увы, им надо расстаться на время.

Заснул Алексей Николаевич мгновенно. Подумал лишь, что столько происшествий за одну ночь — действительно многовато. И Липко еще не все назвал. Сыщик успел прочесть сводку: там дополнительно значились несколько краж, ограбление кассира кафельного завода Тимофеева, взлом ларя с рыбой на Рождественском крытом рынке. Фартовый город Ростов-на-Дону! Заканчивалась бумага словами: «Уровень воды в гирлах — восемь и две трети фута».

Глава 7

Богатяновка

Следующее утро ушло у сыщика на хлопоты по дознанию. Он изучил все материалы о «царях», что накопились в сыскной полиции. На Антипа и Прохора имелись учетные карточки с фотографиями и результатами бертильонажа. Первый отсидел полтора года в губернской тюрьме, второго дважды брали, но оба раза отпускали «в сильном подозрении» [25]. Старшего, Григория, ни разу не арестовывали. Действительно умный…

Агентурные донесения рассказывали о повседневной жизни Антипа. К среднему брату, а уж тем более к старшему полиция подходов не имела. Меньшой Царь ходил всегда под охраной нескольких головорезов. Любил темное пиво, скачки и алагер[26], среди барыг особенно выделял Максима Обрешкова по кличке Зубило. Теперь эти подробности были уже никому не интересны. А вот какие слабости у Среднего Царя?

Лыков вызвал Обрешкова и попытался выведать у него хоть что-то. Тертый блатер-каин [27] открестился. Не того он полета, чтобы обслуживать Прохора. Так, по мелочи что-то скупал, детишкам на молочишко. А Средний Царь наладил квартирные грабежи да экспроприации. И там и там добычей являлись преимущественно деньги. Ну, часы иной раз отберут. Зачем тут Зубило?

Еще Лыков изучил сводки происшествий с начала года. И правда, налетов на квартиры было многовато. Это считалась новым для России преступлением. Уличные грабежи были делом привычным, а квартиры раньше «ломали» только в отсутствие хозяев. Революция девятьсот пятого года и здесь внесла изменения. В горячие дни, когда кровь лилась непрерывно, а человеческая жизнь потеряла свою ценность, бандиты обнаглели. Пять-семь человек с револьверами выламывали дверь квартиры и врывались внутрь, не стесняясь жильцов. Хватали все подряд, при сопротивлении — убивали. С января по май таких налетов в Ростове случилось шесть, погибли два человека. В Нахичевани при значительном количестве квартирных краж (больше двадцати) не было ни одного ограбления.

Перед обедом Лыков прогулялся с Ольгой Дмитриевной по улицам. Подруга показала ему родительский дом (сейчас там жили какие-то итальянцы) и тот особнячок в Крыловском переулке, который подарил молодоженам ее отец. И откуда она разводкой бежала в Петербург. Особняк был добротный, в два этажа. И вот поди ж ты, не принес подарок счастья семье…

Питерец увидел всю парадную часть Ростова. Многоэтажные дома с богатыми магазинами, шикарные конторы комиссионеров, торговые дома, дорогие рестораны… И это уездный город?! Лыков знал, что прежде он таким и был. Ростов входил в Екатеринославскую губернию, и местные очень по этому поводу ворчали. Столица губернии находилась далеко, а специфика русского Чикаго требовала особых полномочий. В 1888 году Ростов перешел в Область Войска Донского, но положение его не улучшилось. Казаки — люди военные, к торговле и промышленности интереса не проявляли. При Николае Первом издали указ, запрещающий покупать землю и недвижимость неслужилому населению в Новочеркасске [28]. Войсковое правление запрещало также строить предприятия ближе чем в двадцати верстах от столицы области. В результате все капиталы перетекли в Ростов. Когда он сделался портом и железнодорожным узлом, значение города резко возросло. Окончательное превосходство над соседями Ростов получил после открытия поблизости Александрово-Грушевских угольных копей. В результате за последние пятьдесят лет население города выросло в двенадцать раз! Три четверти всего фабрично-заводского производства ОВД [29] давал Ростовский округ. И в 1904 году здешние тузы, устав подчиняться казакам, выбили себе в столице особое градоначальство.

Главное производство в городе мукомольное. Кроме парамоновской, дымят паровые мельницы Солодова, Супрунова, Гурвича, братьев Рысс. На втором месте по значимости табачные фабрики: Асмолова, Кушнарева, Асланиди, Ростовско-Донского товарищества. Суммарные обороты табачников достигают пятнадцати миллионов рублей, их папиросы курит вся Россия. А еще есть металлургический завод Пастухова, плугостроительный гигант «Аксай», пивоваренные, механические, лесопильные, известковые и кирпичные заводы, даже биллиардная фабрика. В грязном воздухе, пропитанном дымом из фабричных труб, так и пахло большими, очень большими деньгами…

По Нахичевани туристы проехали в коляске, никуда не заходя. Город поразил Алексея Николаевича своими прямыми линиями. Он весь состоял из совершенно одинаковых кварталов, словно вычерченных по линейке. Девять улиц продольных, двадцать поперечных. Каждая разделена на две линии, поэтому получалось сорок линий. Посреди города площадь с собором… Площадь одна, но на разные стороны имеет разные названия. На север она Базарная, на юг Бульварная, на запад Екатерининская, а на восток Полицейская. Садов и скверов почти нет, как и заводов с фабриками, но много мелочной торговли, которую так любят армяне. Говорят, немало промышленных садов посажено вокруг города, но туристы туда не поехали.

Сыщик на всякий случай внимательно смотрел по сторонам и вообще немного нервничал. Оставшиеся «цари» действительно захотят отомстить. Но не сегодня; сначала им надо выяснить, кто убил младшего брата, что он за человек и как к нему подобраться. Неделя у бандитов на это уйдет, за это время Ольга успеет уехать из Ростова, а одному отбиваться легче. Да и не хотелось Лыкову бояться всякой мрази. Осторожность — да, а насчет страха — дудки!

После обеда Алексей Николаевич допросил одного из схваченных им вчера налетчиков. Того самого, что пытался сорвать с Ольги очки. Бандит жаловался на боли в груди и не спускал с сыщика испуганных глаз. Мало же надо этим героям, раздраженно подумал сыщик. Пара оплеух, и готово. Он вел себя предельно жестко, пообещал забить пленного до смерти, и тот быстро во всем признался.

Оказалось, что это один из тех трех шаландеров, которые числились в гирловом комитете, ничего не делали, но получали за счет вымогательства приличные деньги. До десяти рублей в день отнимали бандиты у рулевых маленьких шаланд. Для этого они вступили в сговор с машинистом рефулера, который был из станицы Гниловской и не решился противиться Царевым. Неделю назад один из обираемых не выдержал и пожаловался Корди, с которым по случайности жил в одном доме. Помощник бухгалтера не поверил и лично явился посмотреть на землечерпательные работы. В результате доноситель упал в реку, тело его отыскали на следующий день в гирлах на Романовском колене.

— Кто столкнул рулевого в воду? — спросил сыщик. Бандит весь сжался и стал мотать головой.

— Кто? Ну? — Лыков занес кулак и пообещал: — Калекой сделаю!

— Хан Иван столкнул, а мы рядом стояли, — не выдержал арестованный.

— А кто бухгалтера ослепил?

— Я не знаю, без меня было, — облегченно выдохнул шаландер. — Этот стрюк начал следить за нами, записывать, кто сколько ходок сделал на самом деле. И Меньшой Царь велел его убрать. Сказал: до смерти резать не надо, но чтобы он тут больше не мельтешил. Ну и тово… А кто колол, кто за руки держал, я вправду не знаю.

Получалось, что Лыков раскрыл преступление за два дня. Молодец, конечно. Главный виновник смерти Аркадия Георгиевича наказан. Обещание, что сыщик дал своей подруге, выполнено. Но коллежский советник уже вошел в азарт. Появится Сергей, и они выжгут весь гадюшник дотла. Вот тогда можно будет уезжать домой, а пока рано.

Вскоре Лыкову пришлось высказать это вслух Блажкову с Англиченковым. Те, когда прочитали протокол допроса, заявили:

— Дело сделано, теперь можно и в кусты.

— С какой стати?

— Алексей Николаевич, — попытался убедить питерца начальник сыскной части. — Я понимаю, у вас амбиция. Полковник, то да се. А у нас будни! Женщине вы слово дали? Дали. Сдержали его? Сдержали. А сейчас самое время ехать обратно. Пока «цари» справки наводят. В Петербурге они вас не достанут. Насчет ревизии объясните шишкам, чай, поймут.

— А вы?

— А мы с Петей продолжим служить, как служили.

— И не хотите навести порядок в городе?

— Хотим, конечно, — вступился за начальника подчиненный. — Но если вас зарежут, как мы станем друг дружке в глаза глядеть?

— Так уж и зарежут!

— Алексей Николаевич, вы не понимаете, — насупился Англиченков. — Здесь такое запросто. Это Ростов.

— Ты, Петр Павлович, когда-нибудь по Хитровке ходил? Или по Вяземской лавре?

— Нет.

— А я тридцать лет хожу. И видишь, ничего, живой.

Ростовцы сокрушенно молчали, не знали, чем еще напугать гостя. А тот вынул из кармана свежий номер «Приазовского края» и показал:

— Видите это объявление?

Петр взял газету и прочитал вслух:

— «Восемь — десять тысяч рублей годового дохода. Компаньона с тремя тысячами ищу для производства предмета, изобретенного и вырабатываемого исключительно в Америке. Доставляется в Россию в десятках миллионов экземпляров ежегодно. С предложениями лично и письменно обращаться с девяти до двух часов дня и с пяти до восьми вечера. Адрес: Ростов-на-Дону, Соборный переулок, дом Балабанова, третий этаж, квартира Полубатко, к С. М. Азвестопуло». И что? Это же мошенник!

— Разумеется. Сергей Манолович уже в городе и начал отлов дураков. Это его объявление.

— Ваш агент будет у нас аферизм производить? — нахмурился Блажков. — Как же мы это допустим?

Лыков пояснил:

— Кого-то он наверное облапошит. Но деньги пострадавшему вернем, когда закончим операцию. А пока надо дать Азвестопуло осесть в Ростове. Для легендирования, неужели непонятно?

— Понятно-то понятно, но кто будет деньги возвращать? Вы, что ли?

— Я, конечно, не вы же с Петром.

— М-да…

Англиченкова интересовало другое:

— Алексей Николаевич, а что это за предмет? Который только в Америке фабрикуется.

— Презервативы из шелковой резины.

— Это которые по четыре пятьдесят за дюжину? — тоном знатока уточнил не имеющий чина.

— Да. Тончайшая нервущаяся резина, заморская работа! А наши, из рыбьего пузыря, совсем не то.

Надзиратель весело загоготал, но Блажков оборвал его:

— Тише ты, охальник. Алексей Николаич, значит, ваш человек уже здесь?

— Вчера снял комнату, с сегодняшнего дня будет ловить на крючок простодушных людишек с деньгами. А в свободное время изучать оба города. Вы свою задачу помните?

— Точно так. Искать подходы к стодесятникам.

— Как продвигается?

— Есть одна наметка. Скорее всего, ребята живут в Нахичевани по документам. Не спрячешь там дюжину мужиков на нелегальном положении.

— И что?

Блажков вынул из кармана бумажку.

— Мы знаем, что старшина Маргаритовской волости Чапля балуется нехорошим делом: продает паспорта за своей подписью и печатью.

— Настоящие?

— Конечно.

— И много уже выдал?

— Много, и на этом погорел. Я его давно уж вычислил. Вижу, раз за разом попадаются темные люди, и все как назло из Маргаритовской волости. Но пока не арестовываю мошенника, чтобы легче было жулье открывать. Так вот. В номерах Искидарова на Двадцатой линии поселилась артель будто бы плотников. Их девять человек, и у всех виды за подписью Чапли. Я думаю, это они.

— Чертов отряд?

— Да. Коридорного я заагентурил, он присматривает за постояльцами. Плотники, а большей частью дома сидят. Выходят по ночам, раз-два в неделю. Деньжата есть. Ни с кем из здешних не общаются, держатся обособленно.

— А тот предполагаемый родственник? Грек, содержатель столовой.

— Купец Августато?

— Да. Есть ли связь между ним и этими плотниками?

— Пока не удалось выяснить, Алексей Николаич. Буду разбираться.

На этом совещание закончилось. И питерец торжественно занес в кабинет Блажкова ведерную бутыль проигранной водки. Хозяин поставил ее в одежный шкап и накрыл сверху шинелью. Сыщики приложились к напитку, одобрили вкус и разошлись.

Лыков прогулялся с Ольгой по магазинам, потом они поужинали шашлыками. В десять вечера питерец заглянул в ресторан Жудика. Англиченков был уже там.

— Идем?

— Идем.

— Дозвольте полюбопытствовать, Алексей Николаевич, а оружие вы прихватили?

— Браунинг в кобуре и кастет в кармане.

— Можно поглядеть? Ух ты, сразу видать столичного человека. А у нас тут деревня…

Надзиратель долго разглядывал подмышечную кобуру, которую сшили по чертежам Лыкова в швальне Конногвардейского полка. Перерисовал фасон и пообещал сделать себе такую же. Действительно, удобно: на мощной фигуре питерца выступ на левом боку был незаметен.

Изучил Петр и бронзовый кастет — штатное оружие французских полицейских.

— Ну, а я наганом обхожусь, — сообщил он коллежскому советнику. — Маузер хочу, но он такой дорогущий! Еще иногда нож кладу за голяшку. Как, например, сегодня.

Два смелых человека вышли на опасную прогулку. Стоял конец мая, темнело поздно, но зато быстро. Стоило им свернуть с Большой Садовой, как вокруг сделалось неуютно. Только что отметили день рождения государыни императрицы, на домах по лучшим улицам еще осталась праздничная иллюминация. А здесь ни одного фонаря!

— Местные их нарочно бьют, — пояснил ростовец. — Им так сподручнее.

Чуть не на ощупь два сыщика двинулись к реке. Из подворотен показывались темные личности, разглядывали гостей и исчезали. Англиченков был спокоен и даже шутил. Возможно, скрывал свой страх.

— Нервно как-то у вас на Богатяновке, — подернул плечами питерец.

— Это еще не она, мы в Ткачевском переулке. Но тоже местечко будь здоров не кашляй.

Они прошли очередную подворотню, из которой на них смотрели с подозрительным интересом.

— Тут, Алексей Николаич, вся округа такая. От Ткачевского до межи и от Никольской до бульвара даже днем могут ограбить. А ночью прямо в обязанность берут!

— И как же ты управляешься?

— Бог милостив, — философски ответил надзиратель. — Главное — не бояться. Зверье это чует и прячет когти. А то ведь я и сдачи дать могу.

— Но что ты сделаешь один?

— И один в поле воин. Другие наши, по правде сказать, сюда не ходят. Только при свете дня и с облавой. Один раз Порфирий Ракогон осмелел и явился в «Гаврюшку», и был не рад…

— Ракогон?

— Да, надзиратель сыскной части, как и я.

— А «Гаврюшка», видимо, притон? — догадался питерец.

— Так точно.

— И что учинили с Ракогоном?

— Голову проломили. Велели больше не приходить.

— Пожалели, значит?

— Не убили, и на том спасибо, — согласился ростовец.

— А ты как же? Ведь и с тобой могут подобное. Одного все равно заломают, будь какой угодно богатырь.

— Могут, — согласился Англиченков. — И даже обещали пару раз. Но здешняя публика ко мне хорошо относится, как ни странно это звучит. Я стараюсь быть справедливым. Зря не унижаю, чужих грехов не приписываю. И вообще считаю их людьми. Падшими, но людьми. И они мне за это кое-что прощают. Мизерия [30], даже жалко их бывает иной раз…

Сыщики свернули в улочку, но светлее не стало.

— Это Петровская. Еще саженей сто, и выйдем на Богатяновку.

— А куда конкретно мы идем?

— В «Казачиху».

— Еще один притон? — уточнил Лыков.

— У нас это зовется наливайка. «Казачиха» считается приличным заведением. Платишь пятнадцать копеек и получаешь полбуханки хлеба, полбутылки водки и ночлег. Документы не спрашивают.

— И не боятся квартиросдатчики? В Петербурге за такое из города высылают.

— То в Петербурге, — ответил Петр. — А мы в Ростове. В эти притоны полиция заглядывает только днем. Ночью можно нас не бояться.

— А почему мы идем именно в «Казачиху»? — поддержал разговор Алексей Николаевич, скорее для того, чтобы отогнать страх, а не из любопытства.

Надзиратель понизил голос:

— Есть агентурные сведения, что именно там проживает гвардия Меньшого Царя. Атамана вы у них убили, ребята в замешательстве. Надо этим воспользоваться.

— В каком смысле?

— Мы сейчас идем на разведку. Вдвоем ничего другого не сделаешь. Или вы, Алексей Николаевич, желаете произвести арест? Там их примерно по дюжине на каждого из нас. Справитесь?

— Пожалуй, сегодня мы арестовывать никого не будем, — согласился Лыков не без иронии. — Но что такое разведка? На кой ляд мы туда премся, скажи честно.

— Вы же хотели посмотреть Богатяновку, — поддел гостя ростовец. — Вот она, любуйтесь.

— А если серьезно?

Англиченков объяснил шепотом:

— В «Казачихе» у меня освед. Мы придем, пошумим маленько, напугаем их и вскорости уйдем. Ребятишки насторожатся и захотят переменить фатеру. Мне тотчас шепнут, куда они переехали. И утром мы их там возьмем большой силой. Как вам мой план?

— Хороший, — одобрил коллежский советник. — Может выгореть. Главное — нам ноги унести из притона, остальное ерунда.

— Это точно! — загоготал надзиратель на всю улицу.

Вскоре сыщики опять свернули и двинулись под гору вниз.

— Вот она, знаменитая Богатяновка, — пояснил Петр. — Место, что нам нужно, находится на углу с Азовской. Пять минут ходу, и будем там.

Лыков теперь молчал и внимательно смотрел по сторонам. Глаза уже привыкли к темноте, он все различал. Руки сыщик держал в карманах и весь подобрался, готовый в любую секунду вступить в схватку. Зловещая слава этого места добралась и до Петербурга. Притон на притоне! Мирные граждане здесь тоже имеются, как на той же Хитровке. Но тон задают уголовные. И вся округа живет по их законам, особенно ночью. Кричи не кричи, на помощь никто не придет. Ближайший пост остался на Большой Садовой. Внизу, возле пароходных касс, тоже дежурит городовой. Но пока он взберется в гору на твои свистки, тебя уже зарежут… Алексей Николаевич и сам был не рад, что попросился на такую рискованную экскурсию. Но зато теперь он видел своими глазами ростовский криминал. Если все закончится благополучно, легче будет потом действовать в этом удивительном городе.

— Пришли, — надзиратель остановился перед одноэтажным саманным домом с покосившимся забором. — В окошке свет горит. Ждут постояльцев с ночной прогулки, а тут мы!

Сыщики поставили оружие на боевой взвод и переложили в карманы.

— Готовы?

— Готов, — выдавил из себя коллежский советник.

— Следите за мной и прикрывайте спину. Стреляйте только в крайнем случае. А ругаться на чем свет стоит не возбраняется. Ну, с богом!

Они ввалились сначала в сени. Там какой-то оборванец пил воду прямо из ведра. Увидев незваных гостей, он ойкнул.

— Сникни, мы не за тобой, — ухмыльнулся не имеющий чина. — Хозяйка дома?

— А… эта… У себя она.

— Позови-ка ее в горницу.

— Сей момент!

Оборванец исчез в боковой двери, а Петр шагнул в большую комнату. Алексей Николаевич последовал за ним, встал так, чтобы видеть всех, а сам прижался к стене.

В горнице, освещенной огарком свечи, стояло два десятка нар. Посреди тянулся длинный стол, уставленный пустыми бутылками и мисками с объедками. Пахло немытым человеческим телом, кислой капустой и свежей блевотиной. На нарах лежали по два человека, так что свободного места не оставалось. Еще нескольких Лыков заметил на полу.

— Всем проснуться и предъявить документы! — зычно крикнул Англиченков. — Полиция, мать ее ети!

На этих словах народ заворочался, раздались ругательства, но вставать никто не спешил.

— Дай поспать, ирод, — послышалось с соседней нары. — Вишь, повадился через день ходить. Все равно денег нет, ничего не заколотишь.

Тут из сеней вбежала низенькая разбитная тетка и визгливо заголосила:

— Петр Павлович, да что же вы с моей коммерцией делаете! Без ножа режете. Никто больше к Казачихе не придет, и буду я с голоду помирать.

Но тут же перестала голосить и внимательно воззрилась на питерца.

— Ой, а кто это с вами? Новенький?

— Это помощник пристава Четвертого участка господин Лыков, — ответил надзиратель, не моргнув глазом.

— А почему я не знаю? Я весь кадр помню в лицо, а тут помощник пристава — и мимо меня.

— Только что вышел в приказе, — пояснил Алексей Николаевич. — Первый день на службе. Вот, осматриваюсь.

— А… — протянула хозяйка с видимым недоверием. Но Англиченков не дал ей долго раздумывать:

— Знакомьтесь, ваше благородие: Ольга-Генриетта-Вильгельмина Юльевна Колбасенко, вдова хорунжего. Оттого и прозвище ей Казачиха. А это ее притон.

— И вовсе у меня не притон, — возразила хозяйка. — Ночуют люди, да. Кормлю их из жалости. Помогаю бедным, так это не возбраняется.

— И все бедные тут с паспортами? — ухмыльнулся надзиратель. — А давайте проверим.

— Петр Павлович, лучше не надо, — взмолилась Казачиха. — Я поздно пришла от всенощной, устала… Ну, не посмотрела виды. Каюсь, грешна — долго Богу молилась. Неужели вы накажете за это несчастную вдову? В следующий раз, обещаю, все будут с пропиской. А?

— На усмотрение господина помощника пристава, — покосился на питерского сыщика ростовский.

Лыков принял важный вид:

— Ну, я полагаю, на первый раз надо простить. Богу молиться не грех, это начальством даже поощряется.

— Ой! Вот сразу видать порядочного человека! — расчувствовалась вдова. — Мы с вами душа в душу будем жить, господин Лыков. Вы заходите почаще. Можно с Петром Палычем, а лучше без него.

— А кто у тебя в дворянской, Вильгельмина? — запанибрата обратился к хозяйке надзиратель.

— В дворянской? — удивился коллежский советник. — Тут есть чистые помещения?

Англиченков загоготал:

— Это у нас шутка такая. В дворянской — это значит во дворе. Там сена насыпали, и самые нищеброды спят на свежем воздухе.

— Там сейчас уж нет никого, — подбоченилась вдова. — Ты, Петя, своим басом всех распугал. Можешь пройти, убедиться.

— Ну, раз так, можно и не ходить, — махнул рукой Англиченков. — Ваше благородие, вы все посмотрели?

Лыков обвел вокруг себя взглядом. Обитатели притона давно проснулись и теперь пялились на полицейских. Вид у них был негостеприимный. Надо уходить, покуда целы.

— Да, Петр Павлович. Что у нас дальше на плане?

— «Лихая пещера» и «Окаянка». Там еще хлеще, чем здесь!

— Ну, госпожа Колбасенко, нам пора.

— Вот уж нет, — заартачилась вдруг Ольга-Генриетта-Вильгельмина. — Просто так я столь доброго господина помощника пристава не отпущу. У меня для дорогих гостей семожный балык припасен и водка. Очень вкусная! Извольте пройти ко мне в комнату.

Пришлось задержаться и выпить с хозяйкой. Наконец сыщики вышли на улицу. Спустились вниз к пароходным кассам, Англиченков покурил там с постовым городовым. Лыков стоял рядом и смотрел на реку. Мосты — и железнодорожный, и оба наплавных — развели, и по Дону сплошным потоком шли пароходы. Сигнальные огни ярко блестели в ночи, свистки весело перекликались, лопасти колес гулко били по воде. Хорошо…

Затем сыщики взяли единственного стоявшего у касс извозчика и велели доставить их на Дмитриевскую, 28. Ростовец косился на питерца, потом заговорил:

— А вы молодцом, Алексей Николаевич. Не дрейфили, я же видел. И подыграли мне как надо. Вильгельмина завтра попрется в Четвертый участок, чтобы навести об вас справку. То-то удивится.

— Мы ушли без мордобоя, даже водки выпили. Значит, ты узнал, что хотел?

— А то! Заметили парней возле печки?

Лыков уточнил:

— Рыжий, чернявый и два недоростка?

Петр опешил, потом хохотнул:

— Я думал, мы такие с дядей Яшей одни в целом свете. Оказывается, не одни.

— И что парни?

— По всем приметам это те, кто грабил кондитерскую Филиппова.

— Но мы их отпустили, — нахмурился питерец. — Ненадолго?

— Так точно. Своим приходом, как я уже вам говорил, мы их напугали. Теперь ребята переедут. В три часа у меня встреча с осведом, он скажет, куда именно. Желаете принять участие в аресте?

— Желаю.

В пять утра пролетки подъехали к Собачьему хутору. Со стороны ипподрома громко ржала лошадь. Возле боен надрывалась свора псов — ждали, когда им выкинут мослы. На самом хуторе было тихо.

— Нам нужен дом Романа Хейло, — шепотом сказал Англиченков. — Он около военной ветки.

К Скобелевской улице примыкал большой участок военно-инженерного ведомства с угольным складом. Туда вела особая ветка железной дороги.

— Тут их много, и все возле ветки, — пробурчал надзиратель Ракогон.

— Саманный, в два окна.

— Они все в два окна, и все саманные. Петька, говори точнее!

Англиченков насупился. Он оставил полицейских за углом, а сам пошел по улочке, внимательно глядя по сторонам. Через пять минут надзиратель вернулся и позвал:

— За мной!

Домик Хейло оказался обнесен высоким забором, за калиткой зло рычала дворняга.

— Вот и приплыли, — разочарованно сказал городовой Болгов. — Как залает, так они сразу и убегут.

Лыков, которого все собаки боялись, молча надавил на калитку, своротил засов и вошел на двор. Псина прижала уши и легла на землю, изъявляя полную покорность.

— Пошла отсюда!

Ростовцы, одобрительно косясь на коллежского советника, проникли за ограду. Англиченков руководил операцией. Хотя он был просто надзирателем, все признавали его превосходство и подчинялись. Петр послал одного городового к задней калитке. Еще двое встали под окнами. Другие пятеро, включая командированного, приготовились ломиться в дом.

Лыков сотни раз участвовал в подобных захватах и видел всякое. Он сразу понял: что-то не так. Тишина была неправильная, тревожная. Сыщики ворвались в сени, оттуда в горницу, и тут в лицо им полыхнуло. Две или три пули прожужжали, как шмели. Ракогон схватился за шею и присел. Мелькнула широченная спина — один бандит убегал на двор. Алексей Николаевич повел стволом, но выстрелить не успел: Англиченков кинулся следом. Остальные под командой коллежского советника принялись вязать сонных обитателей. Вот рыжий, вот чернявый — кто же убежал?

Поняв, что пятерых удалось взять, Лыков рванул следом за Петром. И нашел его во дворе. Надзиратель обнимал за плечи городового, поставленного у задней калитки, а тот заваливался набок; из живота его обильно лилась кровь.

— Сволочь, успел ткнуть… — пробормотал не имеющий чина, силясь удержать раненого.

Вдвоем они уложили его на траву, быстро перевязали и потащили к пролеткам. Туда уже привели пленных. Вентерюшники косились на пострадавшего и ежились, боялись, что им сейчас достанется.

— Как думаете, обойдется? — спросил Петр сиплым голосом, когда экипаж с раненым городовым умчался в больницу.

— Обойдется, — уверенно ответил Лыков. — Брюшина не задета, повезло ему. Крови много потерял, но жить будет.

— Откуда вы знаете?

— Повоюй с мое, и ты начнешь разбираться.

— А что с Ракогоном?

Надзиратель вышел из-за спин городовых и успокоил приятеля:

— Чиркнуло едва-едва, пустяк.

Англиченков выругался:

— А все ж мы его упустили!

— Кто это был?

— Хан Иван. Теперь ищи ветра в поле.

— Ну, остальных зато взяли, и рыжих, и чернявых, — утешил сыщика коллежский советник.

Действительно, пятеро арестованных вскоре были опознаны директором кондитерской. Именно они совершили налет и забрали полтысячи рублей выручки. В картотеке их не оказалось — новенькие. Англиченков лично завел на всех дела. Гаврила Сухоруков, Григорий Чумаченко и Николай Руднев назвались земляками «царей», уроженцами Гниловской. Азовец Константин Аввакумов бежал из тюрьмы, прибился к шайке Антипа. Петр Нефтяков был еще опаснее: убийца в розыске, зарезал в Екатеринославле целую семью.

Сыскные нажали на самого молодого из бандитов, Чумаченко, и тот выдал наводчика. Им оказался служащий булочной Никита Агапкин. Дело о нападении было раскрыто, налетчики арестованы. Уже к обеду градоначальник вынес Блажкову и его людям благодарность в приказе.

Глава 8

Кто кого

Питерец не участвовал в допросах и опознаниях. Сначала он был занят похоронами Корди. Как самоубийцу, того должны были зарыть без отпевания. Чтобы упокоить несчастного бухгалтера, Алексей Николаевич приготовился объясняться со священниками, давать взятки. Но в первом же храме, куда он обратился, в Никольской церкви, ему пошли навстречу. Батюшка, которому питерец все рассказал, тут же согласился отпеть покойного по полному обряду. И не взял сверх положенного ни копейки. При этом заявил: грех-то грех, но ясно, что раб божий Аркадий совершил его в умоисступлении, впав в отчаяние от случившегося с ним несчастья. Пусть его там судит Вседержитель, а здесь не дело мучить душу лишними гонениями. Корди похоронили на Крестовоздвиженском кладбище. За гробом шли всего двое: Лыков и Оконишникова. Руководство гирлового комитета обиделось на своего бывшего работника — из них не явился ни один.

Покончив с трудным делом, Алексей Николаевич проводил Ольгу Дмитриевну в Петербург. Та как-то подозрительно спокойно села в поезд, без споров и пререканий. Не собралась ли она сойти на первой же станции и тайно вернуться, подумал сыщик. Но это сущий авантюризм, Ольга в подобных вещах до сих пор замечена не была.

Посадив подругу на вечерний поезд, сыщик отправился к коллегам. Блажков с Англиченковым пили чай, вид у них был довольный.

— Проводили? — обрадовались они. — Давайте подсаживайтесь, и вам нальем. Водки, опять же, целое ведро…

Петр рассказал, что успел выяснить. Схваченные в Собачьем хуторе бандиты оказались из ближайшего окружения Меньшого Царя. Если добавить к ним тех, кого побил Лыков, получается, что костяк банды задержан. На свободе оставались еще люди, и среди них Хан Иван. Сейчас они перебегут к Среднему Царю, о котором у сыщиков нет никаких сведений. Англиченков предлагал завербовать того парня, который дал признательные показания. Устроить ему побег, внедрить в банду Прохора Царева, а потом взять ее разом.

— Ты его отпустишь, а он драпанет из города, — возразил Яков Николаевич.

— А что мы теряем? Ну, возможно, и драпанет. Черт бы с ним. Зато, если получится, у нас будет освед внутри банды.

— Как думает столица? — обратился к питерцу Блажков.

— Считаю, надо попробовать. Вся наша работа строится на внутреннем осведомлении. Без риска тут никак.

На том и порешили. Петр пошел в полицейское управление, в кордегардии которого сидели арестованные, вербовать Чумаченко. Блажков составлял план новой операции. Коллежский советник попытался навязаться к нему в помощники:

— Что сочиняете, Яков Николаевич?

— Сведения интересные пришли, — ответил сыщик. — Есть такой береговой рабочий Петренко по кличке Тырло. Известный вор, прожженный. Я давеча поймал его на очередной краже и выпытал кое-что в обмен на порванный протокол…

— И что выпытали?

— Где прячутся Мишка Иванов и Тихон Качанов.

— Местные знаменитости, что ли?

— В некотором роде, — кивнул коллежский регистратор. — Известные налетчики, на каждом кровь. Два года их найти не могу, сукиных детей! Когда был в Ростове еврейский погром, они под шумок разбили ювелирный магазин Прехтля на Московской улице. А хозяина и приказчика зарезали. Я думал даже: сбежали ребята из города. Как в воду канули. И вот оказалось, что нет, живут у меня под боком. В Ткачевском переулке, в доме нумер одиннадцать. И в ус не дуют.

— Мы с Петром сегодня ночью бродили по этому переулку, может, и мимо прошли.

— Я сам сто раз мимо прошел, — со злостью сказал Блажков. — Но теперь все, теперь шутки кончились. Лично поймаю стервецов, хоть удовольствие получу.

— А меня в компанию возьмете? — спросил Алексей Николаевич, хотя валился с ног от усталости.

С ним в Ростове вообще творились удивительные вещи. Вроде бы, достигнув высоких чинов, сыщик остепенился, заплыл жирком и уже не рвался в бой. Пусть юность рысачит, а старость поглядит. Но в этом городе в коллежском советнике проснулся прежний задор. То ли хотел покрасоваться перед своей женщиной и сделаться ненадолго моложе. То ли общение с ростовскими коллегами, храбрыми и достойными людьми, заставило подтянуться. Но факт то, что Лыков с прежним презрением к опасности взялся помогать Блажкову и Англиченкову. Чудеса, да и только…

— Не возьму, — отрезал начальник отделения. — Не все вам с Петькой мед хлебать, оставьте и мне чуток. И потом… слишком они опасные. Хватит с вас ночных приключений.

Так и не взял питерца, отказал наотрез.

В результате в Ростове опять загремели выстрелы. Блажков пошел на задержание со своими людьми, а для усиления прихватил конную полицию. Бандиты сидели на лавке перед домом. Увидев наряд, они без раздумий открыли по нему огонь из револьверов. Сыскному городовому Болгову пуля попала в правую руку и раздробила кость. Городовой Четвертого участка Шатров получил пулю в ногу. Полиция тоже не стала церемониться и ответила из винтовок. Иванову угодили в левый бок, и он умер, не доехав до больницы. Второй бандит, Качанов, сумел убежать, но недалеко. Утром его взяли в Никольском переулке и заперли в губернскую тюрьму. За вооруженное сопротивление властям уголовного ждала виселица, поскольку Ростов оставался на положении усиленной охраны.

Еще один удар бандитам нанес Англиченков. Сле-дующим вечером он во главе наряда городовых задержал в отгороженной части Александровского сада шайку известных налетчиков. Тут тоже не обошлось без стрельбы. Один громила по фамилии Меерович был ранен, еще двенадцать человек сдались, а несколько самых отчаянных перелезли через забор и скрылись.

И наконец, облава одновременно в обоих городах дала еще три десятка арестантов. Босяки, бесписьменные [31] и прочий сброд были высланы по этапу к местам прописки.

В итоге полиции удалось на время сбить волну уличной преступности. Уголовные притихли, зализывая раны.

Лыков во всем этом не участвовал. Сыскные не взяли его даже на облаву, велели отдохнуть. Он занялся наконец ревизией, для которой и приехал сюда. Алексей Николаевич разобрал переписку в канцелярии градоначальства, изучил приказы полицмейстера. Поведение властей в дни вооруженного восстания оказалось ниже всякой критики. Граф Коцебу барон фон Пильхау потакал черносотенцам и, видимо, поощрял случившийся в октябре погром. Но, когда узнал от охранного отделения, что на него готовится покушение, срочно заболел. Исправлять должность градоначальника стал другой фон — начальник порта фон дер Вейде. Но и тот вскоре почувствовал, что здоровье его сильно расстроено… Следующим «и.д.» стал полицмейстер Прокопович и быстро расписался в своем бессилии. В результате высшим должностным лицом в городе пришлось быть окружному воинскому начальнику полковнику Макееву. Он сумел подавить вооруженное восстание и навести порядок, пока граф Коцебу прятался на казенном винном складе под охраной казаков. Уже в замиренный Ростов приехал Драчевский и стал пятым подряд градоначальником за год!

Лыков смотрел бумаги, делал выписки, запрашивал у канцелярии справки и уточнения. М-да… Что ж так долго тянули с уничтожением боевых дружин? Если бы не загадочный взрыв арсенала революционеров на заводе «Аксай», неизвестно, сколько бы еще продолжались уличные бои. Полиция растерялась, жандармы почти совсем ей не помогали, только армия и спасла положение. Но тогда все метались, начиная с государя и кончая постовыми городовыми. Чего теперь судить задним числом? Коцебу и Прокоповича выкинули со службы, Вейде отсиделся в порту, где и по сей день командует. Среди общей полиции остались чины, в отношении которых все еще велось следствие за различные проступки, совершенные в смутное время. На ниточке висели судьбы чуть не десяти человек. Один превысил власть, второй, наоборот, спал на ходу, у третьего в участке пропали вещественные доказательства. Сыщик решил не подливать масла в огонь и дать судейским сделать свое дело. Акт ревизии получится беззубым, да и шут с ним. Зато местные администраторы из благодарности не станут препятствовать дознанию командированного.

Лыков встретился с генерал-губернатором, изложил ему свои взгляды, и они обо всем договорились. Довольный услышанным, Зворыкин обещал не вмешиваться в дела питерца. Полицмейстер Липко почуял, чем пахнет, и тоже устранился от надзора за сыщиком.

Так Алексей Николаевич развязал себе руки. Он сообщил об этом Блажкову — чтобы тот меньше переживал, что согласился на секретную операцию, не поставив в известность начальство. Но в самой операции возникла пауза. Меньшого Царя зарыли, два оставшихся спрятались. Надо было ждать. Внедренный в банду освед Чумаченко смог передать записку, что ему вроде бы поверили. Заперли на время в притоне и велели носа на улицу не казать. Средний Царь должен был лично принять решение насчет парня. Для этого им придется встретиться! Сыщики держали кулаки на удачу.

От скуки коллежский советник уступил не имеющему чина и сходил с ним на чемпионат по французской борьбе. Тот шел в цирке Лара на арене циклодрома Асмолова. Сначала дали обычное представление, публика валила валом, было много женщин и детей. Выступал известный клоун-дрессировщик Дуров со своей антропозоологической труппой. В первом отделении тридцать две дрессированных свиньи изображали взятие крепости. Затем клоун вывел на арену три тысячи ученых крыс, Лыкову даже стало не по себе от этой серой армии.

Борьба началась в час ночи и собрала несколько сот зрителей. Большинство из них были выпимши. Детей уже увели спать, но в первых рядах сидели богатые купчихи, высматривали себе любовников среди атлетов. Сыщики посмотрели схватку главной звезды турнира, француза Робинэ, с чемпионом Турции Сали-Сулиманом. Француз был разрекламирован как чемпион мира, получивший золотой пояс от английского короля. Лыков в Петербурге ходил на борьбу, следил за известными атлетами и знал, что никаких поясов английские короли не раздают… Француз уложил турка на ковер эффектным, явно подстроенным броском. Потом ему вывели «разъяренного» быка, который на самом деле оказался спокойным и даже несколько сонным. Бороться бык не хотел. Робинэ повыделывался с ним, кое-как повалил и удалился, освистанный публикой. Все оживились, когда на арену вышел самый сильный местный житель, нахичеванский кузнец Тащиев. Атлет-любитель схватился с Морре-Чеховским. Бились они двадцать минут и закончили ничьей. Тащиев не знал приемов и не смог одолеть ловкого циркача. Но в мощи он не уступил, и народу это понравилось; богатыря проводили аплодисментами.

Петр подзуживал командированного тоже выйти на арену и надрать кому-нибудь холку. Лет двадцать назад Лыков, возможно, так бы и сделал. Теперь он лишь посмеялся. В поднятии тяжестей коллежский советник и сейчас дал бы фору многим циркачам. Но вот борьба… В схватке с молодым соперником легко получить травму. И как тогда вести дознание в чужом городе со сломанной рукой?

Через несколько дней Лыков увиделся наконец со своим помощником в трактире Борзенко на Старопочтовой улице. Трактир использовался сыскной полицией для встреч с негласной агентурой. Азвестопуло предстал перед начальником в необычном виде — голова и рука забинтованы, под глазами желтые круги.

— Что с тобой случилось? — поразился коллежский советник.

— Плохо иметь дело с дураками…

Сергей рассказал, что часть террористов, которые готовили покушение на градоначальника Одессы Григорьева, удалось арестовать. Остальные улизнули. При задержании были захвачены бомбы. И когда одну из них несли разряжать, произошло несчастье. Саперный поручик Казаров во дворе Петропавловского участка неосторожно уронил бомбу. Раздался взрыв, в результате которого погибли сам поручик, городовой и письмоводитель. Шестеро полицейских, и Азвестопуло в их числе, были ранены.

— Сильно тебе досталось?

— Контузило, теперь спать не могу. Голову задело, но по касательной. Повезло…

— А что вообще творится в Одессе?

— Там хаос, — принялся рассказывать титулярный советник. — Григорьев, как узнал про готовящееся покушение, сразу подал министру рапорт об отставке по болезни.

— Напугался?

— Напугаешься тут! Предшественника Григорьева, генерала Карангозова, недавно застрелили в Кисловодске. Почти в тот же день в самой Одессе кинули бомбу в пристава Бульварного участка. Приставу оторвало обе ноги, он умер, не приходя в сознание. Тяжело ранены его помощник, околоточный, двое городовых и случайные прохожие. На станции Одесса Малая каждый день идут уличные бои…

— За шпалы дерутся? — удивился Лыков.

— За товар. Там главный материальный склад Юго-Западных железных дорог. И вооруженные бандиты стараются его подломать. Охрана отстреливается, к ней на помощь приходят соседние караульщики, и только так, общими силами, удается отбить атаки. Человек пятьдесят с обеих сторон лупят почем зря, патронов не жалеют. Сторожа пока держатся…

— А полиция не участвует?

— Полиции некогда, других дел хватает. Да и трудно им. В день, когда я уезжал, обстреляли наших из пролетки. Просто ехали мимо патруля и открыли на ходу огонь. Околоточного и обоих городовых — наповал, и опять задели прохожего. А сами скрылись.

— И все же их генерал трус! — жестко констатировал Алексей Николаевич. — Испугался он. А другие почему не боятся? То, что ты рассказал, творится по всей империи. Но большинство людей не бегут с должностей, а исполняют свой долг.

Азвестопуло вдруг усмехнулся:

— Знаете, кто вместо Григорьева будет градоначальником Одессы? Ваш лучший друг, генерал-лейтенант Новицкий.

— Этот старый кретин? — поразился Лыков. — Ему сто лет в обед, и последние мозги в голове моль съела!

Новицкий тридцать лет прослужил начальником Киевского губернского жандармского управления. С годами в нем развились чрезмерное самомнение, хамство и уверенность в своей безнаказанности. Когда сыщик был в Киеве, у него с генералом случился конфликт [32]. Новицкий вообще обладал талантом настраивать против себя всех порядочных людей. В итоге зарвавшегося жандарма отправили на покой. Он поселился в Москве и стал писать мемуары о том, как в одиночку спасал Россию от террористов. Теперь об идиоте вдруг вспомнили и снова позвали в держиморды…

— Ладно, черт с ним. Скажи, как здоровье Радзишевского?

Радзишевский был заведывающим Одесским сыскным отделением. В последнее время сразу несколько банд вынесли ему смертный приговор. Сыщик был очень осторожен, в частности, он никогда не ел и не пил вне дома. Лишь раз в день баловался чаем в собственной канцелярии. Но недавно потерял бдительность и поужинал в саду «Аркадия», и в результате чуть не умер — еда оказалась отравлена.

— Перед моим отъездом ему стало лучше, — сообщил Сергей. — Впервые смог принять пищу, а то неделю кормили его бульоном через трубку. Выкарабкается.

— Слава богу. А теперь слушай меня внимательно. У нас тут, как в Одессе, расслабляться не дают. В Ростове правят братья Царевы…

Коллежский советник разъяснил своему помощнику ситуацию и поставил задачу: проникнуть в Чертов отряд. Для этого Сергей должен поселиться в Нахичевани, лучше поближе к укрытию стодесятников, и привлечь к себе их внимание. Беглый бандит, которому жарко стало в Одессе, и он перебрался сюда. С виду мошенник, дающий объявления о фабрикации протекторов [33], но это лишь ширма. А на самом деле лихой человек, умеющий управляться с метательными снарядами. Ищет союзников и вообще себе на уме…

— А вы? — спросил титулярный советник.

— Я буду ждать от тебя новостей. И не один, а с местными сыщиками. Тут есть сыскное отделение, и служат в нем весьма приличные люди, я тебя с ними познакомлю. Они тоже ждут не дождутся, когда ты начнешь действовать. Главная наша задача — это уничтожить оставшихся «царей» руками стодесятников. Там люди военные, решительные. Предложи им захватить Ростов. Перебить опасных, а оставшихся подчинить себе. Как ты понимаешь, они захотят тебя проверить. Атаманом у стодесятников некий Цецохо, из штрафованных солдат. В октябре пятого года выступил одним из зачинщиков бунта в Воронежском дисциплинарном батальоне. Получил десять лет каторги, сдернул и теперь здесь, во главе банды таких же беглых вояк. Я запросил его дело, но пока не получил, поэтому подробностей сообщить не могу. Придется тебе самому искать подходы.

Азвестопуло взял у начальника двести рублей на обзаведение и удалился. А Лыков лег спать пораньше, радуясь, что Ольга уехала и он снова один. Когда занимаешься опасными делами, думать лишь о себе намного легче. Впрочем, он не один! Появился Сергей. И в роли, которая сулит ему немалые риски, много больше, чем у его шефа…

Назавтра было 3 июня. Сыщик встал поздно и спустился в ресторанный буфет уже в десятом часу. Народу там оказалось мало, но в воздухе витало напряжение. И жильцы, и обслуга с одинаково озабоченными лицами обсуждали что-то вполголоса. Сыщик схватил газету: так и есть! Государь распустил Вторую Государственную думу. Знающие люди предрекали это уже давно. Столыпин не мог наладить взаимодействие с левыми, а правых было недостаточно для проведения нужных власти законов.

Сыщик ушел с газетой в читальную комнату и сел в кресло. Как там батюшка-царь мотивировал? «К прискорбию Нашему, значительная часть состава Второй думы не оправдала ожиданий Наших. Не с чистым сердцем и желанием укрепить Россию и улучшить ее строй приступили многие из присланных населением лиц к работе, а с явным стремлением увеличить смуту и способствовать разложению государства. Россия продолжает переживать позор преступного лихолетия…» Также государь ввел своим указом новый избирательный закон, что было нарушением им же утвержденных правил, и объявил выборы в Третью думу начиная с 1 сентября.

Алексей Николаевич обдумывал прочитанное, когда в комнату тихо вошел незнакомец. Высоченный, с рябым лицом, и ухмыляется не по-доброму, показывая золотую фиксу. Одна бровь выше другой. Что-то знакомое… Вдруг сыщик понял, что это Хан Иван. Бандит закрыл за собой дверь и развязно сказал:

— Ну, здорово!

— Здорово, гамадрил.

— Че? Это че за слово? Че значит?

— Гамадрил? Обезьяна есть такая, большая и глупая, навроде тебя.

— Смеешься? Ну-ну. Посмейся напоследок. Это ты, пес, Меньшого Царя убил?

— Я. А ты будешь следующим.

Хан Иван вынул револьвер.

— Да? А что на это скажешь?

Браунинг сыщика остался в номере. Оказывается, уже и в буфет надо ходить при оружии… Он пошарил по столу и схватил куп-папье [34] из черного эбонита.

— Подходи, обезьяна, посмотрим, на что ты годен.

Лыков был напуган, хоть и храбрился для виду. Он лицом к лицу с опаснейшим убийцей, безоружный, а у того смит-вессон. От ножа сыщик попытался бы отбиться стулом. А как отбиться от пули? Вот проклятье… Но тут дверь распахнулась, и в комнату вошли четверо приказчиков из соседнего магазина. Они оживленно спорили насчет роспуска думы и не обращали внимания на немую сцену по соседству. Хан Иван убрал оружие и быстро удалился. Лыков не стал его преследовать, а так же быстро поднялся в номер и схватил пистолет. Уф… Теперь он даже в нужник будет ходить с оружием!

Это было первое потрясение сыщика в трудный день 3 июня. Он немного пришел в себя, опять спустился в буфет и пытался позавтракать. Но еда не лезла в рот. Ведь если бы не случайность, сейчас доктор Линдеберг уже готовился бы к вскрытию тела командированного. Алексей Николаевич потребовал расчет и съехал из «Европы». Покружил на извозчике по центру и велел везти его в градоначальство. Зворыкина на месте не оказалось. Лыков в телефон вызвал на подмогу Англиченкова. Петр явился, как всегда шумный и веселый. Увидев лицо питерца, он напрягся:

— Что случилось, Алексей Николаевич?

— Хан Иван приходил. В буфет, где я газетку почитывал.

— Когда?

— Да только что.

— А браунинг?

— В номере лежал. Не ходить же чай пить при оружии? Это я раньше так думал.

Надзиратель всмотрелся в питерца:

— Как же вы уцелели? Почему Хан не выстрелил?

— Не успел. Вошли приказчики из магазина Цвета и спугнули его. Вообще, если бы государь не распустил думу именно сегодня, меня бы шлепнули. Спасибо надо сказать Его Величеству.

— Ну дела… Сейчас бы… Тьфу! Надо этого ярыжника отыскать и нанести ему рипост[35]. А то ведь он не успокоится.

— Петр Павлович, достань мне вид на чужое имя, чтобы приметы подходили. Я съехал из гостиницы, хочу поселиться в другом месте.

— Вот это правильно, — согласился Англиченков. — Документик мы вам сейчас нарисуем. Какую фамилию желаете получить?

— Иванов Петр Семенович вполне подойдет.

— Сей момент, Петр Семеныч! Посидите пока здесь, под охраной городового. А я пулей туда-обратно. И место могу посоветовать: номера Аджиавы на Смирновском спуске. Напротив государственный банк с казначейством, всегда вооруженный пост их караулит. Шумно, правда — паровозы в ухо гудят, зато спокойно.

Так Лыков стал Ивановым и поселился с видом на железнодорожный мост. Рядом гремела таможня, воняли рыбные лавки и ругались крючники на лесных пристанях. В номере не было ванны, повар готовил отвратительно, а от коридорного пахло водкой. Зато найти столичного гостя бандитам будет затруднительно.

Второе потрясение этого дня ожидало Лыкова вечером. Он вышел якобы прогуляться. На самом деле — осмотреть окрестности, чтобы знать, куда драпать, ежели что. Сыщик неспешно фланировал вдоль реки, обходя толчею бурной береговой жизни. Вдруг его внимание привлекли две дамы за столиком греческой кофейни. Одна была рыхлая, непривлекательная, в смешной шляпке. Вторая, тоже одетая весьма непритязательно, оказалась… Ольгой Дмитриевной. Питерец встал за углом и некоторое время наблюдал эту парочку. Значит, Ольга действительно вернулась! Нюх не обманул коллежского советника. Зачем она так сделала? Неужели хочет провести собственное дознание? С нее станется. Вбила себе в голову, что подвела своего друга, втянула в опасное дело. И теперь должна помочь ему выбраться. М-да…

Через пять минут дамы расстались. Дурнушка пошла к Таганрогскому проспекту, а Оконишникова — в противоположную сторону. На углу Братского переулка Алексей Николаевич придержал ее за локоть и спросил:

— Ну и что происходит?

— Ой! Как ты меня нашел?

— Я же сыщик, забыла? А теперь говори.

Разводка покрутила головой по сторонам:

— Здесь неудобно, давай где-нибудь сядем.

Они зашли в молочную[36], заказали по чашке сливок. Когда половой ушел, Ольга Дмитриевна, пряча глаза, начала объяснять:

— Я понимаю, я тебе не жена. И не имею права на то, что вполне естественно было бы для… для законной супруги.

Лыков молча слушал. Женщина запнулась, ожидая ответа, не дождалась и продолжила:

— Ведь это я попросила тебя наказать вентерюшников! Знала, какие злые у нас в Ростове люди, и тем не менее попросила. А теперь ты выгнал меня в Петербург и остался один. Как же я буду там жить, зная, что сбежала и ничего не делаю, чтобы тебе помочь? Об этом ты не подумал?

Так и есть, понял Лыков. Она решила, что кругом виновата и надо хоть как-то оправдаться в его глазах и в своих. Чудно и непривычно. Покойной Вареньке в голову бы не пришло ослушаться мужа. Или захотеть вдруг прийти ему на помощь, когда сыщик ведет опасное дознание. А тут все наоборот. Не жена. Да, не жена. Сама отказалась венчаться. И как теперь быть? С одной стороны, Лыков был сильно раздосадован. Только помощи разведенных дамочек ему не хватало! С другой, эта женщина живет с ним под одной крышей, она ему небезразлична, ему с ней лучше, чем без нее. Иначе не оказались бы два одиноких человека вместе. Значит, терпи Ольгу такой, какая она есть. Варенька была другой? Но ее уже нет в живых. А эта живая, и тянется к тебе, и хочет быть нужной. Неумело, но пытается быть нужной. Нельзя сердиться и бранить эту несчастную женщину, ей и без того тяжело. Надо отправить ее домой. Объяснив еще раз, что так лучше для дела.

Начался длинный разговор, и в итоге решение было принято. Алексей Николаевич даже ухитрился не повысить голоса, хотя очень хотелось. Они условились, что Ольга завтра уедет в Петербург. На этот раз по-честному, без фокусов. А чтобы сыщику было спокойнее, ее спутником станет губернский секретарь Филимонов. Заведывающий ночной стражей оставил свой пост: он получил вызов в столицу. Драчевский не забыл смелого человека и подыскал ему должность в петербургской полиции. С таким попутчиком госпожа Оконишникова будет в безопасности. А заодно и под надзором.

Когда тонкий вопрос был решен, Алексей Николаевич сказал:

— Теперь доложи, что удалось выяснить. Я же вижу — глаза горят, румянец на щеках. Интересно было тебе оказаться в шкуре сыщика?

— Интересно, — призналась разводка. — Не только вам нравится играть в казаки-разбойники. Сама не ожидала, что так затянет.

— Давай о деле.

— Давай. Женщина в нелепой шляпке, которую ты видел, — моя давняя знакомая. Мы сидели за одной партой в гимназии. Зовут Евдокия Липявкина. Точнее, звали до замужества, а теперь ее фамилия Несмашная. Евдокия вдова, господин Несмашный умер год назад. При необычных обстоятельствах.

Лыков насторожился. Неужели сыщик-любитель действительно разнюхала что-то интересное? Ольга увидела его реакцию, улыбнулась и продолжила:

— Он был владельцем фабрики синьки. Небольшой, но процветавшей. Она давала доход, достаточный для безбедной жизни всего семейства, а там трое детей, прислуга и прочее. Так вот, безбедная жизнь кончилась еще при живом муже. Его заставили отдать фабрику.

— Что значит «отдать»?

— Пришли и сказали: вот тебе пять тысяч, и ступай отсюда прочь. Дело больше тебе не принадлежит.

— И кто так заявил? — возмутился Лыков.

— Там был покупатель, подставное лицо. Настоящим владельцем является Прохор Иванович Царев.

— Средний Царь! Ах, скотина. Но почему фабрикант не обратился в полицию?

— У него рыло было в пуху, — вздохнула Ольга Дмитриевна. — Во время еврейского погрома Несмашный входил в отряд желторубашечников [37]. И даже был у них командиром истребительной тройки. На самом деле он хотел под шумок избавиться от конкурента, который тоже делал синьку, еврея Мордки Кумкеса. Его фабрику на Ермоловской желторубашечники сожгли. Но Степан Несмашный не удержался и совершил еще одно преступление: он обокрал дом Кумкеса. Хозяина погромщики убили, и сына его тоже. Там творились страшные вещи, никто не предполагал, что погром примет такой размах. Сами зачинщики не ожидали. Они разбудили темные силы, из щелей вылезло наружу невиданное зло… Говорят, городской голова Хмельницкий был среди застрельщиков. Тогда полностью сгорели Новый и Покровский базары, много домов, в которых находились еврейские магазины и лавки. Сколько погибло народу, до сих пор точно неизвестно, но, видимо, больше ста человек. И много было ранено и покалечено [38]. Несмашный тоже разворовал несколько магазинов, это не считая дома и фабрики Кумкеса, а потом еще скупал у громил еврейские вещи. Полиция об этом знала, но до поры до времени молчала. Иначе пришлось бы пересажать полгорода. А еще вооруженное восстание… Но когда все утихло, люди устыдились случившегося. И жалели погибших. Что-то изменилось в головах властителей, и в головах обывателей тоже. Некоторых из самых явных погромщиков начали вызывать на допросы. Рассказывали, что даже готовили процесс. И муж моей одноклассницы сел бы на скамью подсудимых одним из первых. Когда он пришел жаловаться, что у него отбирают фабрику…

— Подожди, — перебил Ольгу Лыков. — К кому он пришел жаловаться?

— К градоначальнику, им тогда был Драчевский. Так вот, Даниил Васильевич ему будто бы сказал: пошел вон! Когда ты отбирал, нас не звал. Сейчас у тебя отбирают, а и черт с тобой, за дело. И то сказать, репутация у Несмашного в городе была хуже некуда. Никто не хотел за него заступиться. Видимо, Царевы на это и рассчитывали.

— Так и отобрали?

— Да. Степан Терентьевич очень переживал, сильно выпивал, чтобы залить горе, и его быстро хватил удар. А может, и отравили… Вдова тем более ничего не смогла противопоставить, и фабрика перешла к Прохору Цареву.

— Подожди! А почему мне тот же Блажков ничего об этом не сказал? Начальник сыскной части — и не в курсе? Он заявил, что укрытия братьев Царевых ему неизвестны. А тут целая фабрика.

Оконишникова пояснила:

— Имя настоящего покупателя Евдокия узнала лишь год спустя. Когда Прохор Царев поселился на фабрике. А до того на первом плане было подставное лицо.

— Что за лицо?

— Да ее собственный троюродный брат Егор Липявкин. Он имел долю в фабрике и вдруг потребовал все.

— То есть со стороны это выглядело как родственный спор? — сообразил сыщик.

— Именно.

— Ты сказала, что Средний Царь поселился на фабрике. В каком смысле?

— В самом прямом. Там есть рабочая казарма. Часть ее отгородили и устроили квартиру. Евдокия говорит, что очень богато отделанную и меблированную. В ней и живет Средний Царь.

— А за стенкой — его гвардия, — продолжил Лыков.

— Так и есть.

Это были важные сведения. Полиция не может найти укрытие атамана экспроприаторов. И вдруг вот он, базис шайки. Однажды в Киеве Лыкову уже встречалось подобное. Владелец кирпичного завода вел двойную жизнь: обжигал кирпичи, а заодно являлся главарем наемных убийц. Уголовные жили в заводской казарме у всех на виду, выдавая себя за рабочих. Документы в порядке, никому и в голову не придет искать банду в таком месте… Средний Царь повторил уловку киевлян.

Вечер Лыков и Оконишникова провели вместе. Никуда не ходили, сидели в номере, туда же заказали ужин. Утром сыщик отвез подругу на вокзал и сдал с рук на руки Филимонову. Бравый околоточный обещал доставить попутчицу домой в целости. А питерец отправился в сыскное.

Блажков с Англиченковым разглядывали какие-то бумаги.

— Есть новости? — догадался коллежский советник.

— Гришка Чумаченко встретился со Средним Царем, — сообщил надзиратель.

— Где?

— А это самое любопытное!

Петр подошел к висевшему на стене плану Ростова и ткнул пальцем в левый верхний угол:

— Вот. Место не из престижных. Дегтярные склады, известковые заводы и свалка нечистот. А еще ассенизационный хутор.

— То есть там селятся золотари?

— Это мы так думали, — вздохнул Яков Николаевич. — У себя под носом проглядели. Управа пять лет назад отвела огромный участок земли за городской чертой для лиц, что занимаются золотарным промыслом. Разрешили им построить на этом отводе помещения для себя и своих рабочих. Народ трудное слово «ассенизация» выговорить не мог, и всю местность окрестили Говняровкой. Мы так и думали: говночисты живут… А что вышло на итог?

— Что?

— Они построили. Только не то, что надо.

— Вышел еще один жилой квартал? — предположил Лыков. — Все, кроме ассенизации?

— Именно. Мы сейчас запросили бумаги из Первого участка. Многие из тех, кто получил разрешение, возвели доходные дома да постоялые дворы. Незаконно, конечно. Просто сдают квартиры частным лицам. Вот протоколы помощника пристава по санитарной части. Двадцать шесть фактов нарушений!

Англиченков добавил:

— Получился еще один большой притон. Полиция проверок по письменной части не делала, поскольку считала, что селятся одни хозяева ассенизационных обозов. Ну, три-пять рабочих при них… И вдруг двадцать шесть незарегистрированных постоялых дворов! Кто там живет? Что за люди? При полицейской проверке они просто переходят из дома в дом, а потом возвращаются.

— Надо сделать облаву, — заявил коллежский советник.

— Да вы гляньте на план, Алексей Николаевич, — в сердцах сказал Блажков. — Это же открытое место, ростовская выгонная земля. Иди в любую сторону. Чтобы оцепить ее целиком, понадобится пехотный полк. Где я его возьму?

— И вы лишь сейчас узнали, что у вас под носом вырос новый уголовный квартал?

— Увы, ваше высокоблагородие, — перешел на официальный тон коллежский регистратор. — Можете так и указать в докладе: Блажков просмотрел. Сил не хватает на старые язвы, а тут новые уродились!

Он схватил бумаги и швырнул их на пол:

— Тьфу!

Все трое сидели нахмурившись. Лыкову было неловко за коллег. Действительно, Ростов не Петербург и не Варшава, такие вещи надо замечать. А тут почти три десятка новых притонов как снег на голову…

— Ладно, продолжим, — заговорил Англиченков. — Я начал про нашего осведа. Гришка сообщил, что его привезли именно в Говняровку. Вот там он и предстал пред очи Среднего Царя. Аудиенция длилась десять минут. Прохор Иваныч интересовался, как парню удалось бежать. Видно, подозрения остаются.

— А вы наказали конвоиров? — забеспокоился Лыков.

— Конечно. Вышло в приказе по полиции: три дня ареста обоим городовым. Они будто бы были пьяны, когда вели Чумаченко в тюрьму. У одного именины в тот день были, вот и налили по лампадке. Обычное дело, увы — не в первый раз.

— Думаешь, Прохор поверил?

— Судя по всему, да. Все-таки они из одной станицы. Парня поселили — ни за что не догадаетесь где. Ну?

— На фабрике синьки, — бухнул питерец.

Ростовские сыщики были поражены:

— Алексей Николаевич, но откуда?!

— Фабрика Липявкина, бывшая Несмашного. Так?

— Так… Но… А…

Лыков в двух словах сообщил об открытии своей подруги. Ростовцы покачали головами:

— Все сходится. Вот и базис отыскался.

Отыскаться-то отыскался, но что дальше? Налететь, проверить документы и забрать подозрительных? Это ничего не даст. Хорошо, если попадутся те, кто в розыске. На них есть карточки с приметами, иногда даже с фотографией. А неизвестные преступники или скрывающие свою личность? Против Среднего Царя ничего нет, его даже не арестуешь, поскольку не за что. Сыщики разорят гнездо, но не уничтожат банду. Та переберется на другое место, которое придется искать заново. Идея Лыкова разобраться с одними злодеями руками других была продуктивнее.

В развитие ее Алексей Николаевич рассказал коллегам о встрече с Азвестопуло. Он возлагал на своего помощника большие надежды.

— Ну, теперь у нас два глаза, а не один, — подытожил Блажков. — Надо подождать, пока они привыкнут к темноте.

Глава 9

С новой силой

Сыщики допили чай, Лыков собрался уходить, как вдруг появился надзиратель Ракогон.

— Ага, — сказал он с ехидцей, — все здесь, и даже командированные из столиц.

— Что случилось, Порфирий Иванович? — встревожился Блажков.

— Мертвяк валяется, вот что.

— Где? — подскочил как на пружинах Англиченков. — И чей?

— У водоразборной колонки, возле солдатской синагоги. А чей — надо ехать, выяснять.

Сыщики набились в дежурную пролетку и поехали в Четвертый участок. На углу Тургеневской улицы и Казанского переулка Алексей Николаевич увидел свежеокрашенное здание.

— Синагогу выстроили отставные солдаты из евреев, — пояснил Блажков. — Потому ей такое название. Главная-то на Воронцовской улице, а солдатская вроде как второй сорт.

— А на вид будто только что построили.

— Сгорела во время погрома, недавно лишь подновили.

Перед синагогой стояла колонка, возле нее распласталось тело. Городовой, охранявший его, козырнул начальству и отошел.

Сыщики тщательно осмотрели труп. Мужчина лет двадцати пяти, крепкий, мускулистый. Одет в ношеную кубовую рубаху, на ногах готовые сапоги; только картуз новенький, с лаковым козырьком. Документов в карманах не отыскалось. В груди, там, где сердце, чернела аккуратная дыра.

— Ну, что думаете? — спросил у своих коллежский регистратор.

— Загорелый, однако, — обратил внимание шефа Ракогон. — И лицо как будто знакомое. Не грек?

— Греки — щеголи, а у этого денег лишь на картуз хватило, — возразил Англиченков.

— Стрижен коротко, как беглый каторжник, — вставил свое наблюдение Лыков. — А это, случаем, не стодесятник?

Блажков молча гонял желваки по лицу. Потом подозвал городового:

— Свидетели происшествия есть?

— Никак нет, разбежались.

— А ты сам как узнал?

— Я-то? Да на посту стоял, мое место — перекресток Казанского и Почтовой. Услышал свистки, дворник зовет. Явился, а он уж не дышит.

— Приведи сюда дворника.

Городовой побежал выполнять приказание, а сыскные начали осмотр места происшествия. Когда перевернули тело, под ним оказался финский нож с рукояткой из медных колец.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворенно сказал Яков Николаевич.

— В каком смысле? — не понял Лыков.

— Да я смотрю и думаю: что-то он не похож на простого обывателя. Теперь ясно, что это за птица.

— Уголовный?

— А сами не видите? Знакомый ножик, встретился мне похожий по весне. Такие выделывают в Кутомарской тюрьме. Видать, парень недавно оттуда.

— А почему недавно?

— Если бы давно, я бы его уже знал.

Лыков напряг память:

— Из Кутомарской? Оттуда сбежал Прокопий Цецохо. И с ним еще восемь человек.

Так у дознания появилась первая ниточка. Вторую дал дворник, который видел момент убийства. По его словам, трое недоброго вида мужиков терлись возле синагоги. Они кого-то поджидали снизу, со стороны Дона. Курили, зло переругивались — одним словом, нервничали. А гости появились внезапно, с другой стороны, и тоже трое. Командовал ими рослый парень с золотой фиксой во рту, одна бровь выше другой. Он без лишних слов вынул нож и напал. Когда пролилась кровь, уцелевшие бросились бежать в сторону Соборной площади. А парень с фиксой плюнул на труп врага и увел своих в подворотню. Все заняло меньше минуты.

— Ну вот и версия, — констатировал Англиченков. — Хан Иван проучил стодесятников. Видать, они начали город делить и доделились.

— Теперь жди войны, — подхватил Ракогон. — Стодесятники ведь бывшие солдаты? Их так просто на испуг не возьмешь.

— У «царей» больше штыков, — напомнил Петр. — Сколько там сбежало с каторги? Девять? Теперь осталось восемь. И как они осилят полсотни «царевских» головорезов?

— В Чертов отряд, по агентурным данным, входит более десятка, наверно, кто-то еще к ним прибился, — уточнил Блажков. — Но все равно мало, чтобы сразиться с Богатяновкой.

Он покосился на Лыкова. Ракогону не полагалось знать об идее питерца развязать в Ростове войну между бандами. И Яков Николаевич молча давал понять, что идея-то спорная. Вон ребята устроили стычку у синагоги. И что на итог? Потеряли бойца и позорно сбежали.

— Однако Хана Ивана пора окоротить, — возмутился питерец. — Совсем распоясался. На коллежских советников нападает.

Петр помахал огромной ручищей:

— Попадись он мне, я ему — ух!

— Или он тебе, — съязвил Ракогон.

Сыскные стали писать протокол, а Лыков ушел. Он заглянул в градоначальство, где узнал, что на его имя пришла наконец посылка из Департамента полиции. Это были выписки из дела о восстании в Воронежском дисциплинарном батальоне. Там могли быть подсказки, как ловить Цецохо и его людей. Алексей Николаевич засел в номере и стал изучать присланные материалы.

Батальон стоял в слободе Придача в окрестностях Воронежа. Туда ссылали в качестве наказания провинившихся солдат. Шла война с Японией, на которую призвали ратников из деревень. Мужики воевать не хотели, да еще социалисты мутили воду. В результате в батальоне скопилось девятьсот семьдесят нижних чинов, из которых около ста были самого преступного поведения. Они и стали зачинщиками бунта. Два десятка офицеров не могли справиться с этой массой, но жестоким обращением с заключенными усердно приближали бурю. И в итоге гром грянул.

Основанием для недовольства стала плохая пища. Толпа нижних чинов вышла на плац и потребовала улучшить питание. Начальник батальона приказал разогнать их, но переоценил свои силы. Среди бунтовщиков оказались умелые зачинщики. Солдаты взломали цейхгауз и захватили винтовки. Началась охота за ненавистными офицерами и унтерами. Один офицер был убит, остальные спаслись бегством. Восставшие захватили казарменный городок и после этого разделились. Часть с оружием в руках двинулась по дамбе на Воронеж, чтобы освободить из тюрьмы заключенных. Их остановили перед Чернавским мостом верные правительству части — две роты пехоты и казаки с драгунами. Последовала вялая перестрелка с обеих сторон. Простояв возле моста полдня, неудавшиеся освободители вернулись назад.

Тем временем вторая часть бунтовщиков занималась привычным делом. Вожак восстания Малиновский, популярный в батальоне пьяница и балагур, направил своих собутыльников громить винный склад. Солдаты перепились, зажгли казармы и несколько жилых домов в самой слободе. Начались грабежи и насилие. Безобразие длилось всю ночь, а утром в Придачу вошли войска, и перетрусившие бунтовщики стали сдаваться. Более пятисот нижних чинов бросили оружие без боя, остальные рассеялись по окрестным деревням. Придача находилась на возвышенном месте, со всех сторон окруженном непроходимыми болотами. Сотни беглецов с оружием в руках, спасаясь от наказания, присоединились к крестьянским восстаниям. Их пришлось долго ловить, некоторые при аресте погибли.

Военный суд приговорил двадцать шесть застрельщиков к каторжным работам на срок от четырех до двенадцати лет. Семнадцать человек были отданы в исправительные арестантские роты, одиннадцать остались в дисциплинарном батальоне, но им значительно увеличили срок наказания.

Таганрогский мещанин Прокопий Цецохо попал на воинскую службу в 1904 году. Он отличился еще в воинском присутствии, куда его вызвали для определения возраста по внешнему виду. Нахамил членам присутствия, ударил врача… Буяна призвали в 136-й Таганрогский пехотный полк. Новобранец держался вызывающе: дерзил командирам, подбивал других к неповиновению. Затем попался на воровстве патронов. Терпение начальства иссякло, и Прокопия сунули на два года в Воронежский дисциплинарный батальон. Он и тут не угомонился. Цецохо выступил одним из зачинщиков бунта, участвовал в убийстве офицера, грабил обывательские дома. Потом три недели скрывался в лесах. Собрал вокруг себя шайку из таких же беглых нижних чинов и промышлял разбоями. Участвовал в убийстве семьи помещика Мержвинского — были зарезаны муж, жена и двое детей, при этом взрослых пытали, чтобы выдали тайники с деньгами. За такие «подвиги» злодею полагалась бессрочная каторга, но свидетели отказались от прежних показаний. Цецохо получил десять лет и поехал в Горный Зерентуй.

В каторжной столице заправляли «иваны», и стодесятникам обещали жаркую встречу… В январе 1907 года сорок пять бывших солдат прибыли в тюрьму, и состоялась знаменитая битва. Новичкам помогло то, что за день до этого конвойные застрелили главного заправилу, уголовника-рецидивиста Большого Сохатого. Тот совсем потерял чувство меры и в пьяном угаре зарезал надзирателя. Ослабленные смертью вожака, «иваны» не справились с солдатами. Те ворвались на кухню, где бандиты ждали их с ножами и гирями. Увидев с полсотни решительно настроенных арестантов, уголовники перетрусили и стали разбегаться. Их ловили и лупили смертным боем. После этой победы администрация всполошилась. Цецохо с подельниками перевели в Кутомарскую тюрьму, откуда они вскоре сбежали.

Алексей Николаевич выписал фамилии подельников. Пятеро были земляками атамана, родом из Таганрога. Из них трое русских: Герасим Авцын (правая рука негодяя), Яков Бородавкин, Иван Подосинников — и два грека: Апостол Папаяниди и Сильвестр Добудогло. К банде прибились двое армян, призванных из Мариуполя: Царук Аджибабов и Мкртчич Тер-Якопянц. Все нижние чины характеризовались начальством крайне отрицательно. К делу были приложены фотокарточки беглецов анфас и в профиль. Следовало размножить их и раздать постовым, но коллежский советник решил этого не делать. Пусть Азвестопуло сблизится с бандой. Стодесятники пока нужны на свободе, чтобы биться с «царями». Их адрес и состав известны, карточки есть; в случае необходимости взять банду будет несложно.

Лыков обратил внимание на два обстоятельства. Во-первых, фото членов банды из присланного дела не подходили к убитому сегодня уголовному. Это был кто-то другой, не служивший в Воронежском батальоне. Тем не менее он прибился к Чертову отряду и был вооружен финкой кутомарской работы. Получается, в банде больше штыков, чем представлялось сыщикам. Во-вторых, наличие там двух армян тоже было новостью. Отряд прятался в Нахичевани — городе, где армяне заправляли. Значит, уголовники этой нации также могли усилить стодесятников.

Особняком в папке лежали материалы на Хана Ивана. Он оказался хорошо знаком Департаменту полиции. Настоящие имя и фамилия — Иван Кухта. Сын сверхсрочнослужащего унтер-офицера из Ферганской области. 17 мая 1898 года там произошло печально знаменитое Андижанское восстание. Несколько тысяч фанатиков напали на казарму четвертой роты Двадцатого Туркестанского линейно-кадрового батальона. Люди не ожидали нападения и спали в помещении без стен, когда их вдруг стали резать. Унтер Кухта сумел вырваться из рук бунтовщиков и прибежал в пятую роту. Она и спасла тех, кто продержался четверть часа… Двадцать два солдата были к тому времени уже убиты, девятнадцать получили тяжелые ранения.

Вел фанатиков Дукчи-ишан, иначе Магомет-Али, религиозный идеолог бунта. Он утверждал, что имеет на руках письмо турецкого султана, в котором верховный правитель мусульман велит начать газават. Надо вырезать всех неверных, восстановить Кокандское ханство, жить только по законам шариата. Ишан раздал своим сторонникам волшебные палочки, которые якобы должны были защитить их от русских пуль. И сообщил, что, когда солдаты начнут стрелять, из их ружей вместо свинца будет вылетать вода… Но против пятой роты волшебные палочки не помогли. Восстание было быстро подавлено, сам Дукчи схвачен. Он утверждал на допросе, что письмо и подарок от султана — дорогой халат — получил от некоего хаджи Абу-Джалиля. Узнав о поражении, подстрекатель срочно сбежал в Кашгар, предъявив на границе китайский паспорт. Абу-Джалиль работал сразу на две разведки: английскую и турецкую. Он долго жил в Туркестане, ездил с места на место. И показывал всем желающим волос из бороды Пророка — в доказательство своей причастности к высшим силам ислама.

Власти жестоко наказали виновных. Дукчи-ишан и семнадцать ближайших его помощников были повешены, триста шестьдесят два бунтовщика сосланы в каторжные работы, на кишлаки наложен огромный денежный штраф, а часть их земель отобрана для раздачи русским поселенцам. Храбрый унтер-офицер Кухта был произведен в фельдфебели. А вот его сын сбился с правильного пути и сделался преступником. В том же Андижане он впервые отметился грабежом. Приговорен к арестантским ротам, из которых сбежал, и потом еще дважды попадался. Отсидел полтора года в Ташкенте, подался в Москву, участвовал там в двойном убийстве. Опять бежал, на этот раз из камер временного содержания Пресненской части, и стал профессиональным бандитом. Получил кличку Хан Иван. Когда сыскные взялись за него всерьез, перебрался на юг. При ограблении в поезде Владикавказской дороги убил артельщика и кондуктора. Организовал нападение на почтовый вагон, в результате погибли почтовик и три солдата охраны. А теперь командует у «царей» боевиками и ходит по Ростову не таясь…

Между тем, воспользовавшись временным затишьем, полиция занялась проститутками. Началось лето, и из внутренних губерний их приехало в город великое множество, причем со своими сутенерами. Большая Садовая, Таганрогский проспект и прилегающие переулки были забиты гулящими женщинами. Как следствие, участились кражи и грабежи. На Большом проспекте имелся смотровой пункт для проституток, но осмотр там проходила лишь одна из десяти. Медико-полицейский комитет запретил владельцам квартир свиданий пускать к себе клиентов в сопровождении гулящих. Также их стали выгонять из Городского сада после семи вечера.

Неожиданно отличился градоначальник Зворыкин. Он шел по бульвару, когда на его глазах вор сорвал с головы прохожего фуражку и побежал прочь — как раз мимо полковника. Тот ловко скрутил преступника и сдал подоспевшему городовому. Лыков шутя предложил Липко вынести градоначальнику благодарность в приказе по полиции…

Затишье было недолгим и кончилось новым взрывом преступности. В шесть часов утра 8 июня владелец кирпично-алебастрового завода Плугарев ехал в собственном экипаже на предприятие. Дорога шла вдоль Темерницкой балки. Неожиданно из нее вылезли четверо с револьверами. Они остановили пролетку, отобрали у заводчика золотые часы и бумажник, после чего исчезли.

Спустя два часа владелец мясной лавки в Новом поселении Митман взял пятьсот рублей и отправился на городские бойни покупать мясо. Он шел через Гарбузскин сад [39]. Вдруг из кустов раздались выстрелы. Пуля попала торговцу в висок. На шум прибежали ребятишки и увидели, как трое бандитов обыскали тело жертвы и неспешно двинулись к выходу. Дети пошли было за ними, но громилы пригрозили им револьверами… Атаман по приметам очень походил на Хана Ивана.

Вечером того же дня мещанин Драгунов возвращался к себе домой. Он жил на главной улице, Большой Садовой, и чувствовал себя в безопасности. Как выяснилось, зря. На крыльце собственного дома на него напали четверо. Повалили на ступени и отобрали серебряные часы на золотой цепочке и сто сорок пять рублей наличностью. На крики потерпевшего сбежались люди и кинулись за вентерюшниками. Те свернули на Московскую улицу, где столкнулись со сторожем Еременко. Приняли его за стражника ночной охраны и расстреляли в упор. Семидесятивосьмилетний старик погиб на месте. Настоящий стражник Алехин стоял в десяти саженях и наблюдал, не вмешиваясь, поскольку из оружия имел только палку.

Градоначальник собрал весь руководящий кадр полиции и спросил, что те намерены делать. Обыватели напуганы. За один день три нападения. Убит сторож, торговец с пулей в виске пока мучается, но не жилец. Начали грабить уже тузов-промышленников. Сколько еще это будет продолжаться?

Словно в насмешку над властями, через день случилась новая шумная экспроприация. На той же Большой Садовой в доме номер сто сорок четыре помещался гастрономический магазин Ермоленко. Вечером перед закрытием туда вломились трое с револьверами и принялись грабить кассу. В это время несколько приказчиков сидели в дальней комнате и пили чай. Один из служащих прокрался к ним и сообщил о нападении. Приказчики решили выбраться через задний ход на улицу, войти в главную дверь и поймать злодеев. Но те услышали шум и бросились наутек. Успели лишь цапнуть из кассы сто рублей.

На улице бандиты разделились. Двое рванули на Малый проспект, погоня — за ними. Парни стали бросать на мостовую какие-то огненные шары. Преследователи подумали, что это бомбы, и остановились в нерешительности. Потом выяснилось, что это были комья ваты, пропитанные бензином. Воспользовавшись замешательством, один бандит убежал на Большой проспект и там скрылся. Второй влетел в ворота дома между Большим проспектом и Малой Садовой, где его и скрутили ретивые приказчики.

Третий нападавший долго бегал по городу и был в конце концов схвачен в Николаевском переулке городовым.

Таким образом, двое из трех бандитов были арестованы. Их поместили в губернскую тюрьму и стали допрашивать. Но дело шло туго. Задержанные отказались назвать имя своего сообщника. По всем признакам, это были бойцы Среднего Царя. Укрывались на выгоне, нигде не работали, промышляли револьверами… Между Темерником и пассажирским путем Юго-Восточной железной дороги расположилась цепочка кирпичных заводов: Золотарева, Руденького, Бахтина, Иванова, Дракина, Окулича с Поповым. Народ в их казармах жил обособленной жизнью. В город они ходили, как на войну: подраться и пограбить. Ну, попались двое на гранде. Получат арестантские роты. Мелюзга, пушечное мясо заправил. Для них Хан Иван — высшее начальство, Прохора Царева они в глаза не видели и вывести полицию на него не смогут.

Грабежи сыпались как из рога изобилия. Каждую ночь в Ростове кого-то раздевали. А еще снимали телеграфную проволоку сотнями саженей, ломали кассы, врывались в квартиры. Были и другие происшествия, пока непонятные полиции. Так, в Затемерницком поселении застрелили старшего мастера котельного цеха главных мастерских Владикавказской железной дороги. То ли с ним свели счеты обиженные рабочие, то ли наемные убийцы выполнили заказ на расчистку хлебного места. Затем возле Нового базара нашли еще один труп, мужчины лет тридцати с выпущенными наружу внутренностями. Лыков проверил по картотеке и опознал Ивана Подосинникова из банды Цецохо. Видимо, Чертов отряд снова сделал вылазку из Нахичевани в Ростов, и опять неудачно.

Градоначальник кричал на сыщиков, а те лишь разводили руками. Есть два глаза, и оба ни бельмеса не видят! Чумаченко заперли в Говняровке на карантин и никуда не выпускали. А титулярный советник Азвестопуло будто в воду канул.

Вдруг произошло неожиданное. На северной окраине Нахичевани за хлебными ссыпками находились Бурьяны — городская земля, которую управа сдавала в аренду под жилую застройку. Покупатель, прежде чем заключить условия [40], решил вторично осмотреть участок. И обнаружил там труп. Человека убили одним точным ударом ножа в шею. Тело доставили в близлежащую нахичеванскую Мариинскую больницу. Англиченков поехал туда писать протокол, но затем телефонировал в управление полиции. Он попросил срочно прислать Лыкова. Тот примчался в больницу крайне взволнованный. Неужели это Сергей? Но увидел веселое лицо надзирателя и успокоился.

— Чего вызывал, Петр Павлович?

— Побаловать хочу. Ух, сейчас обрадуетесь!

Питерец прошел в анатомический покой и увидел Хана Ивана. Бандит лежал, вытянувшись во весь рост. Лицо удивленное, словно его чем-то озадачили. В гортани аккуратный разрез в половину вершка длиной.

— Хорошая работа, — одобрил Англиченков. — Знающий человек бил, сразу видать. Не резал, а ткнул, что много труднее. Вот бы с ним познакомиться, а?

— Черт, даже арестовывать такого бойца не хочется, — признался Алексей Николаевич.

— Конечно, я понимаю. Он ведь камень с вашей шеи снял.

Действительно, все эти дни Лыков ходил и озирался. Тяжело жить, когда знаешь, что за тобой охотится Иван Кухта. А теперь от сердца отлегло.

— Как думаете, кто его? — спросил не имеющий чина.

— Кроме стодесятников, больше некому. Хан у них двух человек зарезал. И они ответили.

— Но где, где ответили! — не унимался Англиченков. — Край Нахичевани, их владения. Как они заманили сюда Хана Ивана? Зачем он поперся в Бурьяны?

Ответ на этот вопрос нашелся скоро. Когда сыщики осмотрели одежду убитого, то на пиджаке обнаружили пятна известки. Стало ясно, что бандита убили в другом месте, а в Бурьяны подбросили уже мертвого.

— Известка у нас повсюду, — вздохнул ростовец. — Четырнадцать каменоломен в Ростове и шесть в Нахичевани. Все, правда, небольшие, не то что в Одессе. Наш известняк твердый. Это в Одессе его кроят ручной пилой, а у нас ломом, киркой и даже порохом. Поди сыщи, где прикончили негодяя.

Но люди Блажкова расстарались и обнаружили место убийства. Андижанца зарезали в каменоломне городской управы. Там добывали камень для мощения улиц. В разрезе обнаружили фуражку прусского фасона с пятнами крови и пустой кошелек. Нашелся и свидетель, видевший момент преступления, но не сумевший описать приметы убийцы.

— Собаке собачья смерть, — подытожил Блажков. — Однако и нам всем легче станет, не только Алексею Николаевичу.

Вечером Лыков зашел в ресторан Пивоварова на Темерницкой улице. Он появлялся здесь каждый день, выпивал жигулевского и уходил. Половой Тит ставил кружку и едва заметно качал головой. Это означало, что от Азвестопуло опять нет известий. Но в этот раз Тит улыбался. А под кружкой обнаружился клочок бумаги. Сыщик сгреб его в карман, чуть не бегом добрался до гостиницы и в номере развернул послание. Там было написано: «Это ему за вас. Подробности завтра у Борзенко».

Ему за вас… Что это значит? Неужели Хана Ивана прикончил Сергей? Много лет назад Лыков убил человека, угрожавшего его учителю Благово. Сановника в третьем классе, загадочного кукловода и влиятельного негодяя [41]. Убил и не поморщился, он за Павла Афанасьевича порвал бы в клочья любого. Азвестопуло знал, что Иван Кухта приходил к его начальнику в гостиницу и едва не застрелил; Алексей Николаевич сообщил об этом в записке. Неужели ученик точно так же отомстил за учителя, как когда-то Лыков за Благово? Ай да Сергей Манолович…

Коллежский советник вспомнил, что еще в больнице у него мелькнуло подозрение. Уж больно знакомый удар. Прямой в шею, его очень трудно отбить. В свое время сыщик обучил Сергея обращению с ножом. Сам он перенял секреты от Калины Голунова, наставника по службе в пешей разведке Рионского отряда. Калина, опытнейший пластун, знавший все приемы рукопашного боя, привил вчерашнему гимназисту много полезных навыков. Не раз они спасали Лыкову жизнь. Что смог, Алексей Николаевич передал Азвестопуло. Похоже, грек применил полученные знания в известковом карьере.

Глава 10

Стодесятники

Прокопий Цецохо внимательно разглядывал стоящего перед ним человека.

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Азвестопуло.

— И ты из Одессы?

— Ну.

— Нукать будешь на бабе, если она тебе разрешит. А здесь нечего!

Грек скривился, но промолчал.

— А что у тебя с башкой?

— Стукнуло по касательной. Скоро пройдет.

— Чем стукнуло? — нахмурился атаман. — Говори яснее.

— Мы провели экс на Николаевской. Бомба оказалась мощней, чем я думал…

— Думал он… Сам, что ли, снаряд мастрячил?

— Ну. То есть сам, конечно.

Цецохо глянул на собеседника с интересом:

— Соображаешь в подрывном деле?

— В саперном батальоне научили.

— Хм… Сейчас время такое, бомбы в почете. Ими можно любую дверь открыть. Так что вышло на Николаевской?

— Открыли дверь, как ты говоришь. А потом еще и вторую. Мы несгораемый шкап громили в магазине Цидлера.

— Много взяли?

Грек замялся:

— Много-то много, да не успели поделить. Я уехал на перевязку. А ребят тем временем зацапали. Один, значит, остался. Ищут, псы, аж землю грызут. Пришлось из Одессы лататы делать. Вышел случай — бери, не вышел — беги…

— Значит, Серега Сапер — это ты и есть?

— Ну. То есть я.

— Деньги имеешь при себе?

— Не деньги — слезы, — ответил Азвестопуло. — Там по двадцать тысяч приходилось, да мимо прошли. Быстро нас псы накрыли, не просто так. Сдал кто-то. Не иначе лягач [42].

— А не ты ли и сдал? — влез в разговор детина с ухарской физиономией.

— Это кто? — брезгливо спросил грек у атамана.

— Герасим Авцын, мой есаул.

Сапер взял ухаря двумя пальцами за нос и потянул:

— Ты знаешь, шишгаль[43], что за такие слова на каторге делают?

Авцын вырвался, отскочил в угол и полез за пазуху.

— Отставить! — рявкнул Цецохо.

Он повернулся к новенькому и сказал:

— Что в обиду себя не даешь, это правильно. Однако мы должны тебя проверить. Где сидел? Каторга большая.

— В Кадаинской тюрьме, потом в Акатуе.

— А в Кутомарах не был?

— Проходил раз, неделю столовался, ждал этапа.

— В какой камере сидел в Кутомарах?

— В десятой, — ответил грек. — А ты тоже там был? Я тебя не помню.

— И я тебя не помню, но есть другие люди. Десятая камера была «иванская». Ну-ка скажи, кто ее держал?

— Канарейка.

— Правильно. А теперь ответь другое. Сейчас мы и узнаем, был ли ты в Кутомарах на самом деле.

— Ну?

— Опять?! — стукнул кулаком по столу Прокопий. — Я ж говорил!

— Присказка у меня такая, не ори. Чего спросить хотел?

— Канарейка, как напьется, что делал?

Новенький ответил, не раздумывая:

— Да плакать начинал, как баба.

— Хм. А еще что?

— Песню пел дурацкую.

— Какую песню?

— Да дурацкую, говорю тебе. Глупую песню. «Трубка моя пенковая закурилася, милка моя дорогая зажурилася».

И Цецохо, и даже Авцын ухмыльнулись.

— Верно! Ну, тогда проходи, садись. Как ты с каторги утек?

Обстановка в комнате сразу разрядилась. Атаман потребовал водки и закуски и стал угощать нового знакомца. Они сидели в задней комнате заведения Дворового, держателя бубличного производства. Пахло ванилью и свежим хлебом, за стенкой топали сапогами пекаря. Азвестопуло насторожился:

— А нас тут не накроют?

— Не дрейфь. Хозяин нам обязан, мы ему место расчистили.

— Это как?

Авцын самодовольно пояснил:

— Пришел было другой пекарь, ростовский. Баранки с маком продавал. Чуть у здешнего кусок весь и не отнял. А мы поговорили с ним по душам, он и убрался восвояси. Вот так могём!

Грек выпил полстакана, закусил бубликом и заявил:

— Надо Ростов себе подчинить. Все деньги там!

Стодесятники переглянулись, и Цецохо ответил:

— Легко сказать. Мы сунулись было, да обожглись. Есть там один, Хан Иван зовут. Мускулястый, сволочь. Никак с ним не совладать, батырь! Двоих наших убил.

— На ножик его надеть, и весь разговор.

— Ты, что ли, наденешь? — разозлился есаул.

— А надену, — твердо ответил грек. — И не таких видали. Что он, из железа сделанный? Нет, человек, как все. Значит, хорошая сталь в него без масла войдет.

Атаман покачал головой:

— Мои ребята пытались, да не совладали. А они крученые, в кипятке вареные, нерчинскую каторгу на зуб пробовали.

— Плохо их там варили. Дай мне попробовать.

— Да я будто против? Возьми людей, сколь тебе надо, хоть троих, хоть четверых.

Азвестопуло отмахнулся:

— Разве на манер зрителей в театре. Сам справлюсь, один на один.

— Ну-ну…

— А мне велел не нукать! — рассмеялся Серега Сапер. — Скажи, вы за этим Ханом разведку вели?

Цецохо осторожно ответил:

— Приглядываем вполглаза.

— Надо во весь глаз. Что о нем известно?

— Ловок, бестия. Крови на нем много. В Москве в большом авторитете обретался.

— А сюда как попал?

— Да так же, как и ты. Жарко стало, вот он и утек.

— Ясно… Один он бывает или завсегда при компании?

Авцын придвинулся и сказал вполголоса:

— В бане Хан Иван один бывает.

— В какой?

— Братьев Худовердовых, что на Рождественской улице.

— На виду больно, — засомневался грек. — Надо его в глухое место выманить. В карьер какой-нибудь или на окраину, где людей поменьше.

— Так он тебе и пойдет!

— Ежели по-умному сделать, то выманить можно, — настаивал Азвестопуло. — Бабу подослать. Он насчет женского пола как, интерес имеет?

— А черт его знает, — смутился Прокопий.

Грек встал:

— Вот что, ребята. Я человек широкий, планы у меня как у Бонапарта. Слыхали про такого?

— Доводилось, и что?

— В Одессе двадцать косуль[44] спроворил, а они взяли да уплыли. Сейчас псы мои деньги делят. Хочу фарт!

Стодесятники молча смотрели на новенького, ждали, что он дальше скажет.

— Надо идти, брать приступом Ростов. Нахичевань — дыра, все деньги по ту сторону межи.

— Там таких умных мильён, вся Богатяновка ими забита, — возразил Авцын. — Не дадут. Кто пустит чужих?

— А мы и спрашивать не будем. Придем, возьмем что пожирнее, и только нас и видели. Ну?

— Ты вчера лишь тут появился, обстоятельств не знаешь, — терпеливо стал объяснять Цецохо. — Мы и сами давно через межу косимся. Но вот сунулись — и получили. У Хана Ивана разговор короткий.

— Если я вам его спишу, возьмете в свою хевру?

— Нам люди требуются.

— И мне одному не справиться. Бомбу я сделаю, но после взрыва надо налететь, тех, кто уцелел, добить. Сорвать куш и деру. Команда нужна. А вы масалки [45], народ к пальбе привычный.

На том они и сговорились. Новенький оделся неприметно и отправился разведывать Богатяновку. Через день он появился в номерах Искидарова и заявил атаману стодесятников:

— Дай мне на завтра трех человек с подводой.

— Пошто?

— Сгодятся покойника увезти.

— Толком объясни, — нахмурился Прокопий.

— Нашел я Хана Ивана, буду ему секир башка делать.

— Сам?

— Конечно, сам, я же обещал. Но списать его придется в Ростове, сюда он не поедет. А труп лучше положить здесь. На той стороне должны сразу понять, кто пришиб и за что.

— Так-так… — теребил бороду атаман. — Что делать надо? Мертвого забрать? А как мои его через два города повезут?

— Накроют соломой да повезут.

— А если каплюжные[46] по пути?

— Разбежимся. Телегу с лошадью, стало быть, лучше скрасть. Чтобы по ним на тебя потом не вышли.

— И все это к завтраму? Ну ты даешь.

— Прокопий, я чох-мох не разбираю, — жестко сказал грек. — Мне ждать некогда, я человек решительный. Хана Ивана беру на себя. Которого вы все боитесь… А ты телегу спроворить не можешь! И зачем ты мне такой? Отменим все, и уговора меж нами не было, других найду.

— Ладно, будут тебе люди, и телега будет. Еще поглядим, какой ты решительный. На словах вы все храбрецы.

— Погляди, — усмехнулся Азвестопуло. — Завтра в полдень твои ребята должны быть повозле ростовской городской каменоломни. Смотри, не спутай с нахичеванской.

И ушел.

Иван Кухта тем временем сидел в трактире Штепы на Церковной площади и читал только что принесенную рассыльным бумагу. Там корявым почерком было написано: «Хан Иван есть дело на двадцать рублей есть табельщик в городской коменоломне мир не знает другова такова чернова человека жулик и вор не всю работу рабочим записывает нада проучить. Приходи завтра в полден покажу ево и договоримся можно част денег вперет».

В двенадцать пополудни Азвестопуло стоял у спуска в карьер. Он был одет в рабочую робу, перепачканную известкой. Грек смотрел гоголем, а руки независимо сунул в карманы. На другом краю карьера спрятались за кустом трое, при них была телега.

Подошел высоченный детина, вынул из кармана бумажку:

— Ты писал?

— Я.

— Что за нужда? По шее настучать али серьезное?

— Погоди. Скажи, это ты приходил Лыкова убить? В гостиницу, неделю назад.

Хан Иван отступил на шаг, всмотрелся в незнакомца:

— Не понял. Ты кто?

— Я за Алексея Николаевича любому горло зубами перегрызу. А тебе, гаденыш, даже с удовольствием.

— Так ты пес! — догадался бандит и полез в карман пиджака.

— Для тебя — его благородие титулярный советник Азвестопуло. Готов? Погнали на вороных!

Грек вынул из рукава нож и показал противнику. Тот извлек свой, вдвое больше.

— Ну, держись, благородие!

Бой получился скоротечным. Кухта нанес удар, целя сыщику в сердце. Тот левой рукой отбил его, а правую выбросил вперед. Бандит был чуть не на голову выше, но это не смутило Азвестопуло. Выпад — лезвие глубоко вошло в гортань. Сыщик отступил назад, пряча нож обратно в рукав.

— Х-х… — Раненый схватился руками за шею, обвел вокруг себя непонимающим взглядом. Пошатнулся и упал на колени.

Сыщик склонился к нему:

— Ну что, Иван Кухта? Сейчас душа твоя отлетит. Но ангелы за ней не явятся, уж больно она у тебя смрадная.

Хан Иван с трудом поднял на него глаза.

— Что…

— Сдохни!

Азвестопуло сапогом брезгливо ткнул бандита в грудь. Тот упал и засучил ногами. Грек махнул рукой поджидавшим стодесятникам: ко мне! И тут же резко повернулся. На спуске стоял рабочий с перепуганным лицом.

— Брысь отсюда! И помалкивай!

Мужик стремглав бросился вниз.

Подъехала телега, в нее погрузили труп, забросали соломой и быстро двинулись к меже. Азвестопуло вел себя как старший, распоряжался и принимал решения. Когда проезжали мимо Братского кладбища, Яков Бородавкин предложил бросить тело среди могил. Грек запретил и объяснил почему:

— Он двоих ваших зарезал. За это и наказан. Если сделать так, как ты говоришь, «цари» не поймут намека. А надо, чтобы поняли. Если же трупяк отыщется в Нахичевани, всем станет ясно.

Беглым понравилось, что храбрый человек не зазнается, а подробно объясняет, что и как. Процессия двинулась дальше. Но на меже за строящимися новыми скотобойнями им попался городовой.

Стодесятники растерялись. Однако Азвестопуло спокойно подошел к постовому и спросил:

— Служивый, огня не найдется?

Тот протянул коробок спичек, а сам внимательно разглядывал компанию.

— Закури мои. — Грек протянул постовому коробку дорогих папирос фабрики Асланиди.

— Ого! Богато живешь.

Двое стояли и курили, остальные сгрудились возле телеги и ждали.

— Что везете?

— Там-то? А проволоку телеграфную. Срезали двадцать саженей, хотим продать.

Городовой нахмурился, у стодесятников вытянулись лица. Азвестопуло хохотнул:

— Да шучу я, шучу. Ты чего такой серьезный? Вино там, столовое вино. Шинкарям продадим.

— А патент у них на это есть?

Грек бросил папиросу, наклонился к служивому и спросил:

— Тебе какое дело? Нахичевань ведь не твой участок?

— Ну, не мой.

— Вот тогда кури да помалкивай.

Городовой козырнул и пошел прочь вдоль Степной улицы. Телега покатила дальше. Когда отъехали саженей за сто, Добудогло уважительно произнес:

— Ну у тебя и невры!

— А ты оробел, что ли?

— Так ведь того… у нас мертвяк. Попались — что бы говорить стали?

— Запомни, брат, важную вещь: никогда никого не бойся. Никогда и никого. И тогда бояться будут тебя. Понял?

Расправа новенького с грозным Ханом Иваном произвела на стодесятников большое впечатление. Особенно их удивило, что тот заранее предупредил противника, а не напал на него внезапно.

— Зачем ты это сделал? — спросил у грека атаман.

— Из самоуважения.

— Чего-чего?

— Я себя уважаю. Могу, конечно, в спину ножик сунуть, когда это требуется для дела. Но здесь не тот случай. Хан Иван не хуже тебя или меня, он такой же фартовый. Если и заслужил смерть, то в честном бою.

Цецохо покрутил пальцем у виска и отошел. Но остальные беглые оценили ответ новенького. Его авторитет сразу вырос, и это уязвило Авцына. Сергей почувствовал, что Герасим недоволен. Жил не тужил, был вторым человеком в банде. Тут вдруг пришел невесть кто и оттер его на третьи роли.

Титулярный советник высказал свои опасения начальнику, когда они встретились у Борзенко. Лыков отнесся к его словам всерьез.

— Остерегайся есаула. Есть люди вроде бы ничтожные, ты их недооцениваешь. Но, будучи ничтожными в душе, они очень опасны.

— Я понимаю. Авцын как раз такой.

— Сблизься с атаманом, стань незаменимым, — посоветовал коллежский советник. — Незаменимого Герасим тронуть не посмеет.

— Мы… То есть не мы, а я…

— Ты?

— Да, я собственной персоной. — Сергей ткнул себя пальцем в грудь. — В общем, запланировал я вторжение в Ростов, как мы и договаривались. Начнем с винно-бакалейных лавок, их в городе чуть не полсотни. Мне приглянулась лавка Ирода, что в конце Сенной улицы.

— Какого еще Ирода? — удивился коллежский советник.

— Фамилия такая у человека.

— Как можно иметь такую фамилию? Он что, нерусский?

— Звать Кирилл Семенович, — пояснил «демон». — Да его за одну фамилию следует грабануть!

Но Лыков запротестовал:

— Вдруг бедолага лишь этой торговлей и живет? А вы его ощиплете. Фамилия тебе, вишь, не понравилась. Нет, я против. Пограбьте лучше пивные Чурилинского завода. Их полно, от наследников не убудет…

Пивной завод наследников Чурилина славился на всем Юге. В Ростове-на-Дону он имел одиннадцать лавок, разбросанных по всему городу. Из них на Сенном рынке стояли аж три.

— Какую прикажете грабануть? — спросил титулярный советник.

— Ту, что возле ночлежного приюта. Мне там вчера пиво водой разбавили. Таких не жалко!

— Сделаем.

— Только учти, Сергей: если нашумите, из других лавок прибегут на подмогу.

— Вот я им прибегу! — Азвестопуло предъявил грязный кулак.

— Чего руки не моешь? Или в образе?

Помощник ехидно спросил:

— А вы когда из Петербурга по этапу в Нерчинск шли, часто умывались? [47]

— Тоже сравнил… А бинты с головы почему снял? Зажило?

— Повязка делает меня слишком приметным.

Сыщики расстались, когда на улице стемнело. Лыков опять сменил гостиницу. После смерти Хана Ивана он переехал в «Гранд-отель» Кузнецова на Большой Садовой. Шестьдесят номеров, ресторан на веранде, выходящей в сад. Обед из пяти блюд стоит рубль. И никаких паровозов под окнами… А Сергей пешком отправился в Нахичевань. Он дерзко снял комнату на Полицейской площади, окнами на собор. Под ним располагался Седьмой участок. По вечерам туда приводили пьяных, пристав делал развод постовым. Никому в голову не приходило искать темного человека в таком месте.

Глава 11

Вторжение

Пивная лавка номер три закрывалась в девять часов вечера. Продавец уже считал выручку, когда в дверь ворвались несколько человек.

— И много собрал? — поинтересовался бойкий чернявый парень, играясь револьвером.

— Твое какое дело! — рассердился торговый человек. Он смело глядел на вентерюшников и явно не собирался сдаваться.

— Придется сказать.

— А вот вам! — Мужик выставил кукиш. Но получил сильный толчок в плечо и повалился на пол.

— Сиди и не вставай, — приказал чернявый.

Он ссыпал мелочь в заранее приготовленный мешок, бумажки рассовал по карманам. Другие налетчики угостились пивом. Они никуда не спешили и вели себя вольготно.

— Эй, дядя, — пнул мужика бородач с ухарской физиономией, — а когда другие лавки закрываются?

— Да пошел ты!

— Ишь какой скипидаристый, — удивился бородач. — Ну, не хочешь говорить — не надо. Сами узнаем.

Однако, когда вентерюшники уже собрались уходить, он снова подошел к продавцу. Рывком поднял на ноги, вынул из сапога нож и приставил к груди.

— Дай-кось я тебе кукиш отхвачу. А то обнаглел. Ну, покажи его опять.

Мужик пытался вырваться, но ухарь держал крепко. Глаза его стали бешеными, лезвие гуляло перед лицом жертвы. Однако вмешался чернявый. Он вырвал у бородача нож и сунул себе в карман.

— Ты еще чего! — взвился Авцын.

— А в морду хочешь?

Серега Сапер встал напротив есаула и смотрел на него в упор. Взгляд был такой, что Герасим отступил.

— Он первый хамить начал.

— Человек хозяйские деньги защищал.

— Таких и валят без жалости.

— Что ж ты его сразу не свалил? Я без тебя управился, не помню, чтобы ты мне помогал. А теперь, когда дело сделано, хочешь подневольного человека карать? А ну брысь!

Бандиты вышли наружу и быстро шмыгнули в Казанский переулок. Там прыгнули в поджидавшую их пролетку и умчались в сторону Нахичевани.

Ночью Авцын сообщил атаману, что новенький не дал наказать упрямого продавца. Цецохо выслушал равнодушно и спросил:

— Ну и что ты хочешь сказать?

— Неправильно это.

— Что неправильно? Грек свою персону выше твоей ставит?

Есаул кивнул:

— Раньше было не так. Ты вспомни, сколь мы вместе пережили! Дисциплинарный батальон, суд, каторгу… А тут этот, явился не запылился. И давай командовать. Кем, мною? Он кто такой для этого?! А ты, Прокоп, тоже стал другой. Новым фреям потакаешь, а старых товарищей предал.

— Дурак ты, Герасим. Мы в пивной лавке взяли сто сорок шесть рублей. Не больно густо, согласись. И ты хотел из-за такой малости человека зарезать? Чтобы все сыскные на нас набросились? Серега прав был, что тебя остановил.

— Не зарезать, не зарезать я хотел! — закричал Авцын. — А только палец отхватить. Нечего кукиши казать! Мы вентерюшники али кто? Всякая скотина нам перечить будет?

— Значит, так, — сердито прервал подчиненного атаман. — С этого дня есаул не ты, а Серега Сапер. Теперь пошел прочь, надоел.

В общей комнате Цецохо объявил о своем решении остальным стодесятникам.

— Новенький себя показал. Чукавый [48], смелый, нам такого не хватало. А ежели мы на Ростов пойдем…

Разжалованный Авцын сидел молча, всем видом выказывая обиду. Греки Добудогло и Папаяниди, наоборот, радовались — свой возвысился. Армяне приняли новость положительно. Достоинства новичка были столь очевидны, что и спорить не о чем…

— Значит, все усвоили? Теперь слушай про новое дело. Серега, доложи.

Азвестопуло разложил на столе план Ростова, вырванный из адрес-календаря.

— Вот угол Пушкинской и Доломановского переулка. Тут ломбард, лучший в городе. Хозяева — подставные фигуры, на самом деле владеют им «цари». Закладов тысяч на тридцать, не меньше.

Все ахнули и подвинулись ближе к плану. Свежеиспеченный есаул продолжил:

— Внутри два человека охраны и четверо служащих. Караульщики вооружены браунингами. Плюс у старшего оценщика под прилавком обрез. Поэтому брать пойдем все вместе, и еще людей не хватит. Мкртчич, ваш город армянский. Найдешь трех боевитых молодцов?

Тер-Якопянц принял важный вид:

— Армяне все смельчаки!

— Всех не надо, надо трех.

— Найду.

— Делать, как я скажу. До стрельбы лучше не доводить: деньги любят тишину.

— А ежели охранники спохватятся? — обиженным голосом спросил отставной есаул. — Браунинги, обрез… Шлепнуть — и дело с концом.

— Еще раз такое ляпнешь, на гранд не возьму и долю не получишь, — отрезал Азвестопуло. — Из-за тридцати тысяч бессрочную тянуть? Нет, ломбард только примерка. За ним будет экс на большую сумму, вот там живых оставлять нельзя.

— Что за экс? — встрепенулись стодесятники.

Атаман ответил им туманно:

— Серега большое дело задумал. Прежде времени об нем говорить не стоит, но будьте уверены. Выгорит — все в короли выйдем, до конца жизни саренки [49] хватит.

— Теперь о том, что снаружи, — продолжил грек. — Один пост на Большой Садовой, второй на перекрестке Пушкинской и Таганрогского проспекта. Еще сторож перед гончарно-цементным заводом. Вот почему стрелять нельзя, понятно? Иначе сразу прибегут.

— Понятно, — ответил за всех Бородавкин.

— Возьмем тихо. И выйдем аккуратно, не хлопая дверью. Сядем в пролетки и уедем. На все пять минут.

Вечером Сергей пересказал Лыкову события последних дней. Они сидели в том же кабинете, и сам Борзенко караулил их снаружи. Коллежский советник нудил:

— Эк ты во вкус вошел с налетами. Сто сорок шесть рублей из пивной я еще осилю. А тридцать тысяч из своего кармана отдашь?

— С какой стати?

— А ты как думал, Сергей Манолович! Будешь невозбранно грабить в интересах службы? То, чем ты занимаешься, газеты именуют провокацией. Когда дознание закончится, все отобранное придется возвращать потерпевшим. А вы к тому времени дуван [50] уж пропьете. И как вернуть?

Азвестопуло озадаченно молчал.

— Может, мы сорвем ограбление ломбарда? — предположил Алексей Николаевич. — Предлог подходящий найдем, тебя не заподозрят.

— Нельзя, мне авторитет нужен. Иначе Авцын с потрохами съест. Он только и ждет, когда я оступлюсь.

Тут в дверь постучали. Титулярный советник встревожился, но его шеф объяснил:

— Это здешние сыскные пришли. Тебе надо с ними познакомиться, а то мало ли что. Загребут как уголовного да еще по шее козырнут.

Вошли двое: старый и молодой. Старый глядел настороженно, а молодой — с доброжелательным любопытством.

— Знакомься, Сергей Манолович. Сыскной надзиратель Петр Павлович Англиченков. Ты будешь иметь дело преимущественно с ним. Человек он веселый и смелый, навроде тебя; вдвоем вам будет нескучно.

Петя загоготал и протянул ручищу:

— Рад познакомиться.

— А это его начальник, — продолжил Лыков. — Он ближе ко мне по характеру. Скажу о нем коротко: на своем месте. Зовут Яков Николаевич Блажков.

Сыщики расселись парами, как и предполагал коллежский советник: не имеющий чина рядом с титулярным, а начальство напротив.

— Ну, как идет война? — первым заговорил Англиченков.

— Пока что взяли пивную, — ответил Азвестопуло. — Скоро громим ломбард. А там посмотрим…

— Войско Среднего Царя тоже готовится. Объявили мобилизацию.

— Много у них штыков?

— Тридцать соберут легко.

Блажков сидел молча, внимательно слушая разговор молодежи.

— Тридцать — это изрядно, — констатировал грек. — А стодесятников осталось восемь. Ну, я прибился. Еще трех армян обещает предъявить Тер-Якопянц. Итого дюжина.

— И как собираетесь воевать с такой ордой? — скептически спросил коллежский регистратор.

— Бить по головке, как же еще.

— «Царей» хорошо охраняют, к ним не подобраться.

Азвестопуло хмыкнул:

— Плеве еще лучше охраняли, а что толку? Если кого-то решат убить, никакая охрана не поможет.

Лыкова покоробило, с какой легкостью его помощник помянул всуе покойного Вячеслава Константиновича. Но ведь прав! Сколько уже сановников отправились в мир иной по приговорам террористов. А тут всего-навсего главари преступного Ростова. Полиция их взять не может, потому что не за что. А вот пуля или нож разбираться не станут.

— Когда грабите ломбард? — сменил тему Блажков.

— И какой именно? — добавил Англиченков.

Грек рассказал и попросил не очень старательно ловить их в день налета.

— Средний Царь совсем озвереет после вашей выходки, — довольно хихикнул Петр. — Он пивную-то простить не может. На его земле — и вдруг такие кренделя! А если еще ломбард. Да какой: его собственный… Говорят, приказал вас живьем не брать.

Титулярный советник ответил:

— Гашник у него развяжется Азвестопуло поймать. Но нас действительно мало. Поэтому буду признателен за сведения насчет «царей». Имеете там агентуру?

— Близко к головке нет никого. Так, на периферии… Если мы что и узнаём, то обычно уже по факту. Продвигаем сейчас одного осведа, но он пока в карантине.

Англиченков поймал укоризненный взгляд Лыкова и поторопился добавить:

— Нам известен главный притон Прохора Царева. Там его квартира и казарма для охраны.

— Вот это, как сейчас говорят в столице, информация. Где притон?

— В Нахаловке на Седьмой улице есть фабрика синьки. Формальный хозяин — некто Липявкин. А настоящий — Прохор.

Грек кивнул, запоминая.

— Ну, пора по домам, — сказал Алексей Николаевич. — Сергею Маноловичу завтра на грабеж идти. Пусть выспится.

Полицейские разошлись. Перед тем как расстаться, Петр долго тряс новому знакомцу руку. Сказал на прощание:

— Завидую вам. Давно мечтаю кого-нибудь ограбить, да все не складывается.

В двенадцатом часу в ломбард на Доломановской вошел юркий черноволосый мужчина с холщовым портфелем. Его сопровождал армянин, по виду — охранник.

— Имею предложить несколько закладов, — сообщил посетитель старшему оценщику. — Серебро.

Оценщик расстелил на прилавке черную тряпицу, взял в руки лупу. Тут вдруг чернявый вынул револьвер, быстро приставил его ко лбу служащего и сказал караульным:

— Дернетесь — ему конец.

Все замерли. Один из караульщиков медленно-медленно стал тянуться к кобуре. Налетчик предостерегающе цокнул языком и спросил:

— Сам будешь его мозги с пола отскабливать или позовешь кого?

Старший оценщик охнул и простонал:

— Замри, дурак! Пусть возьмут, что хотят, и проваливают.

Армянин открыл дверь, и внутрь ввалилась целая толпа вентерюшников. Они обезоружили охрану, разбили витрины и выгребли оттуда все ценное. Ребята действовали сноровисто и без нужды никого не обижали. Налет занял не более пяти минут. За это время в ломбард, на свою беду, зашел случайный посетитель. Его обчистили и усадили на пол рядом с остальными.

Уходя, чернявый сказал старшему оценщику:

— Передай привет Прохору Иванычу.

— От кого?

— Азвестопуло моя фамилия. Новый есаул Чертова отряда. Скажи, я к нему скоро в гости приду. Пусть пока завещание составит.

— Завещание?

— Да. А то Хан Иван не успел, когда я ему свисток [51] дырявил. У Прошки добра много, лучше ему распорядиться заранее.

Грек рассмеялся глумливо, потом вынул из портфеля круглый черный предмет.

— Это бомба. Я же Серега Сапер! Если за полчаса никто из помещения не выйдет, она разрядится. А полезете в дверь, разорвет всех на куски.

Положил снаряд на порог и увел своих прочь.

Старший оценщик, тяжело вздыхая, впился взглядом в шар, словно пытался понять, действительно ли он может взорваться. Потом приказал:

— Всем лечь за прилавок и не высовываться.

Люди охотно повиновались.

— Кузьма, а ты давай осторожно через черный ход и беги до цементной фабрики. Телефонируй сначала Прохору Иванычу, а потом в полицию.

Спустя час помещение ломбарда наполнилось полицейскими. На улице стоял мужчина свирепой наружности со сросшимися бровями. Это был Прохор Царев. Толпа охранников обступила главаря со всех сторон. Потерпевший выговаривал коллежскому асессору Липко:

— Что творится во вверенном вашему попечению городе? Сначала ограбили пивную. Ладно, взяли немного. А здесь счет идет на тысячи! Вы куда смотрите? Долго это еще будет продолжаться?

Полицмейстер даже не дослушал, сел в экипаж и уехал. Средний Царь подозвал к себе старшего оценщика и приказал:

— Скажи еще раз его фамилию.

— Азвестопуло. И по наружности грек. Хотя и на жида похож, и на армянина. Наглый!

— И он утверждал, что лично убил Хана Ивана?

— Так точно.

— А еще ко мне грозился прийти?

— Так точно. Ох и наглый, прости господи…

Крепкие мужики еще плотнее окружили атамана, настороженно озираясь. Тот плюнул в сердцах и тоже уехал. Он передвигался по городу в карете с поднятыми стеклами, а следом в линейке ехали восемь или девять охранников. Поплутав немного, бандиты свернули в Почтовый переулок. Миновали кладбище, обогнули Новопоселенский базар и оказались в конце концов на ассенизационном хуторе. Карета остановилась перед большим двухэтажным строением с видом на городскую свалку.

Прохор вбежал наверх. Там в хорошо обставленном кабинете его ждал мужчина лет сорока пяти, худощавый, с большой залысиной и такими же сросшимися бровями.

— Здорово, братка.

— Здорово. Был в ломбарде? На много они нас нагрели?

— Как раз оттуда. Точно еще не подсчитали, но тысяч на восемнадцать, а то и больше.

Григорий Царев выругался, вскочил и подошел к окну. Пейзаж его не порадовал.

— Проша, это что делается?! — взвился он. — В нашем городе нас же и грабят. Как мы до такого докатились?

— Все еще хуже, Гриша. У масалок появился новый есаул, фамилия ему Азвестопуло…

— Откуда известно?

— Да он в ломбарде сам назвался. И велел мне передать, что скоро придет в гости, а пока, мол, пусть пишет завещание… Представляешь? Мне!

— Азвестопуло… Это он Серега Сапер?

— Он, черт его задави.

Самый Царь постоял в раздумьях, потом сказал:

— Нам бы его. Нужен позарез такой человек. Как думаешь, получится перекупить?

— Братка, что ты говоришь! — возмутился Средний Царь. — Он Хана Ивана грохнул, в наш карман залез.

— Ты не знаешь обстоятельств. Время поджимает, а деньги во как нужны. Сядь.

Прохор сел и приготовился слушать.

— Весной в Польше были локауты, — начал старший брат. — Значит, цены на лодзинский товар пойдут вверх. Я говорил со сведущими людьми. На зимнюю одёжу ждут большого удорожания. Кто сейчас закажет в Лодзи по старым ценам, к Рождеству озолотится.

— Ну и что? — не понял средний брат.

— А то! Ткани, готовое платье, обувь — все взлетит. Если вложить сейчас сто тысяч, через полгода получишь двести. Понял, дурилка? А я хочу вложить пятьсот и получить миллион.

— Миллион… — ошарашенно пробормотал Прохор. — Во деньжищи… А только где мы возьмем пятьсот-то косуль?

— Об том и речь. Я дал своим команду нажать. На железке можно ощипать с десяток вагонов, в порту кое-что плохо лежит. Но это крохи. Нужен экс, хороший жирный экс. А его без бомбы не сделать. И времени у нас тридцать дней, включая прогульные[52]. Потом уже расчет пойдет по новым ценам.

— Да… — Прохор взъерошил волосы. — Я могу тоже нажать. Квартира есть одна, давно подходы ищем. Днями возьмем, там одного серебра на две тыщи.

— Крохи, все крохи. Нужен экс, а для экса требуется специалист. Я пытался с эсерами столковаться, да там беда. Все опытные или уже сидят, или убёгли. Остались молокососы, которые на собственных бомбах подрываются. А Серега Сапер что надо. Фигарисы [53]  на него три взрыва записали, два в Одессе, один в Севастополе. Длинный [54] парень! Найди его и приведи сюда. Хорошо бы договориться. А потом что ж, потом мы ему Хана Ивана и припомним. Когда дело сделает.

— Как я его найду? — вскинулся младший брат. — Очки у него линковые, на черно-белое [55]. Прячется где-то в Нахичевани. Там наших в ножи возьмут, если послать искать.

— А ты не думал, братка, что Серегу Сапера сейчас другие тоже ищут? Тот же Блажков.

— И что Блажков? Он взяток не берет, уже пробовали.

— Он не берет — другие возьмут. Помнишь, там есть такой Ракогон?

Прохор хлопнул ладонью по столу:

— Точно! Он нам в прошлый раз за пару снегирей [56] язычника открыл. Пусть опять сослужит. Сколько ему пообещать?

— На такое дело не жалко, — заявил Григорий. — Азвестопуло в циркулярном розыске [57]. Они его рано или поздно поймают. Надо сыщиков опередить, самим найти. Пусть Ракогон наизнанку вывернется. Позови его в кабак, стол накрой, масовку [58] подведи. И денег посули полсотни. Фигарисы Сереге в затылок дышат, за ним с Одессы хвост тянется. Ракогон что-то да подскажет. Ну, ступай. Помни — у нас всего месяц, чтобы собрать полмиллиона.

Уже вставая, Средний Царь сказал:

— Сделаю, братка, но и ты не плошай. Телеграфист ждет, у него все готово. Это не вагон подломить, тут цифры — закачаешься!

В последнее время в России появился новый вид преступлений. К телеграфным проводам подсоединяли переносной аппарат и посылали в банк, казначейство или на железную дорогу депешу от имени крупного клиента. С поручением выдать сумму доверенному для совершения сделки или отгрузить товар. После чего туда приходил мошенник представительной наружности с фальшивой доверенностью и получал искомое. Депеши подделывали отставные солдаты военно-телеграфных рот. А технику воровали из тех же походных телеграфных станций. После многочисленных восстаний в армии царил бардак, и за деньги можно было достать что угодно.

— Телеграфист пускай ждет, — махнул рукой Самый Царь. — Человека пока нет, который в банк зайдет. Тут особый талант нужен, в Ростове таких нехватка. Я из Армавира Лонись-Лонского вызвал, завтра будет. Тогда и попробуем. Думаю, для первого раза тысяч на пять достаточно. Если выгорит, то хапнем сразу много. Но для Лодзи все равно не хватит. Так что иди, ищи Сапера.

Прохор быстро сбежал по лестнице, прыгнул в карету и велел ехать в Ткачевский переулок. Два экипажа ринулись в город. Тут из-за дерева осторожно высунулся старик в чуйке. Он махнул рукой, подлетели убитые дрожки, дед уселся в них и приказал голосом Англиченкова:

— За ними давай.

Оглянулся на дом, из которого только что вышел Средний Царь, и глубокомысленно произнес:

— Ну вот и свиделись.

Вечером Азвестопуло сидел в трактире и хлебал донскую уху с пузанком [59], как вдруг дверь распахнулась и вошел пристав Седьмого участка Селихов. Он навис над греком и сказал казенным тоном:

— Позвольте взглянуть на ваш паспорт.

— Пожалуйста, — невозмутимо ответил тот, протягивая документ. — Там ведь, Федор Павлович, ваша собственноручная подпись. Что случилось-то?

Паспорт был на фамилию греческого подданного Зафиропуло. Пристав сунул его в карман и крикнул:

— Эй!

Ворвались сразу несколько человек в штатском. Один был Англиченков, а трое других оказались Сергею не знакомы. Надзиратель стоял как для вывески, ничего не предпринимал. А остальные ощупали грека и выгребли из карманов револьвер с патронами.

— Что это? Разрешение есть? — спросил старший.

— А вы кто такие будете? — поинтересовался грек.

— Охранное отделение. Вы арестованы для начала за незаконное ношение оружия и присвоение чужого имени, а там поглядим.

— Я греческий подданный, вызовите консула.

Охранник осклабился:

— А по-моему, ты Серега Сапер, которого в Одессе давно хотят повесить. Ну, пошли!

Жандармы увели арестованного, а полицейские остались оформлять протокол. Через час Петр докладывал Лыкову и Блажкову, как все произошло.

— Так что у охранки были точные сведения. В паспорт даже не смотрели, сразу увезли.

— Но как они узнали? — обратился неведомо к кому расстроенный Лыков. — Черт! Не вовремя. Ох, не вовремя.

— Где сейчас Сергей Манолович? — спросил Блажков.

— На Рождественской, в охранном отделении, — ответил Англиченков.

— Кто там командует? — поинтересовался питерец.

— Подполковник Карпов.

— Карпов, Карпов… Что он за человек?

— Карьеру делает. Высоко метит, уже сейчас на хромой козе не подъедешь. Говорят, скоро полковником станет.

Лыков принялся шагать по кабинету.

— Так… Так-так… Делать нечего, придется мне завтра явиться к нему и открыть, что Азвестопуло — мой сотрудник. Внедренный в банду в ходе секретной операции.

— Ага, а он вам на это: пивные с ломбардами бомбить — его секретная операция? — язвительно возразил Блажков. — Сколько из ломбарда на Доломановской забрали?

— Сергей сказал: серебра примерно на двадцать тысяч.

— Вот! Есть у вас при себе такие капиталы? Если не хотите скандала, придется их немедля вернуть.

— И спалить агента? — рассердился коллежский советник. — Которого с таким трудом внедрили в преступную среду.

— А куда деваться? — развел руками Яков Николаевич. — С охранным отделением не поспоришь.

— Еще как поспорю, — отрезал Лыков. — Они подчиняются Особому отделу Департамента полиции. Отобью сейчас телеграмму Трусевичу, он прикажет Карпову слушаться меня.

— Это навряд ли, — ответил Блажков. — Есть у меня такое подозрение, Алексей Николаевич, что вы ведете операцию против «царей» на свой страх и риск. И Трусевич вам ее не поручал. Так ведь?

— Ну, так.

— Начальство послало вас в Ростов проверить отчетность. А на самом деле разведать, чем тут пахнет, и доложить Столыпину. Но секретные операции с внедрением в банду штатных сотрудников Департамента полиции… Вы давно превысили свои полномочия, Алексей Николаевич. И действуете наудачу. Хотите нам с Петькой подсобить, город почистить. И отомстить за слезы Ольги Дмитриевны. Сможете рассказать всю эту историю директору департамента?

Лыков притих, сел на стул и задумался.

— Что же делать? — наконец произнес он.

— Ехать завтра к Карпову и пробовать с ним договориться. Не топать ногами и не пугать начальством. Так, мол, и так, задумал операцию, в случае успеха коврижки пополам. Надо вернуть «демона» в преступную среду. А коврижки Сергей Георгиевич любит. Может согласиться.

— А если нет?

— Тогда ваш парень погорел. И мы вместе с ним.

— А генерал-губернатор нам не поможет уговорить жандарма?

Яков Николаевич покачал головой:

— Карпов Зворыкину никак не подчинен. Зачем последнему соваться не в свое дело?

Трое сыщиков долго молчали, Лыков про себя чертыхался. Когда он встал, чтобы уйти, Блажков настойчиво повторил:

— Езжайте и просите, другого способа нет.

Алексей Николаевич ворочался всю ночь. Как там его помощник? Каково ему в каталажке? Питерец понимал, что Сергей на допросе себя не выдаст, будет ждать, пока вмешается Лыков. Может, операцию еще удастся спасти? Вдруг Карпов окажется человеком с оперативной жилкой и поддержит сыщиков?

Утром коллежский советник первым делом запасся наличностью. Он держал деньги в Русско-Азиатском банке. В Ростове на Большой Садовой, 106, имелось его отделение. Командированный снял со счета двести рублей. То, что ребята хапнули в пивной, придется возвратить безусловно; деньги проели и пропили. Ценности из ломбарда бандиты, возможно, еще не реализовали. Охранное отделение схватит стодесятников, отыщет слам, и тогда Лыкову не придется тратиться из своих. Отдавать двадцать тысяч Алексею Николаевичу не хотелось. Блажков прав — он действительно заигрался в чужом городе. Приехал по казенной надобности, документооборот проверить, а вляпался в грабежи…

Охранное отделение помещалось в доме номер тридцать восемь по Рождественской улице. Лыков с тяжелым сердцем подъезжал к присутствию. Вдруг навстречу с немыслимой скоростью промчался… Азвестопуло. Он чесал без шапки, ловко огибая прохожих. «Демона» преследовал городовой, путаясь в ножнах. Поняв, что беглеца ему не догнать, служивый остановился, выхватил револьвер и прицелился в Сергея. Тут сыщик на ходу выскочил из экипажа и схватил его за руку.

— Пусти! — зарычал городовой, пытаясь вырваться. Не тут-то было… Страж порядка выхватил второй рукой свисток и начал в него наяривать.

Лыков отобрал смит-вессон со свистком и сказал:

— Опомнись, на баню лезешь! Доложи, за кем гнался.

— Да ты… Да вы…

— Коллежский советник Лыков из Департамента полиции.

Тут налетели еще двое в штатском и стали валить командированного с ног. Он аккуратно разложил их по земле и сверху показал свой билет:

— Уймитесь! Не то я сам вас арестую. Кто такие?

Штатские смутились, полезли в карманы и предъявили документы филеров охранного отделения.

— Ну и какого черта вы налетели? Хорошо у меня нервы крепкие, а то мог бы и поколотить. Рука у меня тяжелая.

— Ваше высокоблагородие! — с отчаянием заголосил старший агент. — Мы преследовали сбежавшего из отделения очень опасного преступника. А вы помешали! Мы… мы вынуждены сообщить по команде.

— Конечно, сообщайте, — одобрил сыщик. — Я как раз ехал к подполковнику Карпову. Давайте вместе и сообщим.

— Но вы же не дали мне задержать беглеца! — сунулся с упреками городовой.

— Ты лучше молчи, — оборвал его коллежский советник. — Стрелять в толпе, на бегу, запыхавшись… Давай устроим испытание: попадешь ты с десяти шагов в дом? А?

Служивый сконфуженно замолчал.

— То-то, дурак. Я сообщу о твоем проступке полицмейстеру Липко и градоначальнику Зворыкину. Они дадут оценку. Ты хоть знал, за кем гнался?

— Никак нет. Вижу — бегёт. Я за ним. Служба! А ён быстрый, да без шашки. С шашкой, ваше высокоблагородие, больно неудобно бегать!

— Бегёт… А если этот человек пятак украл? А ты за пятак пулю в спину? Мог и до смерти застрелить. Как бы потом в глаза его матери смотрел?

Городовой совсем смешался. Тут охранники взвыли:

— Ваше высокоблагородие, некогда болтать, надо беглого ловить!

— Ладно, черт с вами. Свободны.

Двое в штатском умчались в сторону Старого базара. Городовой посмотрел на них, на Лыкова и шагом вернулся на свой пост.

Алексей Николаевич, изрядно повеселевший, переступил порог охранного отделения. Там царила суматоха. Крепкий осанистый подполковник с морщинистым лбом и эспаньолкой распекал подчиненных. При этом он использовал «лексические выражения времен Батыя»[60]. Увидев незнакомца с характерным взглядом, жандарм осекся:

— Вы ко мне?

— Коллежский советник Лыков из Департамента полиции.

Подполковник смутился:

— А это срочно? У нас, видите ли…

— Арестованный сбежал? Я видел, он сейчас мимо меня промчался. Это не Серега Сапер, случаем?

Карпов не нашелся, что ответить, и указал на дверь кабинета:

— Прошу. Желаете чаю? Мне бы сейчас, конечно, лучше водки стакан, но вам подадут чай.

Через пять минут мужчины уже разговаривали спокойно. Начальник охранного отделения сделал попытку заручиться поддержкой столичного чиновника:

— Вы уж там, на берегах Невы, того… Не очень смейтесь над нами, провинциалами. А то скажете не вовремя Трусевичу, как тут Карпов опозорился, и конец карьере. ДОЖУ[61] послало в корпус представление меня на полковника. Теперь могут и прокатить…

— Ну, убежал у вас подследственный, — примирительно ответил сыщик. — Думаете, они у других не бегут? Сейчас время такое. Я в прошлом году в Казани три месяца проторчал. У них там побег за побегом! В один день и даже час из разных тюрем сбежали двое опасных [62]. И никого не наказали, ничья карьера не пострадала.

Подполковник посмотрел на коллежского советника недоверчиво. В его взгляде так и читалось: пой, ласточка, пой… Но вслух он заявил:

— Да, в наше время никому нельзя верить. Так вы, простите, с какой целью пожаловали, Алексей Николаевич?

— Теперь уж ни с какой, Сергей Георгиевич. Я веду дознание насчет убийства некоего Корди…

— Чиновник особых поручений Департамента полиции занят рядовым дознанием в Ростове-на-Дону?

— А что вас удивляет? — невозмутимо парировал Лыков.

— Странно как-то. Или тут служебная тайна?

— От вас какие могут быть тайны, Сергей Георгиевич? В одном ведомстве служим. Я прибыл по личному поручению Максимилиана Ивановича…

— О!

— Велено проверить, как власти на местах справляются с последними вспышками бунта. Нет ли страха, немощи, усталости. Как ведутся дознания, нет ли упущений по форме и по сути. Кто как себя показал в трудные месяцы.

— О…

— Но поскольку я сыщик, а не ревизор, то попросил у Зворыкина дополнительно любое дознание на пробу. Чтоб не скучать. Ну и выпало мне убийство Корди. Могу его в любой момент бросить и уехать, моей командировке осталось сроку неделя. Но задета моя профессиональная гордость. Хочу закрыть дело, и тогда уж домой.

— Понимаю. Но ко мне-то с какой целью? Я про бедного бухгалтера только слышал. Это он вскрыл вены после того, как бандиты выкололи ему глаза?

— Да. А к вам я ехал, чтобы побеседовать — с вашего разрешения, конечно, — с Серегой Сапером. Англиченков вчера вечером сообщил, что вы его арестовали.

— Позвольте, — удивился жандарм, — какая связь между Азвестопуло и смертью Корди? Грек недавно лишь приехал из Одессы, где участвовал в громкой экспроприации в ювелирном магазине Цидлера. А непосредственные обидчики бухгалтера уже арестованы. С вашим участием…

— Вы хорошо осведомлены, — кивнул сыщик. — Но есть вновь открывшиеся обстоятельства. Дознание перешло на новую ступень. По данным ростовской полиции, грек связался с Чертовым отрядом из беглых стодесятников. Так это?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Карпов. — Спросите Липко, а еще лучше Блажкова.

— Мы с Яковом Николаевичем ведем дознание сообща. И вот выяснилось, что Серега Сапер, одесский налетчик, теперь есаул Чертова отряда! И хочет отбить Ростов у известных вам братьев Царевых. Готовится война между двумя опасными бандами. Я хочу помочь моим коллегам раскассировать «царей», освободить от них город.

— Вы это обещали госпоже Оконишниковой? — словно бы невзначай спросил подполковник.

Коллежский советник ответил совершенно спокойно:

— Примерно это. Достойная цель, на мой взгляд, — очистить хороший город от всякой грязи. И вообще… мы ведь договорились? Или нет?

— О чем?

— О том, что не все надо рассказывать начальству. У кого кто бежал, кто кому что обещал… Давайте лучше сотрудничать, а не ссориться.

— Я готов, — ответил Карпов.

— Ну вот и славно. Вы успели допросить Азвестопуло?

— Увы, — вздохнул жандарм, — оставил это на утро.

— Как он сумел бежать?

— Разбираемся. Кто-то ему помог, а кто — пока не ясно.

— У вас есть свой человек в окружении Чертова отряда? — высказал догадку Лыков.

Но тут подполковник уже заартачился:

— Господин из столицы! Может, вам списки агентуры показать? Имейте совесть. А то ведь попрошу выйти вон.

— Серьезно? — сощурился Алексей Николаевич. — А я снова приду, но уже как ревизор от Столыпина.

— Ревизуйте сколько хотите, а только в трудные месяцы девятьсот пятого я еще не руководил охранным отделением в Ростове, — радостно сообщил Карпов. — С меня взятки гладки.

— Нельзя же быть столь наивным! Отделением действительно командовали другие люди. В девятьсот пятом году, сколь помнится, вы занимали высокую должность помощника начальника областного жандармского управления по Ростовскому округу. Самое время проверить, как прошла тогда ваша служба. Всегда ли вы оказывались на высоте? И положить доклад на стол министру внутренних дел.

— Угрожаете? — покрылся пятнами жандарм. — Ну-ну. Я ведь тоже имею что сообщить в столицу. Как вы приехали на ревизию с любовницей, например. А вместо прямых обязанностей толкаетесь у сыщиков и мешаете им выполнять свои обязанности.

— Мелко как-то, — усмехнулся коллежский советник. — Про Оконишникову Трусевич знает, и к тому же она давно уехала. А как я «мешаю» здешним сыщикам, они сами расскажут. Под запись. И Максимилиан Иванович поймает вас на лжи. Он таких вещей не любит и помнит потом долго-долго. А тут еще я буду ему напоминать.

— Ладно, — буркнул Карпов. — Что вы предлагаете?

— Так-то лучше, — миролюбиво ответил питерец. — Мы можем обмениваться агентурными сведениями, не раскрывая источников?

Карпов задумался:

— В принципе не вижу в этом ничего плохого…

— По данным сыскного отделения, Азвестопуло готовит экс. Он служил в саперном батальоне, умеет обращаться со взрывчатыми веществами. Какой объект выберут стодесятники, пока не ясно. Но под угрозой все банки, казначейство, ювелирные магазины, кассы железных дорог. Понимаете?

— Еще бы! Следует не допустить экса, иначе головы полетят. Понимаю, Алексей Николаевич, и благодарю за доставленные сведения. Мы утроим усилия. А я-то думаю: зачем им сапер? Вот оно что. Ну-ну…

— Если узнаете что-либо в развитие, прошу не замедлить сообщить.

— Договорились. И вообще, извините меня за резкость тона. Побег арестанта выбил из колеи. Надеюсь, мы сработаемся. Честь имею!

— Честь имею!

Сергей вошел в комнату как-то боком, держа руку в кармане.

— Серега? — вскочил Цецохо. — Тебя же взяли! А фуражка твоя где?

— Стой, где стоишь, — предупредил грек.

— Не понял… — нахмурился атаман. — Что за цирк?

— А где Герасим?

— Авцын? Тут был. В другой комнате, не иначе.

— Нету его в другой комнате, — со значением ответил Азвестопуло.

— Глупый у нас разговор, — рассердился атаман. — Ты убег или легавых с собой привел? Они в сенях, что ли, толпятся? Зови! И при чем тут Авцын?

— Твой бывший есаул — язычник, он служит охранному отделению.

Цецохо вытаращил глаза:

— Герасим предатель?! Кто тебе сказал? Да я с ним три года из одной плошки хлебал!

— Вот и дохлебался. Где дуван, что мы взяли в ломбарде?

— В мешке лежит, а мешок в комоде. Сам говорил, надо выждать.

— Загляни туда. Что-то мне подсказывает, что там пусто.

Атаман подбежал к комоду, распахнул дверки и начал страшно материться.

— Пусто?

— Ах он…

— Прокопий, времени нет совсем, — остановил Цецохо Сергей. — Убегать надо. Пока твой дружок сюда жандармов не привел. Собирай людей, драпаем в такое место, которое Герасим не знает.

— И что это за место? — совсем взбесился стодесятник. — Куда мы спрячемся? Из кулька в рогожку? Небось каплюжные следят за нами. Кругом засели, в каждой подворотне, и не выпустят.

— Слушай сюда. Твой Авцын — агент внутреннего осведомления.

— Это что значит?

— А то, что охранники, когда его завербовали, наблюдение с вас сняли. Чтобы не подвести агента.

— Не пойму, объясни как следует!

— Прокопий, возьми себя в горсть. Авцына купили! И теперь все сведения о тебе охранники получают от него. Других, которые, как ты говоришь, в каждой подворотне сидят, нету. Это значит, что еще можно утечь. Я ловко сюда прибыл, отнял у фраера газомоторный велосипед и долетел быстрее ветра. Не иначе, Герасим увидал меня в окно и сбежал. Пока он до Рождественской доберется, пока оттуда приедут — минут пятнадцать у нас есть. Ноги в руки и деру!

— Откуда ты знаешь, что нету их никого? Выйдем, и нас сцапают…

— Деру, деру! Собирай всех и бежим!

— Стой! — вдруг спохватился атаман. — А что у тебя в кармане?

Грек вынул руку и ухмыльнулся:

— Там, брат, вошь на аркане. Была люба [63], да осталась в охранном отделении. Деру, деру!

Стодесятники покинули номера Искидарова в страшной спешке, даже носильные вещи бросили. Когда появились жандармы, там было уже пусто. Подполковник Карпов рвал и метал:

— На что мне подштанники Цецохи, вы мне его самого доставьте! Где преступники? Куда они могли скрыться? Чтобы весь город обыскали!

А масалки в это время прятались на Тарасовском армянском кладбище. Оно было не огорожено и не охранялось — заходи кто хочет… Поэтому в теплое время года там всегда укрывались бесписьменные. Кое-как беглецы продержались до темноты, а потом двинули в Ясную Поляну. Наняли баркас и переправились на левый берег Дона, отдав за это револьвер с полным барабаном. Наплавные мосты Ростова и Нахичевани соединяла дорога, которая вела потом на Шматов хутор. Там-то и поселились стодесятники, заплатив за ночлег последние деньги. Цецохо был в ярости: банда разом лишилась и средств, и оружия. О завоевании Ростова теперь нечего было и мечтать.

Глава 12

Будни неспокойного города

Лыков пришел на Рождественскую. Начальник охранного отделения предъявил ему трофеи: корзину с патронами и три винтовки.

— Вот, захватили их арсенал.

Сыщик взял огнеприпасы в горсть, потряс, высыпал обратно, и на ладони остались масляные следы. Он понюхал:

— Кажется, парафин с веретенным маслом?

— Да, — подтвердил Карпов. — Винтопатроны осаленные[64]. Это их в армии научили.

— А взять никого не взяли?

Подполковник вздохнул:

— Азвестопуло попал в номера раньше нас. Представляете, насколько ловкий? Отобрал у мещанина газомоторный велосипед, прямо посреди улицы. И умчался к своим. Успел эвакуировать банду до нашего приезда. Снялись они второпях, вещи и оружие побросали. Но запрятались так, что до сих пор найти не можем.

— Как все-таки Серега Сапер убежал из охраняемого помещения?

— Ему помогли. А вот кто — это пока вопрос. Но я узнаю!

— А ваш освед?

Карпов опять вздохнул:

— Полагаю, он с ними, сидит в тайном убежище. Когда даст о себе знать, мы изловим банду. Больше я с ними цацкаться не намерен. Все эти внедрения, агентурные игры — к черту. Взять всех разом, и дело с концом.

— То, что банда добыла в ломбарде, не отыскали случаем? — поинтересовался коллежский советник.

— Серебро они, видимо, забрали с собой.

— Штаны с винтовками забыли, а скуржу взяли? — с сомнением покачал головой Лыков.

— Винтовку по улице не понесешь, особенно если удираешь, — возразил жандарм. — А серебряные вещи сунул в карман и был таков.

— Сто двадцать восемь штук глухих мужских часов сунули в карман? И сорок дамских. А еще портсигары, запонки, мундштуки…

— Вы на что намекаете, господин командированный? — вспылил Карпов. — Что мои люди утаили их? Я лично руководил обыском у Искидарова. Ценностей из ломбарда там не было.

— Значит, на них банда попытается купить себе новое оружие. Тут их и можно отследить.

Жандарм сразу сменил тон:

— Алексей Николаевич, не откажите! Мы, помнится, договаривались о сотрудничестве. Реализовать краденое стодесятники попытаются через городских барыг. Тут вам и карты в руки! Сыскное отделение смотрит вам в рот. Не откажут ни в чем. А мне Блажков и половины скупщиков не откроет, недолюбливает он наше ведомство.

Питерец обещал помочь и, пользуясь моментом, попытался выведать у подполковника фамилию осведомителя. Но Карпов отказал наотрез. Лыков ушел недовольный. Ценностей на двадцать тысяч не нашли, банда сменила укрытие, и Азвестопуло пропал…

Ночью Сергей пришел к Лыкову в номер и рассказал, как ему удалось бежать из охранного отделения:

— Там у них, оказывается, давняя распря. Когда в прошлом году выбирали офицера на должность начальника, то рассматривали две кандидатуры. По всей Донской области розыскники разделились на «казаков» и «чугунков»…

— «Чугунки» — это кто служил на железной дороге? — сообразил Алексей Николаевич.

— Точно так. А Карпов был и там, и там. Он пришел в охранку с должности помощника начальника областного жандармского управления в Ростовском округе. Но до этого служил в Виндавском и Екатеринбурго-Челябинском ЖПУЖД [65]. То есть Сергей Георгиевич — породистый «чугунок», не чужой и «казакам». А его конкурент подполковник Лодинг сделал карьеру в губернских жандармских управлениях. Вот предпочтение и отдали Карпову, а Лодинга сунули к нему помощником. Тот страшно обиделся! А тут подвернулся я. Лодинг первым делом сообщил, кто меня выдал.

— Сдал секретного осведомителя? — не поверил своим ушам Лыков. — Арестованному бомбисту?

— Именно. Назвал Герасима Авцына как их агента в банде. А затем помог мне бежать.

— Как же ему это удалось? Карпов до сих пор не понимает.

— Меня отправили на дактилоскопию и оставили на секунду возле открытого окна. Лодинг подмигнул мне и отошел, его будто бы позвали в комнату. Полагаю, сценка была отрепетирована.

— И ты сиганул в окно?

— Не хуже тушканчика, — подтвердил Сергей. — Со второго этажа, до земли три сажени, а внизу известковая плита. Как только не убился? Сам не пойму. А еще опасался: вдруг это провокация? И меня подтолкнули, чтобы застрелить при попытке к бегству? Боязно. Умнее было бы сидеть и ждать вас. Но тогда операции конец… Весь извелся, как поступить — не знал. Однако сиганул.

— Что решился — молодец, спас операцию. Странно лишь, что Авцын — их агент. Как так? Ведь он бежал с каторги вместе с Цецохо. Жандармы что, своего осведомителя в рудники отправили? Так обычно не делается.

— Может, они его уже в Нерчинске завербовали? — предположил «демон».

— Разве что так. Ладно, жандармские игры нас не касаются. Но подполковника Лодинга нужно отдать под суд. Он поступил по-свински, нельзя оставлять такое безнаказанным.

— По совести да, — согласился титулярный советник. — А для пользы дела, Алексей Николаевич, нам следует об этом помалкивать. Теперь банда стодесятников под нашим контролем. Я есаул. Чего еще желать? Сам Цецохо со мной считается. Вот когда мы прижмем всех к ногтю, тогда и подумаем о Лодинге. А пока у нас дела швах. Сидим на хуторе, проедаем последние копейки. Из оружия только два револьвера. И патронов кот наплакал. Так что давайте, лезьте в ваши авуары.

— Опять! — вскричал Лыков. — Ценностей на двадцать тыщ нету? Карпов говорит, они в банде.

— Все сволочь Авцын украл. Алексей Николаевич, я не шучу. Дайте денег, хоть сотню. Иначе нам жить не на что.

— М-да… Чиновник особых поручений Департамента полиции содержит на свой счет банду налетчиков… Представляешь, что будет, если об этом узнают газетчики? Или начальство.

Азвестопуло ухмыльнулся и молча протянул ладонь.

— Сколько требуется?

— Нас там семеро, и все есть хотят.

— А вы поменьше лопайте! — сварливо сказал Лыков. — Покупайте что подешевле. И быстрее кого-нибудь ограбьте, не век же вам сидеть на моей шее.

— Ограбим, как только вернемся в город. Есть у меня пара мыслишек.

— Ну-ка, излагай.

Сергей рассказал, что он надумал. В Нахичевань стодесятникам пока возвращаться нельзя. Если Авцын выдал их покровителей, то за ними следят. Рассчитывать пока можно лишь на самих себя. Семь решительных мужиков в состоянии устроить любое нападение, но при этом могут пострадать невинные люди. Разве что снова украсть у «царей», их добра не жалко…

— Я должен найти объект для реквизиции? — сообразил Лыков.

— Хорошо бы пожирнее, не каждый же день на экс ходить, — потребовал помощник. — Блажков с Англиченковым пусть подскажут.

— Спрошу. А столоваться вы где будете? Шматов хутор для долгого проживания не годится.

— Не годится, — кивнул Сергей. — До Ростова с Нахичеванью далеко, ноги собьешь. И надо мосты переходить. Поставят жандармы на тех мостах опознавателей, тогда масалкам крышка.

— А ты с ними уже сроднился? Особенно с теми двумя, которые греки…

— А чего? Сильвестр с Апостолом — ребята справные.

Сыщики посмеялись немного, потом Лыков констатировал:

— В Нахичевань вам нельзя, и на хуторе оставаться тоже нельзя. Остается сам Ростов. Правильно?

— Большой город, есть где спрятаться.

— Мы с Блажковым подыщем для вас укрытие. Такое, чтобы «цари» не нашли. Выходить оттуда первое время будешь только ты.

— Для этого мне потребуются новые документы, — напомнил Сергей.

— Завтра достану, — согласился Алексей Николаевич. — Только тебе! Остальные на улицу ни ногой. Тогда банда будет под нашим полным контролем, всякие нежелательные эксы отменяются. А еще измени внешность. Перекрась волосы, наклей бороду — не мне тебя учить.

— Где?

— В гримерном депо сыскного отделения.

— Ни за что! — всполошился грек. — Столько глаз. Нет, только не в сыскном.

— У Блажкова народ калиброванный, — заступился за коллегу Лыков. — Видел я ребят в деле — годятся.

— Все равно опасно. Вдруг пролезли случайные люди? Вы можете себе представить, чтобы в московской или петербургской охранке помощник интриговал против начальника? Выдавал секретных агентов, устраивал побег арестанту?

— Разве что в кошмарном сне, — признался Алексей Николаевич.

— Вот! А здесь случилось. Сам Яков Николаевич, конечно, вне подозрений. И Петя тоже…

— И Петя? — хмыкнул командированный. — Нравится он тебе?

— Они с Блажковым чем-то похожи на нас с вами, — с доброй улыбкой ответил Азвестопуло. — И возможно, на вас с Благово много лет назад.

Лыков тоже улыбнулся, чуть-чуть грустно:

— И я это подумал. Ну ладно, не хочешь светиться на Дмитриевской, придумаем что-то другое. Англиченков принесет чемоданчик, куда скажешь. А пока вот тебе сто рублей разными купюрами. Под отчет! Как объяснишь атаману, откуда добыл деньги?

— Скажу, что мои. Из Одессы привез.

— А где ты их держал все это время?

Грек задумался:

— В банке нельзя, паспорт мой прежний сгорел… В номерах? Управляющие гостиниц предоставляют такую услугу.

— Цецохо может проверить. Он после измены своего прежнего есаула станет подозрительным.

— Тогда надо придумать мне подельника, — решительно потребовал Сергей. — Я у него скрывался, у него и деньги держал. Местный, мумряковый [66]. Не налетчик, но из блатных. Перетырщик [67] или барыга, к примеру.

— В сыскном есть надзиратель по фамилии Ракогон, — вспомнил Алексей Николаевич. — Вроде ничего… Он может сыграть.

— Опять вы мне сыскное подсовываете. Нет, человек должен быть никому не известный.

— Где я тебе такого возьму? В чужом-то городе.

— Поручите Пете, он отыщет среди своих агентов.

— Ему ты веришь?

— Ему верю, — отрезал Азвестопуло. — Ну, мне пора. Оружия бы где достать, Алексей Николаич. Много ли награбишь с двумя револьверами?

— Свой, что ли, тебе отдать? — рассердился коллежский советник. — Денег хочу, квартиру хочу, подельника хочу… Теперь еще и оружие. А голова на что? Прояви солдатскую смекалку.

«Демон» зловеще ухмыльнулся:

— Ну проявлю я смекалку. Держись, Ростов!

Сыщики расстались, чтобы снова встретиться днем. К ним присоединились Англиченков и его агент. Это был мужчина средних лет с рыжеватой бородой и хитрым елейным взглядом. Он представился:

— Состоящий в комплекте донских казачьих полков подхорунжий Кургузов Феоктист Романович.

Питерцы покосились на не имеющего чина. Уж больно жуликоватый вид был у подхорунжего. Англиченков их успокоил:

— То, что надо! Феоктист свой, его тут каждая собака знает. Он при Шнайдере вроде как на выучке. Намастрячится — откроет собственное дело.

— А Шнайдер что за личность?

— Это старьевщик, владелец мелочного магазина и склада скупных товаров. Почтенный блатер-каин.

— Так, — начал Лыков. — Вы, Феоктист Романович, знаете вот этого человека не первый год. Зовут его Азвестопуло Сергей Манолович, он налетчик из Одессы. Кличка Серега Сапер. Он жил у вас некоторое время, в мае. А до того не раз присылал для продажи серебряные и золотые вещи.

Кургузов кивнул, запоминая. Затем обменялся с «демоном» рукопожатием:

— Сколько зим, сколько лет, Серега!

— И я соскучился, Феоктист. А не выпить ли нам водки?

Англиченков, казалось, только этого и ждал. Он извлек из кармана пыльника бутылку рябиновой, взял с подоконника стаканы.

— Тут только два, Алексей Николаич, — сообщил надзиратель. — А нас, видите ли, четверо.

— А мы по очереди.

— Неловко как-то.

— Предлагаешь кликнуть коридорного? Чтобы он запомнил всю нашу веселую компанию? Два сыщика, начинающий барыга и налетчик в розыске…

Петя смутился, налил водку в два стакана и протянул гостям. Но Лыков отдал свой Кургузову:

— Махните со старым приятелем.

«Демон» и барыга чокнулись и выпили.

— Эх и вкусно…

Следом выпили сыщики. Занюхав водку рукавом, Сергей спросил у ростовчан:

— Где нам взять оружие?

— Какое еще оружие? — насторожился Петр.

— Мы, понимаешь, снялись весьма спешно. Теперь живем в сеннике, на всю хевру два нагана. А нам пограбить хочется! Тех же «царей».

— Пограбить — дело хорошее, — ответил надзиратель. — Вам тогда надо на Большую Садовую, в оружейный магазин Де-Камилли. Лучший в Ростове, самый большой выбор. Даже маузер один есть.

— А ты откуда знаешь? — удивился Азвестопуло.

— Давно его торгую, да хозяин, негодь, просит сто двадцать рублей. Это с кобурой-прикладом. Аккурат мое жалованье за два месяца.

— Хорошо, я его заберу, а когда все кончится, тебе отдам.

— Правда? — обрадовался ростовец. — Сережа, да я за это тебя в обе ланиты расцелую! Такая машинка! В меня раз стреляли из маузера, знаешь, как страшно…

— Знаю. Рисуй план магазина. Есть там сигнализация?

На следующий день, когда уже стало темнеть, в оружейном магазине Де-Камилли вдруг погас свет. Уличное освещение в Ростове было устроено сложно. Электрические фонари стояли на Большой Садовой, частью на Пушкинской (от Таганрогского проспекта до Николаевского переулка), а еще вдоль дороги к вокзалу и на Вокзальной площади. Другие значительные улицы освещались газом, а окраинные — керосином.

Хозяин чертыхнулся и хотел уже закрываться, как в магазин вошли двое. Первый — молодой еврей в лапсердаке, с пейсами, но в лакированных ботинках с модными кожаными крагами. Второй — русак угрюмой наружности. В руках оба держали корзины.

— Что изволите? — спросил Де-Камилли. — У нас темно, прошу прощения; то и дело провод рвется.

Еврей вежливо ответил:

— Доброго вечера. Мы из Общества вспомоществования выходящим из мест заключения.

— Это при Ростовском клубе? Знаю, знаю, жертвую туда ежегодно по три рубля.

— Очень хорошо. А сейчас нам надо десять револьверов и три нарезных карабина. С патронами. Еще маузер, дядя, положи.

— Не понял, — растерялся торговец.

— Чего непонятно? Твоих трех рублей не хватает, приходится подрабатывать грабежом. Неси, что сказал.

Помощник хозяина торопливо сунул руку в карман, но угрюмый русак уже целил в него из револьвера. Еврей тоже вынул наган и спросил:

— В какой ноге дырку сделать, в левой или правой? Неси, говорю!

Де-Камилли незаметно нажал что-то под прилавком и стал медленно выкладывать оружие. Лицо его приняло мстительное выражение. Налетчики не обратили на это никакого внимания — они рассовывали револьверы с патронами по корзинам. Маузер еврей уважительно упрятал на самое дно.

— Есть, — констатировал он. — Теперь очередь карабинам. Заверни их в кошму. А еще дай десять фунтов волчьей картечи и дюжину капсюлей.

Когда добыча была упакована, еврей вынул из кармана черный гуттаперчевый шарик.

— Вниманию публики! Это бомба. Кладу ее на порог. Внутри химический взрыватель. Через полчаса он сам собой растворится в кислоте, и взрыва не будет. Ежели задеть раньше… Ну, руки-ноги оторвет, а за остальное не ручаюсь. Проша, делаем общий поклон!

Налетчики уже шагнули на улицу, как вдруг главный обернулся:

— Дурак ты, дядя. Ежели свет в магазине не горит, то и звонок, что ты провел в полицейский участок, тоже не работает. Еловая голова!

Бандиты сели в поджидавшего их извозчика и рванули вниз к реке. Наплавные мосты уже развели, но их ждала лодка. На том берегу было малолюдно. Задонский хлебный рынок отшумел и закрылся до утра, лишь кое-где горели костры, сторожа варили себе похлебку. Тут и там беззастенчиво тянули сети, хотя лов рыбы в Дону до 15 июня был запрещен.

Атамана с есаулом встречали остальные стодесятники с телегой.

— Ну как?

— Принимай оружие. И вот вам деньги, возьмите на ужин штук пять чебаков [68]. Пожирнее выбирайте.

— А вы?

— Мы в ямку [69], гутарить с наводчиком. Хамла[70] заодно купим.

Пехота повезла добычу на Шматов хутор, а начальство направилось в пивную Мардеросова. По пути Прокопий спросил:

— А что там было со звонком? Я че-то не понял.

— Хозяин провел его из магазина в полицейский участок. А кнопка у него под прилавком.

— Да ну! И он ее нажал?

— В самом начале, когда я приказал стволы нести.

— Мне и невдомек было, — признался Цецохо. — Знал бы, ляжку сволоте прострелил!

Грек остановился и крепко взял Цецохо за рукав:

— Эй! Ты же не Авцын, ты умный. Я сколько раз говорил: никакой крови! Запамятовал?

— Так не убил бы я хозяина, а только ранил.

— Никакой крови! — строго повторил Серега Сапер. — Мне легавые на хвосте не нужны. Мы готовим дело. Всего одно дело. Но такое, что ахнет весь Ростов. Вот там можешь шмалять, сколько хочешь. А пока щиплем только «царей», их нам сыскные простят. Усек, Прокопий Власович?

— Усек. А волчья картечь для чего?

— Я ее в бомбу суну. Так рванет, что никого вокруг живого не оставит.

Пивная Мардеросова единственная во всем городе находилась на левом берегу Дона. Поэтому полиции здесь не опасались: места глухие, для ночной облавы неудобные. По вечерам в пивной собиралась лихая публика. Цецохо с Азвестопуло прошли сразу в чистую половину. Там их дожидался Кургузов.

Грек познакомил блатер-каина с атаманом и попросил:

— Ну, Феоктист Романович, валяй. Нашел?

— Так что, есть такой зорик [71].

— Говори, не стесняйся. Господин Цецохо — человек известный, за ним благодарность не пропадет.

— Сегодня у нас девятое июня, вторник, — с деловым видом начал излагать подхорунжий. — В четверг, через два, стало быть, дня, случится. Воскобойников, управляющий писчебумажной фабрики Панченко, повезет крупную сумму для расчета…

— Насколько крупную? — перебил барыгу стодесятник.

— Тысячи полторы, не меньше. С вас за наводку десятая часть.

— На фабрику повезет?

— Ага. Днем дело будет, напримерно в час пополудни.

— Но ведь фабрика Панченки сгорела в девятьсот третьем году, — удивился грек.

— Их две, — пояснил казак. — Сам основатель помер, теперь его сыновья командуют. «Товарищество писчебумажных фабрик и каменноугольных копей» называется. Вторая фабрика вовсю работает.

— Управляющий поедет из банка? — уточнил атаман.

— Нет, сумму он в доме держит. Но там сторож с собаками, а на улице взять будет сподручнее.

— И какой дорогой поедет твой Воскобойников? — продолжил расспросы атаман.

— Дорога там одна, по Байковской улице, — уверенно ответил подхорунжий. — Она идет вдоль Темерника, а не доезжая фабрики попадает в рощу. В ей, в роще этой, самое место для засады.

— Если дорога одна, то как уходить? — резонно спросил Цецохо. — Там, поди, городовой стоит? Одну дорогу перекрыть легко.

— Городовой стоит, но где? Аж на Затемерницком базаре, за версту от рощи, — парировал Кургузов. — А за базаром — вокзал. Шмыгнули туда, и нету вас. Черт ногу сломит. Ты про десятую часть-то расслышал али нет?

— Расслышал. Будет тебе десятая, если не обманул. Значит, послезавтра в полдень нам надо быть в роще при фабрике?

— Ага. Воскобойникова вы сразу узнаете. Он дядя фасонистый, ездит четверней. При нем всегда парень для охраны, у парня револьвер. У кучера только кнут, зато он им ловко управляется, родом из казаков, обучен.

— Да и сам, поди, не с пустыми руками, — пробормотал атаман. — Трое мужиков… Как бы они нас самих не обклеили.

— Прокопий, а ты хотел полторы тыщи с дороги поднять? — впервые вступил в разговор Азвестопуло. — Они там не валяются. Придется с бою брать.

— Ты будешь четверню останавливать? — нервно спросил Цецохо.

— Ну давай я.

— Давай!

— А давай!

Атаман с есаулом смотрели друг другу в глаза, казалось, они вот-вот сцепятся. Но Прокопий отступил:

— Тогда другое дело. Ты справа, я слева. В случае чего, уж не обессудь, луплю им в башку. Без крови вряд ли получится.

— Ты поручи мне, а я разберусь. Ежели окажутся дурни, то, конечно, чего их жалеть? Таких у нас на сто лет вперед припасено. Однако управляющий фабрики! Будем надеяться, что ему жизнь дороже денег. И еще вот что…

Цецохо насторожился:

— Что?

— Хочу я легавых со следу сбить.

— Это как?

Азвестопуло ухмыльнулся:

— Если голову на плечах иметь, то все можно. Неделю назад ребята Среднего Царя ограбили Плугарева, хозяина алебастрового завода. Помнишь?

— Нам что с того?

— Мы выдадим себя за «царевских». Скажем Воскобойникову: поклон тебе от Прохора Иваныча.

— А поверит? — усомнился подхорунжий.

— Насчет него не знаю, а полиция поверит. Для них мы все на один салтык. Представляешь, что начнется в городе? На уши Ростов поставят. Вот пускай «царевских» и ловят. Пока разберутся, мы уж спрячемся.

— Ловко, — согласился атаман. — Быть посему!

Глава 13

Убийца шестнадцати человек

Лыков заглянул в сыскную часть и попал на допрос. Перед Блажковым сидел снулый мужик с впалой грудью, мял в руках шапку и что-то бормотал. Увидев питерца, главный сыщик обрадовался:

— Алексей Николаевич, заходите. Хорошо, что вы здесь; я уж хотел за вами послать.

— Что случилось, Яков Николаевич? Я без дела, просто шел мимо…

— Трудный случай. Не хотите поучаствовать?

— Охотно.

Коллежский советник сел рядом с заведывающим частью и стал рассматривать арестанта. С виду рядовая шпанка, сыщик перевидал таких тысячи. В чем трудность?

Тут Блажков начал рассказывать:

— В этом году день поминовения усопших, если помните, выпал на первое мая. Не знаю, как в других местах, а у нас в Ростове было так. Крупные предприятия отпустили рабочих в одиннадцать часов, а мелкие не открылись вовсе. И вскоре на всех православных кладбищах происходило уже повальное пьянство. Мы выслали туда, как полагается, наряды полиции. Но недоглядели. Этот вот корявец, бесстыжие его шары, зарезал человека.

Арестант заерзал на стуле и принялся скулить:

— Я же не хотел, ваше благородие. Вы ж меня знаете, так-то я кроткий, просто голубь. Токмо когда водка в голову ударит…

— Знакомьтесь, Алексей Николаевич: Олимпий Шрамков по кличке Шлёнда. Мелкий злец, что навозит ростовскую землю.

Лыков слушал и по-прежнему не понимал, для чего его сюда позвали. Наконец Блажков стал подходить к сути:

— Шрамков был налетчик средней руки, на подхвате у Царевых. Попался и уплыл на Сахалин. Там отбыл свое, вышел на поселение, а в это время началась война с японцами. И наш Олимпий, храбрец, вступил в ряды защитников острова. В составе Четвертой оборонительной дружины выдержал осаду, а по замирении вернулся домой. Казалось бы, живи и радуйся, пятно смыл, будь честным обывателем. Ан нет! Он нажрался и зарезал человека. Который просто попался ему под руку. Пил водку так же, как и Шлёнда, на соседней могилке и чем-то защитнику Сахалина не понравился. Значит, за это убивать надо, а, дурья башка?!

Арестант промолчал, глядя в пол.

— И вот он опять здесь, и опять мне его снаряжать в каторгу…

— Не положено мне в каторгу, — подал голос Шлёнда. — Я херый[72] был, с намерением, но без умысла — это статья тысяча четыреста шестьдесят четвертая [73]. Тюрьму отсижу… не больше двух годов.

— Ишь, какой грамотный! — возмутился сыщик. — Ну, пусть тюрьму. Однако там тоже ванилью не посыпано. Потому решил Олимпий нам что-то открыть, с целью наказание смягчить. Так?

— Истинно так, ваше благородие, — облизнул губы Шрамков. — Рассчитываю на снисхождение властей… В обмен, как говорится…

— И о чем хочешь сообщить? Об экспроприаторе со станции Морозовской?

— Истинно так.

— Вот отсюда, Алексей Николаевич, начинается то, ради чего я вас позвал, — обратился к питерцу ростовец. — История поганая. Тут не обывателя спьяну пырнуть, тут намеренная жестокость.

— Когда случилось?

— Еще до вашего приезда. Восемнадцатого апреля на станции Морозовская Юго-Восточной железной дороги расстреляли артельщика Кузнецова. Девять пуль всадили. И деньги забрали, несколько тысяч. Убийца скрылся, но свидетель, телеграфист, запомнил его лицо. Искали мы, искали по приметам: вроде бы подходит Руфин Тусузов. Он был на станции, а, Олимпий?

— Он, ваше благородие. Хожалый с порта, опасный человек!

Лыков обратился за разъяснением к Блажкову:

— Куда ходит хожалый?

— Это еще одно наше ростовское словцо, — ответил тот. — Есть два вида судорабочих. Те, которые босоногие и не знакомы с ремеслом, называются бурлаки. А опытные работники, умеющие и зацепить, и подать, и объем выгрузки рассчитать, именуются хожалые.

Питерец удивился:

— Что же получается? Квалифицированный портовый рабочий в перерыве между разгрузками совершает налеты?

— У нас в Ростове так. Помните, я вам рассказывал? Те, кто имеет отношение к товарам — на железной ли дороге, а то в порту, — все воры. Или грабители.

— Ну и ну…

— Олимпий, — повернулся к арестанту Яков Николаевич, — валяй дальше. Почему ты думаешь, что Тусузов участвовал в том налете?

— А он самолично хвалился.

— Тебе?

— Мне и всем другим, кто повозле стоял.

— Где стоял? — начал раздражаться Блажков. — Мне из тебя каждое слово клещами вытягивать? Говори как на духу.

Шрамков пояснил:

— Мы водку пили у казенной лавки номер семнадцать. В Ясной Поляне, на Первой Левой улице.

Яков Николаевич заглянул в бумаги:

— А ты проживаешь на Первой Правой, верно?

— Так точно. Лавка, значит, через дорогу от меня стоит, и вечно я там угощаюсь.

— А Руфин тоже?

— Да, он где-то поблизости обитает, а где, не ведаю.

— А кто ведает?

— Надо у сидельца лавки спросить, у Фенюка, — предложил арестант. — Он всегдатаев поименно знает, пусть скажет.

— Вернемся к разговору, — потребовал Яков Николаевич. — Неужели Тусузов хвалился вам, что убил артельщика? Он что, пьяный был в тот момент?

— Трезв как стеклышко. Выпить еще не успел. Две бутылки купил и нас, значит, пригласил. С белой головкой водка![74] Руфин единственный, кто там ее берет. Словно барин, пра. Ясно дело: денег куры не клюют, вот и бахвалится.

— Ты уверен, что правильно его понял? Может, сам к тому времени уже нажрался и не соображал ничего?

Олимпий обиделся:

— Когда бы это я успел? Казенные лавки открываются в семь утра. А было самое начало восьмого, Фенюк только-только замки снял.

— Значит, Руфин всей улице похвалялся, что лично застрелил артельщика Кузнецова? — уточнил Лыков.

— Так точно. Девять, говорит, пуль я в него всадил, с двух наганов шмалял.

— Кто может подтвердить твои слова? Много людей вокруг слышали это?

Шрамков недоуменно покосился на коллежского регистратора. Тот хмыкнул и ответил Лыкову за него:

— Сколько бы ни слышали, никто не подтвердит. Это Олимпию деваться некуда, он надеется срок уменьшить. А другим для чего помогать полиции?

На этом допрос закончился. Шрамкова увели в Богатяновский централ, а сыщики отправились в Ясную Поляну. Куй железо, пока горячо! Яков Николаевич даже не стал ждать Англиченкова, прихватил вместо него надзирателя Аллилуева. Еще по пути они заехали на завод Пастухова и взяли заводского городового Червякова, отличавшегося силой и храбростью.

Поселок Ясная Поляна находился на правом берегу речки Кизитиринки, замыкая с востока границу Нахичевани. Жили здесь в основном рабочие с «Аксая», а еще кожевенники, кирпичники, лесопильщики и судорабочие. Много было и уголовного элемента. Жизнь в поселке напоминала деревенскую: по улицам ходили коровы, бегали суматошные куры, под заборами валялись пьяные. Духовным центром Ясной Поляны являлась казенная лавка номер семнадцать.

К ней и подъехали полицейские около полудня. Народ толпился возле двери: одни входили, другие выходили. Обладатели бутылки (все как один выносили «красную головку») с размаху ударяли горлышком в стену. Сургуч отлетал, открывая пробку из фольги. Ее тут же сдирали и пили, не отходя далеко. Некоторые сбивались в компании и отправлялись на берег речки. Отдельные бедняки стояли и ждали, не угостит ли их какой добрый человек — своими средствами они не располагали.

Появление сыщиков вызвало у публики негодование. Послышались голоса:

— Вот кого нам тута не хватало! Явились сарданапалы по нашу голову!

Лыков задержался на секунду у входа, осмотрел стену. Она вся была в пятнах красного сургуча. Лишь наверху виднелись три-четыре белых пятна.

Полицейские зашли в лавку. Червяков бесцеремонно вытолкал наружу покупателей и запер дверь изнутри.

— Пашка, вылазь! — приказал сидельцу заведывающий частью.

Тот высунулся было в окошко, узнал его и тут же выбежал из своей зарешеченной половины.

— Ваше благородие! Яков Николаич! Какая честь для меня!

— Отвечай быстро и правдиво, не то в бараний рог согну.

— А че отвечать? Вы уж сразу грозить, в рог сгибать…

— Где нам найти Руфина Тусузова?

Фенюк думал недолго. Он крякнул, с хрустом сжал кулаки и ответил:

— Вот я знал, что этим кончится!

— Чем?

— Да этим. Не буду дурака покрывать, пусть что хочет говорит.

— И не покрывай.

— И не буду! — уже истерично выкрикнул сиделец. — Ступайте в Кирилловский поселок, в заведение Пантелеймона Широких, там его и найдете.

— В трактир, что ли? — уточнил коллежский регистратор.

Фенюк хмуро ответил:

— Кому трактир, а кому публичный дом.

— Я вроде Широких не разрешал бордель открывать.

— А он без разрешения.

— Вот скотский человек! А что там делает хожалый Тусузов?

— Он при Агафье Бедункевич вышибалой состоит.

Блажков сплюнул и пояснил питерцу:

— Агафья — главная здесь содержательница притонов разврата. Уже и до трактиров добралась, дрянь-баба!

Сыщики не мешкая отправились в Кирилловский поселок. До него было всего двести саженей, и жили там рабочие кирпичных заводов.

Трактир Широких смотрел окнами на Федоровское кладбище. Полицейские ворвались внутрь внезапно и сразу стали проверять комнаты заезжего двора. В них отыскались две раздетые пары, занимавшиеся непотребством. Публику согнали в чистую половину трактира, не дав как следует одеться. Один из клиентов спьяну полез драться. Червяков, детина чуть не с сажень ростом, двумя оплеухами вернул его в покорное состояние.

Яков Николаевич поставил перед собой хозяина заведения:

— Пантелеймон, я тебе на что подписывал разрешение?

— На трактир четвертого разряда, ваше благородие.

— А напомни, что оно означает?

— Так что, заведение с продажей русского виноградного вина и пива распивочно и на вынос, еще с продажей горячих кушаний на месте. И с заезжим двором.

— Именно! А у тебя что? И водка, и коньяки, и непотребство по всем комнатам. Будем у тебя промысловое свидетельство отбирать. Достукался, меры не видишь.

Широких сокрушенно молчал, растерянно озираясь.

— Чего молчишь?

— А чево говорить-то?

— Есть к тебе один вопрос. Скажи, где Тусузов?

— Руфин? — вылупился трактирщик.

— А у тебя их двое, что ли?

— Не, токмо Руфин.

— Ну и где он?

— К трем часам придет, вместе с Агафьей.

— У них никак амуры с Бедункевич? — усмехнулся Блажков.

Широких пожал плечами:

— Мне что за дело?

— Тусузов у тебя комнату снимает? — в лоб спросил Лыков.

Начальник сыскной части приказал трактирщику:

— Отвечай его высокоблагородию.

— Так точно, сымает.

— Веди.

Сыщики прошли в конец коридора — и вдруг услышали храп. Блажков распахнул дверь. На кушетке спал большого роста человек, коротко остриженный, с трехдневной щетиной на щеках.

Коллежский регистратор повернулся к хозяину и спросил шепотом:

— Он?

— Так точно. Когда токмо пролез?

Лыков шагнул в комнату, сунул руку под подушку и извлек оттуда револьвер. Потом взял бандита за плечо и одним рывком сбросил на пол. Тот закричал, вскочил.

— А! Кто это?

— Полиция. Ты Руфка Тусузов?

— Ух… Дайте в себя прийти…

Алексей Николаевич отвесил подозреваемому затрещину:

— Вот! Обычно это помогает.

— А вы чево деретесь? — обиделся тот. — У меня чай адвокаты есть, я жалобу прокурору подам.

— Ишь ты, грамотный? Может, ты и не Тусузов?

— Самый он и есть, — заявил арестованный с гордостью.

— Тогда попался. Скажи, артельщика на станции Морозовской ты застрелил?

— А что, нельзя было? — глумливо ухмыльнулся бандит.

Тут коллежский советник не сдержался и врезал ему в ухо. Так, что в пролетку бандита волокли уже без чувств. Обыск в его комнате не дал никаких результатов. Сыщики увезли пленного к себе в часть.

Допрос прошел на удивление быстро. Руфин вел себя развязно, с похвальбой и сразу во всем сознался. Более того, он заявил, что убил за год шестнадцать человек. На детальные вопросы Блажкова негодяй ответил правильно: назвал имена жертв, обстоятельства преступлений. Стало ясно, что он не врет. Только от одного убийства, схожего с остальными, бандит открестился. В январе при нападении на Семибалковское волостное правление был смертельно ранен урядник. Если бы Тусузов взял на себя и это, то попал бы на виселицу.

— И не боишься вот так признаться? — спросил у арестованного Лыков.

Руфин потер отшибленное ухо и ответил:

— Здоровье дороже. Вас хлебом не корми, дай человека изувечить.

— А тебе — убить.

— Судьба у них такая — под мой ножик попасть.

— А твоя судьба — в каторге сгнить.

Тусузов рассмеялся:

— Это мы еще поглядим. Власть у нас добрая, смертельную казнь отменила [75]. Средний Царь соргой обеспечит, и будет мне в каторге почет и уважение. А как захочу — сбегу.

— Ты, стало быть, у Прохора Царева в услужении? — встрепенулся Блажков.

— Не в услужении, а на службе у большого человека, — поправил его бандит.

— А если я прижму того большого человека? Не будет тебе тогда ни уважения, ни сорги.

Руфин рассмеялся:

— Ты? Среднего Царя? Кишка тонка. Блажков, глянь на себя в зеркало, ничтожный ты червяк. Уже который год его съесть пытаешься. А что толку? Шиш с отрубями. Прохор Иваныч в небе подобно орлу летает. Не допрыгнешь ты до него никогда.

— Надо было тебе при аресте шею свернуть, — сокрушенно заявил Алексей Николаевич. — Написали бы в протоколе, что оказал сопротивление.

Бандит оценивающе посмотрел на питерца:

— Удар у вас дюжий, врать не буду. А насчет пришибить… Ростовская полиция таким вещам не обучена.

— Вот и плохо, что не обучена.

— Для нас, блатных, хорошо, — ухмыльнулся Тусузов.

Заведывающий частью взялся за перо.

— Значит, виновным в шестнадцати убийствах ты себя признаешь?

— Признаю.

— А про Среднего Царя ничего сказать не хочешь? Под запись.

— Под запись: впервые слышу про такого.

— А зачем тогда сознался?

Бандит посмотрел на сыщика с чувством превосходства:

— Что мое, то мое. Быстрее осудите — быстрее сбегу.

— И людей тех не жалко?

— Чего гиль жалеть? Бабы новых народят.

Глава 14

Конец Среднего Царя

В чистой половине трактира Борзенко разгорался скандал. Коллежский регистратор бегал по комнате и орал на коллежского советника:

— Совсем ума лишились? А если Цецохо начнет стрелять? Вы же невинных людей под пулю подведете!

— Не начнет, Сергей ему не даст.

— А если несчастье все-таки случится? Это же налет, все может пойти не так!

— Я гарантирую, что обойдется без жертв.

— Да как вы можете такое гарантировать?! — в сердцах вскричал заведывающий сыскной частью. — Довольно, шутки кончились. Я иду к полицмейстеру и докладываю ему о ваших провокациях. Отзываю свое согласие, хватит!

— Тогда мы с Азвестопуло вернемся в Петербург. А вы останетесь здесь и продолжите бороться с «царями» в одиночку.

— Ну и что? Так и было, покуда вы не свалились на мою голову.

— Яков Николаевич, и много вы навоевали до моего приезда?

Блажков нахмурился, сел напротив питерца и спросил:

— Желаете сказать, что я не свое место занимаю?

— Почему не свое? Вполне свое, — ответил Лыков. — Я ведь знаю про чемоданчик фон Валя…

Блажков отличился в Рождество 1903 года. Тогда проездом в Ростове остановился командир Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенант фон Валь. И на вокзале у него украли чемодан с секретными бумагами. Сыскной части в ростовско-нахичеванской полиции еще не было и в помине, но Яков Николаевич уже был на особом счету у начальства. Ему и поручили уладить страшный конфуз. Блажков в считаные дни выяснил, что чемодан спер известный банщик [76] Рубан по кличке Пашка Худогий. Бумаги командиру жандармов вернули, и он умчался в Петербург. А околоточный надзиратель Блажков утвердил свою репутацию настоящего сыщика…

— А теперь давайте загибать пальцы, — продолжил Алексей Николаевич. — Мы уедем, и с кем вы останетесь? Полицмейстер Липко — фигура временная, от него вы помощи не дождетесь.

— Это точно! — хохотнул до сих пор молчавший Англиченков.

— Далее. Зворыкин в дела полиции не суется, он человек военный, вашей специфики не понимает и никогда не поймет. Его помощник полковник Вальден? Пустое место. Участковые приставы вас ненавидят и с удовольствием сожрут при первой возможности.

— Это за что?

— Мешаете взятки брать, вот за что.

— Ну-ну…

Лыков посмотрел на ростовца с сочувствием и продолжил:

— А всех мало-мальски порядочных людей переманит в Петербург Драчевский. Как он это уже сделал с Филимоновым. Останетесь вы, Яков Николаевич, вдвоем с Англиченковым, к которому мы с Сережей испытываем искреннее уважение. Как и к вам, кстати. Не пожалеете тогда о союзниках? Которые хотят вам помочь. Которые готовы рисковать. Которые в сыске кое-что умеют. А вы нас взашей…

— Алексей Николаевич! А если Цецохо начнет стрелять? Ведь, положа руку на сердце, исключать это категорически — нельзя.

— Нельзя, — вздохнул командированный. — Я и сам боюсь. Прямо хоть садись в тарантас вместо этого Воскобойникова. Но тогда всей нашей секретной операции конец. А в случае успеха… — сыщик даже зажмурился, — в случае успеха ваш город надолго станет чистым. Вы это понимаете? Свято место пусто не бывает, появятся другие злодеи, скучать не дадут. Но от «царей» мы вместе с вами Ростов избавим. А вы без нас — нет.

Блажков молчал, смотрел в угол, привычно барабанил пальцами по столу. Потом спросил:

— А деньги? Даст Бог, все обойдется, никого не убьют и не покалечат. Но полторы тысячи рублей мы как будем Панченкам возвращать?

Лыков выложил на стол пачку купюр:

— Вот. Депонируйте в банк или суньте себе в стол. Если те, украденные, не вернутся, отдадите фабрикантам эти. Скажете, что нашли при обыске.

— Но откуда у полицейского чиновника такие капиталы? — поразился начальник сыскной части. — Это же мое годовое жалованье!

— Здесь больше, — спокойно ответил питерец. — Я прибавил сто сорок шесть рублей, что похитили из пивной лавки номер три наследников Чурилина.

Ростовцы ошарашенно смотрели на стопку банкнот. Коллежский регистратор быстро пересчитал их и спросил:

— Они из секретных фондов Департамента полиции?

— Секретные фонды существуют, и я имею к ним доступ. Но в данном случае средства мои собственные.

— Но зачем вам это?

— Чтобы тоже рисковать, вместе с вами и Сергеем Маноловичем. Случись что, и с должности турнут, и капитал потеряю.

— Ну вы даете! — вырвалось у Петра.

— Кстати, — вдруг напрягся Лыков, — похищенное из ломбарда я компенсировать не намерен.

— То деньги Царевых, они краденые, а на многих и кровь, — махнул рукой Блажков.

— Яков Николаевич, так что вы решили?

Главный ростовский сыщик прошелся по кабинету, но уже спокойно.

— Эх! Соблазнительно… Очистить Ростов хоть на месяц, хоть на неделю. И «царей» окаянных извести. Они ведь у меня, Алексей Николаич, сестру убили. А у Пети племянника зарезали. И ничего поделать нельзя…

Лыков сочувственно смотрел на коллегу, потом спросил:

— Как это случилось?

— Шла по улице с женихом, на них напали. Давно уже, в прошлом веке было. Жених выжил, а она нет.

— А точно «цари»?

Блажков посерел, сгорбился.

— Точно, — ответил он. — Но доказательств, конечно, никаких. Вот и терплю столько лет, момент жду, а он все не наступает. Ваш приезд, Алексей Николаевич, очень кстати. Или сейчас, или никогда. Скажу больше. Мы с вами хотим перебить эту сволочь силами другой сволочи. А так хочется удавить гадину собственноручно! Но нельзя, нельзя. Мы полицейские. Нельзя…

Лыков откашлялся и вернул разговор в прежнее русло:

— Сергей держит Цецохо в узде. Он строго-настрого приказал ему не злить полицию и никого не убивать. До некоего сногсшибательного экса, где они якобы хапнут кучу денег, всем в банде велено сидеть тихо. Кроме того, Азвестопуло постарается спилить боек в револьвере атамана. Если, конечно, получится… Здесь ситуация под нашим контролем. Главное же — мы захватим инициативу. Как только ограбят Воскобойникова, вы вполне официально нагрянете на фабрику синьки и устроите там разгром. Хватайте всех подряд. Половину потом отпустите за отсутствием улик, а беспаспортных этапируете прочь из города. Стодесятники тем временем атакуют ослабленного противника и нанесут свой удар. Среднего Царя Цецохо решил прикончить. Не будем ему в этом мешать. Согласны на такой план?

— Если начальство узнает, оно мне голову оторвет, — обреченно сказал Блажков.

— Начальство не узнает, — улыбнулся Лыков. — Если бы мое знало, что я иной раз вытворяю для пользы дела… Да и вы с Петром Павловичем не все доносите по команде, так?

— Есть грех, — рассмеялся вечно веселый Англиченков.

— Ну, Яков Николаич, решай! — вдруг на «ты» обратился питерец к Блажкову. — Или мы вместе давим гадину, или ты один сиди тут как сыч, а мы поехали домой.

Ростовец стукнул в дверь кулаком. Вошел Борзенко.

— Дай нам водки, пожалуйста. И закусить, — велел Блажков.

— Петровские селедки только что доставили.

— Неси.

Когда дверь за трактирщиком закрылась, сыщик сказал товарищам:

— Ну ладно. Действуем как задумали. А боек хорошо бы спилить…

В это же время на фабрике синьки шло другое совещание. Прохор Царев докладывал старшему брату важные сведения.

— Ракогон, сволочь, одного вина выпил на семь рублей с мелочью. Бабу ему наладили и два червонца в карман сунули. И однако ж про грека надзиратель ничего не сказал.

— Не захотел или сам не знает?

— Сам не знает. Серегу Сапера ищут всем отделением, но руководит поисками Англиченков.

Григорий Царев скривился:

— Это тот, который самого Батарейского сложил?

— Тот.

— Храбрый парень. Я бы на Степу Батарейского грудь в грудь не пошел.

— А этот пошел, — кивнул Прохор. — И уделал Степу насмерть. Любимчик Блажкова. Тот все самые секретные дела решает с Петькой Англиченковым. Грохнуть бы собаку, а?

— Полицейского сыщика? — усомнился Григорий.

— А чего такого? Их вон сколько по всей России настреляли. Одним больше будет. Опять же, Англиченков — не имеющий чина, ниже некуда.

— Тогда и Блажкова вместе с ним. Много Яков нашей крови выпил и еще больше выпьет, ежели его не приструнить. Как думаешь, братка?

Прохор задумался, потом произнес:

— С одной стороны, он по положению как частный пристав. Фигура! С другой, чин у него хоть и есть, но самый мизерный. И врагов Яшка нажил видимо-невидимо… Другие пристава аж зубами скрипят: сам не берет, и им не дает. Спишем его — всем легче станет. Вот только кому поручить? Хан Иван в земле лежит, Тусузов в каземате парится…

— Прикажи Мартынцову, — велел Самый Царь. — Пусть ребята с фабрики колесной мази ему помогут. Ракогон сподобит, как лучше сыскных подловить. Хорошо бы сразу обоих, чтобы не бегать за каждым по отдельности. Обещай надзирателю за это сотню, он в лепешку расшибется. Все?

— Нет, не все, — ответил Средний Царь. — Хотел тебя порадовать напоследок. Не зря мы Ракогона поили. Он сдал язычника, которого к нам сыскные подослали.

— Как подослали? Прямо в хевру в нашу?

— Почти. Помнишь, я рассказывал, что мальчонка бежал из участка? Из тех, кто на меже на Лыкова налетел, да обжегся. Антип тогда еще погиб…

— Чумаченко фамилия? Ивана Богдановича сын?

— Он.

— И чего? Я велел тебе с ним разобраться и пристроить к нашим делам. Ты сказал, что вроде парень годный, пусть остается.

— Вот этого годного к нам Блажков подослал, — сверкнул зло глазами Прохор. — Он и побег ему из участка устроил. Такие дела, братка! Хорошо, шкура Ракогон сообщил… за два червонца.

— Шкура, а полезная. Вот, значит, как. Шпиона к нам сунули легавые. Ты этому Чумаченке голову задом наперед поверни. Чтоб другим шпионам была наука. А еще земляк… Но Лыков, Лыков! Забыли мы совсем об нем, а зря. Нешто Антипа ему так и простим, братка?

— Нельзя… с одной стороны, — осторожно ответил Прохор. — А с другой — полковник из Петербурга. Это не коллежский регистратор Блажков и не Англиченков. Тут могут и разозлиться.

— Где, в Петербурге? — воскликнул Григорий. — Дотуда далеко, и тьфу на них. Лыкова нужно наказать, понимаешь? Нужно. Иначе вся блатная мелюзга нас разуважит. И тогда явятся новые монархи и покрошат нас хлеще легавых. Сам знаешь, как это делается. Или ты, или тебя, слабину давать не моги. А Лыков? Братку нашего убил и ходит в целости и сохранности. Думаешь, в Горячем краю этого не видят? Или в Берберовке такая картина нам весу придает? Тут как в политике. Мы с тобой «цари» и правим в Ростове самодержавно. Лыкова надо казнить, но…

Средний Царь насторожился: что придумал старший брат?

— Но по-умному, — закончил мысль Григорий. — Это значит чужими руками. Сыщи Серегу Сапера, любые деньги заплати, а сыщи. Пусть одесский бомбист и прикончит полковника. Бомбу кинет или еще как… А мы вроде ни при чем. Для полиции. А Берберовка с Горячим краем враз догадаются и поймут свое место.

— Хорошо, братка, найду я Сапера.

— И еще. Собери побольше людей, надо слать в Нахичевань карательную экспедицию. Разболтались они там. Чертов отряд допустили, который под нас роет. Где сейчас стодесятники? Почему ты их до сих пор не нашел?

— Как сквозь землю провалились, — развел руками Средний Царь. — Может, сбежали? Охранное отделение их хорошо пугануло. Ружья, говорят, забрали и казну. Чертову отряду теперь не до жиру, быть бы живу…

— А все равно армяшек накажи. Зачем приютили масалок?

— Это… Как бы нас самих не наказали, — высказал опасение Прохор. — В Горячий край только сунься. Там чужих не любят. Может, отложим пока? Сам же говорил: надо срочно денег собрать для закупки лодзинского товара. Лучше мы пока квартиру-другую подломаем. А как закончим с мануфактурой, руки у нас развяжутся, тогда и накажем армян. А?

— Может, ты и прав… Две недели осталось до предоплаты, а мы лишь двести тысяч собрали. Я ребятам команду дал, они нынче ночью пойдут станции громить. По телеграфу — помнишь, я рассказывал? — шестнадцать тыщ сняли. Сейчас готовим сумму покрупнее. Но все равно нужен экс. Ищи Сапера. Ступай.

Ночью весь город гудел. Бандиты напали на передаточный товарный поезд Екатерининской железной дороги. Прямо на станции Ростов-Азовский, близ Темерницкого моста, был разграблен вагон с мукой и вином. Налетчики сделали более двадцати револьверных выстрелов, от которых никто не пострадал. Когда явился с обходом пристав Пятого участка, нападавших и след простыл; добра украли на полторы тысячи.

Одновременно с этим подломили вагон с мануфактурой на станции Ростов-Пристань. Похитили двадцать семь мест общим весом сто пятьдесят пудов! Убытки составили почти пять тысяч рублей. Вывезли мануфактуру драгили без блях, и сторожа не узнали никого в лицо…

Еще налетчики ограбили и зарезали прохожего. А труп подбросили на склад курного угля Чернышенко, что между заводом Пастухова и мельницей Парамонова.

Неприятности для полиции на этом не закончились. Дневные налетчики сменили ночных. Но тут им дважды не повезло.

Сначала в одиннадцать часов на Извольской улице близ железнодорожной столовой четверо с револьверами напали на артельщика. Тот вместе с посыльным нес четыре тысячи триста рублей в главные мастерские Владикавказской железной дороги. Вентерюшники крикнули: «Ни с места! Бросай деньги!» Посыльный струсил и швырнул на землю мешок, в котором было на триста рублей мелочи. Артельщик же стал звать на помощь. Бандиты подхватили мелочь и скрылись…

Через несколько часов в поезде номер шесть Екатерининской дороги люди Среднего Царя атаковали другого артельщика. В перестрелке тот был ранен; кроме него, пострадали один из охранников и кондуктор. Но бандиты получили отпор и не выдержали: спрыгнули с поезда и побежали прочь. Рядом оказалась станция. Так ее начальник бросился в погоню! В качестве оружия он прихватил вилы. За храбрецом увязались местные крестьяне. Налетчиков загнали в рощу, где одного убили, второго ранили, а двух оставшихся взяли живыми, только сильно помяли. В раненом опознали известного грабителя Мартынцова, давно разыскиваемого полицией.

Уже к вечеру в каменоломне Ахенштейна близ дачи Ниссена обнаружили тело. В убитом опознали осведа Чумаченко, внедренного в банду Прохора Царева.

Трудные сутки закончились тремя ночными нападениями на прохожих.

Градоначальник Зворыкин долго снимал стружку с полицмейстера и начальника сыскной части. Сколько это еще будет продолжаться, кричал он. Где полиция, почему ее никогда нет в нужном месте? Обыватели запуганы.

— Ничего себе запуганы, — посмел возразить Блажков. — Если гоняются с вилами за вооруженными грабителями… А из двух нападений на артельщиков ни одно не удалось.

Полковник пожевал усы и сказал:

— Идите. Но чтобы в следующий раз…

Яков Николаевич вернулся к себе на Дмитриевскую. Извлек ведерную бутыль с водкой, разлил по стаканам. А затем ехидно сказал Англиченкову:

— В следующий раз… Знал бы он, что будет в следующий раз. Сколько осталось, Петя?

Надзиратель вынул серебряную луковицу, щелкнул крышкой:

— Шесть часов с минутами.

Четверка сильных лошадей летела по шоссированной дороге. Со стороны Темерника несло зловонием — не то пахло болото, не то на химическом заводе Болдырева выбросили какую-то гадость.

Когда экипаж въехал в фабричную рощу, управляющий сказал охраннику:

— Тут хорошо, не как у реки. Правильно мы сделали, что посадили ее два…

Договорить он не успел. Сильные руки схватили лошадей под уздцы, в коляску впрыгнул какой-то смуглый детина и одним толчком выбросил охранника наружу. В грудь Воскобойникова уперся ствол револьвера.

— Тихо, не дури! Нам нужны деньги, а жизнь твоя ни к чему.

— Да… А…

— Вели кучеру, чтоб завял.

Кучер геройской наружности повернулся, хотел что-то сказать, но увидел жалкое лицо хозяина и смешался:

— Да я чево… Я так…

Главарь быстро обшарил управляющего, забрал деньги и золотые часы. Тем временем другие бандиты перерезали постромки у лошадей. Семь громил со зверскими лицами — куда против таких? Весь налет занял несколько минут. Выходя из коляски, смуглявый бросил с издевкой:

— Прохор Иванович Царев велели кланяться. Хозяевам, Панченкам, наше почтение.

Откуда-то подлетели две пролетки, бандиты уселись в них и скрылись в клубах пыли. Воскобойников некоторое время сидел, приходя в себя. Потом спросил:

— Все целы?

— Не тронули и пальцем, — ответил казак.

— А ты, Капитон?

Охранник потер скулу:

— Дали раза, и револьверт отняли.

Управляющий велел кучеру сесть на лошадь и ехать на фабрику, предупредить хозяев. И пусть вызовут полицию! Охранник увязался с ним. Воскобойников остался один посреди пустой рощи. Тихо ржали лошади, ровно шумели березы на ветру. Осмотревшись, пострадавший стал широко креститься:

— Слава тебе, Господи! Живой…

У полиции, очевидно, кончилось терпение. На фабрику синьки ввалилась толпа городовых во главе с полицмейстером. Снаружи строения оцепили солдаты расквартированного в Ростове батальона 134-го пехотного Феодосийского полка. Всех, кого нашли в казарме, повели под конвоем в полицейское управление. Среди прочих гнали и Среднего Царя. Его попыток оправдаться не замечали, начальство рвало и метало. Прохор успел дать команду распорядителю, чтобы бежал за присяжным поверенным. В квартире атамана хозяйничали сыщики во главе с Блажковым. Они распатронили всю фабрику, остановили производство, рылись на складах, трясли перепуганных рабочих. И каждый раз спрашивали: где деньги Панченко?

С вечеру на Скобелевскую, 41, примчались аж два адвоката. Одного вызвал Прохор Царев, а другого — Григорий. К тому времени полиция уже обнаружила второй притон банды — на заводе колесной мази Цыпкина по Никольской улице. В обоих притонах захватили более двадцати человек без документов. Среди них по картотеке опознали трех преступников, находящихся в розыске. На складе мази нашли тайник, в котором хранились похищенные днем ранее из вагона все сто пятьдесят пудов мануфактуры. Липко торжествовал: вот оно, доказательство! Конец «царям»…

Но тут на первые роли вышли адвокаты. Вообще-то, по российскому законодательству, они не допускались ни к дознанию, ни к следствию. А могли участвовать лишь в судебном процессе. Однако умный следователь всегда готов был приватно выслушать присяжного поверенного по делу, которое он готовил для передачи в суд. Вдруг выяснится, что лучше прекратить дело? Иначе позора не оберешься… Вот и сейчас поверенные как дважды два доказали, что задержанный Царев не имеет к похищенным вещам никакого отношения. За его спиной лихие люди учинили беззаконие. Селили в казарме без паспортов, принимали краденое, возможно, что и сами воровали. А хозяин фабрики синьки при чем? Он же, кстати, и владелец завода колесной мази. Ну, не успел оформить документы на покупку предприятий. Сейчас оформит, как только вы его отпустите. А виноваты лживые управляющие, их и судите.

В результате Прохора освободили. Единственной его виной, которую удалось доказать, оказалась переделка коечно-каморочной казармы в квартиру. Это было сделано без извещения городской управы, и с жилья не платили квартирный налог. Нарушителю грозил штраф в сорок восемь рублей. Уже ночью Средний Царь вернулся домой. Фабрика наполовину опустела, по двору степенно ходили гуси. В уцелевшей от переделки части казармы песен не пели, тихо цедили водку и говорили вполголоса. Оплеуха от полиции произвела должное впечатление.

Особенно блатные обсуждали загадочные слова сыщиков про деньги Панченко. Что ограбили их управляющего, все знали. И даже одобряли ловкачей. Но при чем тут Прохор? Пойти к расстроенному хозяину бандиты не решались. Приехал на полчаса Григорий, пошептался с братом и укатил мрачнее тучи. Фабрика пришипилась.

Утром в ворота нагло вошел околоточный надзиратель: смуглый, развязный, в руке бумага. На боку у него красовалась неуставная кобура с маузером.

— Где Царев? — спросил он у сторожа.

Зашуганный дед ответил:

— У себя на квартере.

— Веди. Распоряжение ему от полиции, насчет вчерашних безобразий.

Околоточного провели сначала в контору. Навстречу поднялся мужчина в тройке, с красными от недосыпа глазами.

— Я управляющий фабрикой, личный почетный гражданин Омелюстый. К вашим услугам.

— Хозяина вашего вызывают на допрос, немедля, — бухнул надзиратель.

— Он несколько часов как вернулся с прошлого допроса! — возмутился Омелюстый. — Имейте же совесть!

— А нечего притоны держать, — чугунным голосом ответил гость. — Где Прохор Царев? Я обязан лично вручить ему уведомление.

— Прохор Иванович еще спят после вчерашнего.

— Будите.

— Но…

— У меня приказ его высокоблагородия господина полицмейстера, — сурово сдвинул брови смуглявый. — А я привык выполнять полученные приказания.

Управляющий поднялся по узкой лестнице на второй этаж к хозяину, скоро вышел и сказал:

— Просят.

Околоточный, громко топая сапожищами, скрылся за дверью. Пробыл он там тоже недолго. Спустился вниз уже без бумаги, но, вместо того чтобы уйти, остановился у окна.

— Что-то еще? — подскочил почетный гражданин.

Смуглявый, не отвечая, держал в руках часы и смотрел то на них, то на ворота. Вдруг с улицы вошли еще шестеро. Странный надзиратель удовлетворенно кивнул, убрал часы, а вместо них вынул маузер.

— Теперь отпирай кассу.

— Какую кассу? — опешил управляющий.

— Где наличность. Ну, живо! Или свинца в голову подпустить?

Управляющий, артельщик и бухгалтер — все, кто находились в конторе — подняли руки. На их лицах было написано недоумение вперемешку со страхом. На улице хлопнуло несколько выстрелов, потом ввалился страхолюдный детина.

— Я Цецохо! Деньги сюда, бараны! — закричал он.

Грабители споро упаковали наличность в портфель, велели «не чирикать» и ушли. За ними без суеты и спешки удалились остальные налетчики. Расселись по экипажам — только их и видели. Один держал под мышкой гуся и ухмылялся.

— Сколько грохнули? — спросил Азвестопуло у Якова Бородавкина.

— Двоих.

— Что так мало?

— Ты же сам велел только уголовных. Вот и били, кого в лицо знали. Рабочих не трогали.

— Тогда молодцы, — одобрил есаул. — А мы с Прокопием Власовичем три тыщи присвоили. Гулять сегодня будем. Гуся зажарим.

— Ловко! — восхитился Бородавкин. — А Средний Царь, с ним чего?

— Объясняется.

— С кем? — спросили хором стодесятники.

— Как с кем? С Богом.

Глава 15

Перекур

У Лыкова истек срок командировки. Он попытался продлить ее с кондачка, отправив телеграмму директору департамента. Мол, дело не закончено, можно ли еще пару недель провести в Ростове? Но хитрец Трусевич заподозрил неладное и велел явиться, чтобы обосновать задержку лично. Коллежский советник решил, что так будет даже лучше. Накопились причины скататься в Петербург, да и домой уже хотелось.

Перед отъездом чиновник наведался к временному генерал-губернатору, одновременно и градоначальнику. Зворыкин лучился напускной благожелательностью:

— Ну, Алексей Николаевич, выявили наши недочеты, недостатки и недохватки?

И сам же засмеялся избитой остроте.

— Пока не успел, Иван Николаевич. Надо доложиться начальству и продлить командировку.

— Что, понравилось у нас?

— Ростов — город бойкий, — признал питерец. — Месяц пролетел незаметно.

— А мы тут, пока вы бумажки смотрели, еще одну шайку прикончили, — похвалился градоначальник. — Было три брата Царевых, злодеи такие, скажу я вам: подлецы первый сорт! А теперь остался всего один. Ну ничего, я и до него доберусь! Приедете, а у нас уж чисто. Вот так я в Ростове навожу порядок; не забудьте рассказать об этом в министерстве.

Ростовец и питерец помолчали, потом Зворыкин мягко спросил:

— У вас все в порядке? До меня дошли слухи…

— Какие слухи, Иван Николаевич?

— Будто вы какую-то секретную операцию ведете.

— Секретную от кого? — поднял брови коллежский советник.

— От меня, видимо, — ответил полковник. — Так это?

— Я лишь выполняю приказ начальства.

Зворыкин напрягся:

— То есть, помимо официальной ревизии, у вас есть и другие, тайные поручения?

— Я вам этого не говорил.

— Понимаю, понимаю… Вы поэтому едете в Петербург?

— Да, отчитаться, — кивнул Лыков.

— Тогда не забудьте, Алексей Николаевич: я всегда оказывал вам полное содействие!

— Так и доложу, не сомневайтесь.

Зворыкин хотел еще что-то спросить. Видимо, его беспокоило, что за политику втайне от градоначальника ведет в городе этот независимый и весьма самоуверенный господин. Но именно лыковская самоуверенность и помешала полковнику договорить. Раз гость так себя поставил, значит, имеет право. Подкрепленное секретными инструкциями. Лучше не соваться туда, куда не просят.

— Желаю вам успеха!

Командированный откланялся с непроницаемым лицом. Вышел на подъезд, осмотрелся и сказал сам себе с одобрением:

— М-да… В молодые годы врать не умел, а теперь, гляди-ка, научился! Вот что значит опыт.

Алексей Николаевич сел в курьерский поезд, раскрыл взятые с собой газеты. Лучше бы он этого не делал… Россия опять истекала кровью. Террористы смешались с уголовными, теперь уже нельзя было разобрать, кто и за что убивает людей. Часто вроде бы из-за денег. Но отнятые деньги шли иногда на революционные цели. Черт ногу сломит! Сыщик листал прессу и мрачнел.

ВИЛЬНО. В доме Фальковского четверо неизвестных связали и зарезали сестру ростовщика Рушалюк, забрали наличность и ценные вещи, а дом подожгли. Заодно убили дворника, пытавшегося их задержать.

ЖИТОМИР. Состоялись похороны городового Шендеровского — он умер от ран, полученных в погоне за анархистом.

АСХАБАД. Смертельно ранен околоточный и неопасно — казак и полицейский.

ИРКУТСК. На разъезде номер тридцать семь Забайкальской железной дороги в вагоне обнаружено тело инженера Кобылина. Он был зарублен топором.

ЛОДЗЬ. В поле близ улицы Гульчанской убиты работник и работница.

ЗАКАТАЛЫ. Убит командир 2-го батальона 201-го пехотного резервного Лебедянского полка подполковник Добровольский. Стрелял рядовой батальона, бывший матрос броненосца «Три святителя», сосланный в Закаталы за участие в бунте.

АРМАВИР. Произошло грандиозное избиение воров и грабителей, терроризировавших местное население. Озлобленные люди собрались в количестве пяти тысяч и устроили самосуд, убив двадцать пять человек из шайки Кирьяковых-Аксентовых, дома их сожгли.

ЧЕРНИГОВ. Братья Гуковы ужинали со своими семьями в саду. Ворвались шестеро с револьверами, застрелили обоих братьев, сына одного из них — студента — и еще одного родственника.

УФА. Находившимися на испытании пациентами психиатрической лечебницы убит доктор Каплан.

КИЕВ. На Вознесенском спуске игравшие дети нашли семь снаряженных бомб.

ХАРЬКОВ. Ночью на вокзале неизвестный ранил часового, стоявшего на карауле у воинского поезда.

ПЕНЗА. На станции Леонидовка артельщик выдавал жалованье, имея при себе двадцать пять тысяч рублей. Вдруг появились четыре подозрительных человека. Станционный жандарм незаметно увел артельщика и вышел с винтовкой. Злоумышленники бежали. Жандарм их преследовал и настиг уже в Пензе. Там при помощи полиции он арестовал троих экспроприаторов, четвертый сумел скрыться.

Окончательно добило сыщика родное МВД. Оно подвело кровавые итоги за два последних года и теперь знакомило с ними общество. В частности, сообщили сведения о терроре в Польше. За 1905–1906 годы там были убиты или умерли от ран 790 военных, жандармских и полицейских чинов. Ранены, но выжили — 864 человека. Брошено 129 бомб. Лыков пытался представить себя в этом аду. Хватило бы у него духу ходить на службу в форме, как он делал в Петербурге? И сыщик не смог честно ответить на этот вопрос… В душе у него поднималось раздражение, переходящее в черную злобу. Когда все это кончится? Хотелось перебить убийц и грабителей всех до единого, не разбирая степень вины. После истории с Колькой-куном он стал нетерпимым и склонным к жестким методам наведения порядка. Поддался тогда на мужицкую правду, и что вышло в результате? Спас от тюрьмы банду убийц. За которыми пришлось потом бегать и ликвидировать их, скрывая свои мотивы от начальства… Нет уж, когда все вокруг горит, не до сантиментов.

Алексей Николаевич приехал домой усталый, с желанием взять ванну и сразу лечь спать. Но не получилось. Лыкова встретили Ольга Дмитриевна и Нина Никитична и сильно ему обрадовались. Кухарка немедленно принялась стряпать пирог с вишнями, который сыщик очень любил. А Ольга завела разговор о его сыне:

— Как хорошо, что ты вернулся. Павлука о тебе спрашивал. Он хочет привести сюда Эллу Мордвинову, познакомить ее с тобой. А ты все не едешь и не едешь.

— У них уже до этого дошло? — удивился папаша. — О времена, о нравы…

— А что, хорошая барышня. Я куда-нибудь улизну, а ты разыграешь роль старого ловеласа в отставке.

— Это можно!

Ольга села напротив, взяла его руку в свою:

— Ты насовсем?

— Нет. Дня на два-три. Дела в Ростове еще не закончены.

— Это… Извини, конечно, мой вопрос. Это опасно для тебя?

Алексей Николаевич ответил честно:

— Для меня, пожалуй, нет. А для Сергея Маноловича очень даже опасно.

— Ой!

— Такова его служба.

— Но ведь началось все из-за меня, из-за моей глупой просьбы отомстить! Я и сейчас не понимаю до конца характер твоей профессии. Но ведь тебе не положено мстить, правда? И потом, ты вовсе не знал несчастного Аркадия Георгиевича. С чего бы тебе так переживать за постороннего человека?

— Мстить за того, кого ни разу не видел, было бы с моей стороны глупо, — ответил сыщик. — Но иногда хочется истребить конкретное зло. Хоть и понимаешь, что мир от этого не сделается лучше.

— И вы с Сергеем Маноловичем там… истребляете?

— По мере сил. Противники наши многочисленны. Это те самые люди, которые искалечили твоего приятеля. Хотя какие они люди? Я уж, признаться, забыл, с чего все началось…

— Ты убил главаря шайки кулаком.

— Ах, да. Сейчас из трех заправил в живых остался только один. И он следующий на очереди.

— Когда же ты вернешься?

— Очищу твой город и вернусь, — рассмеялся Алексей Николаевич. — Уж недолго осталось. Давно я не участвовал в таком живом деле, думал — разучился. А то все бумажки перекладывал. Но ничего, руки помнят… И ростовские бандиты меня тоже запомнят.

Голос его сделался неприятным, жестким, а на лбу появилась суровая складка. Ольга сразу встала и отошла — она сторонилась такого Лыкова.

Коллежский советник телефонировал в приемную Трусевича и спросил, когда директор сможет его принять. Тот ответил: завтра в десять утра. Оставался свободным вечер, но Лыков устал в дороге и потому завалился спать.

Максимилиан Иванович встретил сыщика с напускной суровостью:

— Какие у вас там дела образовались, что месяца не хватило? Все уже вернулись, пишут рапорты. А вы?

— Город трудный, разгул преступности никак не уляжется.

— Ну и что? Пусть этим занимаются местные полицейские силы.

— Разрешите продлить командировку еще на две-три недели.

— Но зачем?

— Так нужно для пользы дела. А то приехал гоголь-моголь из столицы, пофланировал по набережным, и домой. Неловко перед тамошними коллегами. Они глаз не смыкают, то и дело перестрелки, бандиты совсем распоясались.

— Да что вы-то сделаете, Алексей Николаевич? — недоуменно спросил директор департамента. — Если они без вас не справятся, то грош им цена. Надо усилить ростовскую полицию? Пишите рапорт, будем думать. А варяги не могут и не должны их подменять.

— Прошу разрешить мне закончить начатое, — упрямо сказал Лыков. — Азвестопуло внедрен к стодесятникам, сбежавшим с нерчинской каторги. В Ростове идет война двух банд. Они истребляют друг друга к пользе обывателей. Как закончат, я сразу вернусь.

Трусевич вперил в подчиненного испытующий взгляд:

— Истребляют друг друга? Не вы ли случайно это затеяли?

— Я. По соглашению с руководством ростовско-нахичеванской полиции.

— И Азвестопуло выполняет ваш план?

— Точно так. Детали разрешите указать потом в рапорте.

— Алексей Николаевич, — директор подыскивал слова. — О вас такое говорят…

— Что именно? — осведомился коллежский советник.

— Ну, в борьбе с преступниками вы будто бы не останавливаетесь ни перед чем.

— Для пользы дела, Максимилиан Иванович. Не для личной выгоды.

— Я понимаю, что ее вы не ищете. Но грань между дозволенными и недозволенными методами… Вы ее совсем, что ли, не признаете? Ведь в Ростове, судя по вашим намекам, готовится полицейская провокация!

— Не готовится, а идет полным ходом.

— И жертвы есть?

— Да. Только что стодесятники казнили Прохора Царева и двух членов его банды.

Трусевич глянул в бумаги:

— Это брат убитого вами младшего Царева, Антипа?

— Да. Как только беглые солдаты добьют третьего брата, мы их самих ликвидируем. В Ростове на какое-то время станет спокойнее.

— А чем сейчас занят титулярный советник Азвестопуло? Провокацией. Так ведь?

— Еще он грабит ломбарды и пивные лавки.

— Ого! — поразился Трусевич. — Лично бегает с наганом и кричит «деньги на бочку!», так, что ли?

— Нет. Не с наганом, а с маузером.

— Алексей Николаевич, я не шучу!

— Максимилиан Иванович, «демон», внедренный в преступную среду, не может сам стоять в стороне и изображать невинность — его сразу же заподозрят.

— А кто внедрил Сергея Маноловича?

— Я. В рамках своих полномочий.

— Со мной вы это не согласовывали, — поспешил напомнить действительный статский советник. — И в случае чего ответите лично.

— Разумеется.

— Азвестопуло действует там под своей настоящей фамилией?

— Точно так.

— Но почему? Это же опасно.

Лыков пояснил:

— Сергея Маноловича нет ни в одном адрес-календаре, где перечисляются чины Департамента полиции. Напротив должности чиновника особых поручений в девятом классе написано: вакансия. То есть мы его засекретили. А начало операции, позволю напомнить, было положено еще в Одессе. Именно потому Азвестопуло помещен в преступную среду под собственным именем: его легенда включает в себя много подлинных деталей. По-другому в Одессе было бы невозможно его внедрить.

— Поражаюсь вам, Алексей Николаевич. Такая самоуверенность…

— Это от большого опыта, — попытался отшутиться сыщик.

Но шеф тона не принял:

— Это от самомнения. Еще в департаменте говорят, что вы не задумываясь убьете преступника, если вам покажется, что он достоин смерти.

— Сложный вопрос, Максимилиан Иванович. Подменять собой и закон, и самого Бога… Ведь только ему решать, кому жить, а кому умирать.

— Но вы подменяете. Чего лукавить? Скажите правду.

— Очень редко. И чем старше делаюсь, тем реже. В бою, конечно, иначе, там думать о таких материях некогда. А вот с холодной головой… Сесть и решить, что имярек зажился на этом свете…

— И? — прищурился Трусевич.

— Раньше, когда наши законы были излишне мягкими, иногда случалось. Ловишь-ловишь нелюдя, сам чуть не погибнешь, а ему каторгу присудят. И он оттуда играючи сбежит. Ну, когда во второй раз такого поймаешь, честное слово, удавить хочется!

— И давили?

— Давил иной раз. Если он убийца по призванию, для чего такому жить, а, Максимилиан Иваныч? Сбежит, еще столько же людей погубит. Ну и… Да чего говорить, такое всегда было. Негласно, но было. Слышали о деле Лобова?

— Это что-то давнее? Еще при покойном государе случилось?

— Да, в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Тогда во внесудебном порядке в Петербурге была уничтожена банда, полицейские с военными перебили больше десяти человек.

Трусевич сжал кулаки и рявкнул:

— Но это с санкции государя! Государя! А вы, господин коллежский советник, уже равняете себя с ним?

— Как будто Его Величество имеет формальное право казнить без суда, — невозмутимо ответил сыщик.

— Что-о?!

— Ведь не имеет, правда?

— Ну, не имеет, — понизил тон действительный статский советник. — Но он хотя бы государь. А вы? Вы кто?!

— А я охранитель порядка.

— И что с того?

— Охраняю, как умею, — со спокойным достоинством ответил Лыков. — А умею я хорошо. Вы газеты читаете? Видели, что в стране творится? Надоело. Взять бы всех этих тварей за ноги, да об угол головой.

— И что тогда станет с законом?

— А плевать на такой закон, который не защищает людей.

— Вы хоть понимаете, что говорите? — опешил Трусевич. — И кому? Мне, вашему начальнику.

— Потому и говорю вам, что надеюсь: в душе вы со мной согласны. Помните, в прошлом году? Колька-кун живьем сжег человека. Вы тогда велели мне в плен его не брать.

— Ну, помню… — сник директор.

— В Ростове подобных негодяев — хоть в бочки засаливай. И вы меня понимаете. В душе. А если вслух сказать не можете, так хотя бы кивните молча и не препятствуйте правосудию. Настоящему правосудию, а не для ширмы которое.

— Ну вот, — расстроился директор департамента, — теперь еще появилось настоящее правосудие. В чем же оно состоит?

— После взрыва на Аптекарском острове наконец-то стали вешать за уголовные преступления. Но два месяца назад указ о военно-полевых судах отменили. Опять принялись нянькаться со всякой сволочью. Поймали мы в Ростове одного: погубил шестнадцать человек. Шестнадцать! Это же мороз по коже. А казнить его уже нельзя. Сидит и в лицо мне смеется. Я считаю, что здесь власть поторопилась…

— Я тоже так считаю, — вздохнул Трусевич. — Но мое мнение не учли.

— Значит, к черту такие законы! Людские жизни дороже формализма. Сейчас банда беглых стодесятников готовит в Ростове громкую экспроприацию. С использованием бомб большой взрывной силы. По счастью для нас, на роль специалиста по взрывчатке они взяли титулярного советника Азвестопуло.

Трусевич замер в кресле и жадно ловил каждое слово сыщика. Тот продолжил:

— Мы держим ситуацию под контролем. И в нужный момент предотвратим нападение. Безмозглые журналисты пусть назовут случившееся провокацией. Я назову агентурным осведомлением.

— Ну, вы спасете чьи-то жизни…

— Именно. Очень многим почему-то на это наплевать, но не нам с Сергеем Маноловичем. И если в результате, например, неосторожности бомбисты подорвутся на собственном заряде, я не увижу в случившемся ничего ужасного.

— Сами виноваты?

— А не надо было людей убивать, не люблю я этого.

Трусевич встал, скрывая волнение. Лыков тоже поднялся.

— Последних ваших слов про бомбу я не слышал, вы мне этого не говорили.

— Разумеется.

— Но я понял вас, Алексей Николаевич. Мне остается, как вы сказали, молча кивнуть. Продлеваю вашу командировку на неопределенное время. Сами решите, когда вернуться.

— Благодарю!

— Подробности сообщите после, в итоговом рапорте. Без лишних деталей.

— Будет исполнено.

— Когда хотите убыть в Ростов?

— Завтра, ваше превосходительство.

— Желаю успеха!

Сыщик вышел из департамента и двинулся к Невскому проспекту. Думать о разговоре с Трусевичем не хотелось, и он перескочил на другое, более приятное. Сегодня сын приведет в дом возможную невесту! Надо не ударить в грязь лицом. А в отсутствие хозяйки это нелегко. Ольге придется прятаться, в ее положении сожительницы нельзя показываться на глаза юной барышне.

Нина Никитична затеяла парадный обед, а Лыкову поручили купить вина и деликатесов. Коллежский советник не стал скупиться. Он взял дорогие конфеты, французский паштет, провесную белорыбицу, медвежий балык из Чебоксарского уезда и сладкого ташкентского фазана. Из напитков выбрал шампанское «Генри-Гуле Сек» и бордоский «Шато-Леовиль». Себя решил полакомить тминной водкой «Аллаш». Вручил все это приказчику Елисеевского магазина и велел доставить на квартиру. А сам сунулся наудачу в Николаевскую академию.

Барон Таубе, как и надеялся сыщик, отыскался на кафедре военной администрации. Рядом с ним восседал… поручик Лыков-Нефедьев. Вот нечаянная радость! Алексей Николаевич поздоровался с генералом, приобнял сына.

— Ты чего тут трешься? В академию лыжи востришь? Не рано ли? Послужи сначала как следует в строю.

— Умным быть никогда не рано, — осадил папашу его приятель. — Я вот начал думать об академии с четырнадцати лет.

— А мы как раз о тебе говорили, — обрадовался Павел. — Богатым будешь!

— Деньги сейчас не помешают, — согласился коллежский советник. — В Ростове-на-Дону на две тыщи вляпался. Вернуть их, скорее всего, не удастся, и в ведомость расходов не впишешь.

— Помочь?

— Молчи, Ротшильд Варнавинского уезда!

Дружеская перебранка закончилась чаепитием. Лыков давно не видел и сына, и друга, соскучился по обоим. В двух словах он рассказал им, почему застрял в Ростове. Надо закончить одно важное дело. Сергей внедрен в преступную среду, помощника не бросишь, когда тот ходит по лезвию ножа. Скорее всего, сыщики вернутся в Петербург только в начале июля.

— Но сегодня-то ты нас с Эллой примешь? — забеспокоился сын.

— А то! Фазана с белорыбицей уже отправил Нине Никитичне. А как прошла романтическая прогулка на острова?

Брюшкин улыбнулся:

— По первому разряду. Все задуманное удалось.

— А дальше что?

— Веду наступательные действия согласно правилам оперативного искусства.

— То есть сегодня очередная атака? Ведь, если ты знакомишь барышню с родителем, это заявка. Сам понимаешь, на что.

— Ну, понимаю.

— И ты готов?

— К чему, папа?

— К свадьбе, к жизни рука об руку, как мы с мамой жили.

Павел сделался серьезным:

— Она мне нравится. Чем дальше, тем больше. Когда нет рядом Эллы, то все не так, будто не хватает важного, очень-очень-очень важного. Это любовь? Вот скажите мне, два почтенных господина, любовь у меня или так, некие чувства? Которые скоро пройдут…

Барон хмыкнул:

— Ну ты, Павлука, спросил. Как я тебе в душу загляну?

— Дядя Витя, но ты же умный! Отец — это отец, его мнение более субъективно. Понятно, что он нас любит и потому снисходителен. Твой взгляд вернее.

Друзья переглянулись, и оба одновременно пожали плечами.

— Знаешь что, поручик, — заявил папаша, — ты барышне-то голову не дури. Если я ее сегодня приму, то лично меня это обяжет. Всерьез. А ты, оказывается, еще ничего не решил? Как так? Может, пока не поздно, отменим визит? Скажешь, что я снова отбыл в командировку, позже познакомимся. А сам пока подумаешь лишний раз. Это тебе, вертихвосту, легко. А у барышни ожидания, волнения…

— Нет такого слова «вертихвост».

— Для тебя специально придумал. Давай отменим. Фазана сами съедим.

Павел обратился к Таубе:

— Дядя Витя, выручай!

Тот был не против:

— Леша, ты чего на сына налетел? Вспомни, сам сколько лет Варваре голову дурил? Она тебя в Нижнем Новгороде ждет не дождется, а ты по Петербургу фертом ходишь, белошвейку арендуешь.

— Что-что? — поразился Брюшкин. — Расскажите про белошвейку!

— Доболтался, старый хрыч, — пробурчал сыщик. — А ты, сынок, не слушай дядю, он рамолик и все перепутал. Скажи лучше, к которому часу вас ждать?

Поручик посмотрел на Виктора Рейнгольдовича, понял, что ничего больше не добьется, и ответил:

— К семи. Нас будет трое, с Эллой явится ее кузен Вадя Мордвинов. Так что приличия соблюдены.

— Ну и правильно, — одобрил Алексей Николаевич и уже собрался было уходить. Но сын остановил его:

— Папа, погоди. Ты вовремя зашел, мы действительно говорили о тебе. Дело в том, что мне сейчас передали одного важного человека. На связь, по службе. Он много лет живет в Германии, фамилия его Гезе.

Лыков оторопел.

— Гезе? Фридрих? — уточнил он.

— Да. Начальник отделения велел мне явиться к генерал-майору фон Таубе и получить от него полное осведомление об этом агенте. Поскольку именно Виктор Рейнгольдович много лет назад начал эту оперативную комбинацию.

— Так и есть.

— Вот. Я пришел, спрашиваю дядю Витю, а он мне отвечает, что насчет Гезе лучше узнать у тебя. Ведь это ты нашел когда-то Фридриха, еще подростком. И что он вовсе не Фридрих, а…

— Буффаленок, — перебил сына отец. — Федор Ратманов-младший по прозвищу Буффаленок.

Что-то изменилось в беседе, какая-то новая интонация возникла в ней. Два товарища, седовласые, постаревшие, глядели друг на друга с одинаковой грустной улыбкой. Поручик Лыков-Нефедьев молчал, понимая, что ему сейчас откроется давняя забытая история.

— Много лет назад я подружился с Буффало, Федором Ратмановым-старшим, — начал рассказ сыщик. — Он не знал о том, что у него в Америке есть сын. Так и погиб, не ведая ничего.

— Погиб?

— Да. Дяде Вите тогда всадили пулю в позвоночник, и он едва не стал калекой. Мне тоже досталось. А Федора свалили наповал, случайно угодив прямо в сердце. Иначе он один перебил бы всю банду, поскольку был фантастический стрелок. Это произошло в подклете нижегородского собора Александра Невского, мы тогда спасали государя [77].

— Государя? Александра Третьего?

— Нет, его отца, царя-освободителя.

— Сколько же лет с тех пор прошло? — удивился поручик.

— Много, сын, много. Через две недели после нашей схватки, когда я, истекая кровью, тащил на себе двух друзей и боялся, что оба мертвы… Через две недели царю оторвало ноги в Петербурге. Получилось, что Федор погиб напрасно, а ведь это я его втравил! Я! Позвал на смертельно опасное дело партикулярного человека. Мысль эта всю жизнь не дает мне покоя.

— Перестань! — прервал сыщика генерал-майор. — Федор не такой был, чтобы втянуть его против воли. Он понимал, куда позвали. И пошел бок о бок с нами. Но давай о сыне.

— Да, — обрадовался Лыков. — Буффаленок появился внезапно, несколько лет спустя. Приехал из Америки искать отца и случайно попался мне на глаза. У него здесь есть брат, он теперь служит в канцелярии московского генерал-губернатора, уже коллежский асессор. Короче говоря, Буффаленка взял на воспитание Виктор Рейнгольдович. Парень выказал удивительные способности. Смолоду он был не как все. Когда вам с Чунеевым стукнуло два года, Федор спас вас с мамой от неминуемой смерти. Четырнадцатилетний подросток! Я, опытный сыщик, не разглядел врага, а он сразу все понял. И защитил вас. Просто взял и расстрелял убийц из дрянного револьвера. Это были страшные люди, матерые гайменники, они шли душить вас. Но нарвались на мальчишку, который их и прикончил. Настоящее чудо… [78]

— А потом?

— Потом Виктор Рейнгольдович через Сахалин и Японию долгим-долгим путем вел его в Германию. Привел, и сейчас, насколько я понимаю, Буффаленок, он же Фридрих Гезе, наш резидент там. Значит, он теперь передан на связь тебе?

— Да.

— Вот ты и узнал, с кем будешь иметь дело. Береги Буффаленка.

Таубе лукаво улыбнулся и спросил товарища:

— Ничего не хочешь Федору передать?

— То есть? — растерялся Лыков.

— Павлука через месяц совершает свою первую поездку в Германию в качестве маршрут-агента. И увидит Буффаленка.

— Живьем, глаза в глаза?

— Точно так.

— Ух ты… Меня бы на его место.

— Вот фантазии оставь, — строго осадил сыщика генерал. — Ну? Что передать-то?

Алексей Николаевич повернулся к сыну:

— Обними его крепко-крепко и расцелуй. А на словах скажи, что все мы тут его очень любим и скучаем.

На этом разговор закончился. Лыков отправился домой и даже успел подремать часок на диване. Гости прибыли вовремя, и вечер прошел хорошо. Элла была красива, приветлива и умела вести разговор. Если станет невесткой, то ничего, сгодится, решил про себя сыщик. А Владимир Мордвинов оказался специалистом по тминной водке и составил хозяину компанию.

Утром Лыков доел фазана, приказал завернуть ему в дорогу медвежий балык и отправился на вокзал. В буфете первого класса все разбирали свежий номер «Нового времени». В глаза бросился заголовок на развороте: «Страшный экс в Тифлисе. Бойня на Эриванской площади».

Алексей Николаевич схватил газету. Черт бы их побрал! Неизвестные бомбисты напали на карету казначейства, перевозившую наличность. Конвой перебит, множество случайных прохожих стали жертвами нападения. Убито и ранено более девяноста человек! [79] Похищено двести пятьдесят тысяч рублей, все нападавшие скрылись. Полиция ведет дознание.

Еще один успешный экс… Самый известный и самый удачный произошел в Москве 7 марта 1906 года. Тогда эсеры ограбили Купеческое общество взаимного кредита, забрав огромную сумму — 875 000 рублей. Обошлись без единого выстрела. На эти деньги они купили потом булочную, квасную лавку и две мастерские. «Отстирали» добычу, а заодно создали явочные квартиры, склады и даже стрелковый тир. Руководил эксом Владимир Мазурин, тот самый, что во время декабрьского восстания в Москве расстрелял на глазах у семьи начальника сыскного отделения Войлошникова. Психопат и садист отличился потом еще не раз. Именно Мазурин с приятелем однажды средь бела дня проехались по Москве в дорогом авто, убивая постовых городовых, и погубили таким образом больше десяти человек. В конце концов негодяя схватили. По счастью, незадолго до этого был подписан указ о военно-полевых судах. И Мазурин в сорок восемь часов был повешен.

Второй шумный экс произошел через полгода в Петербурге. Лыков случайно в него вляпался и едва не погиб [80]. Те же эсеры 14 октября напали в Фонарном переулке на карету, перевозившую таможенные сборы. Им удалось похитить четыреста тысяч рублей. Правда, боевикам дали сдачи. Двоих положили на месте, семерых схватили и потом повесили, но деньги так и не нашли.

Еще одну экспроприацию Алексею Николаевичу удалось сорвать в Тифлисе два года назад[81]. И вот преступникам опять повезло. Наверняка после этого случая аппетит Прокопия Цецохо возрастет. Надо быстрее возвращаться в Ростов и заканчивать со стодесятниками.

Глава 16

Битва за Ростов

Алексей Николаевич явился в управление полиции прямо с вокзала. Как там вентерюшники? Не скучали без командированного?

Исправляющий должность полицмейстера встретил гостя без энтузиазма.

— Слыхали, что в Тифлисе сделали?

— Слыхал, Петр Иванович. Беда…

— И у нас может случиться в любой момент, — загрустил Липко. — Тогда меня сразу коленом под зад, как Прокоповича. Без прошения, и пенсии не дадут. А куда возьмут выгнанного из полиции? Сторожем на кладбище, и то не примут…

— Драчевский сейчас в большой силе, найдет вам место в Петербурге, — полушутя-полусерьезно сказал Лыков.

Липко скривился:

— Знаем мы эти места! Драчевский и здесь наследил будь здоров. Как только в столицу пролез, непонятно. Если он и там заведет свои порядки, кончится это для него плохо.

— Свои порядки?

— А как же. Лучшие в Ростове игорные дома он покрывал, за мзду, конечно. И явные, и тайные. Причем тайных, Алексей Николаич, скажу вам по секрету, в десять раз больше, чем разрешенных. А владеют ими армяне. И все Драчевскому барашка в бумажке носили. Теперь же, говорят, Данила Васильич развел то же самое в Петербурге. Ох, достукается… Вы ничего такого про него не слышали в столице?

— Разное говорят, — ответил питерец. — Например, что разрешение на игру в клубе градоначальник дает с одним условием. Будто бы надо купить машинки для лото производства известной фабрики, которая находится в Ростове. А если купишь другие, то патента не получишь.

— Так я и знал! — воскликнул полицмейстер. — Ох, достукается…

— Бог ему судья, Петр Иванович. Скажите лучше, что у вас нового. Двух «царей» уже закопали, всего один остался. Я бы на его месте бежал из такого опасного города.

— Про Самого Царя ничего не скажу, — открестился коллежский асессор. — Это вы у Блажкова спросите. Он, пока вас не было, опять отличился. Выследил того, кто ворует из заказных писем деньги и документы для получения товаров.

— Почтальоны, кто же еще, — сразу догадался Лыков.

— Понятно, что они, но кто именно? Вот Яков Николаевич и дознал. Разъездной почтарь по фамилии Дядя. Год целый он этим занимался, пока на сыскную часть не налетел. Градоначальник объявил Блажкову благодарность, третью подряд.

— Пойду, поздравлю его, — бросил питерец и действительно отправился на Дмитриевскую. Однако ни Блажкова, ни Англиченкова на месте не оказалось. Сидел в одиночестве Ракогон и рылся в бумагах. Увидев коллежского советника, он быстро спрятал их в стол. Лыков успел увидеть, что это алфавит разыскиваемых преступников на букву «А».

— Кого ищете, Порфирий Иванович?

— Да так, одного проходимца.

В голове питерца вдруг возникла неприятная догадка, и он решил тут же ее проверить.

— Не Азвестопуло случаем?

— А если и так?

Лыков сел напротив, состроил озабоченное лицо:

— Сам о нем думаю, с тех пор как узнал про экс в Тифлисе. Ведь ему кличка Серега Сапер, верно?

— По картотеке вроде так, — согласился надзиратель.

— Вот! Приехал сюда из Одессы. Зачем? С какой целью? Вы барыг о нем не допрашивали?

— Почему барыг, Алексей Николаевич? — удивился Ракогон.

— А кого еще, кроме барыг, может знать тут одесский налетчик?

— Вот оно что… — словно бы про себя сказал надзиратель и тут же поправился: — А если с кем-то сидел вместе или по одному делу проходил? Тоже бывает.

— Бывать-то бывает. Но вот чрезвычайно ловкий побег одессита из охранного отделения меня настораживает, — возразил Лыков. — Вы верите, Порфирий Иваныч, в такую удачу? Я — нет. Полагаю, Серега Сапер сейчас на связи у подполковника Карпова. Как-то ненатурально тот убивался в нашу с ним встречу.

— Вы допускаете?.. — задумчиво протянул надзиратель.

— Допускаю. Азвестопуло был у жандармов сутки. Карпов его завербовал, взял подписку о сотрудничестве и устроил ему побег. Вот почему им не удалось схватить всю банду стодесятников! Теперь понятно.

— Почему же?

— Жандармы решили взять их на эксе, с поличным. Это намного эффектней. Так и орденок можно получить.

— Хм. Неужели такое случается, Алексей Николаевич? Ведь это же провокация.

— Жандармов не знаете? Провокация — их любимый прием.

— О-хо-хо…

Ракогон ушел в глубокой задумчивости. А Лыков остался ждать своих ростовских приятелей. Они явились порознь, но почти одновременно. Сначала из шинельной раздался громкий хохот, затем Англиченков втолкнул в общую комнату расхристанного парня лет двадцати с испуганным взглядом. Следом ввалились несколько городовых, приписанных к сыскной части.

— Вот, господа, полюбуйтесь. Украл с лотка Клима Куркина пучок луку. Представляете, что творилось вокруг?

Куркин был торговец зеленью на Новом базаре, знаменитый на оба города сквернослов и грубиян. Даже Лыков слышал о нем.

— Украл? У Климки Куркина? — заинтересовались городовые. — Это ж надо на такое решиться! Да ты, брат, отчаянный. Там, поди, от матерных слов купола зашатались на Александро-Невской церкви.

— Едва не обрушились, — подтвердил надзиратель. — Ну, ребята, что делать будем с таким негодником?

И незаметно для вора подмигнул товарищам.

— В тюрьму его, — подыграл городовой Синяпкин.

— Ты что, ему за Куркина Сибирь приговорят! — выступил городовой Прищепа. — Жалко парню жизнь ломать, молодой еще.

— А набить морду и отпустить, — предложил Лыков, наперед зная, что будет дальше.

— Точно! — обрадовался Англиченков. — Начальство зря не скажет. Ну, начнем воспитательный процесс?

И тут же отвесил вору затрещину. Тот взвизгнул. Городовые настучали ему по голове, не слишком усердствуя, и выгнали прочь. Только парень убежал, как появился Блажков.

— Кто это меня чуть с ног не сбил? — спросил он недоуменно. — Летит, словно его за пивом послали.

— Да халамидник, он у Куркина пучок луку стащил, а мы его поучили немного, — объяснил Англиченков.

— У Куркина? Ай да молодец! Что, сильно Клим срамословил?

— Надо с ним что-то делать, — вдруг выпалил Синяпкин. — Опять на него жалоба. Другие торговцы просят убрать от них Куркина. Он всем хамит, и покупателям тоже. Люди убытки несут от его поганого языка.

Сыскные обсудили дела насущные, и Лыков позвал товарищей на разговор. Когда они сели втроем в кабинете Блажкова, питерец спросил:

— А откуда у Ракогона запонки за тридцать рублей?

— Не заметил, — лаконично ответил коллежский регистратор.

— А ты, Петр Павлович?

— Утром он был в них. Я спросил, где средства берем. Порфирий ответил, что запонки куплены на те наградные, что мы получили третьего дня. За арест дезертира из Четвертого железнодорожного батальона.

Блажков покачал головой:

— Ракогон, конечно, щеголь. Но тридцать рублей на запонки! Алексей Николаевич, вы что-то подозреваете?

— Увы, Яков Николаевич. Кто знал, что Чумаченко вами завербован?

— Мы с Петей, и больше никто.

— Ладно, пусть так. А кто знал, что парень дал признательные показания?

— Помимо нас двоих, еще Аллилуев и Ракогон.

— А потом Чумаченко бежал из-под стражи, — констатировал Лыков. — Один плюс один получится два. Догадаться нетрудно…

— В Иване Аллилуеве я не сомневаюсь. А вот Порфирий… — Блажков замолчал и взглянул на своего любимца: — Как думаешь, он мог?

— Не пойман — не вор, Яков Николаевич, — серьезно ответил Англиченков. — Мы нашего товарища подозреваем, а почему? Запонки ему не по чину? Ракогон, конечно, жулябия. Но чтобы предатель…

— Но ведь кто-то же выдал Чумаченко.

— Может, он сам себя выдал? И такое бывает. Молодой, не семи пядей во лбу. А там люди тертые. Не понравилось, что парень вопросы лишние задает, да и кончили на всякий случай.

Сыщики помолчали, потом Лыков сказал:

— Мы не можем рисковать Сергеем Маноловичем. А когда я пришел, Ракогон смотрел в розыскном алфавите данные на Азвестопуло.

— И меня он о Сергее расспрашивал, — насторожился Петр.

— И меня, — подтвердил Блажков.

— Азвестопуло насолил Царевым, — стал рассуждать питерец. — Убил Хана Ивана, ограбил ломбард и назвался там, кстати, своим именем. Угрожал Прохору. Пусть, мол, завещание пишет. Нарочно провоцировал их на ответные меры.

— И «цари» наняли Ракогона, чтобы руками полиции отыскать врага? — закончил мысль Лыкова заведывающий частью.

— Но запонки! — возразил надзиратель. — Слишком глупо с его стороны. Нет, не верю. Порфирий не такой дурак.

— Надо его испытать, — предложил Алексей Николаевич.

— Как? — воскликнули ростовцы.

— Сообщить ложь о Сергее и проследить. Если у него задание от Самого Царя, он станет искать с ним встречи.

— Ложь… — начал раздумывать коллежский регистратор. — Допустим, обмолвиться невзначай, что мы узнали, где прячется Серега Сапер. Вы такое имели в виду?

— Примерно. А можно и не ложь. Мой помощник снял комнату в номерах, на всякий случай. Откроем это его убежище, будет правдоподобно.

— Но выследить Ракогона? — скептично выгнул бровь Англиченков. — Он бывалый. И всех нас знает в лицо.

— Я могу так загримироваться, что он меня не узнает, — предложил Лыков.

— Вы город еще недостаточно изучили, — возразил Блажков.

— И что?

— Заметит он вас, заманит в проходной двор да и…

Англиченков хохотнул:

— Ракогон? Лыкова? Дядя Яша, ты глупость сморозил. И не заметит, и не заманит, а уж подобраться и ударить — такое ему тем более не по зубам.

— Сам не подберется, с этим я соглашусь, — не сдавался начальник сыскной части. — Хотя ты, Петя, молод еще меня перед посторонними дураком честить. А если он действительно связан с бандитами? И спустит их на Алексея Николаевича?

— Для этого ему сначала надо меня заметить, — возразил питерец.

— Порфирий служит в полиции девятый год. Он совсем не глуп и вполне опытен. А вы Ростова не знаете.

— Другого человека у нас все равно нет, Яков Николаич. Чего мы спорим? Меня могут зарезать? Какая новость! И меня, и вас, и даже Петю Англиченкова в любой момент могут прикончить. В первый раз, что ли?

— Понадобится еще извозчик, — резонно напомнил Блажков. — Вдруг он захочет покататься?

— Возьму парня с Сенной сто пятьдесят пять и сам сяду к нему, — предложил Англиченков. — Я ведь тоже умею гримироваться.

По указанному адресу располагалось извозное заведение наследников Абдулы Сентова. Сыщики привлекали его работников для операций, люди это были неболтливые и надежные.

На том и порешили.

Вечером в начале Большого проспекта появился дедушка лет семидесяти, но еще шустрый. Он был одет в чуйку домашнего сукна, с «георгием» на выцветшей ленте. Ноги у старика, видать, болели: несмотря на жару, он парился в бурочных сапогах. Такие персонажи время от времени появляются всюду. Словоохотливые, безобидные кавалеры давно отгремевших войн промышляют на водку. Или на еду — пенсии всегда не хватает. Дед зашел в ближайшую пивную, где его тут же угостили рабочие лесопильного завода. Поблагодарив доброхотов, он сел у окна. Рассказывать о своих подвигах гость не захотел, и публика быстро потеряла к нему интерес.

Затем подъехал и спрятался за балаганами Сенного базара экипаж без седока. А на Дмитриевской, 28, тем временем начался серьезный разговор. Заведывающий сыскной частью собрал надзирателей и устроил им выволочку.

— Надо срочно найти беглого с каторги, известного одесского налетчика Азвестопуло. До сих пор этим занимался один лишь Англиченков, но ничего не достиг. Требуется помочь товарищу. Вот, пришла депеша из Одессы: Серега Сапер вызывает в Ростов свою маруху. Не иначе, соскучился, кобель. Местом для встречи бандит назначает меблированные комнаты Лянде на Большом проспекте, двенадцать. Чей это участок?

— Мой, — подал голос Ракогон.

— Выясни все осторожно. Азвестопуло вооружен, рисковать не надо. Только разведай. Ночью доложишь. Есть там у тебя кто?

— Буфетчик.

— Ну, тем более тебе и карты в руки.

Лыков, загримированный под своего любимого персонажа, тянул пиво и глазел в окно. Георгиевский крест в таких случаях он надевал собственный. Вскоре в ворота номеров Лянде шмыгнул надзиратель Ракогон. Все шло по плану. Сейчас буфетчик скажет ему, что человек, похожий на Сергея, снял у них комнату. Коммивояжер, обходительный, много ездит; обещал наведываться через день-два. Заплатил за месяц вперед.

Георгиевский кавалер осушил кружку, еще раз поклонился лесопильщикам и вышел. На углу Сенной улицы и Большого проспекта рослый донец продавал папиросные книжки и гильзы. Бородища до пояса, на груди медаль за коронацию покойного государя. Завидев дедушку, донец (это был Англиченков) стал сворачивать торговлю. Вскоре они фланкировали номера Лянде с обеих сторон. Через минуту, словно подчиняясь общему замыслу, на подъезде появился надзиратель. Поглядел влево-вправо, не заметил ничего подозрительного и двинулся вниз. На Пушкинской свернул направо и пошел в сторону Городского сада.

Дед ковылял позади на солидном расстоянии, за ним неспешно трусила пролетка с донцом. Напротив Успенской церкви надзиратель, грамотно осмотревшись, исчез в калитке сада. Кавалер сунулся следом, а пролетка спряталась во дворе пряничной фабрики.

Англиченков просидел в укрытии долго. Дважды его пытался прогнать фабричный сторож. Оба раза агент отбрехивался, что ждет поставщика гильз.

— Пойми, дядя, гильзы-то ворованные, — ныл он, размахивая руками и оглядываясь по сторонам. — Нельзя мне казаться при тоей фабрике. Сюды он принесет, для… как уж ее? коньспирации. Хошь — тебе отсыплю дюжину. А сейчас сгинь, пожалуйста, не мешай коммерции.

Наконец дед вышел из сада, неуклюже забрался в пролетку, и застоявшаяся лошадь рванула.

— В отделение, — лаконично скомандовал Лыков. И больше не произнес ни слова.

Петр тоже молчал, показывал характер. Хотя видно было, что его так и подмывает спросить, как все прошло. На Дмитриевской трое сыщиков закрылись в кабинете, и питерец первым делом сбросил бурки. Затем сказал:

— Попался ваш Ракогон.

— Что произошло?

— Он встретился в павильоне «Южной Баварии» с человеком. Тот явно из уголовных. Более того, бывал в Сибири — возможно, беглый.

— Откуда ясно, что он бывал в Сибири? — спросил Блажков.

Англиченкова интересовало другое:

— Разве преступление, что сыскной надзиратель виделся с уголовным? Я с ними через день толкую. Называется встреча с агентом.

Лыков ответил сначала Петру:

— Я подошел попросить на водку. И услышал, как надзиратель говорил сибиряку про номера Лянде. Помянул Серегу Сапера.

— Не доказательство, Алексей Николаевич. Может, он своему осведу давал задание проследить за греком?

Но Блажков перебил подчиненного:

— Без моей санкции он не имеет права давать таких заданий. Я велел Порфирию доложить, что он узнал в номерах. А он, перед тем как сделать доклад, встречается с уголовным. Как понимать?

Надзиратель промолчал. А заведывающий частью обратился к питерцу:

— Теперь ответьте на мой вопрос.

— Собеседник Ракогона бывал в Сибири, это точно. В разговоре прозвучал оборот «лонись-лонской». Что за Уралом означает «в прошлый раз».

— Опа! — хлопнул ладонью по столу Яков Николаевич. — Петя, ты понял?

— Нет, дядя Яша. Знакомое что-то, а припомнить не могу.

— Вот молодежь-холостежь, — укоризненно сказал коллежский регистратор коллежскому советнику. — Беда с ними — одни девки на уме.

— А чего я? — возмутился не имеющий чина.

— Того! Забыл? Лонись-Лонской — это же прозвище. Был такой маз в Новом поселении, он потом приблизился к «царям». И стал у Григория навроде начальника штаба. Хан Иван был по части убить-зарезать-напугать, а Лонись-Лонской им руководил. Башка!

— Почему же я его не помню? — встревоженно спросил Англиченков.

— Потому что у тебя ветер в голове, — объяснил начальник.

— Он уезжал? — догадался Лыков.

— Да. Зимой еще пропал из города. Осведомление нечетко доложило, что Самый Царь куда-то его отправил. Не то в Армавир, не то в Тифлис. А теперь, выходит, гаденыш вернулся!

— Двух братьев убили, и оставшийся вызвал умного подчиненного обратно, — продолжил мысль Блажкова Алексей Николаевич. — Собирает силы, готовится дать сдачи.

— Эх, Ракогон, Ракогон… — вздохнул начальник отделения. — Что будем делать? Как мы докажем его измену? Сошлемся на то, что переодетый Лыков подслушал часть разговора?

— Для отставки без прошения этого вполне достаточно, — заявил командированный.

— Ой ли? Порфирий действительно скажет, что встречался с осведомителем. А Лыкову послышалось, — возразил Англиченков.

— Пусть тогда предъявит нам этого осведомителя. Лонись-Лонской не мелкая фигура, а полноценный «иван», черта с два придет он с нами знакомиться!

— Опять не факт, — покачал головой Блажков. — Освед может отказаться от встречи с другим чиновником полиции. Скажет: я доверяю только своему, а лишние знакомства — это лишние риски.

Сыщики поспорили, но ни к чему не пришли. Да, надзиратель разоблачен, его вина очевидна. Но явных доказательств измены нет. Если он сам не сознается, а, наоборот, станет защищаться, замучишься доказывать…

Алексей Николаевич нашел-таки выход. Он сказал:

— Лучшей уликой против Ракогона было бы появление бандитов в номерах. Они придут туда за Сергеем, а мы их встретим. После этого отпираться бессмысленно.

— Устроить пальбу на Большом проспекте? — осклабился Англиченков. — У меня там один должник живет. Педель, ставил мне в гимназии низкие баллы за поведение. Квартира как раз напротив номеров Лянде.

— Хочешь ему в окошко стрельнуть под шумок? — предположил Лыков.

— Заслужил, околелый черт!

— Я тебе стрельну, балабол, — рассердился начальник. — Что о нас Алексей Николаич подумает?

— Я думаю, как на самом деле брать «царевских», — ответил питерец. — Рисковать жизнью Сергея Маноловича нельзя, он и без того по лезвию ходит.

— Ребята придут в номера, а там их встречу я, — хищно ухмыльнулся надзиратель. — Шмальну раз-другой в потолок. Вы подсобите из коридора. Сдадутся с перепугу!

— А если пойдут грудью на прорыв?

— Перестреляем к чертовой теще. Жалеть, что ли? Давно руки чешутся…

На этом секретное совещание закончилось. Коллежский советник сходил в картотеку и посмотрел материалы на Лонись-Лонского. Его звали Филипп Нецветайленко. Обыватель посада Азов смолоду ступил на кривую дорожку. За участие в ограблениях был на три года сослан в Енисейскую губернию. Бежал и поселился в Нахаловке, где сколотил банду из безработной молодежи. Умный, изобретательный, любящий сложные схемы отъема денег, Филипп поступил на службу к «царям». Григорий выделил его, поручив разработку крупных дел. Мошенничества, подделка документов, масштабные кражи на железной дороге — вот профиль Лонись-Лонского. По непроверенным данным, он организовал в Новочеркасске продажу липовых переводных билетов на заграничные банки. Тонкая работа, это не кошельки на улице срезать! Еще Лонской участвовал в преступлении, которое только что вскрыли в Москве и Одессе. Шайка аферистов присваивала выморочное имущество, то есть не имеющее наследников. По закону такое имущество поступает в казну. Ловкие ребята подделывали бумаги и завладевали земельными участками и даже банковскими счетами, получая их из сиротского суда. Нагрели казну на сто восемьдесят тысяч рублей! Последние новости о Нецветайленко были такими: он зачем-то ищет отставных телеграфистов. Неужели будет фабриковать фальшивые телеграммы? Говорят, в Привисленском крае такие случаи уже отмечены. Теперь начнутся и в Ростове?

Однако засада в номерах Лянде неожиданно была отложена. Блажкова вызвал полицмейстер и приказал решить вопрос с обувным магазином Хорватовых. Этот лучший в городе магазин кто-то регулярно обворовывал, счет похищенного шел на тысячи. Яков Николаевич был вынужден отложить другие дела. Вечером хозяева втайне от всех спрятали внутри торгового заведения двух сыскных агентов. И ночью туда явились незваные гости. Агенты арестовали их, и выяснилось, что Хорватовых обкрадывали собственные работники. А руководил ими недавно уволенный приказчик, который за последний месяц положил в сберегательную кассу две с половиной тысячи рублей…

На две засады одновременно сил маленькой сыскной части не хватило. Лыкову пришлось срочно вызывать своего помощника на внеочередное свидание. Сергей явился в трактир Борзенко и узнал, что его укрытие на Большом проспекте пришлось выдать бандитам. И там титулярного советника может ждать ловушка.

— Черт, а я за месяц вперед заплатил, — первым делом посокрушался он.

— Сегодня ночью ростовским сыщикам не до нас, — огорошил помощника шеф. — Ты уж не суйся пока к Лянде. Я сообщу, когда можно.

— Понял. Что еще нового?

Лыков рассказал Сергею про Лонись-Лонского.

— Тот хитрый, а вишь ты, и мозговитого привлекли тебя искать. Будь осторожен. Самый Царь, судя по всему, дал команду отомстить.

— Навряд ли он сейчас может себе это позволить, — самоуверенно заявил Азвестопуло.

— Отчего же?

— Пока вас не было, Алексей Николаевич, в городе кое-что переменилось. Стодесятники перестали прятаться. Давеча мы с помпой переехали в «Черный город».

— Куда? — не понял Лыков.

— В казармы завода «Аксай». Они крыты черным толем, потому и называются. Целый квартал там этих казарм. Мы поселились в той, где живут клепальщики. Разместились, можно сказать, по-семейному. Холостые работницы к нам в гости ходят, глазки строят — хорошо!

— Не боитесь, что «царевские» налетят?

— Они теперь слабы и напуганы, — ответил титулярный советник. — К нам приходил Семен Безкровный, родский [82] квартирных воров из Темерника. Нашей дружбы искал. Во как! Раньше он подчинялся Прохору Цареву, а теперь независимый маз. Есть и другие новости. Викентий Прийма, налетчик с Богатяновки, позвал меня на встречу. Мы выпили как следует и договорились, что друг другу не мешаем.

— Что это значит? — заинтересовался коллежский советник.

— Люди разбегаются из-под руки последнего «царя», — объяснил Сергей. — Как кончился Прохор, подчиненные ему шайки остались без начальства. Теперь каждый сам за себя. Прохора сложили мы, Чертов отряд. Сегодня наша репутация в обоих городах выше неба. Все хотят с нами дружиться.

— А Григорий Царев, думаешь, с этим согласится?

— Он не при делах. Самый Царь давно уже отбился от силовых акций. У него в рукаве воры и мошенники, а не налетчики. Ему теперь засаду послать в номера Лянде — целая проблема. Никто не пойдет.

— Смотри не зазнайся, — предостерег помощника шеф. — Ростовские ребята лихие, им пришлых из Одессы не нужно. Сами с усами.

— С Чертовым отрядом сразиться? Кишка тонка. У нас, кстати, пополнение. Пришел парень, он бывший эвзон, и попросился на службу.

— Эвзон?

Азвестопуло пояснил:

— Эвзонами называются солдаты греческих горно-стрелковых батальонов. Это отборные люди, и служба у них огнёвая: борьба с разбойниками, контрабандистами, охрана границ в горах. Зовут парня Георгий Капетанаки. Между прочим, он племянник директора Ростовской мужской гимназии, действительного статского советника! Воевал в последней войне с Турцией в девяносто седьмом году, был тяжело ранен, получил чин капрала. Но разочаровался в службе. Поступил к македонцам, участвовал в экспроприациях, еще одну пулю там поймал. И притом порядочный человек.

Лыков не удивился, что порядочный человек пошел в бандиты — он видел такое не раз.

— Так что скоро мы захватим Ростов, — констатировал грек. — Самый Царь, полагаю, складывает вещи, нечего ему здесь делать. Разбегаются людишки от Гришки, хи-хи…

Сыщики выпили чаю, затем Сергей вынул из кармана пачку банкнот и картинно бросил их на скатерть:

— Вот! Здесь ровно полторы тысячи, пересчитайте.

— Что за деньги?

— Забрал из кассы Среднего Царя. Это вам, на покрытие убытков.

— Утаил от Цецохо? — рассердился Алексей Николаевич. — За такое, если узнают, голову снимут.

— Не утаил, а взял на расходы, — успокоил шефа титулярный советник. — С разрешения всей хевры.

— А что сказал?

— Деньги якобы для взятки. Надо вызнать зорик, объект нападения. Значит, потребуется купить чиновника. Я думаю, подойдет сказка про почтовый вагон. А сумму назову такую, чтобы у Цецохо с товарищами в зобу дыханье сперло. Так их легче будет окрутить.

— Деньги для взятки — это хорошо, убедительно, — одобрил Лыков, убирая купюры в карман. — И полторы тыщи вернулись! А то я уж свои вручил Блажкову, чтобы он вернул ограбленным тобою фабрикантам. Про почтовый вагон тоже идея удачная, давай думать о деталях. На железной дороге Чертов отряд удобнее брать, там не будет случайных прохожих, значит, не будет лишних жертв.

На этом питерцы расстались. Азвестопуло направился к своим стодесятникам, а Лыков двинул в гостиницу. Он уже подходил к ней, когда сбоку мелькнула черная фигура. Сыщик кинулся в ближайший подъезд, одновременно вытаскивая браунинг. По счастью для него, раззява дворник не запер парадное. Укрывшись, Алексей Николаевич осторожно высунулся. Тут же в него выстрелили с улицы. Пуля прошла над самой макушкой и ударилась в стену. Он ответил дважды, но от волнения промахнулся. По сыщику начали палить слева, из-за театральной тумбы. Он взял себя в руки, прицелился — и на этот раз попал. Нападавший со стоном упал на мостовую.

Выждав немного, Лыков в сопровождении подоспевшего дворника выбрался на улицу. Вдоль Казанского переулка кто-то удирал, громко топая сапогами. Сыщик кинулся за ним, охваченный азартом. Но куда там — бандит попался резвый. Алексей Николаевич пробежал полквартала, напевая: «Ростов-на-Дону, Ставрополь-на-Волге, я тебя не догоню, твои ноги долги». Потом остановился, отдышался и пошел обратно.

Раненый сидел, зажав ногу и выжидательно глядя на сыщика:

— Ну, бей, сволочь!

— Зачем? — решил напугать его питерец. — И так повесят. За нападение на коллежского советника из полиции.

— У тебя на лбу, что ли, написано, что ты коллежский советник? — дерзко ответил бандит. — Я пограбить хотел. За это много не дадут.

— Кто тебя послал? Лонись-Лонской или Самый Царь?

— Не знаю таких.

— Кровью истечешь, дурак. Не вызову доктора, пока не скажешь.

Из ноги раненого тем временем сочилась кровь. Он попытался перетянуть ляжку собственным ремнем, но силы уже покидали налетчика. Лыков не выдержал и сам наложил жгут. Потом подобрал валявшийся в стороне револьвер бандита, и они вдвоем с дворником потащили его до извозчика. Уже за полночь, сдав пленного в Николаевскую больницу, Алексей Николаевич пришел в номер.

Нападение на него доказывало, что Самый Царь вовсе не так слаб, как решил Азвестопуло. Встревоженный питерец чуть свет отправился в сыскную. Но к Блажкову его не пустили: там заседали довольные обувщики, делили наградные. Наконец братья Хорватовы удалились, и Лыков рассказал Якову Николаевичу новости.

Коллежский регистратор тут же послал за пленным налетчиком Петра. Тот приехал в больницу и не обнаружил раненого. Оказалось, его час назад забрали свои! Лонись-Лонской обыграл сыщиков.

Еще умнее он поступил с Азвестопуло. Сергей обедал в шашлычной, когда к его столику подошел незнакомый человек. Похлопал себя по карманам и произнес:

— Я без оружия. Позвольте присесть?

— Сделайте одолжение, — кивнул грек, озираясь по сторонам.

— Я пришел один, — пояснил мужчина. — Моя фамилия Нецветайленко, звать Филипп Гаврилович. У меня к вам, Сергей Манолович, предложение.

— От кого?

— От Григория Ивановича Царева. Мы можем поговорить как умные люди?

— Давайте попробуем, — согласился грек. — Скажите, это вас называют Лонись-Лонской?

— Меня.

— И вы у Самого Царя заменяете мозжечок, верно?

— Навроде того, — чуть заметно усмехнулся «иван».

— Давно хотел с вами познакомиться, Филипп Гаврилович, — искренне заявил Азвестопуло. — Ну, о чем пойдет разговор? Самый Царь просит перемирия?

— Не угадали.

— Вот как? Ему желательно воевать?

— Опять не угадали, Сергей Манолович. Мой руководитель предлагает вам союз. Одноразовый, без долгих обязательств.

— Союз на один раз? Что-то новенькое. Поясните.

Лонись-Лонской некоторое время внимательно разглядывал собеседника, что-то про себя отметил и кивнул:

— Нас интересуют ваши навыки обращения со взрывчатыми веществами.

— В смысле?

— Да вы уж догадались, раз умный. Мы хотим предложить вам совместную экспроприацию. Идея и исполнители наши, бомбы ваши. Вон как в Тифлисе удалось. Чем мы хуже?

Грек задумчиво ковырялся в зубах, ничего не отвечая.

— Ну? Что-то не так? — спросил собеседник.

— Я убил у вас Хана Ивана. Участвовал в налете на фабрику синьки. А теперь Григорий Царев зовет меня в дело? За дурака держите, Филипп Гаврилович? А предлагали говорить как умные люди. Я смастрячу бомбы, после чего вы меня зарежете.

— Так думает Григорий Иваныч, — не стал отрицать Лонись-Лонской. — Но не я. Хочу свою игру вести, в которой Самому Царю места не останется. Вот, пришел договариваться.

— Да о чем же?

— Мы с вами объединимся, чтобы взять куш. Тут без Царева не обойтись, у него связи среди купечества. Пусть подыщет зорик и подготовит его. А мы… Мы с вами, Сергей Манолович, облебастрим дело и прочь из города. Григорию дулю, слам делим поровну.

— А если я не соглашусь?

— Советую согласиться. Это будет разумнее. Иначе Самый Царь даст команду убить вас безо всякого экса. А если прикинетесь, что согласны, то еще поживете.

— У вас на мушке? Это что за жизнь? — хохотнул Серега Сапер.

Нецветайленко начал раздражаться:

— Григорий сейчас от меня сильно зависит. Людей с мозгами вокруг него всегда было мало, а теперь и вовсе повывелись. Он сам не дурак, но хозяйство у него большое, на все внимания не хватает.

— Это вы к чему мне рассказываете?

— К тому, Сергей Манолович, что в ближайшее время последний Царь будет делать то, что я ему скажу.

— А мне от этого какая выгода?

— Объясняю вам, объясняю, а вы не слушаете. Зорик! Вот что самое интересное. Судя по намекам, речь идет о Владикавказской железной дороге. У них есть канцелярия контроля сборов — место, куда ежедневно свозят выручку со всех касс. Примерно раз в неделю накопленную сумму отправляют в контору Государственного банка. У Григория внутри канцелярии есть свой человек.

Азвестопуло отодвинул тарелку:

— Продолжайте.

— Ну наконец-то! Деньги возят не каждый день, и суммы бывают разные. Нужно знать, когда будет много.

— А много — это сколько?

— В табельные дни приток больше. Кроме того, подходит время платить за казенное жилье. Значит, повезут до трехсот тысяч.

— Ого! — грек воодушевился. — Теперь стало интересно. Может быть, пива?

— Лучше чаю, — ответил собеседник. — Так я продолжу. Григорий узнает точный день и сумму, а еще выделит людей.

— Они-то меня и зарежут, когда все будет сделано?

Нецветайленко терпеливо сказал:

— Я понимаю ваши сомнения. Поэтому предлагаю вот что. На дело идем вчетвером. Вы берете одного человека, которому доверяете. И я иду с напарником. Двое на двое, силы равны. После экса тырбаним дуван [83] и сразу разбегаемся. В Ростове после такого грохота все одно житья не дадут.

— Вчетвером? Хм…

— Возьмите новенького, эвзона, он вроде бы надежный.

Азвестопуло нахмурился и перешел на «ты»:

— Откуда знаешь про эвзона? Подобрались ко мне?

— Городишко у нас маленький, все быстро становится известно, — уклончиво ответил бандит. — Ну, убедил?

— Сколько будет человек конвоя?

— Кассир с помощником не в счет. Они хоть и при револьверах, но не бойцы, сразу стухнут. Кучер тоже за казенные деньги под пулю не полезет. Остаются казаки. Их обычно четверо. Тут-то твоя бомба и пригодится. Помнишь, что в Фонарном было?

— Я там не был, откуда могу помнить? — раздраженно ответил грек.

— Газеты надо читать, там много интересного пишут. Так вот. Карету с деньгами, которую грабили в Фонарном переулке, охраняли шесть конных жандармов. Но, когда кинули бомбы, их лошади перепугались и понесли. Только жандармов и видели… Вернулись они к шапочному разбору.

— Ага. Но тут казаки, у них лошади приучены.

— К стрельбе — да, но не ко взрывам, — возразил бандит.

Азвестопуло принялся чесать голову в крайней задумчивости.

— Да… Соблазнительно поешь, Филипп Гаврилыч. А чевой-то я тебе не верю.

— И я тебе не верю. Оттого хотя бы, что вижу первый раз в жизни. Как и ты меня.

— Вот-вот…

— Что же, нам из-за этого от денег отказываться? Я ведь, Серега, могу и сам все сделать, без тебя. Если станешь мозги канифолить.

— А четырех казаков в одиночку сложишь? Или с напарником? По два на брата — тьфу делов!

Нецветайленко помолчал, сдерживая раздражение, потом спросил:

— Чего ты хочешь?

— Гарантий.

— Какие гарантии при налете? Что угодно может случиться.

— Это я понимаю. Но риски можно уменьшить. Как повезут деньги? Сколько будет мест?

— Откуда я знаю? — вспылил Лонись-Лонской.

— Узнай. Потом, нам понадобится экипаж. И место, где будем деньги делить, чур выбираю я.

— Согласен.

Услышав это, грек несколько успокоился.

— Знаешь, а я ведь со своим отрядом тоже про экспроприацию думал. Тут ты…

— Два экса не получится.

— Да я понимаю! Один-то дай бог выгорит. Но что я скажу мужикам?

— Поводи за нос, а как все кончится, плейтуй[84], — посоветовал бывший азовский обыватель. — Пока же пусть думают, что ты про иху честь зорик готовишь.

— Слушай, Филипп Гаврилович, а что ты скажешь Самому Царю?

— Скажу, что ты ломался, опасался, а потом согласился. Когда узнал, что нас будет двое на двое.

— И он поверит?

— Поверит. Я же скажу дальше, что прибуду с дуваном в укромное место, где «царевские» возьмут вас обоих в ножи. На самом деле поедем туда, куда ты скажешь, но об этом Григорию знать необязательно.

Азвестопуло насупился:

— А не боишься, что в том месте нас будет ждать весь мой отряд?

— Зачем тебе это, Сергей Манолович? Чтобы со всеми поделиться?

— Ну хорошо. А если мы с эвзоном нападем на вас?

— Это я допускаю, — серьезно ответил «иван». — Будем с товарищем настороже. Но у меня тоже ведь есть гарантии.

— Какие?

— Часть суммы окажется не в купюрах, а в долговых бумагах. Их отдай мне, я в Армавире быстро оберну в деньги. Лаж такой, что меньше не бывает.

— Хм. Ну… пусть так. Когда быть готовым?

— Ты о том, когда бомбы мастерить? — усмехнулся Нецветайленко. — Начинай прямо сейчас. Не пропадут.

Глава 17

Самый Царь и сыщики

Несколько дней прошли в относительном спокойствии. Ночью бандиты напали на контору городского водопровода. Они стали ломать окна казенной квартиры инженера Мамлина. Тот не испугался и дал в ответ несколько выстрелов. Не ожидавшие отпора грабители убежали.

В Шестом участке четырнадцатилетняя девочка плеснула в лицо помощнику пристава Бару раствор карболовой кислоты. Явилась в присутствие, пряча что-то под кофтой, спросила у городового, который тут Бар. Все ее видели, и никто ничего не заподозрил. В результате левый глаз у помощника пристава вытек. Калека остался с больной женой и тремя маленькими детьми на руках. Преступница — крестьянка Анна Косиневская — отказалась объяснить мотивы своего изуверства; Бар тоже молчал…

В Первом участке отличился околоточный надзиратель Перфильев. Он зашел в трактир Лунина на Старом базаре. Там двое играли на биллиарде. Люди как люди, но опытный полицейский что-то заподозрил. Он приказал игрокам предъявить документы. Один показал, а второй заупрямился. Перфильев велел обоим следовать в участок. Занозистый мужчина взял с подоконника зонт и пошел к выходу. А на улице выхватил спрятанный в зонте револьвер и открыл стрельбу по околоточному. Однако тот не растерялся, обезоружил нападавшего и доставил обоих игроков в полицию. Это оказались рецидивисты, выслеживавшие добычу. В номерах при трактире проживал помещик, только что получивший по решению суда крупную сумму денег. На него и хотели напасть бандиты, да не успели — нарвались на Перфильева.

Воспользовавшись временным затишьем, начальство отправило Блажкова в командировку. В Ростовском округе появилась новая банда. Ее составили жители Толстовского хутора, расположенного между станицей Гниловской и хутором Недвиговским. В степи на Мокром Чулеке они убили пятерых углекопов. Яков Николаевич справился за два дня — все злодеи были выявлены и арестованы.

Тем временем в самом Ростове произошло неприятное для питерцев происшествие. Члены Чертова отряда Царук Аджибабов и Яков Бородавкин ограбили баркасника. Тот возвращался вечером из цирка, когда на него напали. Бандиты забрали пиджак, срезали часы и потребовали кошелек. Баркасник заартачился — и получил удар ножом. Выходило, что беглые арестанты, находящиеся под наблюдением полиции, ранили человека.

Азвестопуло топал ногами и орал на виновных:

— Я же говорил: сидеть тихо! Никакой крови до экса! Вам что, дуракам, мало того, что мы взяли у Среднего Царя? Ради трех рублей решили на нас сыщиков навести?

Бородавкин с Аджибабовым каялись и обещали быть ниже травы. Но факт оставался фактом: внедренный в банду «демон» не сумел удержать ее от преступления.

На конспиративной квартире состоялось очередное секретное совещание. Кроме Блажкова, никто из ростовского начальства не знал о внедрении Сергея. Еще знал Петр Англиченков, но он к начальству не относился. Как быть? Пришлось вызывать на распеканцию титулярного советника. Тот явился расстроенный, не похожий на себя.

— Вот лупоносы! — сказал он в сердцах. — Как нянька, сижу при них с утра до вечера. Стоило отлучиться, они сразу за ножи…

— Вы обещаете, что больше такого не повторится? — спросил Блажков. — Иначе мне придется арестовать всю хевру, и тогда операции конец.

— Не надо, Яков Николаевич! — вскричала молодежь.

— Недолго осталось, еще чуть-чуть потерпите! — добавил Азвестопуло.

Коллежский регистратор их не слушал, а смотрел на Лыкова. Тот понимал коллегу. Положение у Блажкова трудное. Совершено вооруженное ограбление, ранен человек. Главный сыщик знает, где искать негодяев, но не трогает их. Если об этом проведает начальство, головы не сносить. Тем более что операция по уничтожению банды ни с кем наверху не согласована. И никто не может дать гарантий, что дикие, давно преступившие край стодесятники будут сидеть тихо…

— Давайте уведем их из города, — предложил Алексей Николаевич. — Пусть спрячутся в какой-нибудь дыре и не кажут носа. До самого якобы экса. Сергей, скажешь им: сами виноваты, не могли удержаться, будете теперь в глухомани клопов кормить.

Это был хороший вариант, и Блажков скрепя сердце на него согласился. Следующей же ночью стодесятники покинули «Черный город» и перебрались в станицу Аксайскую, в двенадцати верстах выше по правому берегу Дона. Азвестопуло ездил оттуда в Ростов, «готовил» экс. Он брал с собой лишь одного Капетанаки. Эвзон нравился титулярному советнику, и тот решил спасти его от участи остальных членов банды. Когда Сергей сказал об этом шефу, Лыков ответил коротко:

— Тебе решать. Только не ошибись.

Вывод беглых из Ростова вдруг оказался весьма кстати. У них были развязаны руки для операций в округе. Нецветайленко передал Сереге Саперу списки ближайшего окружения Самого Царя: фамилии, приметы, адреса. Оставшись один, тот заменил охрану и приблизил к себе земляков из Гниловской. В течение недели в окрестностях станицы обнаружили один за другим пять трупов. Один лежал в камышах, второй висел на вербе, а еще трое валялись прямо в степи. Григорий Царев понял, что кольцо вокруг него сжимается. Он хотел бы сбежать в горы к чеченским кунакам, но его держал экс. Атаман торопил Лонись-Лонского, а тот грамотно отнекивался.

В двадцатых числах июня таганрогская полиция прислала телеграмму. На пароходе, спустившемся из Ростова, нашли корзину из белого тростника. Оттуда сочилась кровь и доносился смрадный запах. В присутствии судебного следователя корзину вскрыли и обнаружили внутри труп неизвестного лет двадцати пяти, избитого и задушенного. Тот был в белье и белой сорочке, руки чистые, с ухоженными ногтями. Документов у убитого при себе, разумеется, не было. Но имелась особая примета: три родинки на левой щеке, размером с конопляное зерно.

Англиченков на паровой шхуне «Ваня» отправился в Таганрог и привез оттуда труп. Его поместили в анатомический покой городской больницы, сфотографировали, дактилоскопировали и попытались выяснить личность. В полицейской картотеке неизвестный не значился. Сыщики обходили злачные места, показывали карточку — бесполезно. Наконец загадочным покойником заинтересовался Лыков. Он внимательно осмотрел тело и заявил Блажкову:

— Запросите данные на всех недавно демобилизованных солдат четвертых рот саперных батальонов.

— А это что за роты? — удивился Яков Николаевич.

— Военно-телеграфные.

— И при чем тут наш мертвяк?

— У него подушечки на пальцах, какие бывают у машинистов пишущих машин. А еще у телеграфистов.

— Эх-ма! Я и не заметил.

Через несколько часов догадка Лыкова подтвердилась. В полицию пришла мещанка и подала явочное прошение о пропаже сына. Тот вернулся месяц назад с действительной службы. Был военным телеграфистом в Либаве и здесь собирался устроиться на почту. Но парня сбил с панталыку какой-то лихой человек. Уводил его из дому, а возвращался вчерашний солдат поздно и пьяный. Откуда-то у него появились большие деньги, раз даже мать видела сотенную бумажку. Она пыталась отговорить сына от дурных знакомств, да не успела… По всем приметам, лихой человек был Лонись-Лонской.

Питерец сказал ростовцу:

— Помните, Яков Николаевич, те случаи? Когда с банковских счетов снимали деньги по поддельным телеграммам.

— Помню. Три раза было, на общую сумму почти пятьдесят тысяч. Думаете, это он стучал телеграммы?

— Скорее всего. Сделал свое дело и стал не нужен. Жулики научились накидывать на провода вставку от переносных аппаратов, эта мода пошла с Польши. У вас первооткрыватель Лонись-Лонской. Думаю, он и убил парня. Сам или поручил кому. А приказ отдал Григорий Царев.

— Сволочи… — пробормотал сыщик. — Надо их прекратить, давно пора.

— И я думаю, что пора, — согласился Алексей Николаевич. — Сегодня у нас очередная встреча с Сергеем Маноловичем. Приходите в трактир Борзенко к одиннадцати, возьмите с собой Петра Павловича. Пора играть эндшпиль.

— Чего?

— В шахматах так называется заключительная фаза партии.

— А… Оружие-то с собой брать? Или хватит одного Пети заместо оружия?

Лыков удивился:

— Я в вашем благословенном городе всегда пистолет с собой ношу. После того случая. Даже когда спускаюсь в буфет выпить кофею… А вы разве иначе?

— Да я кофе не пью и по номерам не шастаю, — ответил коллежский регистратор с иронией. — На задержание наган беру, а так зачем рвать карманы?

— Ну-ну…

— В случае чего Петька-скуловорот прикроет. Он как даст кулаком! И конец мазурику.

Лыков сел напротив, посмотрел коллеге в глаза:

— Яков. В самое ближайшее время мы прикончим всю главную мразь в твоем городе. Ты это понимаешь?

— А то как же.

— Законом такие «операции» не предусмотрены. Мы сильно, очень сильно рискуем.

— И это понимаю.

— И ты готов, когда придет время, нажать на спуск?

Блажков хмыкнул:

— Думаешь, раз коллежский советник из Питера, то один такой решительный? У нас тоже к «царю» счеты есть.

— При аресте все мы можем, когда они сопротивляются. Это легко, это совесть не тревожит. А если Григорий на колени упадет, пощады запросит?

Яков Николаевич пристально посмотрел на собеседника, словно только что его увидел:

— А как вышло, Лыков, что ты нас к такому делу подвел? Говорил, что перебьем одних уголовных руками других. А теперь, чую я, иное готовится. Сам замараешься, и мы с тобой заодно. Так? Ты ведь изначально это знал?

— Я замараться готов, — ответил питерец. — В чистоплюях никогда не был. Могу без тебя обойтись, если дрейфишь. Мы с Сергеем справимся сами.

— Тут не страх, тут другое, — вздохнул ростовец. — Я же полицейский, должен правосудие охранять. А здесь кривосудие.

— Я тоже полицейский.

— Дело, что мы задумали, паршивое. Неправильное дело. Заменять собой закон — так можно далеко зайти.

— А куда деваться, Яков? Твои «цари» давно обставились помощниками, адвокатами, посредниками. До них законным путем никогда не доберешься. Никогда — понимаешь? И что, спускать? Пусть и дальше людей убивают? Помнишь Тусузова? Шестнадцать человек погубил и в лицо нам смеется. Вот такое казенное правосудие.

Лицо Блажкова сморщилось, как старое яблоко, но он ничего не ответил. Долго молчал, вздыхал, курил дешевую папиросу. Потом потушил окурок и спросил:

— Эндшпиль называется?

— Да.

— Я приду. С оружием.

Азвестопуло сидел в номере с какой-то модисткой, когда в дверь деликатно постучали. Затем просунулся эвзон:

— Там который из Сибири.

— Скажи — сейчас спущусь.

Сергей вошел в буфет, навстречу ему поднялся Нецветайленко:

— Здорово.

— Здорово. Надеюсь, ты не просто так меня от бабы оторвал?

— Дело есть.

Они сели, и бандит заговорил:

— Все готово, деньги повезут завтра в одиннадцать.

— Сколько?

— Двести восемьдесят шесть тысяч с мелочью.

— Годится. Место то самое?

Контора Государственного банка находилась на Смирновском спуске. Серега Сапер с Нецветайленко наметили для нападения угол Тургеневской и Кривого спуска.

— Оно, — кивнул бандит. — А твое место где? Где будем дуван делить?

— Я тебе завтра скажу, перед налетом.

— Не веришь?

— Нет, не верю.

Лонись-Лонской набычился и сказал:

— Имею предложение.

— Сейчас?

— Завтра поздно будет.

— Ну давай.

— Ты понимаешь, Сергей Манолович, что Самый Царь станет нас искать? Если мы возьмем деньги и сбежим из города.

— Как пить дать станет.

— Так вот. Давай его сегодня грохнем.

Азвестопуло не удивился.

— Сам тебе хотел это предложить, — ответил он. — Гришка свое дело сделал, зорик сыскал. Зачем он нам теперь?

Лонись-Лонской обрадовался:

— Значит, по рукам?

— По рукам.

— Самый Царь теперь слаб, — начал оправдываться «иван». — Опять же, нам хвосты ни к чему.

— Ты вот что, Филипп Гаврилович. Скажи ему, что я хочу познакомиться. Нынче же вечером, чтобы долю свою обсудить. Там мы и…

— Уже сказал, — ответил Лонись-Лонской.

— Да? Молодец. И что?

— Он ждет нас с тобой в полночь.

— Где?

— У него квартира в Кузнечной улице, под строящимися скотобойнями. Дом номер три.

— Охраны там сколько?

— Дворник, его помощник и еще внутри человек.

— Решительные люди? — спросил Серега Сапер. — Пойдут они за хозяина на ножи?

— Дворник пойдет. Он из Гниловской, приятель с братьями Царевыми с молодых ногтей.

— Пришьем его. А двое других?

— Те убегут, — отмахнулся бандит. — Но лучше бы и их. А то начнутся разговоры, нам они зачем?

— То есть всех троих надо списать?

— Шваль, что ли, жалеть? Она и есть шваль.

Азвестопуло отвернулся к окну, по лицу его пробежала тень.

— Чего ты?

— Да троих убить… Справимся ли?

«Иван» пожал плечами:

— Делов-то. Они будут тебя опасаться, а не меня. Я-то свой. Повернешь дворника спиной ко мне, дальше мое дело.

— Ладно. Так вдвоем управимся? Или мне взять Капетанаки?

Лонись-Лонской задумался.

— Эвзона? Ну, нехай во дворе постоит. Ежели кто выбежит, пусть бьет наповал.

Однако события в доме номер три по Кузнечной улице стали развиваться иначе. В половине двенадцатого ночи к воротам подошел Лыков. Его словно дожидались — из калитки тотчас выскочил огромного роста детина.

— Кто таков?

— Квартирный налог уплачен?

— Че? — опешил парень и тут же полетел на землю от удара в челюсть. Коллежский советник перешагнул через дворника, а навстречу ему уже спешил помощник. Он был всего на вершок ниже приятеля.

— А…

— На!

Высунувшись на улицу, Алексей Николаевич тихо свистнул. В ворота быстро шмыгнули двое. Англиченков склонился над охранниками:

— Красиво лежат!

— Скоро очнутся. Лучше связать их.

Петр заковал в наручники одного, а Блажков второго. Дворников оттащили в чулан и закрыли дверь снаружи на засов.

— Остался последний, — прошептал Лыков.

Надзиратель взмолился:

— Дайте я, а то все вы да вы!

— Ну валяй.

Англиченков устремился по лестнице на второй этаж. Там послышалась какая-то возня, но быстро прекратилась. Начальники степенно поднялись наверх и увидели последнего из охранников. Тот сидел в углу с ошарашенным лицом и тихо скулил. Не имеющий чина занес над ним кулак. Хрясь! Парень распластался на полу.

Лыков шагнул в комнату, освещенную слабой керосиновой лампой. Надзиратель все-таки нашумел, и Григорий Царев стоял настороже возле окна. Увидев питерца, он ринулся к другой двери. Но в нее уже входил Блажков. Сильным толчком коллежский регистратор вернул атамана на место. Три сыщика обступили Самого Царя. Тот поднял руки:

— Сдаюсь без сопротивления!

Англиченков ответил:

— Мы сегодня пленных не берем.

Это было сказано таким тоном, что атаман сразу побелел. Он сел на пол и закрыл голову руками:

— Отпустите меня, я уеду и никогда больше здесь не появлюсь. В комоде деньги, много. Возьмите и уходите. Утром уже меня не будет в Ростове!

— Вот скотина… — пробормотал Яков Николаевич. — Шиш тебе. Пора, собирайся к своим братьям.

— Пощадите! — продолжил канючить бандит. — Все заберите, я тайники покажу, там сотни тысяч! Только отпустите, никто никогда меня больше не увидит!

— Не увидит, это точно, — буркнул Англиченков. — Ты, когда моего племяша убивал, о возмездии не думал? А когда сестру Якова Николаича резал, тоже считал, что обойдется? А вот не обошлось. Столько людей через тебя умерли. Надоел. Сдохни.

Он сверху сильно двинул Царева по макушке. Тот охнул, но рук не убрал. Тогда Блажков крепко схватил его за запястья. А Петр взял за горло и стал душить…

Лыков растерялся. Помогать ростовцам? Однако те справлялись без него. Он тоже хотел ухватить вырывавшегося бандита. Но Яков Николаевич процедил сквозь зубы:

— Не надо.

Через минуту все было кончено. Сыщики нависли над Царевым. Питерец спросил:

— А мне чего не дали?

— Наша грязь, нам и убирать, — отрезал Блажков.

— Да, вам в Петербурге хватит, — поддакнул его любимчик. — А дома мы уж сами.

Главный преступник Ростова выглядел страшно: лицо посинело, язык вывалился наружу.

— Тьфу! — сплюнул на пол коллежский регистратор. — Такой город испоганил, тварь.

Тут снаружи послышались шаги.

— Это Лонись-Лонской! Разошлись по углам, — скомандовал Лыков.

Сыщики не успели сделать и шагу — за дверью грохнуло. Мешая друг другу, они бросились в коридор. На площадке бился в конвульсиях человек с простреленной головой, а над ним стоял Азвестопуло с дымящимся маузером в руке. Лицо у «демона» было жуткое…

— Что случилось, Сережа? — крикнул коллежский советник. — Ты не ранен?

— А? Что?

Грек поднял глаза, обвел всех невидящим взглядом. Потом наконец заговорил:

— Он догадался, пришлось бить его со спины.

— Лонись-Лонской?

— Да. Мы вошли, а дворников нет. Поднялись сюда, и опять никого. Тут Филипп все понял, медлить было нельзя.

— Да черт с ним! — рявкнул Блажков. — Нашел из-за чего переживать. Тащи его в комнату.

Азвестопуло с Англиченковым занесли труп «ивана» внутрь и бросили возле Царева.

В полной тишине сыщики стояли и смотрели на дело своих рук. Настроение у всех было поганое. Наконец Лыков сказал:

— Дрянь занятие, но надо его закончить. Яков, Петр, вы ступайте. Караульщики не должны вас видеть.

Ростовцы удалились, не говоря ни слова. Питерцы выждали немного и высунулись в коридор. Охранника там уже не было, он сбежал.

— Пойдем тех освободим.

Сыщики спустились вниз. Пленные пришли в себя и ногами пытались выбить дверь чулана. Лыков отодвинул засов:

— Смирно, блошиное семя!

Вентерюшники отскочили к стене, на лицах отразился ужас. Алексей Николаевич снял с них наручники и скомандовал:

— Брысь! Чтобы я вас больше не видел никогда.

Еще через минуту Лыков с Азвестопуло вышли на улицу. Было тихо, только где-то свистел паровоз.

— Надо драпать, — озабоченно напомнил титулярный советник.

— Да, Сережа, идем, — согласился шеф. — Хочу напиться. Жалко, водка у Блажкова в шкафу; где мы сейчас другую найдем?

Глава 18

Эндшпиль

Ростов ахнул и притих. Придушили последнего из Царевых, и непонятно было, кто это сделал. Полиция провела обыск и обнаружила в доме рассованные по тайникам двести тысяч рублей. Убийцы не взяли ни копейки. Может, их спугнули? Не удалось найти никого из охраны. Вроде бы ночного градоначальника Ростова караулили трое. Но все как в воду канули. А труп рецидивиста Нецветайленко с пулей в голове еще больше запутывал следователя. Тот пришел к выводу, что имела место бандитская свара. Самый Царь поссорился с подчиненным; возможно, не поделили деньги. «Иван» оказался непрост: он огрызнулся и удавил начальника. На шум подоспели охранники, пристрелили злодея, после чего сами сбежали.

Выдвинув эту версию, следователь остался очень доволен собой. Он поручил начальнику сыскной части собрать доказательства. Тот не подвел и в два дня раскрыл преступление. Дворник, из одной с погибшим станицы, отомстил за хозяина. Он был известен своей верностью фамилии Царевых. И когда увидел, как убивают Григория, схватился за пистолет. Бедолага не смог простить себе, что опоздал его защитить, и уехал прочь из города. Ищи его теперь… Власти с легким сердцем закрыли дознание. Уголовные перебили друг друга? Ну и хорошо.

Питерские сыщики не видались с ростовскими два дня. Когда Лыков пришел наконец на Дмитриевскую, 28, Блажков встретил его холодно. Но в целом они договорились. У Якова Николаевича добавилась на лбу новая суровая складка. Самое удивительное, что, когда явился Англиченков, та же морщина обнаружилась и у него. Вечером коллежский советник увиделся с Сергеем Азвестопуло и заметил на лице помощника такую же. Нелегко убивать людей, даже если они не люди вовсе…

— Отставить сопли, — скомандовал Лыков, как старший и в чине, и по возрасту. — Дело еще не закончено. Господин титулярный советник, докладывайте.

Азвестопуло сообщил следующее: Чертов отряд находится в состоянии полной боевой готовности. Объект для экспроприации — почтовый вагон, который якобы проследует по товарной ветке Юго-Восточной железной дороги. Стодесятники ждут от Сергея точного времени. Перед мостом через Кизитиринку есть семафор. Если загорится красный, поезд остановится. Почтовый вагон прицеплен к тендеру, тут-то на него и нападут.

— А на самом деле что будет? — спросил Блажков.

— Взаправду? Взаправду они подорвутся на собственной бомбе.

— Все?

— Это уж как получится, — развел руками Сергей. — Кто уцелеет, того придется добить. Или взять в плен.

— Еще шесть человек казнить? — сиплым голосом уточнил коллежский регистратор. — Мало тех?

— Вас зовут Алонсо Кихано Добрый? — язвительно спросил Лыков.

Яков Николаевич покосился на помощника. Тот пояснил:

— Это имя Дон Кихота по паспорту.

— А…

Коллежский советник обратился к ростовцам:

— Чего вы? За зверье переживаете? Был такой философ, Паскаль. Он писал: «Справедливость без силы — одна немощь».

— Недоговариваете, ваше высокоблагородие, — поддел его не имеющий чина. — Там дальше сказано: «Сила без справедливости тиранична».

— Ишь какой начитанный. Считаешь, я тиран?

Лыков повернулся к своему помощнику. Тот ответил просто:

— А мне жалко масалок.

— Пусть вернутся в Сибирь, — предложил Англиченков. — Можно ведь так бомбу взорвать, что оконтузит, но не убьет. Если захотеть.

— Я не против, — сразу сказал Алексей Николаевич.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул «демон». — Одного человека я пошлю наблюдать за семафором. Самого приличного.

— Ему фамилия Капетанаки? — уточнил начальник сыскной части.

— Да, племяш вашего директора гимназии.

— В чем сейчас заминка? — продолжил расспросы Блажков.

— В бомбе, — ответил грек. — День-два у меня на нее уйдет. Вы пока готовьтесь. Вот, глядите…

Он вынул из кармана план Нахичевани.

— В конце набережной стоит сад Черчепова. Вход туда всегда открыт. Место безлюдное, то что надо. От него до моста через Кизитиринку идти десять минут.

Сыщики столпились вокруг и слушали.

— Мы приплывем из Аксайской, — продолжил Сергей. — Я заведу их в сад, заодно выгоню оттуда всех посторонних. Вручу Цецохе бомбу. И мы с Капетанаки уйдем к семафору, остальные будут нас ждать. Дальше кому как повезет.

Блажков нахмурился:

— Вот здесь мойки Мелкопова-Езекова. Там всегда люди. Могут пострадать при взрыве.

«Демон» начал спорить, что мойки далеко, бомба не такая сильная и дотуда не достанет. Однако главный ростовский сыщик был неумолим:

— Опасность есть, и я не могу допустить, чтобы рисковали невиновные.

Выручил Англиченков. Он предложил:

— Мы придем туда завтра с помощником пристава по санитарной части и закроем лавочку. К Мелкопову куча претензий: разводит антисанитарию, сливает в Кизитиринку грязные стоки. Когда появятся стодесятники, там будет пусто.

Такой вариант всех устроил.

— А случайные прохожие? — не унимался Яков Николаевич.

— Когда они увидят наши добрые лица, всех как ветром сдует, — пообещал «демон».

— Убежать-то они убегут, но позовут городового.

Молодежь загалдела.

— Дядя Яша, — зло спросил надзиратель, — часто у нас народ полицию зовет?

— А вдруг попадется какой дурак?

— Не успеет, взрыв случится сразу, как мы уйдем, — возразил титулярный советник.

— Я оденусь постовым и встану поблизости, — предложил Англиченков. — Пусть ко мне обратятся, ежели что. А я им объясню.

И план был принят.

После этого у Блажкова состоялся неприятный разговор с Ракогоном. Начальник вызвал Порфирия и объявил:

— Я все знаю.

— Что «все»? — насторожился предатель.

— Что ты встречался с Нецветайленко и продал ему сведения о Сереге Сапере.

— И что дальше?

— Под суд пойдешь.

К удивлению Блажкова, Ракогон не испугался. Он сел поудобнее, даже положил ногу на ногу.

— Под суд — это вряд ли…

— Отчего же вряд ли?

— Вы, Яков Николаевич, сначала телефонируйте начальнику охранного отделения подполковнику Карпову. Он все объяснит.

— Что он мне может объяснить? — вспылил коллежский регистратор.

— Карпов знает, что.

Блажков велел соединить его через телефон с охранным отделением. Карпов взял трубку:

— Что случилось? Мне некогда.

— Тут у меня сидит надзиратель сыскной части Ракогон…

— И что с того?

— Он вел недозволенные разговоры с погибшим недавно рецидивистом Нецветайленко. Без моего ведома. Я хочу его уволить без прошения, а Ракогон заявляет, будто вы мне что-то должны объяснить.

— Ну?

— Что «ну»? — рассердился Блажков. — Приезжайте и объясняйте. А то ведь я выгоню эту дрянь.

Карпов тоже рассердился:

— У вас что, мания величия? Подполковники к коллежским регистраторам не ездят. Сначала подрастите в чинах.

— И что мы будем делать? Ракогон ваш агент или как?

— Нашли о чем спрашивать в фонический аппарат! Да, с Нецветайленко Ракогон встречался по моему поручению. На остальные вопросы я отвечу в своем кабинете. Приезжайте, но не раньше чем через два часа — сейчас мне некогда.

Блажков бросил трубку, на нем не было лица.

— Ты чего, паскуда, решил меня с жандармами поссорить? — заорал он на подчиненного.

Тот спокойно ответил:

— Они приказали, я исполнил.

— Приказывать тебе они не имеют права! Пусть разговаривают со мной.

— Да неужто? Жандармы в нашей стране имеют право на все, сами знаете.

— Ты должен был поставить меня в известность. Доносы им писал на своих товарищей? Так?

— А хоть бы и писал! — огрызнулся надзиратель. — Уволите меня за это? Руки коротки. Жандармы вас раньше выгонят, если будете перечить. Терпите. Христос терпел и нам велел…

Яков Николаевич все-таки поехал на Рождественскую, 38, и вышел оттуда как оплеванный. А Ракогон остался служить в сыскной части.

Тем временем в Чертовом отряде прошло последнее совещание. Серега Сапер нарисовал на листе бумаги картинку, как все будет. Его товарищи расселись вокруг.

— Значит, вот это вагон. Он состоит из двух половин. В левой находится охрана: пять солдат при ефрейторе. Они посменно дежурят, так чтобы на посту всегда стояли двое. Понятно?

— Понятно, дальше валяй.

— В правой половине живут почтовики. Их обычно трое.

— Почтовики при оружии? — спросил Тер-Якопянц.

— Да, с наганами.

— А солдаты с винтовками?

— Не с рогатками же. Конечно, с винтовками. У начальника караула еще и револьвер.

— Так что, выходит, девять вооруженных людей?

— Мкртчич, все верно. Их девять, а нас восемь. Ты куда клонишь, не пойму?

— Много… Если к тому же храбрые попадутся, как мы их возьмем?

— На это есть бомба. Я ее снаряжаю. Помнишь, мы в магазине забрали волчью картечь? Когда она разлетится по вагону, на ногах никто не устоит. Если даже не возьмет картечь, повалит взрывная волна.

Тут вдруг заговорил Капетанаки:

— Жалко мужиков. У них жены-дети… Давайте сначала предложим им сдаться. Иначе, скажем, бомба прилетит. А?

Стодесятники рассмеялись все как один. Прокопий перекрыл своим басом общий хохот:

— Простодыр ты, Жорка. Скажешь им, а они не согласятся. И что тогда? Пойдешь на штурм, а солдаты будут наготове? Как есть дурак.

Эвзон растерялся:

— Но ведь девять человек убивать! Побойтесь Бога!

Бандиты схватились за животы:

— Это еще кто такой? Покажи нам его, а то ни разу не видали! Он есть ли вообще, чтобы его бояться?

Азвестопуло цыкнул:

— Георгий, заткнись. Ты будешь возле семафора, все сделаем за тебя.

— Но…

— Я сказал, заткнись!

Капетанаки замолчал с обиженным видом. Атаман подмигнул мужикам и увел есаула в соседнюю комнату. Там на столе лежали части снаряда.

— Я взорву бомбу ударным способом, — стал объяснять Прокопию Серега Сапер. — Иначе никак: шнур Бикфорда или часовой механизм не годятся.

— Это почему?

— Сложно подобрать время. Когда точно подъедет вагон? Где он остановится, чуть ближе или чуть дальше от метальщика? Этого никто не знает.

Цецохо нахмурился:

— А ударный способ опасный?

— Придется стоять на расстоянии броска. Да ладно, не впервой! Внутрь я помещу кислотный взрыватель. Кислота в стеклянной трубке, как водится у эсеров. При ударе трубка разбивается, кислота попадает в гремучую ртуть и…

— Ты зачем мне это рассказываешь?

— Затем, — сказал есаул, — что бомбу я оставлю тебе. А сам пойду с Жоркой к семафору. Когда увижу, что все в порядке, оставлю его там и вернусь за вами. Заберу снаряд обратно, и чешем все к насыпи. Так что минут тридцать бомба будет у тебя. Не кидай, не тряси и никому не перепоручай. Пусть лежит под деревом. Близко к ней никого не подпускай!

— Понял. А ты не можешь с ней дойти до семафора? Боязно как-то; я ведь не сапер.

— И буду я полчаса ходить с этой штуковиной? А если кто увидит и спросит: что это там у тебя, на бомбу похоже?

— Значит, мне ее караулить?

— Прокопий, ты атаман. И доля твоя будет вдвое больше, чем у других. Крепись.

— Ладно, понял. Но что с твоим эвзоном делать? Как малое дитя. Зачем нам такой?

— Пусть стоит на стреме. Должен же кто-то подать сигнал.

За стеной послышалась возня, потом сдавленный крик.

— Что там такое? — встревожился «демон».

Цецохо отмахнулся:

— А! Ребята веселятся.

— Пойду посмотрю.

— Не ходи!

Азвестопуло почуял недоброе и высунулся в дверь. Там Папаяниди с Бородавкиным держали эвзона за руки и за ноги, а Добудогло его душил.

— Что вы делаете?!

«Демон» хотел вмешаться, но Прокопий схватил его сзади за плечи и не пустил. Подбежал Аджибабов и помог атаману. Сергей вырывался, но безуспешно. Через минуту эвзон был мертв.

В комнате стало тихо, только слышалось тяжелое дыхание бандитов.

— Это я приказал, — нарушил молчание Цецохо. — В таком деле слабак не нужен.

— Но зачем убивать-то?

— А куда его девать? Отпустить? Ты, Серега, меня не зли. Если увижу, что и ты слабак, отправишься следом. Иди, делай бомбу.

Спустя сорок восемь часов банда в полном составе прибыла в Нахичевань. Было раннее утро, с Дона наступал на берег плотный туман. Семь человек проследовали от пристани в сад Черчепова. Трое несли завернутые в рогожу карабины, замаскированные под лопаты. Маленький сад в это время пустовал.

Есаул огляделся, зябко повел плечами.

— Вроде тихо. Сидите здесь, не орите. Я быстро, туда-обратно.

— Возьми с собой Бородавкина, — приказал атаман.

— Сам разберусь, — грубо оборвал его Серега Сапер. Он осторожно положил под яблоню узел размером с арбуз, приказав: — Смотрите, не трогайте.

И пошел к выходу. Бородавкин покосился на атамана, но тот покачал головой:

— Переживает за эвзона. Сиди, пусть один сгоняет.

Затем обратился к остальным:

— Закуривай, ребята, только чтобы тихо. В случае чего мы землерабочие, рядчика [85] ждем.

Азвестопуло вышел из сада на Тридцать седьмую линию и двинул к речке. Невдалеке его ждал Англиченков, одетый городовым.

— Здорово, Серега. Когда сыграет твоя хлопушка?

— Вот-вот. Заткни-ка на всякий случай уши.

— Уже прям пора?

— Ну…

Договорить «демон» не успел. Шарахнуло так, что их чуть не повалило на землю. Над садом поднялся столб дыма, из окон домов вылетели стекла. Стаи галок взмыли с деревьев и закружились в испуге.

Первым в сад Черчепова прибежал Лыков. Он бродил по Второй Никольской, стараясь не привлекать внимания прохожих. Когда произошел взрыв, сыщик аж присел. Как сильно грохнуло! Похоже, Сергей после убийства эвзона раздумал жалеть бандитов.

Прямо у входа в сад валялась кисть руки, на которой было выколото «ВДБ». А ведь это значит Воронежский дисциплинарный батальон, подумал сыщик. Тогда рука принадлежит Прокопию Цецохо — именно у него, согласно учетной карточке, была такая татуировка.

Дальше картина была еще хуже. Шесть обезображенных трупов раскидало вдоль забора. То тут, то там попадались фрагменты тел. С деревьев свисали какие-то лохмотья — не то куски одежды, не то внутренности. Доски ограды были испещрены картечью, глубоко впившейся в дерево.

За спиной Алексея Николаевича послышался топот — это примчались не имеющий чина и титулярный советник. Ростовец с ужасом осмотрелся, и его замутило. Лыков вытолкал надзирателя обратно в калитку, велев:

— Стой здесь и никого не впускай. Понял?

Тот кивнул и затрясся. Его стало рвать, словно пьяного.

— Помоги Петру! — приказал коллежский советник Азвестопуло. Внутри него тоже подымалась мутная волна, но поддаваться было нельзя. Сыщик с трудом взял себя в руки и быстро прочесал сад. Подобрал два лежавших в пыли револьвера, оттащил к выходу карабины. Остальное оружие найдут потом при более тщательном осмотре, это докажет, что Чертов отряд готовил экс.

Наконец прибыли пожарная команда, наряд городовых из Седьмого участка и следователь. Сад наполнился людьми, и питерцы остались не у дел. Они отошли в сторону. Сергей закурил, руки его едва заметно дрожали.

— Все, теперь можно уезжать, — сказал ему Лыков.

Титулярный советник кивнул и отвернулся. Подошли Англиченков с Блажковым, деловитые, официальные.

— Из посторонних никто не пострадал, — сообщил Яков Николаевич.

— Ну и хорошо, — в тон ему ответил коллежский советник. — Мы тут нужны?

— Да нет, народу набежало, как в цирке.

— Тогда мы пойдем. Когда явиться?

Блажков оглянулся вокруг, словно полководец, разглядывающий поле битвы.

— Черт знает… К вечеру.

— От нас понадобятся рапорты?

— А то как же! — приосанился начальник сыскной части. — От вас, господин коллежский советник. Всю правду изложите. Как случайно шли мимо и вдруг услыхали взрыв. Что касается вашего спутника, то я его вижу первый раз в жизни. И вообще, нечего ему делать в Ростове.

— У меня поезд через час, — поспешил сообщить бывший «демон».

— Я его провожу, — сказал шефу Англиченков.

— Это еще зачем? — рассердился Блажков. — Ты тоже никогда не видал этого человека.

— Он мне маузер обещал подарить.

— А… Ну тогда ладно.

Молодежь ушла, а старики остались.

— Тоже уедете, господин Лыков? — спросил ростовец официальным тоном.

— Да. Пора домой, загостился я у вас.

— Ну-ну…

— Не хотите в Петербург перевестись? — вдруг предложил Алексей Николаевич. — Я знаю всех в градоначальстве. И Драчевский не будет против.

— А что мне делать в том Петербурге? — скривился Блажков.

— Служить. У вас хорошо получается.

— Так это здесь получается, где я у себя дома.

Командированный возразил:

— Сильный человек везде как дома. Я двадцати трех лет явился в столицу, и ничего, не потерялся.

— Нет, никуда не поеду. А вам, Алексей Николаевич…

Коллежский регистратор запнулся.

— Вам… вроде бы надо спасибо сказать, а посмотришь на этих разорванных в клочья людей, и язык не поворачивается.

— Жалеете уже?

— Не то чтобы жалею. Они были убийцы, неисправимые. А все ж мы, полицейские, так поступать не должны.

— И что теперь?

— А ничего, — ответил Яков Николаевич. — Стану с этим жить.

— Но…

— Молчи, все понятно. Я дал согласие, был в тот момент в уме и в памяти. На попятный не иду. Чай, не девка, которая сначала повелась, а теперь раскаивается. Готов нести ответственность перед Богом.

— Зато твой город отдохнет.

— Эх… Надолго ли? Прикажешь убивать всех, кто нарушает закон?

Лыков замялся и сказал о другом:

— У вас скоро будет новый полицмейстер.

— Вот как? — заинтересовался ростовец. — И фамилия известна?

— Надворный советник Балабанов.

— Впервые слышу. В Нахичевани был городской голова Балабанов, рощи все сажал. Не его родственник?

— Нет, он из нижегородской полиции, мой земляк.

— А Липко куда денут?

— Вернут в помощники полицмейстера.

Сыщики помолчали, глядя в разные стороны. Незримая черта словно легла между ними. Потом коллежский советник кивнул коллеге и пошел к станции трамвая. А коллежский регистратор остался.

Полицейские собирали останки подорвавшихся бандитов полдня. Чью-то ногу даже забросило на железнодорожное полотно, за шестьдесят саженей от места взрыва. Потом на телеге трупы повезли в покойницкую городской больницы. За телегой шла тысячная толпа. Люди переговаривались шепотом, предлагая разные версии. Все сходились на том, что повезло: Бог наказал злоумышленников.

На следующий день Лыков представлялся градоначальнику перед отъездом. Тот выглядел довольным:

— Ну, как ваша ревизия?

Командированный протянул стопку бумаг:

— Здесь черновик доклада.

Зворыкин погрузился в чтение. Обзор деятельности властей во время восстания он пролистнул не глядя. Чего время тратить? Сам полковник тогда воевал в Москве. Зато рекомендации по улучшению полицейской работы вызвали его живой интерес. Некоторые выводы Лыкова градоначальник даже подчеркнул красными чернилами. Алексей Николаевич предлагал повысить Блажкова в табели о рангах и назначить помощником полицмейстера. Одновременно дать классный чин Англиченкову с производством в помощники начальника сыскной части, для чего ввести такую должность. А еще разрешить принимать в часть агентов по вольному найму, создать антропометрический кабинет, купить туда фотографическое оборудование…

— Насчет чинопроизводства согласен с вами, — кивнул полковник. — Сыщики стараются. Кому предназначен ваш доклад?

— Премьер-министру.

— Ага! Передайте Столыпину, что я очистил город от бандитов.

— Непременно.

— Так и скажите: Зворыкин выжег заразу дотла! Вчера слышали, что случилось? Какие-то негодяи подорвались на собственной бомбе. Так им и надо!

Лыков промолчал.

— Ну, доложите в столице всю правду про нас?

— Будет сделано. Честь имею!

Проводить коллежского советника на вокзал пришли Блажков с Англиченковым. Яков Николаевич даже улыбнулся, сказал сбивчиво:

— Ну, в общем, приятно было того… вместе…

Петр добавил:

— И поучиться было чему. Сереге привет передайте, ладно?

Тут к ним подбежал Ракогон:

— У дома Генч-Оглуева на Большой Садовой вооруженное нападение, есть раненые!

Блажков кинул на питерца быстрый взгляд, развернулся и зашагал прочь. Не имеющий чина замешкался, потом сказал со вздохом:

— Недолго город отдыхал…

И побежал вслед за начальником.

Лыков купил у разносчика свежий номер «Приазовского края» и сел в вагон. На душе было муторно. Перед глазами стояла картина недавнего взрыва: разорванные в клочья человеческие тела, темные разводы крови на песке… Слишком много этой крови пролилось в Ростове. Похоже, коллежский советник переступил за грань. Зло против зла — будет ли этому конец? Блажков прав, придется теперь с этим жить…

Примечания

1

Содержание – жалованье. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Союзник – член «Союза русского народа», черносотенец.

3

То есть в чине коллежского советника.

4

См. книгу «Банда Кольки-куна».

5

Взять медведя на лапу – взломать сейф (жарг.).

6

Рыбоспетный завод – завод, на котором пойманную речную рыбу спеят, то есть просаливают и сушат.

7

Слам – воровская добыча (жарг.).

8

Урок – заданный объем работ.

9

Носак – крючник, станционный или береговой грузчик.

10

Кожи калмыцкой сдирки – хорошо очищенные дорогие кожи.

11

Ростов-на-Дону относился к Области Войска Донского, которая делилась не на уезды, а на округа. Поэтому Ростовский округ являлся аналогом Ростовского уезда.

12

Гранд – грабеж (жарг.).

13

Так говорили и писали в то время.

14

См. книгу «По остывшим следам».

15

«Демон» – агент полиции, внедренный в преступную среду.

16

Десу – нижняя юбка.

17

Матчиш – модный в то время танец, считавшийся неприличным и поэтому полузапрещенный в России.

18

Драгиль – ломовой извозчик.

19

Серый – то же, что и вентерюшник, то есть налетчик.

20

191 см.

21

Доверенный – представитель с правом совершать сделки.

22

Освед – негласный осведомитель.

23

В то время так называли город Тольятти.

24

Поставить на стойку – вид наказания, когда виновный в полной амуниции длительное время стоит на виду у начальства.

25

Формулировка, с которой подозреваемого освобождали за недоказанностью.

26

Алагер – игра на бильярде, при которой у каждого участника свой шар.

27

Блатер-каин – барыга, скупщик краденого.

28

Новочеркасск – в то время столица Области Войска Донского.

29

ОВД – Область Войска Донского.

30

Мизерия – нищета.

31

Бесписьменный – человек, не имеющий документов.

32

См. книгу «Касьянов год».

33

Протектор – презерватив.

34

Куп-папье – нож для разрезания бумаги.

35

Рипост – ответный удар.

36

В Ростове наряду с чайными были еще молочные.

37

Желторубашечник – черносотенец.

38

Сейчас принято считать, что в результате погрома 18–19 октября 1905 года в Ростове-на-Дону погибли 176 человек и около 500 были ранены.

39

Гарбузскин – народное название, официальное – Новопоселенский сад.

40

Условия – здесь: договор аренды.

41

См. книгу «Варшавские тайны». Третий класс – чин тайного советника.

42

Лягач – доносчик (жарг.).

43

Шишгаль – сброд.

44

Косуля – тысяча рублей (жарг.).

45

Масалка – военный (жарг.).

46

Каплюжный – полицейский (жарг.).

47

См. книгу «Между Амуром и Невой».

48

Чукавый – сметливый, сообразительный (жарг.).

49

Саренка – деньги (жарг.)

50

Дуван – добыча (жарг.).

51

Свисток – горло (жарг.).

52

Прогульные дни – у частных работников то же, что табельные у государственных служащих: выходные и праздничные дни.

53

Фигарис – сыщик (жарг.).

54

Длинный – умный (жарг.).

55

Линковые очки, на черно-белое – паспорт на чужое имя (жарг.).

56

Снегирь – десятирублевая купюра (жарг.).

57

Циркулярный розыск – аналог нынешнего федерального розыска.

58

Масовка – проститутка (жарг.)

59

Пузанок – разновидность оселедца (донской сельди).

60

То есть матерно ругался.

61

ДОЖУ – Донское областное жандармское управление.

62

См. книгу «По остывшим следам»

63

Люба – пистолет (жарг.).

64

Патроны осаливают, чтобы уменьшить освинцовку ствола и предотвратить окисление свинцовой пули

65

ЖПУЖД – жандармское полицейское управление железных дорог.

66

Мумряковый – темный человек (жарг.)

67

Перетырщик – продавец краденого (жарг.).

68

Чебак – морской лещ, водится в Дону.

69

Ямка – питейный дом (жарг.).

70

Хамло – водка (жарг.).

71

Зорик – объект, намеченный для ограбления (жарг.).

72

Херый – пьяный.

73

По законодательству Российской империи, состояние опьянения было смягчающим вину обстоятельством. Статья 1464 Уложения предусматривала наказание за побои или иные насильственные действия, повлекшие за собой чью-либо смерть, но совершенные без умысла на убийство.

74

Водка с белой сургучной головкой считалась более качественной и стоила дороже той, что с красной головкой.

75

После покушения на Столыпина был принят указ от 19 августа 1906 года, предусматривавший смертную казнь за политический бандитизм. Под его действие попали и многие уголовники, напавшие на представителей власти. В мае 1907 года указ был отменен.

76

Банщик – вокзальный вор (жарг.).

77

См. книгу «Охота на царя».

78

См. книгу «Дело Варнавинского маньяка».

79

Первые газетные сообщения об эксе в Тифлисе сильно преувеличили реальное число пострадавших. На самом деле погибли пять человек и шестнадцать (по другим данным двадцать) получили ранения.

80

См. рассказ «Варешкин» в книге «Удар в сердце».

81

См. книгу «Тифлис 1904».

82

Родский – старший вор (жарг.).

83

Тырбанить дуван – делить добычу (жарг.).

84

Плейтовать – сбегать (жарг.)

85

Рядчик – наниматель

Content

Николай Свечин
Фартовый город. Происшествия из службы сыщика Алексея Лыкова и его друзей

Глава 1 На ревизию

Глава 2 Знакомство

Глава 3 Очерк преступного мира Ростова и Нахичевани-на-Дону

Глава 4 Просьба Ольги Дмитриевны

Глава 5 Особенности судоходства на Дону

Глава 6 Фартовый город

Глава 7 Богатяновка

Глава 8 Кто кого

Глава 9 С новой силой

Глава 10 Стодесятники

Глава 11 Вторжение

Глава 12 Будни неспокойного города

Глава 13 Убийца шестнадцати человек

Глава 14 Конец Среднего Царя

Глава 15 Перекур

Глава 16 Битва за Ростов

Глава 17 Самый Царь и сыщики

Глава 18 Эндшпиль

Примечания