Сергей Синякин

За несколько лет до миллениума

(сборник)

© ГБУК «Издатель», 2012

© Синякин С. Н., 2012

© Волгоградское региональное отделение общественной организации «Союз писателей, России», 2012

* * *

Портреты двух столетий, или Миллениум на берегу Волги

Галерея субъективных литературных портретов, или Краткий путеводитель по волгоградской литературе

Место в табели о рангах определяют критики и литераторы.

Займешь ли ты место в сердце читателя, зависит лишь от тебя.

Т. Аксиомов

Вместо предисловия

Когда-нибудь все закончится в этом мире. Исчезнет писательская организация, и даже если останется, в ней не будет нас — сегодняшних писателей. Все станет совсем другим, и другие люди придут вести серьезные литературные разговоры в Доме литераторов имени Луконина. Не станет слышно пронзительного фальцета Василия Макеева. Навсегда прекратят шлепать картами по столу в зале вечные преферансисты Леша Кучко и Миша Зайцев. Не пройдет по коридорам длинный, худой и строголицый Евгений Кулькин, не пробежит улыбчивая и сдобная, как французская булочка, Лиза Иванникова, не будет спорить за столом вечная компания из Сергея Васильева, Валерия Белянского, Евгения Лукина. Не улыбнется строгой улыбкой учительницы Татьяна Брыксина, не постоит на пороге молчаливый и малорослый крепыш Кривошеенко, да и за барную стойку встанут другие хозяйки, которые, возможно, уже никогда не нальют сто грамм в долг… Не придет Жора Гордеев, с которым можно всерьез поговорить об истории нашей страны. Художники будут по-прежнему увешивать стены зала своими картинами, которых — увы! — мы уже не увидим и не оценим.

Как в 30-е годы печально сказал поэт Жаров на вопрос корреспондента газеты о том, каким будет будущее: «Будет все. Не будет только нас».

Жаль. Но таковы неизбежные реалии человеческого существования. Люди невечны на этой земле. Иных уже нет, есть и те, кто ушел, пока я писал эту книгу. Не стало Виктора Скачкова, покинули этот мир Валентин Кононов и Женя Харламов, тяжело болен Владимир Когитин.

Быть может, не желая смиряться с печальным будущим, я и засел за книгу. Пусть от людей, которых я знал, уважал и любил, кроме их произведений останутся и эти творческие портреты, сделанные на фоне счастливых и грустных времен, которые помогут читателю немного понять нас, уже устремившихся на лодке Харона к неведомым берегам Стикса.

В Доме литераторов на стене висят портреты тех, кто уже перешагнул роковую черту. Их много, ушедших навсегда. Рассказывают, что однажды неискушенный гость в ожидании друга-писателя стоял и рассматривал эти портреты. Писатель отсутствовал по каким-то своим писательским делам. Когда он вернулся, друг с недоумением спросил: «А почему на Доске почета твоего портрета нет? Плохо пишешь, да?».

Как говорил писатель Евгений Юрьевич Лукин: «А вот лучше надо писать!»

И пусть каждого из живущих писателей минует сия стена Дома литераторов как можно дольше. Торопиться не стоит, время и так слишком стремительно, мы и опомниться не успеем, как воды подземных рек плеском своим напомнят, что печальная ладья близка и нам пора.

Лучше пишите, мои хорошие и дорогие!

И дольше.

Культурный слой

Наша культура деградирует. Это я не к тому, что у современных писателей отняли все привилегии — художники являются частицей народа, и если что-то теряет весь народ, должны потерять они. Сытые творцы среди нищих читателей нелепы, как вечерний фрак на комбайнере во время посевной, как замшевые до локтя перчатки на натруженных руках доярки.

Власть — всего лишь слепок общества, зеркало, в котором отражается окружающий мир. Культура — в широком смысле этого слова — есть цивилизация, которую мы создаем. А что мы создаем? Куда идет наш мир? Камо грядеши? Качество культуры зависит от уровня образованности общества. И тут начинаются тревоги и сомнения. Культура — всегда производное человеческой души и прямо пропорциональна величине этой души.

Вчерашний косноязычный троечник никогда не станет сладкоголосым оратором. В этом мы уже могли неоднократно убедиться на примерах местной и общероссийской элиты. Перлы, которые изрекают они, способны довести до умопомрачения. Сплошное «хотели как лучше, а получилось как всегда». Радиоволны доносят до нас речи ведущих, которых на западный манер именуют «ди-джеями». Пошлая чушь, которую они городят, почитается за хороший тон. Мир эстрады прогнил окончательно: музыка в песне существует отдельно от безграмотного текста.

Недавно почитал сочинения современных старшеклассников. Пришел в ужас — незнание родного языка, полное неумение излагать собственные мысли. Присмотревшись, обнаружил, что собственного мнения как бы и нет — все серо, безлико. Похоже, наши школьники пользуются одним набором шпаргалок. Уже необязательно читать книги авторов, входящих в программу, — достаточно ознакомиться с кратким содержанием, созданным выросшими троечниками моего времени. Осознав, что живут в рыночном обществе, они торопятся облегчить жизнь современного школьника, а вместе с этим поправить свое материальное благосостояние. Школьники охотно пользуются их услугами. Да и зачем тратить время на чтение того, что коротко и доступно — на уровне комикса — изложено в небольшой брошюре. Вся мировая классика — на семнадцати листах! «Война и мир» — в двадцати пяти строках!

Ныне в почете точные науки — надо просчитывать прибыль и убытки. На лирику нет времени. В погоне за чистоганом мир отбрасывает ненужное, оно остается чудакам.

Кажется, мы потихоньку приближаемся к временам, когда человек, читавший Пушкина и Достоевского, станет достопримечательностью, вызывающей почтение и страх, смешанный с состраданием и жалостью, — надо же, на что потратил свои силы этот удивительный и странный человек! Прислушайтесь к разговору рядом: «Он старуху — бум! Старуха крякнула, а студент сгреб бабки и смылся…» Это один ученик пересказывает другому бессмертного Федора Михайловича.

Будущее идет. Оно решительно наступает. Оно уже совсем близко. При желании его уже можно коснуться рукой.

Болезнь и смерть «провинциалки»

Провинция дала литературе Шолохова и Рубцова, Белова и Астафьева, Лихоносова и Есенина. Желающий может продолжать этот список до бесконечности. Провинция была нервом литературы. Поднявшись до высот мастерства, из провинции отправлялись искать счастья в столицу, если не прикипали к ней душой навеки.

Советская власть дала людям не только грамотность, она дала возможность провинциальным авторам доносить свое слово до читателя. Практически в каждой республике, в каждом областном центре были свои издательства, свои журналы, на страницах которых появлялись их произведения. Автор всегда нуждается в обратной связи с читателем: писать в стол — удел немногих, и неизвестно еще, как бы расцвел талант того или иного писателя, если бы у него была аудитория.

Период становления демократии оказался удручающим — от торжественно продекларированной свободы слова скоро не осталось и следа, и стало ясно, что рыночный капитал — еще более жесткая цензура, чем ЛИТО, а отсутствие денег затыкает фонтан творческого вдохновения куда хлеще излишков. Развалились издательства, лишенные государственного финансирования, распались и канули в Лету некогда многотиражные журналы. Росчерком пера какого-то ушлого чиновника писательский труд отнесли к увлечениям типа нумизматики или собирания марок. Фантастические реки тиражей превратились в мелководные ручьи, а оплата писательской работы сравнялась с зарплатой уборщицы в магазине или грузчика на продовольственной базе. Писатель как творческий работник повторил судьбу всего народа, пришедшего от привычной, пусть и не слишком зажиточной, жизни к нищете.

Прилавки заполонила коммерческая и переводная литература, отныне читателю предписывалось сострадать латиноамериканским фазендейрос и восхищаться американскими коммандос, увлеченно мочащими российских солдат. Прежняя литература, воспитывающая в гражданине патриотические чувства и гордость за свою страну, ушла, и на смену ей пришла иная — агрессивная, невежественно глупая, воспевающая сомнительный мир проституток, бандитов и наемных убийц. Достаточно пробежаться взглядом по книжным развалам, чтобы убедиться в истинности этого утверждения.

Будущее любого народа зависит от сверхидеи, которой подчинено его развитие. Отсутствие национальной идеи ведет к тому, что общество загнивает и лишается стимулов к дальнейшему развитию. Некуда стремиться, некуда бежать. Литература, пусть даже неосознанно, всегда являлась проводником национальной идеи, в лучших своих образцах она создавала эталон поведения и образцы для подражания. Криминальное чтиво, захлестнувшее страну, привнесло в нашу жизнь совсем иные эталоны — идеалами, которым нам предлагают подражать, стали бандитские «бригады», воры в законе, интердевочки и прочая люмпенизированная масса, неожиданно всплывшая с общественного дна, где некогда пребывала, и явила себя обществу как нечто новое и достойное воспевания. Нецензурная речь влила мутные струи в тексты многих авторов. То, за что раньше давали пятнадцать суток административного ареста, ныне стало признаком авторской доблести и лихости. Нам предлагается сочувственно внимать проблемам сексуальных меньшинств, которым надоело тусоваться у общественных туалетов и захотелось всероссийского признания.

Коммерческие интересы частных издателей заставляют ориентироваться на сравнительно небольшую в масштабах страны группу авторов, подавляющее большинство провинциальных авторов остается вне поля зрения не в силу бесталанности, а по причине, которая выражается просто, — нельзя объять необъятное. Раньше для этих целей существовали региональные издательства, теперь их не стало, в то время как многочисленные авторы продолжают интенсивно и интересно работать, однако с плодами их творчества читатель не знаком.

Но ведь именно провинция еще хранит нравственное здоровье. Только в Волгоградской области работают такие талантливые и известные российскому читателю авторы, как В. Макеев, Т. Брыксина, М. Зайцев, Е. Кулькин, Б. Екимов, Е. Лукин, С. Васильев, Е. Иванникова, авторы, которые никогда не опустятся до пошлости и пропаганды низменных законов общественного дна. И что же? За исключением, пожалуй, Е. Лукина, В. Першанина да Б. Екимова, большинство из них лишено широкой аудитории, ведь столица далеко, а местные тиражи их книг, пока еще выпускаемых благодаря помощи областной администрации, не превышают одной тысячи экземпляров, что можно уподобить капле в море, особенно если учесть, что издания, выпускаемые за счет бюджета, реализации в торговле не подлежат и расходятся (конечно, это отрадный факт!) по библиотекам области.

Но все-таки культурная жизнь Волгограда — скорее исключение из правил: в большинстве своем нынешние отделения Союза писателей, лишенные государственной поддержки, влачат нищенское существование. (Впрочем, положение писателей и в нашем городе далеко не блестяще!) А тенденции дальнейшего развития общества грозят еще более удручающими перспективами. «Таланты рано или поздно пробьются», — говорят политики. С этим, конечно, можно согласиться, только вот беда — чаще всего они пробиваются поздно, на самом излете, на исходе лет, как это было с Арсением Тарковским. Чтобы талант расцвел, надо все-таки культивировать почву, на которой он взрастает. Увы! У нынешнего общества иные заботы. В погоне за прибылью оно забывает о главном — здоровье общества зависит от его культуры. Исторический опыт показывает, что национальная идея не появляется велением руководителя государства, она не рождается нетерпеливой и легковесной мыслью депутатов Государственной думы, она медленно прорастает в обществе, и не последнее место в овладении ею массами играет культура и в первую очередь — литература, Провинциальная литература медленно умирает. Конечно, в своем творчестве художник одинок, творчество не зависит от социальных установок, но совсем немаловажны условия, в которых художник выполняет свою работу. По природе мы — коллективисты, западный индивидуализм, который нам стараются привить, губителен, он разрывает общественные связи и либо уводит художника на стезю коммерциализации, заставляя писать то, что продается, либо вынуждает его спрятаться в башню из слоновой кости.

Река мелеет, если зарастают и превращаются в болота истоки. Литература, конечно, не погибнет. Но все-таки очень жаль медленно пересыхающие и превращающиеся в болотца провинциальные ручейки, которые когда-то, задорно журча и сверкая на солнце, вливались в великую реку под названием «Русская литература».

Бар Дома литераторов и его обитатели

Бар в Доме литераторов имени Луконина — особое место. Дом литераторов вообще задуман как место отдохновения гиен пера и одиноких волков вдохновения. Предполагалось, что это будет второй дом прозаиков и поэтов, место их встреч, споров и задушевных разговоров под холодную водочку. Так и произошло со временем. Здесь дают интервью и встречают гостей, здесь происходят маленькие застолья, празднуют дни рождения и отмечают презентации книг. Это уютное рабочее место писателей, покинувших стол с ручкой и тетрадью или голубой экран компьютера ради общения с себе подобными.

Раньше здесь правила маленькая и складная Иринка Фадеева, теперь она в технических секретарях Союза (а как же! фамилию надо оправдывать), а ее место заняли две подружки — Присыпкина Лена и Люда Бирюкова. Зарплата у них мизерная, ее стыдно озвучивать, но это не мешает им быть ровными и приветливыми со всеми, вкусно готовить, заваривать чай, кормить в долг, если литератор по каким-то причинам остался не при деньгах. С ними интересно разговаривать, они о многом судят верно, а с Людой Бирюковой мы старые кошатники и поэтому обмениваемся историями о наших котах, тем более что мой кот взят в свое время из буфета Союза писателей и регулярно посылает туда приветы.

Некоторые, прочитав написанное мной далее, скажут, недоуменно пожимая плечами: «А что это он обо всех пишет в превосходных степенях? Что, у них в Союзе писателей — бездарностей нет?» Ну во-первых, ворон ворону глаз не выклюет. Во-вторых, я ведь тоже писатель, а значит, лакировщик действительности. Моя задача — увлечь человека чужой мыслью, заинтересовать его творчеством наших писателей, а дальше пусть читатель листает книги и сам делает выводы. Как говорили казачки на Хопре: говна любой кочет наклюет.

Вот говорят, что поэзия в России умирает. На примере ряда авторов я пытаюсь показать, что она не умирает, она по-прежнему сильна и органична для нашей литературы. Упал интерес к ней, но в целом упал и интерес к литературе, у которой появился серьезный развлекательный конкурент — телевидение. Но я не верю, что это затянется надолго. Интерес к книге проявится вновь, как это уже бывало не раз. Наши поэты не из слабых и серых, такого среднего уровня не показывает ни одна писательская организация в стране.

И еще одно соображение. Нельзя рассказать все и обо всех. Поэтому я пишу об авторах, интересных лично мне. Данный текст не стоит рассматривать как обширный путеводитель по литературе Волгограда, он является ее грубой схематичной картой, на которой обозначены крупные населенные пункты или просто места, в которые любопытно заглянуть. Некоторые из них никогда не показывались на картах и все-таки существовали, жили и, смею вас уверить, это была весьма любопытная жизнь.

Все они разные, все они самобытные, все пришли в литературу не случайно и не по партийному набору, ибо в творчестве это просто невозможно. И у каждого своя судьба, не похожая на судьбы остальных.

Часть первая

Сидящие в баре

Дайте неба страннику Земли

Его пронзительный фальцет всегда слышен всем. Особенно на собраниях, где он спорит по любому поводу. Лысый крепыш с ясным взором голубых глаз, многолетний бессменный руководитель поэтической секции при отделении Союза писателей, ниспровергатель, да ему молоко надо выдавать за личную вредность и въедливость! А еще он работает в журнале «Отчий край» и читает весь самотек, поступающий в журнал. Я видел этот самотек. На месте главного редактора я бы закрепил за Макеевым пожизненное право на фронтовые сто грамм. Каждый день читать все это? Нет, вы как хотите, а что-то героическое в этом есть.

И еще он интересный собеседник, прекрасно понимающий поэзию и знающий других поэтов. Правда, авторитетов у него не так уж и много, ведь он вошел в поэзию семнадцатилетним мальчишкой, когда девятый стихотворный вал заливал аудитории Политехнического института, ниспровержение авторитетов в те времена было сутью поэтического бытия.

Он окончил Литературный институт. Институт не мог научить писать стихи, этот талант ему дало детство, но институт расширил горизонты, повысил внутреннюю культуру и дал возможность общаться с интересными собеседниками, которые позже вошли в литературу, как вошел в нее и он — поэт Василий Макеев.

Вся его поэзия неразрывно связана с деревней. Неяркие бузулуцкие просторы, тихая речка, необъятная степь с лазоревыми цветками, ковылем и горьковато-безнадежной печальной полынью вдохновляют его на творчество. Не зря же он каждый год, оставив городскую суету, устремляется в деревню — набраться сил и вдохновения, обрести уверенность в себе и еще раз вдохнуть аромат казацкой степи.

Казак живет волей. А воля — это семья, в которой все складно, это друзья, с которыми можно и выпить, и сыграть песню, это добрый конь, которого Макееву заменяет верное перо.

Главные темы его творчества — мать, семья, природа. И, разумеется, любовь. Как всякий баловень Музы, Василий Макеев озорник.

Прикладки сена высятся курганно,

Подмяв собой старинную межу.

Когда на сердце зябко и погано,

Я к ним прощально руки приложу.

И будто лето побежит по жилам

И руки вспомнят шорох травяной

И женщину, которая блажила

На сеновале рядышком со мной.

И загуляют в памяти покосы,

И защекочут страстные репьи

Ее полынно пахнущие косы

И те же руки жадные мои…

Увяли мы в житейском беспорядке,

Как после бури крылышки стрекоз.

Остались эти теплые прикладки,

И впереди — последний сенокос.

А вы думали, он сено ездит косить? Как бы не так! Поэтических впечатлений он ездит набираться. А в этом деле без косы — никак!

Сам он не раз женат. Причем каждый раз удачно. В том смысле, что избранницы его — хорошие поэтессы. И трудно сказать, природный дар или тесное общение с любимым человеком сделали их такими.

Долгое время он руководил поэтической секцией при Союзе писателей. За это время через нее прошли десятки людей. Не все оказались хорошими поэтами, но имена тех, кто стал литератором, могут впечатлить любого. Сергей Васильев и Александр Леонтьев, Лев Вахромеев, Александр Полануер, Елена Котова, Юрий Ерохин. Маленькие и большие звездочки зажигались на небосклоне, и кружились музы, и сияло солнышко макеевской головы. Молодые не признают авторитетов, а вот к Макееву они прислушивались и прислушиваются сейчас. Старый конь верную дорогу знает! Да и демократичен был Василий Степанович, если чувствовал в человеке жилку таланта, вслушивался в него, как терапевт, озабоченный лишь одним — убрать ненужные шумы и оставить чистую музыку. Да и в другом плане Василий Макеев верен своим воспитанникам — горло за них перегрызет, костьми ляжет, а уж о душевных рецензиях и говорить не приходится. Не жалеет хороших слов для чужого таланта. А еще Уильям Блейк говорил, что высший поступок — это поставить другого человека впереди себя. И литератор он истинный — не чужд всему земному.

Его стихи могут многое сказать о нем самом. Например, о его любви к матери и отчему дому.

Жить осталось меньше чем на треть

Лет земных, судьбе необходимых.

Господи! Позволь мне умереть

Раньше всех родимых и любимых.

Я же знать не знаю наперед

И гадать не стану омертвело,

Кто из них заплачет, кто запьет —

Это их таинственное дело.

И еще, не в мыслях оскорблять,

Но просить осмелюсь оробело:

Господи! Позволь мне проводить

Матушку в небесные пределы.

Не держи на праведницу зла

И поверь почтительному сыну,

Чтоб она Тебя не прокляла,

Если я вперед ее покину.

Хорошие стихи? А кто бы спорил! Стихи — это не только слова, не только рифмы, это еще и чувство; и когда чувства автора доходят до читателя и пронизывают его ударом тайного тока, заставляющим сострадать и ощущать себя таким же открытым всем бедам и радостям человеком, вот тут-то и начинается эта самая поэзия, о которой по школьным учебникам знают все и о которой никто ничего доподлинно не знает. Почему слова одних песен исторгают у слушателя слезы, а слова других вызывают чувство гордости за свою страну? Откуда берется неведомая энергетика слова?

У деревьев слова сокровенней людских,

Потому что деревья немногое просят.

Им весною роса обливает листы,

И прожекторы зорь ослепляют их осень.

И деревья поют и тоскуют в тиши.

Человечеству дарят второе дыханье…

Хорошо бы послушать деревьев стихи

И поведать бы людям об этом стихами.

Энергетика эта из наших просторов, тех самых просторов, которые дают жизнь творчеству Макеева. Она рождена седым ковылем, что стелется под ноги коню, всполошным пряным привкусом прикушенной полыни, кугой, тихо шепчущей над сонной бузулуцкой водой, деревьями, вытянувшимися вдоль Бузулука, деревенским бытом, от которого поэт так и не отвык за годы городской жизни. Она — из встреч с интересными людьми, которых на веку В. Макеева было великое множество. Она из его души, которая любит окружающий мир и болеет за него.

Возьмите его книгу «Нет уз святее» и вы узнаете, что тревожит его в сегодняшней литературе, увидите краткие, но интересные портреты современников, окунетесь в деревенский быт с его хуторами, где все — земляки, а каждый второй — кум, где смотрят «Санта-Барбару» и лузгают семечки и где неспешно, но от заката и до рассвета работают на земле. И там он зорко высматривает молодые и не очень таланты, отмечая то котовского судмедэксперта Владимира Михотина, то клубную работницу Светлану Гунько, а то и вовсе ядреные частушки какой-нибудь бабки Матрены, в которых живет крестьянская душа:

Эх, ударить бы вприсядку,

Чтобы танца жаркий ток

Из носка метнулся в пятку

И обратно перетек!

Василий Макеев из совестливых людей, и это лучшая его аттестация как поэта. И как человека. И он плоть от плоти своей земли. И потому смело вводит в поэтический оборот слова родного говора:

Я все еще от века не отвык,

В моем двадцатом — страхи и привады,

Кулючу впрок, кочующий кулик

У кулича родительской левады.

О том, что тень свалилась на плетень

И к неминучей горестной досаде

Крестьянство обломали, как сирень

Сноровистую в сорном палисаде.

Но все же, осиян иль окаян,

Век близок мне не бомбою ато́мной,

А как хмельной колодезный ирьян,

В жару даримый матушкой укромной.

Сам он однажды сказал с некоторой горечью о себе и любимой родине:

Не бранил житья,

Не хвалил,

А людей квелил,

Красоту ломал копья,

И в итоге сих полумер

Голова моя

И страна моя

Поусохли вдруг на размер.

Я детей узнавал в лицо.

И душой в тернах

Широко шалил

В стороне от былых лесов.

И не зряч, не слеп,

Сыплю соль на хлеб

И сулю судьбе неуют.

Коль теряет крепь

Гулевая степь

И сверчки зарю не куют!

Вот он, веселый, отчаянный на фотографии в журнале «Отчий край» с копной пахучего сена на вилах. Тащит ведь и не надорвется! Вот ведь городской житель с живой крестьянской душой!

Читатели всегда ждут его стихов. Поэзия его пахнет чабрецом и донником. Иначе и быть не может — Хопер и Бузулук, откуда он родом, испокон веков были истинно казачьими местами. Удивительный поэт, которого любят и знают в России.

Снегирь на рябиновой ветке

Татьяне Брыксиной… Впрочем, какое мне дело до ее возраста? Женщине ровно столько лет, на сколько она себя чувствует. Не буду я бестактно забираться в дебри, тем более что пишу я не просто о женщине, я пишу о поэте. И биографию ее я пересказывать не буду. Зачем? Она это сделала сама. И сделала хорошо — многие даже всплакнули над страницами её книги «Трава под снегом и другие истории». Серия автобиографических повестей расскажет о человеке куда больше, чем это смогу сделать я. Биография у нее непростая, потому и книга получилась интересная — она сохранила дух времени, каждая повесть написана прозрачным русским языком и хранит не только память о событиях, но и человеческие эмоции — задача, с которой может справиться лишь поэт. Причудливость судеб завораживает — переживаешь вместе с героями, заражаешься переполняющими их души эмоциями. И радуешься языку — чистому, красивому, как родниковая вода.

Время и пространство — это среда обитания. Окружающие люди — кислород, дающий нашей героине силы. Встречи, что порою дарит жизнь, определяют дальнейший путь. Приехав из Целинограда, куда занесла ее нелегкая судьба, в город Волжский, Татьяна стала посещать литобъединение «Поиск». Именно в Волжском ей встретился настоящий поэт, из тех кто пишет не от книжной зауми, а от жизни, вел литобъединение Освальд Плебейский, человек неудобный, состоящий из острых углов, на которые постоянно натыкались окружающие. Он научил ее чувствовать стихи. Она писала много, печаталась в местных и областных газетах. Первая книга «Повороты» появилась в 1979 году. А после участия в VII Всесоюзном совещании молодых писателей вышла книга стихов «У огня». Татьяну Брыксину приняли в Союз писателей, тогда еще полноценный и значительный, не растерявший свой авторитет.

Собственно, поэтическая биография не балует прихотливостью, Татьяна повторила путь многих литераторов и осталась бы одним из рядовых поэтов, которых в жизни Волгоградской писательской организации было немало, если бы не одно «но». Татьяна Брыксина — Поэт.

В нынешние времена, когда стихи еще издают, но в руках публики томики этих стихов видишь редко, не изменить себе — задача трудная. Хороший поэт подобен снегирю на рябиновой ветке, так неожиданно он ярок и заметен в мире свободного книгоиздания. Не растеряться, не потерять себя перед безжалостно сминающим всё временем, остаться Поэтом — с этим Татьяна Брыксина справляется.

Вся черная музыка белого света

Расписана бесом на «да» или «нет», —

Не верьте, что жизнь умещается в это, —

Не ждите ответа…

Не ждите ответа…

Не ждите ответа…

Ищите ответ!

Она его ищет. Ищет постоянно.

Можно ль петь о любви петушиным фальцетом?

Можно ль сердце принять с обреченной руки?

И дрожит, дрожит в стихах нить мысли.

На фотографиях юная Татьяна часто смотрит испуганно и удивленно: она словно боится открывающегося ей мира и удивляется его многообразию и красоте. Да, у нее ранимая душа ребенка. Только тонко чувствующий человек может написать так:

За что они друг друга не любили,

Глаза когда-то знали, но забыли,

А может, и не знали никогда,

Что на ресницах гордости метельной

Дрожат слезинки жалости капельной,

Всё остальное — полая вода.

Она жена поэта Василия Макеева. Иногда я удивляюсь тому, как две творчески самодостаточные личности уживаются под одной крышей. И ведь не подломил ее муж. Осталась Татьяна со своим голосом и со своей искренностью: всем тем, что дает право на стихи.

Она в вечных заботах — что-то решает, за кого-то хлопочет, что-то делает, наивно интригует, вечная общественница, которой тесно в стихах. Вокруг нее жизнь, и она торопится решать жизненные вопросы, и это противоречит моим представлениям о поэтах, которые мне всегда казались немного не от мира сего и оттого не слишком подготовленными к современному существованию.

Одно время она занималась переводами с грузинского. Ею переведены книги поэта Мзии Хетагури «Ждите ответа» (М., 1985) и «Здравствуй!» (Тбилиси, 1987). Перевела достойно, о чем свидетельствует премия Маяковского (1985), врученная Союзом писателей Грузии.

Но все-таки лучше всего ей удаются собственные песни, когда она выплескивает то важное и главное, чем живет и дышит ее душа. Иначе и быть не может. Иногда она это делает безжалостно к самой себе, что удивительно — каждый человек относится к себе гораздо лучше, нежели к другим.

Но как иначе расценить такие ее строки?

Но помутнеет свет в саду,

Когда не станет и в помине

Меня…

Лишь уголья в камине

Окликнут зябкую звезду.

И кто заплачет?

Легкий дым

Любви

Уйдет в ночную проседь…

Нельзя ни потерять, ни бросить

Того, что было не твоим.

Татьяна Брыксина в вечном поиске своего жизненного идеала, в вечном поиске любви, которой ей недоставало в детстве, в юности, в самом недалеком прошлом. Я не о той любви, которая случается у мужчины с женщиной, я о любви той, которая является стержнем нашего существования и обеспечивает гармонию.

Впрочем, и в стихах о любви, где сказано почти все, она ухитряется найти собственную нотку чисто женскую, не похожую ни на чью.

Я имя твое запивала вином,

Висок целовала, как тонкую льдинку,

А ты сквозь меня, словно сквозь невидимку,

Идешь, исчезая в проеме дверном.

Я слово твое возводила в закон,

Закон соблюдала со страстью рабыни,

А ты, от своей угорая гордыни,

Молчишь, словно еле со мною знаком…

О, свет поднебесный,

как трудно любить

Мужчину, что плавал с тобой в океане,

А выплыл, как ломтик лимона в стакане,

И женщину учит в покорности жить.

Думаю, не у каждого современного поэта встретится нечто подобное — стихи, полные нежности и горькой тоски, стихи, в которых трепещет и плачет женская душа. Иногда ей кажется, что она многое сделала когда-то не так, что где-то в прошлом осталось то настоящее, которое могло перевернуть ее жизнь. Увы! Жизнь не имеет сослагательного наклонения.

И я до времени не знала,

Что есть душа и естество,

Что есть любовь, которой мало

Любви, похожей на родство.

Не склонная к чистописанью,

Я поняла: любовь чиста!

Чтоб оскорбить ее касаньем,

Нужны холодные уста.

Тому, кто влюблен в мир, требуется ответная любовь. Татьяна это чувствует, не зря же однажды она написала такие строчки:

Оттого и расстаться не жалко

С тонким крестиком сонной звезды,

Как утопленнице, как русалке,

Чья душа холоднее воды…

Уплыву — и никто не заметит,

И никто не заплачет, что мне

Лишь тепла не хватало на свете,

Огонька в непроглядном окне.

Наше время безжалостно к поэтам. Впрочем, когда оно было к ним добрым?

Можно цитировать ее строчки бесконечно, легче дать возможность читателю самому узнать ее книги — глазами и душой. Истина кроется не в словах, она спрятана в чувствах. Чувства Татьяны Брыксиной неподдельны всегда — если она любит, то уж, значит, любит, если ненавидит, так от души. Читая ее книги, наблюдаешь за ростом мастерства поэта — от первых наивных и бесхитростных строк до последних, наполненных философией бытия, метафорами и неожиданными сравнениями, нравственно гармоничной рифмой. Сейчас Т. Брыксина зрелый поэт с особенной, только ей присущей интонацией, овладевшая почти всеми тайнами писательского ремесла, выросшая из своих юношеских стихов, как старшеклассницы вырастают из школьных платьев, но все-таки сохранившая свежесть восприятия окружающего мира и некоторую детскую романтичность.

И она продолжает писать стихи. Хорошие стихи.

Российский читатель хорошо знаком с ее творчеством, Татьяна часто получала со всех уголков бывшего Союза трогательные письма, в которых читатели благодарили ее за творчество. Все правильно — стихи в первую очередь пишутся для себя, поэзия не ремесло, а способ жить, но читают тебя все-таки другие люди, и если твое творчество нравится им, то начинаешь понимать, что жизнь прожита не зря, что ты смог сделать что-то нужное людям.

О своей жизни она сама однажды написала так:

Как я жила? Как все на свете —

Душа при мне и Бог со мной,

Случалось — плакала о лете,

Устав от лютости земной.

Без упований на свободу

Смирялась редко и с трудом,

Ныряла в солнечную воду

И задыхалась подо льдом.

Почти бесхитростно и честно

Жила — вся на ладони дня…

А если что и неизвестно —

Молва доскажет за меня.

Эх, Татьяна Ивановна, разве вы не знаете литературной молвы? Много их, желающих потоптаться по человеческой душе. Лучше уж это сделать самой, тем более что получается хорошо. Она написала много прекрасных стихотворений, но все-таки есть одно, говорящее о ней как о человеке и поэте больше всего. В нем есть такие строки:

Кто мы есть?

Кто мы все — эти странные люди,

Разорившие дом,

Распродавшие суть

За диковинку мысли на нищенском блюде

Да посулами благости выстланный путь?

И о чем бы ни пелось,

И ни тосковалось —

Оказались мы сами себе не нужны…

Дай же, Господи, нам эту малую малость —

Поглядеть на себя со твоей стороны!

Может, в данности этой,

Где нет невиновных,

На измызганных горем просторах сиих

Мы полюбим себя —

И кривых и горбатых,

Дураков, чудаков, простофилей Твоих?!

Когда-то волгоградский поэт Сергей Васильев удивил меня строками: «Стихи, как дети, получаются тогда, когда их не хотят», которые, на мой взгляд, довольно точно отражают процесс творчества. Не знаю, каким образом поэзия стучится в двери Татьяны Брыксиной, но она хочет писать стихи и пишет их, вырастая практически с каждой книгой, ибо в новые книги включает лишь новые стихи. Мне кажется, ей не пристало горевать:

Однажды — поводырь и странница —

Мы соберемся в дальний путь…

Но, ради Бога, пусть останется

Хоть что-нибудь, хоть что-нибудь?..

Она может не сомневаться. Конечно же останется. Останутся прекрасные проникновенные стихи.

А мир предельно прост

Он всегда косит карим грустным взглядом. Это от желания взглянуть свысока при его небольшом росте.

Но Михаил Зайцев — хороший человек. А еще он кормилец писателей, он сестра милосердия, или, точнее, медбрат, ибо является представителем Литературного фонда по Волгограду. Того самого, который согласно уставу был создан для поддержки путем вспомоществований нищим, опустившимся и спившимся литераторам, что в наше время означает — всем, ибо при строительстве капитализма литераторы, способные вести достойное материальное существование, редки и большей частью проживают в Москве. Если раньше хлебным городом слыл Ташкент, то теперь таковым является столица нашей Родины.

А еще он прекрасный семьянин, хозяйственный дачник и отчаянный рыболов. Однажды на зимней рыбалке даже отморозил руки, пытаясь поймать столь мелких карасиков, что от них с негодованием отвернулся бы даже мой кот: азартен — господи не приведи!

Поэзия его смотрит грустным нежным верблюдиком: трогательная, немного наивная, улыбчивая, и в этой улыбке всегда просматривается извинение — «я вас не сильно? Ради бога, не хотел оттоптать вашу любимую мозоль!» Наверное, стихи и должны быть такими — чтобы брали за душу.

Они пришли, враги,

Ко мне просить прощенья…

На скатерть пироги

Поставил, угощенья.

«Ну, наломали дров, —

Хохочут, — ох, немало!»

…Теперь вот нет врагов,

Но и друзей не стало.

Обладатель различных российских премий, он знает, что пишет хорошие стихи.

Ноги щекочут мальки.

Их зачерпну рукою —

Прыгают в воду с руки

Искрами над рекою!

Искры летят над закатом вдали,

Над синевою нетленной,

Над городами вечерней земли

И над самой вселенной!

Где в облаках сам Господь, как в реке,

Молнию-удочку держит в руке!

Вот они, истоки его рыболовного азарта. А славно — выехать на середину пруда на резиновой лодке и ловить сазанов, пусть не пудовых, но охотно клюющих исключительно для того, чтобы сделать человеку приятное.

И мир для Зайцева предельно прост именно потому, что все вокруг укладывается в его представления о счастье и горе.

А мир предельно прост.

Душе близки родные

Стада небесных звезд,

В полях — стада земные.

Вечерний свет потух.

По медленному склону

Ведет стада пастух

К открытому загону.

В ночи стада лежат.

Сны видят расписные.

Все вперемешку спят —

Небесные, земные.

Только предельно простодушный человек скажет, что эти философские строки славят животноводство и буколику сельского быта.

Бывают звезды яркие, но быстро сгорающие, которые оставляют за собой хвост несбывшихся надежд и преждевременных заверений. Звезда Михаила Зайцева горит ровно. Читая его стихи, например, вот такие:

Листья осени, медленно рея,

Опускаются к мягкой земле.

Завершается быстрое время

Пребыванья в добре и во зле.

Но не плачет душа, не робеет,

Не тоскует по голым лесам.

Словно лист, потихонечку реет,

Ближе, ближе к родным небесам, —

понимаешь, что перед тобой истинный поэт.

Собирать не грибы, но души

Поэт Сергей Васильев… Родом он из Еланского района Волгоградской области, а там всегда хватало и речек и лесов. И всегда там хватало грибов и дождей, щук, жирующих на мальке в мелких омутах, и спокойствия для усталой человеческой души. Может быть, именно поэтому поэзия его неторопливая, раздумчивая, изобилующая метафорами и сравнениями. И звуком — его Васильев почитает больше всего.

Светлый ангел пошел кружить

И седьмую сломал печать.

Ты не знаешь, чем завершить,

Я не знаю, с чего начать.

Если правду сказать, страшит

Эта страсть чепуху молоть —

Не Господь, а червь сокрушит

Нашу душу и нашу плоть.

А о том, что потом — молчок,

В этой полночи ты да я,

Горемычный и злой сверчок

Несподручного бытия.

И, когда пойдем на дрова,

Мы с тобою слезу утрем —

Что поделаешь, дважды два

Не всегда равняется трем.

Бог и червь — они заодно,

И не держится свет в горсти.

Завтра будет хлеб и вино —

Хоть за это меня прости.

Есть поэты, которые берут кровью и по́том, они не ждут от поэзии милостей, взять их — задача, которую они решают усердием. Васильеву дар дан свыше, кажется, что легкокрылый полет стиха дается Сергею без особого напряжения, но только близкие люди знают, сколько порой отлеживается то или иное стихотворение, сколько правок претерпевает, прежде чем выйти в свет.

Стихи Васильева философичны, но философия их проистекает из быта, окружающего нас. Иногда читаешь их и удивляешься тому, как он смело собирает в строках, казалось бы, несовместимые вещи, чтобы получить удивительный конечный продукт — настоящее стихотворение. Столкнуть обыденность и прикосновение к чуду — это привычный для Васильева поэтический прием. Чаще всего его ведет за собой звук, и звук этот определяет содержание. На этом пути, как ни странно, у Васильева больше удач, чем провалов.

Нежность — в котомку, рябину — в лукошко,

Только уже не пробиться к острогу:

Белая крыса и черная кошка

Перебежали нам нынче дорогу.

С мордою длинной да с шерстью морозной,

С желтыми и голубыми глазами —

Нас одарили улыбкою грозной

И запропали по-над облаками.

Что же теперь нам с тобой остается

В жизни дремучей, в ночи беспредельной?

Впрочем, чужое вино не прольется —

Прочен сосуд безмятежно скудельный.

Лишь бы нас ангелы не повязали,

Прочие нас никогда не увидят.

Переночуем, дружок, на вокзале

Да поглядим, что из этого выйдет.

Его книги нельзя читать подряд — надо откладывать их после каждого прочитанного стихотворения, ибо оно требует осмысления. Цитировать его бесполезно, Васильева надо читать. Его печатают журналы «Москва», «Новый мир», «Дружба народов» — мимо таких стихов пройти невозможно.

Он продолжает традиции поэзии девятнадцатого века, но — странное дело! — это не мешает его стихам быть весьма и весьма современными. Видимо, дело в том, что они воспринимаются на уровне эмоций, а эмоции не изменились с начала человеческих времен.

Если долго идти на север, придешь на юг,

Где, позабыв о Дарвине и Линнее,

Враз и увидишь, что раз чудесам каюк,

Смерть в одночасье реальнее и длиннее.

Там и огневки, которых неяркий день

Длится, что век для тебя, до того прекрасны,

Что неспособны даже отбрасывать тень

И понимать, как деянья твои напрасны.

Что до Набокова, тем-то он и хорош,

Что, отрешась от законов безумной тверди,

Вооружался сачком и не ставил в грош

То, что случится с бабочкой после смерти.

А еще он — главный редактор «сумасшедшего» детского журнала «Простокваша». Красочный, специально для детворы, журнал этот вызывает тихое восхищение. В нем работают не за деньги — иногда авторам и художникам не платят по нескольку номеров. Здесь работают из любви к творчеству и детям. Шутливые и серьезные заметки перемежаются со сказками, загадками, шарадами, выдуманными специально для каждого номера.

И только сам С. Васильев знает, каких трудов стоило ему пробить тот или иной номер, как сложно было найти идею номера, а главное — добиться, чтобы на журнал бесперебойно выделялись деньги. Но несмотря на это, он продолжает быть выдумщиком, моторчиком, который заставляет игрушку-журнал двигаться и ползти вперед.

А еще он — прекрасный переводчик. Магомед Ахмедов из Дагестана долго искал переводчика для своих стихов и нашел его в Васильеве. Если судить по переводам, в Дагестане родился второй Расул, чья популярность в немалой степени также зависела от прекрасных переводчиков.

Я бы пришел к судьбе на похороны,

Когда бы знал, что выживет народ.

Но где орлы? Кругом одни вороны

Да суетится важно всякий сброд.

И ветер века носится по свету,

Глумясь над светом и ведя во тьму.

Господь Всевышний,

помоги поэту,

Чтоб он помог народу своему!

С ним легко и сложно, он прекрасный собеседник, настолько прекрасный, что в пору приглашать доктора Торпеду или логопеда Эспераль, чтобы решить все деликатные вопросы нашего бытия. Правда, и они не всегда могут помочь и лишь неопределенно разводят руками.

А когда ему становится совсем плохо, Васильев уходит в лес. Там у него есть укромные места, где прорастают мицелии шампиньонов, груздей, белых грибов и даже сморчков. Там летят в бесконечность пауки на золотой паутине. Там шепчет ласковые слова нагретый солнцем дождь. Там выпрыгивают из воды затемненных камышом озер, радуясь жизни и своей силе, крутолобые сазаны с красно-черными плавниками. Там подрагивают изумрудные стрелки стрекоз и шумит камыш — таинственно и загадочно.

Мир успокаивает, хочется смотреть вдаль и, улыбаясь, думать о еще не родившейся книге.

Славянский бог смешон и волосат,

Его ступни босые в белой глине,

Нахмурившись, он грозно входит в сад

И губы свои пачкает в малине.

Архитектор строки

Он велик. В смысле — здоровый, как слон, как КамАЗ с прицепом. Природа дала ему всего и много. И как сильный человек он добродушен и приветлив. И откровенен. Ну не нравится ему что-то, так не делает ничего не значащих комплиментов, говорит все как есть. И на него не обижаешься. Все так. Все так.

Такому бы мост через Волгу вести или на худой конец прозу писать. А он пишет стихи. Поначалу я и подумал — такому ли крестиком вышивать? А потом почитал его стихи. М-да, на вышивку крестиком это не слишком похоже.

Белый яд облаков над прогорклой землей.

Меж деревьев за слоем вскрывается слой,

Разлагаются трупы событий.

Тектонический сон подземелий глухих,

Наркотический бред переулков пустых

И скольженье Земли по орбите.

Позабытая рукопись чьих-то стихов

Превращается в список посмертных грехов,

Обнажается старая кладка.

Нет ни ветра, ни времени, ни голосов,

И покинутый город уныл и суров,

И в душе моей пусто и сладко.

Уверенный голос поэта, знающего, о чем и для чего он пишет. Голос, не похожий на другие. Кто будет спорить с тем, что у Белянского своя интонация, которую не спутать с интонациями иных авторов? Ему нравится вгрызаться в тектонику стиха, выстраивать слово архитектурно. И при этом поэзия не теряется

О, маленький поэт, ты был большим поэтом,

Когда в своем углу, согнувшись у свечи,

Кропал, волнуясь, стих о том или об этом,

А темень, а зима, а скука — хоть кричи!

И скрюченной рукой ты судорожно водишь

По тихому, как ангел, белому листу.

И вместе со строкой ты медленно уходишь

Неведомо куда, в Россию, в темноту.

Белянский азартен в споре. Азартен в жизни. Яростный футбольный болельщик. Азартен в выпивке. Ну да этого азарта многим не занимать. Хотелось, чтобы в хорошем смысле этого слова. Питие на Руси — искусство, не каждому оно дадено, большинство только занимается профанацией этого непростого дела. С ним же все наоборот — дано. От Бога! Азартно гоняет с С. Васильевым в бильярд. Бильярдисты они оба так себе, но азарту, азарту! Азарту им не занимать, своего хватает.

Он очень расстраивается, когда «Ротор» проигрывает, но ездит на игры нашей команды в другие города. Год, когда «Ротор» вылетел из высшей лиги, стал для него черным.

Вкусно живет!

Валерий Белянский добр, по-человечески добр к окружающим. Потому и стихи его добры, порой грустны, порой раздумчивы, иногда в них звучит такая печаль — хоть волком вой.

Вот так, один, в холодной пустоте,

Никем не пожалетый, не объятый,

Как выцветшая тряпка на кусте,

Как выбитые на войне солдаты,

Лежишь и умираешь, и молчишь,

И давишься безмолвием, как ватой.

Вокруг тебя пугающая тишь:

Ни женщины рыдающей, ни брата.

Вот так постыло, так предрешено,

Что если присмотреться непредвзято,

То мир — лишь непроросшее зерно,

Один никчемный одинокий атом.

Такая вот пустынная судьба

Мерещится в преддверии заката.

Но чаще он романтичен — мир его добр и приветлив, среди его героев хочется жить. Разве этого не хватит, чтобы назвать сочинителя настоящим поэтом?

Творчество Валерия Белянского открыто, он пишет для читателя и при этом никогда не поступается искренностью и честным отношением к жизни. Читатель, открывший его книгу, никогда не пожалеет об этом.

Жаль, что он пишет мало, ведь стихи его полновесны.

Мир закончен в убогой и сирой своей полноте,

И знакомый до боли им правит устав и порядок,

Где за этими так непреложно следуют те,

Где за бурным расцветом приходит глубокий упадок.

Так вставай, разминая суставы и щурясь в окно,

Поднимая со стула остывшие за ночь одежды.

Все равны перед Богом, и Богу, увы, все равно.

Потому он и Бог, что давно уж живет без надежды.

Что ему можно пожелать, кроме того, что однажды он сам написал в одном из своих лучших стихотворений?

Забудь о славе и неси свой крест,

Воспой тоску тобой любимых мест

И открывай не истины, но души,

Своей души велению послушен.

Мне кажется, лучшего окончания рассказа о поэте Валерии Белянском, чем это сделал он сам, не придумать. Тем более я ни капельки не сомневаюсь в том, что этот рассказ будет однажды продолжен.

Простивший век, прощенный веком…

Высокий, худой, даже костлявый, он заходит в бар, чтобы взять чашку чая или забрать сухарики из черного хлеба, которые ему там сушат. Вот эта любовь к черным сухарикам странно объединяет нас: в детстве мне казалось, что хорошая жизнь — это «Три мушкетера» на ночь, кружка ледяного молока и теплые, только подсушенные ржаные сухарики.

И детство обоих — с интервалом в тридцать лет, примерно такая разница у нас в возрасте — прошло в бывшем райцентре Калинин, ныне станция Панфилово, со всех сторон окруженного степями и блюдцами прудов, где по весне непролазная грязь, зимой — сугробы выше головы, а летом безумствуют жаркие суховеи.

Писатель Евгений Александрович Кулькин. Фантазер и рассказчик. Трудяга, который вечно пишет и переписывает свои сочинения. Автор исторических и деревенских рассказов, стихотворений, трилогий и двух отличных детей. Почетный гражданин области. Его именем названа библиотека в селе Самофаловка.

Читать его трудно. Если одни писатели считают, что надо стремиться к прозрачности языка, быть лаконичным и точным в деталях, чтобы добиться сочности и легкой воспринимаемости текста, то Е. Кулькин стоит на иной позиции — он сконструировал собственный язык, который изобилует старыми и редко используемыми словами, совершенно неожиданными для глаза сравнениями и образами, отчего воспринимать его текст с непривычки весьма затруднительно. А в поисках слов Е. Кулькин непревзойденный мастер, не зря же его романы изучаются студентами-филологами. Вот, к примеру, абзац из романа Е. А. Кулькина:

Они размашисто шли к стенам города, одну сторону которого составлял срез в горе, где карий пласт чередовался с абсолютно белым — так соседствовала глина с песком.

А чуть выше облачный ветер сгонял стадо овец в долину, сияли вершины гор, и лютовала красота еще не набравшего звонкости полдня.

Перед глазами блукал просвет в стене, как бы врезавшийся в лес прогал, образовавший просеку, потому как существовал только в воображении. На самом деле стена была глуха и безответна.

Непривычные и, казалось бы, неуместные слова режут глаз, но создают определенную картину.

У каждого своя истина, не будем спорить о ней, тем более что существует неподкупный и безжалостный судья по имени Время, и вот этот судья раздаст каждому по сережке и подведет когда-нибудь итог. Как говорится, аз воздам! Эксперимент — великое дело, он дает шанс осознать возможное и расширить рамки этого возможного до новых пределов.

Кулькин экспериментирует:

Луг отвлечен от того, что с ним делают, он — цветет и увядает, нянчит в черенках каких-нибудь колокольчиков или ромашек пчел и выпушивает из гнезда робких, но давно оперившихся птенцов; он живет, природствует, сутью своей утверждая непрерывность бытия.

Но этот луг был некопычен, излежан, измят, потому как на нем трое суток вели вьючность верблюдов византийские евреи, готовые навсегда покинуть Хазарию и, казалось, стремящиеся оставить на этой земле как можно больше горестных мет.

О результативности экспериментов автора судить читателю. А что до литературных споров, то они касаются только писателей, читатели обречены на чтение, и единственным мерилом правильности избранной дороги является их любовь и востребованность работы писателя.

В активе Е. Кулькина немало книг.

Начав как поэт сборниками стихов «Иду на зов», «Внезапный дождь», «Песенный причал», он пришел к прозе.

В багаже его три трилогии «Смертный грех», «Хазарань», «Прощеный век», детектив «Черная кошка», сборники рассказов «Дуга с колокольчиками», «Вдовий сенокос», приключенческий роман «Золото ведьмы». С напряженным вниманием Е. А. Кулькин обращается к самым загадочным страницам русской истории. Достаточно взять трилогию «Хазарань», чтобы увидеть, какой труд выполнен, сколько исторических источников изучено, для того чтобы раскрыть тайные страницы становления христианства, Руси и Хазарского каганата, пролить свет на взаимоотношения русичей и печенегов. Его трилогию «Прощеный век» отметило руководство Союза писателей России.

Он много работает. Стараться успеть многое! Вот девиз работы Е. А. Кулькина. И это действительно так — надо спешить, в мире так много интересного, так много того, что надо обязательно попробовать на вкус, чтобы знать, чем отличается «черная вдова» от обычной дыни, почему не сдается тарантул и какие тайные связи соединяли русских князей и печенегов.

Надо спешить, даже если впереди вечность.

Евгений Александрович близится к своему восьмидесятилетнему рубежу, но он еще бодр и полон творческих планов. А задача писателя проста — писать и еще раз писать.

У каждого свой круг читателей. Есть он и у А. Кулькина — это широко эрудированные, умеющие думать люди, не воспринимающие в штыки попытки сказать что-то по-новому.

Сон с тоской напополам

В институте она была одной из самых талантливых. Ее стихи, публикуемые в институтской многотиражке, привлекали внимание. У Лукина в архиве сохранилось кое-что. Я читал, и мне нравилось. В стихах юной Елизаветы была непосредственность и свежесть чувств. С тех пор прошло много лет. Елизавета Иванникова стала известной волгоградской поэтессой, автором ряда сборников.

А еще она руководит творческим объединением «Парнас» и пребывает в вечных хлопотах — организует поэтические конкурсы, выпускает поэтическую страничку «Парнас», готовит к выпуску сборники юных и еще совсем никому не известных поэтов — общественные нагрузки эти ей не в тягость, они — составная часть хлопотливой души.

Она продолжает писать, появилась проза, к которой она постепенно пришла. Странное дело, в определенное время каждый поэт приходит к тому, что начинает излагать свою мысль в прозе. Так случилось с Ю. Олешей, с В. Катаевым, который начинал свою творческую жизнь со стихов. Волгоградская поэтесса Татьяна Брыксина вдруг оторвалась от поэзии и написала отличную автобиографическую книгу. Да и наш известный прозаик Е. Кулькин тоже начинал со стихов, а пришел в результате к многотомным историческим хроникам.

Вот и у Е. Иванниковой готовится в местном издательстве сборник рассказов, некоторые уже публиковались в периодической печати и вызвали хорошие отклики.

Но прежде всего она все-таки поэт. Проза в большей степени зависит от накала мыслей, поэзия — это эмоциональный ком, в котором спутаны все человеческие чувства — от любви до ненависти, от нежности до презрения, от ожидания чуда до ощущения непреходящей тоски.

Проживем при грозе,

При свече на запущенной даче,

При проточной слезе,

При шальной, точно пуля, удаче,

При надежде на кров,

Где осталось окно на примете,

Где в вопросах — любовь,

А ответы просвистывал ветер.

Если для мужчины поэзия (равно как и иные виды творчества) есть способ осмысления окружающей действительности и поиска своего места в ней (этому подчинена даже любовная лирика), то для женщины — это способ выразить свои чувства к любимому. Никогда мужчина не найдет столько слов и эпитетов к своей единственной, сколько их найдет в подобном случае женщина.

И никто, кроме нее, точнее не выразит чувства.

Для моей любви невпопад

На земле не осталось места,

Не успел слепить снегопад

Из меня для тебя невесту.

Прокисающий белый свет

Невзначай не представил случай,

На террасе, накинув плед,

В старом кресле сидеть скрипучем.

Я живу при своей мечте.

А с тобой веселится тайна:

Покрывало на пустоте,

Сохранившее очертанье.

Снежных грез пополам с слезой,

Где под нами скрипела жалко,

Оплетая сухой лозой,

Равновесье ища, качалка…

Женщина в поэзии парадоксальна, зачастую она видит то, чего нет, а чаще то, что ей хочется видеть. Полноте, да только ли в поэзии?

Встречаю твои корабли,

Считаю семейные мели…

Как странно! Все ночи любви

Проспали мы в разных постелях!

На кухне, где в круговорот

Запущенных дел попадали,

Как странно! Один бутерброд

Мы в разное время едали.

На выдохе — ветер беды,

На вздохе — морская пучина.

Стихия земли и воды

Нас порознь дышать приучила.

А если она рассматривает несбывшийся вариант… Тогда она безжалостна даже к себе, пусть говорят, что никто не умеет жалеть так себя, как женщина.

Мне рано быть самой собой,

Мне поздно быть необходимой,

Равна — осколочной судьбой —

С разбитой чашкою любимой.

Была ль счастливой — не была?..

Когда в домашней позолоте,

В наивной будничной заботе

Я выжигала сны дотла?

Стихи — это слепок с души автора, если хотите, его тайная, иногда даже невнятная мысль, которую чувственность сформирует позже родившегося стихотворения. Поэзия — образность. Например, такая:

<…> За сон мой с тоской пополам,

За дух твой — мятежный и сорный,

За то, что к моим сапогам

Вокзальные липнут платформы;

Мы вброшены в невероятность жизни. Иногда она кажется странной, словно все это случается не с нами, кажется, что все происходящее вокруг не имеет к нам ни малейшего отношения. Мы пытаемся выстроить не сложившееся когда-то отношения, мы пытаемся увидеть тайный смысл в движении муравья по стене, в подмигивании звезд с неба, в скрипичной музыке августовских кузнечиков, печалящихся в уже начинающей жухнуть траве. Но тайного смысла нет, и все обыденно в мире — муравей ползет в пространстве и времени, подергивая усиками часовых стрелок, он уносит нас в темную и теплую пустоту забвения, заставляя вновь печалиться и вздыхать.

Жизнь моя пестрая,

осень лоскутная,

счастье залетное,

песня попутная,

неба кусочек,

с поляны кусточек,

смерть и рождение —

все между строчек.

Певец Мещеры, Волги и любви

При неярком свете пройтись по пустынным гулким коридорам Дома культуры завода имени Петрова, слыша шорохи и полустертые голоса тех, кто шел этим же путем в прошлом. Обойти запертые кабинеты, посмотреть на глухо молчащие двери и вернуться на первый этаж за стол, на котором горит лампа. Стихи всегда одним из родителей имеют одиночество, поэзия не терпит суеты.

Так считает волгоградский поэт Борис Гучков.

Он большой поклонник Сергея Есенина. Не потому ли в его стихах собственное самовыражение переплелось с народным творчеством, не потому ли он пишет о том вечном, что составляет, по сути дела, любую человеческую жизнь: о любви, о доме, об окружающих людях и вещах, о матери и о детстве, возвращаясь и возвращаясь мыслями к своему кумиру.

Душа его не принимает случившихся перемен. Впрочем, этих перемен не принимают многие: над нашей многострадальной страной начат очередной эксперимент в назидание всему миру, поэтому хорошо понимаешь возглас одной из российских женщин, которая в своем письме в «Комсомольскую правду» со вздохом попросила: «Дайте пожить!»

Быть может, именно из-за этого простого желания иногда хочется убежать от невзгод, и тогда рождаются отличные строки:

Полыхают зарницы, и таинственен лес,

Но зарницы ли это?

Что вам надо, холодные птицы небес,

От ушедшего лета?

Безответный вопрос. Безответная тишь.

Лишь звезда подмигнула.

И опять неземная летучая мышь

Надо мной промелькнула.

И становится страшно, но сладко глядеть

В черный омут Вселенной.

Засыпая в полночных мечтаньях лететь

До звезды сокровенной.

И, уже долетев до миров неземных, —

Лишь стопою коснуться! —

На Земле, среди трав и цветов луговых,

На рассвете проснуться.

Но все возвращается: утренние троллейбусные давки, ежедневные заботы о хлебе насущном, тебя окружает безжалостный и холодный мир, в который ты входишь, открывая утром глаза.

Лучшие стихи у Бориса Гучкова рождаются не тогда, когда он пытается что-то бичевать, они появляются тогда, когда он абстрагируется от действительности или обращается к теме природы. Послушайте!

Жгучей молнии высверк…

Снова ливень густой,

Словно розгами высек,

Повалил травостой.

Он в полях и лощинах

Всю-то ночь пропадал,

Он к лещинам, к морщинам,

Он к земле припадал.

И всю ночь, и до рани

Благодатный, живой,

Он залечивал раны

На земле горевой.

Наиболее полно поэт раскрывается в своих стихах о любви. Впрочем, это неудивительно. Любовная линия — это основа всей поэзии, еще во времена древнеегипетских фараонов поэты пели о любви. Казалось бы, сколько слов уже сказано о любви и любимым, и трудно добавить к этим словам свое собственное.

…Зачем же тогда я тоскую,

Увидев, как вы за окном,

Осенней пронизаны дрожью,

Роняете лист на жнивье…

Летит он по небу, похожий,

Похожий на сердце мое.

Быть может, именно потому, что сам пишет о любви, Гучков и решился на рискованный эксперимент: попрощаться с женщинами, которых любил его кумир — Сергей Есенин, написал поэму о касимовской невесте Ефимии. Кстати, поэма эта характерна тем, что в ней во весь голос звучит фольклорное начало, частушечные и скоморошные мотивы, которые поэмы не портят, а придают ей дополнительный блеск и стилизуют язык поэмы под древнерусский.

Сидит кисурка

На печурке

Ей теплешенько,

Горячешенько!

За дежой слежу,

Пятерней волжу.

Еще посижу,

Еще повожу!

Милые подруженьки,

Я тихо ходила,

Золотыми ключами

Я не звонила,

Родимого батюшку

Я не гневила,

Родимую матушку

Я не слезила.

Насколько я знаю волгоградскую литературу к стилизациям такой формы в нашей поэзии еще никто не обращался.

Какие строчки рождаются порой у Гучкова, даже если в целом стихотворение не очень удачно!

А поле глазасто, а лес ушаст

И живо зеркало вод.

Рождаемся, делаем первый шаг,

Не ведая про уход.

Он не похож на других волгоградских поэтов. И это хорошо, ведь разность голосов — это залог ладного хора. Что и говорить, богата наша область на талантливых поэтов.

Открыватель обыденности

Ах, в какой день он родился! Не всякий рождается в день Великой Победы, пусть даже в 1928 году. Каждый день рождения писателя Николая Терехова сопровождается салютами. Словно салютуют его горькой и вместе с тем счастливой судьбе, почти обычной для человека его поколения и вместе с тем освещенной великим даром — замечать то, что скрыто от глаз других, видеть доброе там, где его не видно, а главное — любить этот мир, как может любить только художник и никто более.

Николаю Федоровичу Терехову исполнилось 80 лет.

Время подведения итогов.

Корни Николая Терехова в донской да хоперской земле, где среди сизых терновых кустов в извилистых балках бродит туман, где весной пышно и ярко расцветает лазоревый цветок, где печально шевелится под порывами ветра сонный ковыль, где так чиста и прозрачна хоперская вода. Там, где аисты селятся близ домов, обещая призрачное счастье и покой жителям хуторов, где жаворонки дрожат над полями, засеянными пшеницей и рожью. Корни его там, где в печах румянятся круглые ковриги домашнего хлеба, пахнущие лесным хмелем, где пенится парное молоко и в сонной пыли возятся воробьи и куры, а в синем бездонном небе парят вечные коршуны. Оттуда в нем любовь к природе и к людям, именно оттуда родился интерес к казачьему быту, заунывным со слезой напевам хоперских и донских казаков.

На дальней от Волгограда западной границе нашей области есть совхоз, который так и называется — «Дальний». На его территории расположен хутор Андреяновка, место, где он родился, где прошло его нелегкое и горькое детство, где он научился любить жизнь и родную землю, где душа его впитала неяркую и сочную красоту нашего степного края.

Пятьдесят лет он в литературе. Пятьдесят лет выходят его книги, печатаются повести и рассказы. Двадцать полновесных книг, наполненных любовью и добротой. Его именем в Алексеевском районе названа рябовская школа, в ежовской школе введен предмет по изучению творчества писателя-земляка. Хоперская земля сделала Терехова писателем, он щедро отплатил ей своим творчеством. О чем бы ни писал Терехов — о детях, о природе, о войне, о казачьем прошлом, о монтажнике Волжской ГЭС Саше Селезневе — он пишет о доброте. И становится понятным почему — слишком много пришлось испытать в жизни самому Терехову: ссылку в Сибирь, трудную и проклятую жизнь спецпереселенца, гибель отца, страшное и голодное возвращение с матерью, бабушкой и братом в родные места. Только родная хоперская степь помогла им выжить. Пройти испытания и лишения, но не озлобиться, сохранить в душе любовь и доброту способен не каждый. Писателю Терехову это удалось в полной мере.

Зачастую он пишет о наших современниках, иногда обращается к теме прошедшей войны и к более далекой истории нашего края, но всегда при этом его острый взгляд находит людей, которых можно взять за образец подражания. Повседневный труд для Николая Терехова — основа бытия, жизнь его героев — созидание и трудовые свершения.

И еще он много пишет о детях и для детей: «Я пишу о ребятах очень добрых или уже с добрым началом, в конце концов берущим верх. — И объясняет: — Я с пяти лет без отца». Книги «В Бронькиных владениях», «Только про девчонок», «Расскажи мне про Данко», «Облака увозят лето», «Про мальчишек и девчонок», «В царстве рыжих Степанов» давно уже потрепаны в библиотеках жадными руками тех, кому они адресованы. Это книги внимательного взрослого, для которого мечтания мальчишек и девчонок не пустой звук, потому что он сам помнит, как был ребенком, а поэтому он попытался стать наставником грядущего поколения — ведь именно вчерашние мальчишки и девчонки стали сегодняшними взрослыми, и именно сегодняшним мальчишкам и девчонкам предстоит завтра строить мир, покорять космос и океанские глубины, драться за справедливость и правду. Николай Терехов подарил им свою любовь к миру и присущую ему доброту.

За ним прочно установилась репутация детского писателя. И это уже говорит само за себя. Писать для детей старше восьми лет, а тем более для подростков, и писать так, чтобы заинтересовать их, — задача, знаете ли, не из легких. Николай Терехов это умеет. Он написал забавную повесть для подростков «Пять путешествий на автобатискафе», о том, как один самоучка сделал автомобиль, способный путешествовать под водой. Вместе с героями юные читатели побывали на дне Волги у рыбоподъемника и между делом узнали много интересного о нересте рыбы, повстречали сома, увидели белугу, похожую на акулу, а потом опустились на дно в одном из озер Ахтубинской поймы и исколесили всю пойму в поисках нового, попутешествовали по Волго-Донскому каналу и Цимлянскому водохранилищу. Н. Терехов делает эти путешествия увлекательными, читать его легко, а между делом он не забывает загрузить головы подростков знаниями о фауне и флоре области, о повадках рыб и животных, о природе родного края. И получилась у него увлекательная и познавательная фантастика в стиле Жюля Верна.

Да и в других рассказах сборника «Облака увозят лето» он с подлинно педагогическим мастерством рассказывает детям об интересных и невероятных вещах, которые происходят рядом с нами. Свою репутацию детского писателя Терехов вновь подтвердил, выпустив в последние годы забавную книжку для детей «Сбежавший зверинец». В нее вошли несколько повестей — сказочных и с элементами фантастики, а также цикл рассказов «Снофильмы».

А еще он написал ряд книг, посвященных войне и революции: «Рожденные в огне», «Крылья белого орла», «Пролетариат не позволит», и отдал дань своему нелегкому прошлому, написав повесть о спецпереселенцах «Белые аисты». Видимо, мучило и жгло его прошлое, если он вновь обратился к тому, что долгие годы старался забыть — неправедное раскулачивание семьи, ссылку в Сибирь, голодные годы, историю сгинувшего в тайге отца и загубленную жизнь матери, смерть брата на полях Отечественной войны, голодные детские годы, когда природа спасала от смерти лепешками из лебеды, щавелем и голубикой, а суп из крапивы казался наваристым и сытным. Но писал это Николай Терехов не для того, чтобы мелко отомстить обидчикам, а для того, чтобы люди помнили и знали наше недавнее страшное прошлое, чтобы оно не повторилось вновь, не постучалось в наши двери со злой и циничной усмешкою.

Обратившись к своей памяти, Николай Терехов неизбежно погрузился в историю родного края, тем более что всегда в нем жили люди, по-своему замечательные и значительные, являющиеся неотъемлемой частью нашей жизни. В книгах «Бекетов» и «Подвижники», обращенных к истории малой родины, повествуется о людях, которые не щадили себя на благо своей земли. Терехов рисует портреты Стеньки Разина, Никиты Афанасьевича Бекетова, полководца Ивана Никифоровича Краснова, рассказывает еще об одном Краснове, но уже Иване Ивановиче, воине и литераторе, вообще, семейству Красновых в повести уделено немалое внимание, нам открылись незнакомые страницы истории. Трудно согласиться с оценкой деяний генерала П. Н. Краснова. Что ни говори, а предательство во все времена было тяжким грехом, и не меньший грех говорить о том, что осужденный за активное сотрудничество с гитлеровцами Краснов умирал во имя спасения Отечества. Но в целом книга посвящена действительно интересным людям, которые оставили след в истории нашего края. И это, конечно, заслуга Н. Терехова. Нельзя без уважения относиться к тому, как Терехов бережно и внимательно вглядывается в полную страданий и боли казачью историю, как бережно воссоздает портреты тех, кто, казалось бы, навсегда канул в черную бездну Леты.

Удивительно, но, оттолкнувшись от природы родного края, от погружения в детский мир и детское воображение, закончив собственную исповедь, писатель пришел к истории Отечества и рассказал о сделанных им открытиях с полным знанием дела. И это еще раз доказывает одно — эволюция писателя никогда не завершается. Писатель — как ребенок, ему тесно в установившихся рамках, ему нужен мир. Именно таким писателем является Николай Федорович Терехов.

О королях и капусте

Вот и пришло время поговорить о королях, о капусте и о прочих крайне важных делах. Прежде всего, о королях.

Смирнов Виталий Борисович. Главный редактор журнала «Отчий край», Петровской академией признан одним из лучших менеджеров, ибо журнал этот справедливо считается одним из лучших художественно-публицистических журналов сегодняшней России.

А еще он доктор филологии. Профессор университета. Член Союза писателей. И автор ряда публицистических и литературоведческих работ. Недавно он закончил работу над литературной энциклопедией Волгоградской области и романом о Глебе Успенском…

Невысок, седовлас, почти всегда спокоен, внимателен к собеседнику. Имеет великолепную библиотеку, которая является важным и необходимым инструментом в его творческой деятельности.

На страницах журнала, возглавляемого им, находят приют многие волгоградские (и не только!) литераторы. Опубликованными им вещами мог бы смело гордиться любой «толстый» московский журнал.

Примеры? А чего за ними далеко ходить? Достаточно взять журнал со списком произведений, опубликованных за несколько лет, и среди авторов «Отчего края» мы увидим В. Макеева и С. Васильева, Т. Брыксину и Б. Екимова, П. Селезнева и В. Першанина, А. Евтушенко и Е. Лукина, Ю. Тупицына и В. Скачкова, да что там говорить, все маломальские волгоградские авторы обкатаны были в журнале, а кроме них такие известные иногородние авторы, как А. Ким, С. Баймухаметов, О. Шестинский, поэты С. Кекова, Б. Кенжеев, Ю. Кублановский, О. Плебейский, журнал опубликовал прекрасные воспоминания А. Гриднева «Пути небесные и земные», воспоминания М. Алексеева, «Записные книжки» В. Гроссмана, рассказ В. Некрасова, массу материалов об искусстве, архитектуре, живописи, краеведческие материалы и исторические очерки, материалы, посвященные музеям, музыке, природе.

И творческой молодежи уделяется немало внимания, многие начали или начинают свой путь в литературу с публикаций в журнале. Пусть малы гонорары (это к вопросу о капусте), авторитет журнала высок, и в этом немалая заслуга В. Б. Смирнова.

И сам он время от времени радует читателя любопытными материалами о Г. Успенском, М. Бажане и других писателях. Прекрасной оказалась статья «Шолоховская молитва», посвященная нашему замечательному классику. Она была проиллюстрирована фотографиями Шолохова и обложками его книг, которые вышли в годы войны, — замечательный пример иллюстрации мыслей. Интересно было узнать нечто новое о Константине Симонове из документальной повести В. Смирнова «Под небом славы и бесславия» (название-то какое сочное!).

Он писал о многом, не так давно вышла книга его литературоведческих очерков разных времен. Она и называется «Время рассудит». Читать Виталия Борисовича Смирнова интересно, но еще интереснее беседовать с ним, узнавая для себя новое, чего ты никогда не узнал бы и без чего твоя жизнь была бы чуточку беднее.

В Союзе писателей он один из непререкаемых авторитетов, и тут уж надо только согласиться — профессор филологии свое дело знает, и это радует, ведь он решает еще одну важную задачу: воспитывает тех, кто будет сеять среди вихрастых двоечников и отличников разумное, доброе, вечное. Квалификация профессора Смирнова — порука тому, что посевы буду осуществляться отборным зерном.

Когда он доломает игрушку

О друзьях вообще тяжело писать. Особенно, если это абсолютный рекордсмен в деле получения призов и литературных премий, не занесенный в книгу Гиннесса по одной-единственной причине — там надо что-то оплачивать, а он платить не любит. Он любит получать по счетам. И еще он любит ломать игрушку под названием жизнь, пытаясь рассмотреть ее внутренности и понять, как эта игрушка действует, почему там что-то шевелится и ездит. За сломанные игрушки он получает литературные премии. Перечислять, что он получил и за какое произведение — великий труд, он требует объема, мы будем все-таки стремиться к лаконичности. Скажем так, он получил абсолютно все призы и литературные премии, учрежденные в жанре фантастики, был номинантом премии «Антибукер», награжден медалью непризнанной Приднестровской республики и является лауреатом ее Государственной премии. Говорят, что был внесен в списки лиц, подлежащих при захвате расстрелу. Его произведения переведены на многие языки, на одном из «Евроконов» вместе соавтором признан лучшим фантастом Европы. Автор трех десятков книг, которые пользуются огромной популярностью у читателя.

Многие уже поняли, что речь идет о Евгении Лукине. Это о нем поэт Сергей Васильев написал такие строки:

То доброхот, лишенный детства,

То гневный шут, то арлекин.

Добавьте чуточку кокетства —

И вот вам Женечка Лукин.

Вообще-то, Е. Лукин — это кот Матроскин наших дней. Помните «Каникулы в Простоквашино»? «А я еще вышивать умею…» Так вот Е. Лукин кроме удивительной прозы пишет стихи, к тому же он бард — поет (и неплохо!) свои песни под гитару и не раз «ставил на уши зал», выступая на «Интерпрессконах», «Росконах», «Аэлитах» и еще бог знает где. В Харькове даже записали его компакт-диск. Скажу прямо: в армии многочисленных бардов Е. Лукин, выбери он эту стезю, занял бы вполне достойное место.

Анализировать его прозу — трудоемкая работа. Его романы, повести и рассказы всегда наполнены глубинной философией, но это второе дно слегка закамуфлировано иронией и усмешкой. Стилистика его безупречна, это отмечали многие, я только повторю чужие слова. Повесть «Миссионеры», написанная Лукиными в семидесятые годы, стала «Майн кампф» любителей фантастики — так им понравилась модернизированная и готовая к атаке европейцев Полинезия. Позже, когда Лукин уже в одиночку написал беспощадную предысторию «Миссионеров» — роман «Слепые поводыри», любители фантастики на него всерьез обиделись за порушенную мечту, даже не заметив, что тем самым Лукин спас Европу от нашествия татуированных цивилизаторов.

Роман «Зона справедливости» отличает философская глубина, желание попробовать на зуб библейские истины и усомниться в их нетленности и справедливости.

Назидательная сказка «Катали мы ваше солнце», опубликованная с подзаголовком научно-фантастической, написана практически без единого слова, имеющего иностранное происхождение. Несколько таких слов, включенных в текст, являются ругательными и потому несут соответствующую смысловую нагрузку.

Повесть «Чушь собачья» насквозь аллегорична: ведь дело не в том, что человек собакой служит. Оглянитесь, жизнь вокруг собачья и все мы живем собаками, даже если нам служат такие, как Ратмир!

Он автор манифестов партии национал-лингвистов. Каждый манифест — законченное литературное произведение, посвященное языку и его роли в политике, в истории и в нашей жизни.

Но есть форма, в которой Лукин настоящий король — это рассказ. Как и полагается Мастеру Лукин ставит точку, когда заканчивается мысль. А самое главное — он не начинает рассказа, пока эта мысль не появится и не оформится в его голове.

Как всякий веселый писатель, Лукин в жизни меланхоличен и немного печален. Читая что-то смешное, он кивает головой, отмечая правильные места. И только. Если он кивнул, считайте, что улыбнулся. Если хмыкнул — считайте, что он весело хохотал.

Особенное место в его творчестве занимают стихи. Он пишет в стиле Саши Черного — всегда с подтекстом, язвительно и весело. Четыре его сборника «Дым Отечества», «Фарфоровая речь», «Ой да…» и «Чертова сова» уже нашли своего читателя, а публикации в «Литературной газете» показывают, что эта аудитория не так уж и мала.

Ну как прикажете отнестись к строкам:

На исходе века взял и ниспроверг

Злого человека добрый человек.

Из гранатомета шлеп его, козла!

Стало быть, добро-то посильнее зла!

И ведь все, все понимает. И даже сказать может:

Ты принимаешь новую присягу.

Невольный трепет жил.

Трехцветному служи отныне стягу,

Как красному служил.

Поверя в седовласого мессию

И в святость новых уз,

Ты точно так же сбережешь Россию,

Как уберег Союз.

И Родина у него одна, одна-единственная. Родину он любит, но ненавидит государство. А за что его любить?

Оскорбил, говорите, Великую Русь?

Поцелуйте замочную прорезь!

Я с Отечеством как-нибудь сам разберусь —

Помирюсь еще с ним и поссорюсь.

Для Лукина главное — понять, как устроен мир. Фантастика — это не самоцель, эта та отвертка, которая помогает выкрутить винтики и заглянуть в глубины мира, разобраться в его устройстве. Хорошо, что это практически невыполнимая задача. Представьте, что будет, когда он разберется в устройстве?

Сам Е. Лукин о своем творчестве говорит так:

Государство, которому я присягал, мертво,

а взамен — мини-маркеты, храмы, сияние митр,

не захват заложников — стало быть, взрыв метро.

Ощущение, что попал в параллельный мир.

Нет, не то чтобы я хотел вернуться туда,

где тебя никто не продаст,

а всего лишь сдаст.

Но понять бы, какого дьявола, господа,

вы при всем при том говорите, что я фантаст!

Боюсь, что некоторые читатели нетерпеливо меня окликнут: эй, братила, ты что же это нам ангела рисуешь?! Нет ведь людей без недостатков. Давай-давай, если уж рисуешь портрет, то ляпай и черной краской! Ну что сказать этим неугомонным людям? Ясное дело, человек, как тельняшка — он весь из темных и светлых полосок. Но говорю же, друг! Хотите видеть недостатки? Ищите их сами.

Больше всего меня интересует одно — что случится, когда он доломает свою неизменную игрушку под названием мир?

Подпитываемый Тенгизом

Иван Маркелов. Прозаик. Странный человек, упорный. Однажды поспорил с литературным редактором Нижне-Волжского книжного издательства Л. Т. Клосс. Та сделала ему какое-то замечание по тексту, а он не согласился.

— А вот спорим, Лариса Титовна, — азартно сказал Иван, — что я сейчас у вас в кабинете перекувырнусь и тем докажу, что так писать можно?

— И вы знаете, Люба, — с ужасом в глазах рассказывала Лариса Титовна Любе Лукиной, которая тогда работала в издательстве корректором, — он взял и кувыркнулся!

На собраниях он всегда кричит громче всех, при этом он чаще всего уводит собрание далеко от обсуждаемых тем, а когда все спохватываются, то утомленно поводят глазами, в то время как Иван Маркелов бодр, говорлив и способен обсудить еще очень и очень многое. Он напоминает одного из героев повести Стругацких «Улитка на склоне». Бродил там по лесному селению один говорливый…

Раньше Иван Маркелов был коммунистом. Теперь ударился в православие. Христианства он не знает, но верует истово, как раньше верил в победу коммунизма и ждущее нас светлое будущее. Одно время мы с Лукиным распускали слух, о том что вместе с известным уфологом Вадимом Чернобровом участвовали в испытании машины времени и даже побывали в будущем. В будущем мы увидели Ивана Маркелова в зеленой чалме, увлеченно цитирующего Коран.

В какой-то мере он наш коллега. Мы с Лукиным пишем фантастику, а он ее жизненно воссоздает. К его авторской манере надо привыкнуть. По стилистике его произведения напоминают книги Л. Леонова. Излишне усложненные фразы создают впечатление, что ты варишься в каком-то дьявольском котле, а на тебя высыпают все новые и новые овощи, кусочки мяса, сыплют перец и укроп, и ты, уже обессилев сопротивляться, вдыхаешь запах варварского варева, еще не понимая, что оно сделано из тебя.

Иван замирал, переставая замечать и какой-то крутящийся электрон — Солнце, и песчинку Местного скопления галактик, когда наблюдал за очаровательным созвездием Девы, где галактики жались друг к дружке сотнями, танцевали около своей повелительницы, а вокруг пылинкой кружило Местное скопление, было едва различимо в Сверхгалактике, которая, кажется, не замечала мизерной скорости света, способного пересечь ее в поперечнике за сто миллионов лет.

Эта цитата из документально-фантастического романа «Тенгиз», где Тенгизское месторождение предстает нам живым существом, способным подпитывать все живое и обеспечивать существование биосферы.

Маркелов постоянно борется с природой, отвоевывая все новые и новые пространства для человечества, и даже не задумывается о том, что это противоестественно религиозной модели мира, которую он официально признает. В нем странным образом материалистически мыслящий атеист сочетается с духовно чувствующим христианином.

И книги его разнообразны. Маркелов затрагивает исторические темы, пишет о войне, о нашем неприглядном быте, о духовном начале в человеке, и еще он размышляет о месте человека во вселенной. Но чаще он — производственник. Он пишет о жизни больших трудовых коллективов, а жизнь эта, как известно, складывается из простых человеческих качеств: любви и ненависти, верности и предательства, честности и бесчестии. Так уж устроена сама жизнь. Вот и последний его роман «Перед ликом своим» (переиздание, но изрядно дополненное) говорит о конкретных событиях, происходивших в городе Волжском на заводе синтетического каучука. Анализируя судьбу завода и работавших на нем людей, говоря о недавнем прошлом, И. Маркелов пытается разобраться в нашей истории, понять, что происходит с обществом — делаем мы шаг вперед или уже сделали два шага назад. Читать его непросто, но интересно хотя бы потому, что в отличие от многих и многих он имеет собственный взгляд на окружающий мир и готов поделиться с читателями своими мыслями.

Очень часто он ведет речь от первого лица — от себя лично, но очерковость быстро изменяет форму, превращаясь в художественное произведение — роман, повесть или просто рассказ. Стиль его узнаваем, не похож на манеру письма любого другого волгоградского литератора. Маркелов самобытен, а потому мне нет никакой разницы, тремя перстами он крестится, двумя или одним, как ему нет никакого дела до того, во что верю я.

С удовольствием читал его дневники, названные «Пусковой объект», о строительстве и пуске Астраханского газоперерабатывающего завода. Видно, что он болеет душой за происходящее, что переживает из-за человеческой расхлябанности и халатности, которые обязательно однажды приведут к жертвам. Все узнаваемо, все до жути привычно и обыденно, сквозь происходящее угадывалось русское «и так сойдет!», и оттого будущий грохот взрыва казался безнадежно неизбежным.

Писатель он непростой, одному он покажется скучным, другой найдет его слишком сложным, третий так и не привыкнет к манере, в которой он излагает мысли, к стилистике, составляющей манеру письма. Одного у него не отнимешь — это человек с собственными и очень оригинальными идеями. И то, что он иной раз обращается к фантастике, никого не должно смущать — разве не фантастична окружающая нас действительность?

Строки, высеченные в камне

Невысокий и спокойный, одинаково со всеми приветливый и ровный. Практически бесконфликтен, в конфликты с ним вступают немногие, а потом стесняются этого. Некоторые кричат, что он мало делает для писательской организации, но никто не хочет в наше неспокойное время занять его место, где нет ничего, кроме житейских забот и неприятностей разного рода. А неприятности ему противопоказаны — гипертоник и сердечник, он давно уже ходит по грани, за которую не хочется заглядывать. Иногда мы с ним обмениваемся своими знаниями насчет лекарств и народных методов лечения наших болезней.

Лев Кривошеенко, волгоградский поэт. Его стихотворные строки выбиты на барельефах по улице Мира. Когда-то он писал:

Город мой

над рекой великой,

Я всегда у тебя в долгу.

Я хочу в твою Вечную книгу

Записать хоть одну строку.

Его желание волшебно исполнилось. Строки врезаны в человеческую память на века. Город — это лучшая библиотека, бетон прочнее бумаги.

Поэт Л. Кривошеенко немногословен, его стихи чаще всего коротки. Лаконичность — черта его характера. Раздел «Предгорье» в сборнике избранных стихов, вышедших в девяносто пятом году, состоит из законченных четверостиший. Сборник стихов «Светлячок» вообще большей частью состоит из лаконичных двустиший. Но выбранное пространство оказывается достаточным, чтобы уложить в него все, что хотелось сказать — иногда всерьез, иногда с нескрываемой иронией.

Стихи его патриотичны, они полны любви к жизни, они говорят о Льве Сергеевиче больше, чем могут рассказать его знакомые и друзья. Поэзия Кривошеенко неброска, она похожа на неяркую степную траву, порой она колюча, как растущий у дороги осот, порой печальна, словно серебристый ковыль, волнующийся в лунном свете.

Но кто останется равнодушным к таким строкам:

Стук раздался вчера в мою дверь.

Подошел…

Смертным холодом дует.

— Существует любовь?

Что ты скажешь теперь?

— Существует.

— Ты очнулся, поэт? Отвечать погоди…

Эта женщина грозная, злая…

И надежд у тебя никаких впереди…

— Да, я знаю.

— Ты нашел на земле свой предел красоты?

Неверна она… Незаповедна…

Если кто-то безумец, то именно ты.

— Да, наверное…

— У тебя не блестящи, как видно, дела,

а ведь жизнь твоя тоже мгновенна.

Нет святого в любви. Не святее она…

— Нет, священна!

— В ожиданье ее запеклась твоя кровь,

кто-то вновь над тобой торжествует.

Ну, теперь ты скажи, существует любовь?

— Существует!

Равнодушный такого стихотворения не напишет. Крик боли — признак рождения нового. Подождем его новых стихов. Но как бы ни сложилось, Кривошеенко уже оставил свой след в поэзии, даже если бы не было его стихотворных строк, украсивших город. Потому что вся его жизнь направлена на служение идеалам добра. Ведь он и у Бога просит всегда одного:

Не дели на худших и на лучших,

Помоги нам, Боже, стать людьми.

На своей ладони всемогущей

Ближе к свету нас приподними!

Казачьи лапти

С ним интересно посидеть за стопкой, послушать его рассуждения о литературе, да и просто поговорить о разных житейских мелочах. Он к ним абсолютно не приспособлен, этот сказочник, придумавший себе в жизни невероятную отдушину.

У каждого города должен быть свой сказочник. У нас он есть. Владимир Викторович Когитин. Бородатый нескладный сказочник начала века, который когда-то представлялся космическим и звездным.

Знаете, еще Рэй Бредбери мечтал, чтобы на его могиле было выбито: «Здесь лежит сказочник». Почетное звание, оно доступно не всем. По крайней мере, сказочников на свете куда меньше, чем обычных прозаиков и поэтов. А настоящих, хороших сказочников еще меньше.

Вот наш бородач выдумывает казачьи сказки. Знает же, что у казаков сказок никогда не было — менталитет у них такой. Легче увидеть казака в лаптях, чем услышать сказку о нем в станицах. Теперь вот есть свои сказки и у казаков. Их придумал Владимир Когитин.

Лукавый человек, лукавый. Почему? Да только лукавый человек может начать сказку так:

Жил был Деянушка убогий. Круглый сирота. Горбатый да кривой. Но сердцем простой. Мухи не обидит. Птицы-звери к нему доверие имели. Ходил Деянушка от села к селу. Просил милостыню. Тем и кормился, что люди подадут.

Первая запятая лишь в девятой фразе. И портрет готов.

А сказки у него хитрые и задумчивые. Кроется в них тайный подтекст, второе дно, хорошо видимое умному человеку. И есть в этих сказках лиризм и усмешка, есть осмысление современности, совершаемое обязательным сказочным путем. Есть в сказках неведомые существа: лихоманки, кот Китоврас, странствующие деревья, моховички и многие другие из личного бестиария нашего сказочника.

И язык у Когитина сочный, умеет гуторить доцент с гуманитарным образованием.

Как-то на смотру увидел братанов атаман, сморщился, носом задергал, кубыть у кобылы под хвостом понюхал. Стоят они перед ним невклюжие, не по формалу, в мундирах потерханных. Сколько раз, бывало, мимо них проходил. И ничего. А тут, видать, братаны не в настроение попали.

Запенился атаман:

— Тру! Срамота! Позор накладают на казачью честь!

В его сказках Добро всегда борется со Злом, с неизбежным исходом, как в поединке Джо Фрэзера с перворазрядником из «Трудовых резервов», но это ничего не значит — в сказках всегда побеждает Добро, иначе и не бывает. В сказках так — враг, значит, враг, друг, значит, друг, и хороший человек спешит в затоваренной бочкотаре навстречу доброму человеку. В сказках так, и дракон шепелявит после встречи с хорошим человеком.

Если бы Добро всегда побеждало в жизни!

Знаете, самые лучшие сказки всегда выдумываются людьми, которым не везет.

И все-таки, все-таки, все-таки…

Неведомо, справди иль снарошки казаки гутарят, что бабы, как возраст превзойдут, бесилой объедаются. Тянет их на энту траву, как пьяниц до сивухи. Творят они тогда многие множества прегрешений.

Владимир Викторович тяжело болен. Уже будучи больным, он закончил еще одну сказку. Сказку о Правде.

Вздохнула Правда, и легче пуха ей дорога. Небо развиднелось. Солнышко показалось. Видит, человек ей навстречу идет. Оглянулась Правда, хотела еще раз мальчонку посмотреть, рукой ему напоследки махнуть. Ан нет его.

А человек все ближе и ближе.

Вздохнула Правда и навстречу ему заспешила.

Дай тебе Бог здоровья, Владимир!

Счастливых тебе сказок. И удач на жизненном пути.

Снежные птицы над озером

Он — коренной сталинградец. Он прожил в этом городе всю сознательную жизнь, здесь окончил школу, здесь получил профессию, в Сталинградской газете впервые напечатал свои стихи. В литературе он почти сорок лет. За это время издал несколько поэтических книг, а его жизнь — переплетение самых разнообразных событий, в которых от смешного до серьезного, порой даже трагичного, всего лишь один шаг.

Однажды в сборнике «Фантастика» за 1986 год опубликовали короткий рассказ Н. Сухинова «Дворник». Молодой ученый в результате автомобильной катастрофы потерял семью и стал калекой — он потерял память. Видимо, это произошло не сразу, некоторое время он осознавал, что с ним происходит и, как мог, подготовился к грядущим утратам. Каждый день он, просыпаясь, идет мести двор. Что еще делать человеку, которого жизнь загнала в дворники? Потом выпивает со знакомыми. Вернувшись домой, он обнаруживает на видном месте тетрадь с голой красоткой на обложке и начинает ее читать. Тексты, вначале скабрезные, медленно усложняются, он напрягает свой мозг и постепенно происходит чудо — память возвращается и во второй половине дня он уже прежний гениальный ученый, для которого думать — наслаждение. И обязанность. Он решает сложнейшие задачи, едет на симпозиумы и научные конференции, чтобы, вернувшись, погрузиться в сон и вновь проснуться тупым дворником, для которого высшее наслаждение — стакан теплого терпкого портвейна. Ближе к обеду он вновь начинает свое восхождение, которое оборвет только смерть. Позже, значительно позже, я осознал, какой это каторжный труд — каждый день начинать очередное восхождение, для того чтобы ощущать себя Человеком. Ползти по травинке вверх — туда, где каждого из нас ожидает тьма и пустота. И страшнее всего опасение, что в один из дней природная лень, присущая каждому, возьмет верх, и очередная книга, дающая топливо двигающемуся вверх уму, останется непрочитанной.

Жизнь Владимира Мавродиева — вечное восхождение и вечное преодоление себя. Начав с простых жизнеутверждающих стихов, в которых плескался юношеский задор:

Ломают старые ограды,

И у оград судьба своя.

Деревья в парках Волгограда

Освобожденные стоят.

И люди, как деревья, рады,

Когда свободно на пути.

Ломайте старые ограды,

Оград не стройте впереди! —

он постепенно, взрослея, пришел к себе сегодняшнему — философски мудрому, усталому, немного ироничному поэту, который оглянулся назад и увидел прошлые свои ошибки, а еще увидел, что, несмотря на эти ошибки, ничего не растерял по пути, а напротив, пришел обогащенным.

За белым снегом — серый снег…

А за удачей — неудачи…

Прошу прощения у всех,

Кого оспаривал иначе.

Я долго верил в чудеса.

И верю до сих пор, однако

Бледнеет летняя краса,

И нависают глыбы мрака.

Но все ж, придавлен маетой,

Он вырывается Оттуда —

Упрямый лучик золотой

Хранимого душою чуда…

Он автор нескольких детских книжек. Красочные, яркие, они всегда привлекали возбужденное внимание ребенка. И надо сказать, дети не обманывались в своих ожиданиях. В книгах Владимира они находили то, чего им не хватало.

Вся жизнь его течет на реке, поэтому Волга не могла не задержаться в его стихах:

Да, в небо я уйду, как тихий дым,

Но все ж останусь на земле на этой —

Пусть и не самородком золотым,

А волжскою песчинкою несметной.

И выйдя без котомок на порог,

Пускаясь в путь таинственный и долгий,

Сожму в ладони милый полынок,

Вдохну не вечность —

вечный ветер Волги…

Сталинград и современный город, Заволжье, озера и ерики, деревни и люди, что в них живут, — все находит точное отражение в стихах Мавродиева, но от этого он не становится бытописателем. Строчка его не обращается сухостью очерка, нет, она, как живая ветка вербы, остается напоенной поэзией и готова распуститься набухшими почками метафор.

Заря еще чуть-чуть прибавит,

И вздрогнут сонные дома.

И над столетними дубами

Белесый заклубит туман.

Потом — от ясеней к березкам

И от рогозов — в ивняки

Золотоносные полоски

Пролягут мягко, как мостки.

Потом нудливо, без утайки

Комарьи загудят столбы,

И мошкары скребливой стайки,

Куда ни глянь, вскипят, как пыль.

Вот он, рассвет в Заволжье во всей его красе!

О природе у Мавродиева написано много, написано щедро, густыми красками и акварелью, китайской тушью и карандашом, пастелью — от инструмента меняется изображение мира, но не меняется сам мир. В поэтической душе живет красота и стремление к идеалу. Почему-то у нас иной раз путают эталон и идеал. Эталон — это образец для подражания. Идеал — это недостижимый образ, о котором мечтаешь. В стихах В. Мавродиева живет сказочная тоска по невероятному. И — осознание приближающегося холода.

Будто кутенок у ног —

Лета последний денек.

Глажу его

и лохмачу…

В миске не тронет кусок,

И, хоть совсем не продрог,

Все-таки просится в дачу.

Нет уж — побегай окрест:

Зелен и весел наш лес,

Ветры еще — на запоре.

Днем бы пошлялся, балбес.

Вечером — в осень пролез,

Дырок-то сколько в заборе!

Но не отходит от ног

Лета остатний денек.

Чует он все по-собачьи:

…Лед вдоль измятых дорог.

Твердый, голодный порог

На заколоченной даче…

За восхождением всегда следует спуск. Нам всем придется спускаться по ледяным скользким ступеням, жалуясь старчески, что стихи не пишутся, что образы не придумываются, что мир уходит, а мы безнадежно отстаем от него.

Может быть. Но пока еще рано. Ведь не зря же один из последних изданных сборников В. Мавродиева называется «Вечное утро». Рассвет всегда лучше заката, он обещает будущий день, полный вишневого цвета и тополиного пуха, высоких стремительных стрижей в небесах, паутину со странствующими пауками, плески сазанов на тумакских заводях, снежных лебедей над подернутым туманом озером, а самое главное — рассвет всегда говорит о том, что поэзия не кончится, она будет продолжаться новыми стихами.

Отцовский крест

А славно однажды выйти на улицу и сжечь старые тетради, оставив только самое значительное и правильное из того, что ты написал. Только вот немногие решатся на это, потому что сидеть им тогда перед чистым листом бумаги.

Виктор Ростокин решился. Нет, это не разрыв с прошлым, это своеобразное подведение итогов, когда баланс не в пользу написанного тобой. Первый признак творческого человека — вечная неудовлетворенность сделанным. Кажется, что ты можешь больше, кажется, что ты можешь лучше, и надо напрягаться, чтобы поспеть за своими желаниями, и надо торопиться, ведь жизнь коротка и не вмещает в себя всех человеческих желаний.

…Младенец тянет руки ввысь

И в ожидании смеется.

А там красиво и легко,

Свободно пролетают птицы.

И облака… И высоко

Незримых звезд цветут зарницы.

А на земле, где он, покой,

Дыханье свежее сирени,

Какая тайна связи той?

В его глазах — исток Вселенной.

Ростокин — поэт деревенский. В лучших своих стихах он достойно представляет плеяду деревенщиков, продолжая традиции Есенина, Рубцова, Клюева и других поэтов, обращавшихся к теме деревни. Уступая своим предшественникам в силе таланта, он больше них знает жизнь глубинной России, ведь он плоть от плоти еланской земли с ее неяркими речками, извилистыми ильными прудами и тихими деревнями, где неспешно протекает жизнь целых поколений.

Его герои из жизни, они живут или жили рядом. Любой хуторянин безошибочно назовет вам людей, послуживших прототипами героев рассказов из сборника «Бешеный волк» и стихов, сразу угадает места, упомянутые автором в произведениях.

Творчество Ростокина неразрывно с судьбою Еланского района.

Земляк Сергея Васильева, его старший товарищ, Ростокин совершенно не похож на него. Может быть, это произошло из-за разности жизненного опыта, может, обусловлено непохожестью их характеров, но это не может не радовать — два разных поэта, непохожих и самодостаточных, из одной стороны — это говорит о поэтичности земли, что их взрастила. Северные районы вообще дали области многих поэтов и прозаиков.

Любовная лирика Виктора Ростокина в лучших своих образцах своеобразна.

При каждом взгляде,

При каждом вздохе…

Была и радость,

И было — плохо.

Слова ласкали,

Слова казнили,

То — забывали.

То — вновь любили.

Не искушенье.

И не растленье.

Луча свеченье.

И холод тени.

Или, скажем, такое:

…И осекся. Ты — не ты.

Тень дождя.

И — разорваны листы.

И — заря.

Я, отторгнутый, бреду

В поле… Бред…

И обратный не найду

Свой же след.

Иногда кажется, что любовь Виктора Ростокина сродни любви Блока к Прекрасной Даме: он любит ту, что рождена его воображением, ту, которую мечтал увидеть всю жизнь, но так и не встретил.

Ты — иней на траве…

Не исчезай бесследно

В рассеянной молве,

Во тьме листвы последней.

На его стихи, как и на всю жизнь, наложила свой черный отпечаток трагическая смерть сына. Многие стихи, посвященные сыну, полны боли и тоски. Они еще и еще раз напоминают самому Ростокину, что отцовский крест ничуть не легче материнского, что боль, живущая в нем, обязательно не единожды отзовется в его стихах, она будет уходить и возвращаться, возвращаться и снова уходить.

Виктор Ростокин пытается осмыслить мир, в котором он живет. Мир многолик и сложен, мир изменчив, как настроение Бога, мир похож на облака, плывущие в высокой синеве небес. Иногда понимание этого рождает великолепные строки:

Все хорошее — в нас,

А плохое всегда преходяще,

Не потом, а сейчас

Поразвеется пеплом летящим.

И обиды, и грусть

Позабудутся нами, простятся,

И спадет с сердца груз

Недомолвок. И можно смеяться,

И от счастья неметь,

Ощущая тепло и цветенье.

Только надо суметь

От лица отделить отраженье.

«В творчестве русского поэта Виктора Ростокина я ощутил неодолимую силу земли, приволье и тепло крестьянской нивы, воочию увидел „зеленый шум“ и колыхание трав, узнал очарованного человека в его естественном окружении неба, солнца, вольных вод.

В его стихах много степных красок, запахов, терпкого ветра и честных земных раздумий.

Несуетное слово его льется и светится, словно родниковая влага» — так охарактеризовал поэзию Виктора Ростокина известный поэт Иван Лысцов.

Наш известный земляк Василий Макеев, «вечный косарь духмяных трав», знавший писателя с детства, написал проще и точнее: «Был бы в силах, Виктор Ростокин пособил бы всем сирым и обиженным. И природу оградил бы от неумелого хозяйствования. Но ему дано лишь писать стихи и рассказы, что важно само по себе».

И это важно само по себе.

Я люблю перечитывать сборник его миниатюр «Откровения блаженного». Иногда мне кажется, что в ней воплощена вся наша жизнь с ее бестолковостью, ненужной суетой и вечным сожалением о том, что не сбылось и никогда уже не сбудется.

Обращение к истокам

Сельский житель по духу своему, он сторонится городской суеты, она ему неясна, удушлива, ему куда милее просторы Придонья с меловым горами по одну сторону реки и теснящимися ветлами по другую. Он считается мастером рассказа, при этом он явно выраженный деревенщик — каждый человек пишет о том, что знает, а уж быт деревни Борис Екимов знает куда лучше большинства писателей.

Ему до всего есть дело. Вот Б. Екимов обращается к «колосковым делам» — страшному периоду нашей истории, когда за хищения колосков с полей к голодным людям, не имевшим средств на пропитание, применяли высшую меру социальной защиты — расстрел. Горло сжимается, когда читаешь о судьбах пухнувших с голоду подростков и их матерей. Иногда думаешь, надо ли так ковыряться в прошлом, давно ушедшем в небытие? «Надо, — жестко говорит Б. Екимов, — чтобы не совершить ошибок в будущем, надо внимательно всматриваться в свое прошлое. День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, будущее — результат совместных усилий прошлого и настоящего».

Вот он рассказывает о своем путешествии по Дону. Рассказывает бережно, храня природу и встреченных по дороге людей, а заодно поднимая пласты провинциальной жизни с ее заботами и радостями, тревогами и волнениями. И язык — сочный, цветистый, которого так не хватает нашим краеведам.

Взошла большая, красной меди луна, и песчаные бугры стали багровыми — словно не земной, а какой-то марсианский пейзаж. Над головой низко летящие, зловещие тучи. Одна похожа на хищную остроклювую птицу, вот-вот нас крыльями накроет. Эта — карлик-горбун. Горбоносая ведьма с распущенными волосами. Таинственный рыцарь…

И история, которая сквозит в каждом названии, упомянутом Екимовым. Вы только вслушайтесь в названия мест, которые он перечисляет, и сразу встает забытое прошлое, ставшее загадкой для сегодняшнего человека: Гайдин провал, Бургуста, Булукта, Дарашева Дубина, Коптерова пайка, Аршин Джимбай, Джамильта, Горина Атаманская, Ревуха, Пьяная, Потайная, Конья… Сколько романтики и сказочности кроется в них, и уже невозможно, наверное, сказать, откуда то или иное название взялось.

Утрачена связь времен!

Именно ради нее, этой связи, Б. Екимов совершал свое путешествие по Дону. Хотелось обрести покой и найти ту золотую середину, которая дает возможность человеку жить в равновесии с миром и собственными желаниями. Очерк насыщен историческими справками, сведениями о растениях и лесах, об обитающей в реке рыбе, но в первую очередь он о людях, живущих по донским берегам. Дочитав очерк, смотришь в потолок и вздыхаешь. Была и у меня мечта, проплыть на лодке по нашим малым рекам, теперь, наверное, уже неосуществимая — болезни берут свое, но ведь и правда, что на берегу Дона молодеешь душой и забываешь о болезнях.

Но особое место в творчестве Екимова занимают рассказы. Внешне неброские, повествующие о самых обычных поступках самых обычных людей, они все-таки оставляют странный след в душе. И это следствие екимовского таланта.

Вот рассказ о горе-фермере и лодыре, который клянется в любви к родной земле, звонит о своих успехах, хотя на деле… Рассказ так и называется «Турчок», свисток, иначе говоря.

А рассказ «Охота на хозяина» о том, как дед с внуком отправились на донскую рыбалку. Рассказ подкупает знанием рыбацких хитростей донского пространства. Сюжет незатейлив — рыбалка выдалась удачная, мальчик готов ее закончит, а дед жадничает. Удача же редкая привалила, по-донскому — вакан. И тут к нему на снасть попадается сом. Не просто сом, а тот, кого зовут обычно со страхом и уважением хозяином омута. В борьбе с сомом дед падает за борт и начинает тонуть. Мальчик остался один. И тут надо дать слово самому Б. Екимову:

Ухватив большие для него весла, он стал подворачивать лодку, чтобы ее совсем не залило.

— Дед, дед! Де-да! — истошно кричал он.

Ответом ему стал орлиный клекот. Закрыли солнце огромные крылья. Мальчик вскинул голову: могучая птица упала в лодку, тут же взмыла из нее с рыбиной в когтях и роняя в волну добычу. И снова гневный клекот, тень крыльев. Желтые злые глаза, кривой клюв. И еще одна рыба в когтях.

— Я понял! — закричал мальчик. — Я отдам, отдам рыбу! — кинув весла, он стал выбрасывать из носового отсека пойманную им и дедом рыбу. — Я отдам! Я все отдам!

Все здесь — и страх перед природой, и любовь к деду, и языческая надежда на справедливость реки, поэтому и счастливый конец рассказа воспринимается как единственно верный. Читая этот рассказ, я почему-то вспоминал Хемингуэя с его повестью «Старик и море» и еще рассказ Олдриджа «Последний дюйм».

Вроде бы совсем простенький рассказ «Ралли». Рядом с деревенькой, где жизнь размеренна и ежедневно ясна и понятна от первого до последнего часа, прошла трасса международного ралли. И сколько пересудов это вызвало в деревне, как ее взбаламутило! Как готовились жители ко встрече с иностранцами, как гадали, что будет и как это случится! А машины — чужие, непонятные, разрисованные — мелькнули близ околицы, подняв пыль и оставив за собой озадаченных собак, и исчезли в пространстве, словно их и не было. И надо опять привыкать к прежней жизни с ранним подъемом, дойкой коровы, кормлением кур во дворе… И все это сделано смачно, вкусно, с реалиями деревенской жизни. Вот тем и отличается писатель от графомана — у него все работает на читателя: и слово, и сюжет, и детали, и незамысловатые откровенные диалоги, даже атмосфера покоя, повисшая над селом.

Или жуткий в своей безнадежности рассказ «Теленок» о деревенском правосудии, как топили воров, сведших и забивших корову с родного материнского двора. Здесь на сюжет играет все: подчеркнутые детали, обычаи, поступки людей, и до слез горек образ городской десятилетней девочки, приехавшей с отцом на рыбалку и столкнувшейся впервые в жизни со страшными ее реалиями.

Б. Екимов замечен столичной критикой, ему посвящено немало критических строк, поэтому я не буду вдаваться в детальный разбор его прозы — отделять несомненные достоинства от случайных неудач.

Скажу прямо: читать Б. Екимова всегда интересно, порой горько. Его проза публицистична и социально остра. Читая его, задумываешься над тем, что же такое наша жизнь и почему в ней устроено все ужасно несправедливо. Каждый человек рожден для любви и счастья, достаточно оглядеться по сторонам, вдохнуть свежий воздух реки и степи, упасть в траву или пройти в поисках грибов по осеннему спокойному лесу, достаточно каждому из нас посмотреть свои детские фотографии, чтобы понять это, но почему же так беспросветно и серо проходит порой жизнь?

Второе состояние души

Трудно писать о друзьях. Еще труднее о начальстве. Напишешь хорошо — скажут, что облизываешь. Напишешь плохо — скажут, что фрондируешь, ни в грош никого не ставишь. А Владимир Овчинцев — глава областной писательской организации, причем уже не один срок, депутат областной думы, и вообще весь в политике, иногда даже думаешь, откуда он время берет, чтобы стихи писать? Без него писательская организация давно бы развалилась, это факт, к тому же писательский авторитет, который еще все-таки существует, дает Владимиру политический вес. К чести В. Овчинцева, на скудные писательские закрома он не смотрит, на книги свои всегда находит средства. Кстати, модное слово такое пошло «спонсоры», никак не могу понять, чем хуже привычное и уже устоявшееся с купеческих времен «меценат»? А то, что относится Овчинцев к чиновничьему сословию, так что с того? Кем Грибоедов был? Да и Ломоносов, если смотреть шире! Говорят, даже Андропов обращался порой за вдохновением к Музе и даже писал неплохие стихи. Тиран Сталин по молодости лет баловался стихами. Несколько его стихотворений даже включено в хрестоматию по грузинской литературе в конце XIX века. А сколько серых чиновников от литературы ушло в небытие, оставив лишь толстые томики собраний своих сочинений, которые пока остаются в библиотеках по причине того, что новые книги (а они именно такие за невостребованностью!) трудно списать. Социальная принадлежность еще ни о чем не говорит.

Но я-то собрался писать не о человеке, я о поэте буду писать. А литературный портрет и биографический очерк — это две разные вещи. Однажды мне пришлось участвовать в окололитературном споре, так ведь и там я защищал честь Овчинцева-литератора, как политик он в защите не нуждается, тем более что «Единая Россия» — партия победившая и сейчас обходится с партиями побежденными, точь-в-точь как на известном полотне «Победитель соцсоревнования расправляется с побежденными».

Уж коли литератор отправляется в политику, можно ждать, что в его творчестве заструятся змейками те же политические мотивы. Вон Евгений Евтушенко всю жизнь к власти стремился, так и стихи у него постепенно стали соответствующими — сплошные отзвуки на случившиеся события и глубокие размышления над судьбою матушки-России.

Ничего подобного!

Бездомный лист залег в глуши пруда,

Где дождь иссяк над диким красноталом,

Где небосвод лоскутным одеялом

Укрыла непроглядная вода.

Беззвучна тень расхристанных аллей,

Прощальной птицей песня не допета,

Грусти, душа, о том, что бабье лето

Сгорело раньше нежности твоей.

Горюй в ответ, что эхо не вернет

Нагую вечность чувственного вскрика,

Что поцелуем горьким ежевика

На полуслове время оборвет.

Многие политики, ничтоже сумняшеся, лезут в поэзию. Не у всех это получается. Наверное, прежде чем стать политиком, надо все-таки быть поэтом. Чувствовать мир — удивительный дар, который дается не всякому и не всякому по плечу.

Неудивительно, что в своем творчестве Овчинцев обращается к Пушкину. Не фамильярно, как это порой делают наши чиновники, амикошонски шевеля пальцами босых ног у бакенбард поэта, бережно с почтением. Он долго шел к нему, своему Поэту:

Знаю, эхо не явит ответа,

Не сойдет обещающий свет.

Ты прими меня, анахорета,

Самый гордый и вольный Поэт.

Поэтому и Александр Сергеевич у него свой, собственный, как и полагается поэту. Что и говорить, поэзия всегда живет в человеческой душе. Даже будучи отодвинутой на задворки человеческих потребностей нахальными и невероятными оказиями нашей жизни, она продолжает жить, вспыхивая звездочками имен в литературе. Политике ее никогда не заслонить — она прорывается сквозь заслоны едкими народными частушками, бардовскими песнями и стихами провинциальных авторов. Поэзия жива, пока живет народ, и, следовательно, не чужд ей никто на земле. Вот только своенравна она, как жар-птица, и дается в руки не каждому.

Поэзия жива, пока живет Россия.

Как ты живешь, льняная Русь?

Твои снега в стогах по грудь,

Гудят ветров колокола,

А ночь бела, как день бела…

А я скажу, что Русь жива,

Что и в беде она права,

И пусть больна, и пусть хмельна,

Зато как ветрено вольна!

Я верю в русскую судьбу,

Она — не крест на тяжком лбу,

И не наколка на груди…

Все впереди!

Все впереди!

Я не разделяю политических пристрастий В. Овчинцева, но целиком разделяю его пристрастия поэтические. За нами наше великое прошлое, а перед нами — неведомый мир, в который боязно входить, но в котором придется жить нашим детям и внукам. Как бы хотелось, чтоб их на трудной жизненной дороге обогревало нежное васильковое тепло поэзии!

На звездах вызреет роса,

В печи обуглятся поленья,

И да воскреснут голоса.

Но не восцарствует забвенье.

Не хлопай прошлым, уходя,

Когда и сердцу не прикажешь,

Ведь даже эту нить дождя

И не обрежешь, и не свяжешь…

Для того чтобы написать такие строчки, надо иметь душу, причем душу, не запроданную черту.

Он написал ряд песен, которые выгодно отличаются от сегодняшних эстрадных поделок наличием стихов, а не текстов, как порой стыдливо называют свои горбатые «творения» авторы от эстрады. Песни Овчинцева можно читать глазами, воспринимая их как часть общелитературного метатекста его книги, они смотрятся в книге органично и ровно, потому что тоже являются стихами.

Поэзия для Овчинцева — второе состояние души. А быть может, первое?

Как всякий поэт он старается быть гражданственным, но мне более по душе его стихи о природе, о мире, который нас окружает:

Лето выбито клином

Потревоженных птиц,

Почернела рябина

В красках поздних зарниц.

Точно старенький «газик»,

В пашне дождик увяз.

Ветер яблоню дразнит,

За листву ухватясь…

Это настроение. Это от души. Той самой души, которая жаждет прикосновения ко всем таинствам жизни.

Храни нас Бог,

Заблудших и глухих,

Смирением и вечностью тревожа.

Непомнящих, неверящих, скупых —

Храни нас Боже!

Храни нас Бог

От зависти и лжи,

От плутовства в монашеской одеже.

От слов, что укорачивают жизнь, —

Храни нас Боже!

Храни нас Бог

От слабого врага,

От друга, что предать однажды сможет.

От тех, кому светлынь не дорога, —

Храни нас Боже!

Храни нас Бог

От сытых и транжир,

От праведных, сумняшеся ничтоже,

От вечности, цена которой жизнь.

Храни нас Боже!

Храни нас Бог

От равнодушных чад,

От женщин, что души не потревожат…

От тех, кому не выпало прощать,

Храни нас Боже!

А это от сердца. От сердца и головы. Кто не подпишется под сказанным?

Нет, не все потеряно, если политики пишут стихи. А если политики пишут хорошие стихи, можно с уверенностью смотреть в будущее. Оно у страны будет! Хотелось — чтобы хорошим…

И еще одно соображение. Мы знали Владимира Овчинцева поэтом гражданственным, но, вполне вероятно, в самом недалеком будущем узнаем его как интересного прозаика. Повесть «Полынный год» служит обещанием тому.

У него и в самом деле все впереди — и как у поэта, и как у прозаика, и как у политика, ведь он, по китайским понятиям, только еще вошел в год первой мудрости.

Между словом и делом

По большому счету он все-таки публицист. Его путевые очерки очень интересно читать, как и рассуждения о бизнесе в России. О последнем он судит не понаслышке, сам активно занят в том, что сейчас называется малым предпринимательством. Язык у него литературный, голова трезвая и разумная, мысли, которые он высказывает, всегда кажутся своевременными. А. Цуканов разрывается, что называется, между словом и делом, быть может, именно поэтому в последние годы он пишет не так уж и много.

У него журналистский склад ума — его влекут тайны. Так, он написал небольшую книгу о судьбе одного из участников Новочеркасского восстания 1962 года, написал обстоятельно, после бесед с очевидцами, родственниками расстрелянного рабочего, и сразу обнажились срезы трагедии, до сих пор тщательно скрываемые нашими архивами.

А еще он автор рассказов и романа «Раб». Это только кажется, что книга о тюрьме, на самом деле она о нашей многострадальной жизни, в которой от тюрьмы и от сумы не зарекаются и каждый может познать бедствия войны, тоску сумы, яростное торжество любви и глухую тюремную ненависть.

Александр Цуканов, член Союза писателей России.

Он и сам все понимает о себе. В предисловии к книге «Раб» Александр пишет:

Я лишь пытался вглядеться в давнее и не очень давнее прошлое, порой умышленно проводя параллели. Поэтому, разрывая повествование вдоль и поперек, вклинивается, прорастает настойчиво судьба двоюродного деда-иностранца, осевшего в Бельгии и ставшего совладельцем крупной фабрики, ищущей любви и счастья Анны Малявиной, прабабушки Акулины, простодушной знахарки, зарубленной Степаном-убивцей, неуемного бесшабашного умельца Аркадия Цукана.

И далее —

Виноват, присутствует у меня желание найти конкретных виновников преступления, огромного социального зла, показать их, хотя теперь я понимаю, что жизнь земная обильнее и могущественнее любых «измов», теорий и схем.

Но у него выработалась собственная неповторимая интонация рассказа, точный слог и умение акцентировать внимание на нужных деталях придают даже откровенной его публицистике художественную выразительность. Достаточно привести строки из главы «Раб Советской Армии», хотя бы такие:

Позже мы подружимся с ним, и я буду не раз в его полевой форме с лейтенантскими погонами ездить в Козельск, вязаться с проститутками в единственном ресторане «Огонек», драться и дебоширить и уже больше не удивляться, почему старлей так наплевательски относится к службе, которая службой не была, а была бесконечным маскарадом взрослых мужиков, просаживающих на огромных просторах российской земли миллионы тонн бетона и металла неизвестно зачем и для чего. В чем им самим на миру невозможно признаться, не потому, что стыдно, опасно, а потому, что так давно повелось… и жизнь-то одна, не заемная, а своя.

В 2004 году вышла книга Цуканова «Бесконечное путешествие». Читая ее, я огорчался, что так мал тираж: книга эта была бы интересна многим и многим читателям, только вот не встретится она им, и не узнают они острого на перо автора.

Увлекательно читать его очерк о путешествии на Дальний Восток за иномаркой «Не гони сто — живи сто!». Кроме живописных деталей его хозяйственный взгляд подмечает многое — автоинспекцию на дорогах, оторванность поселков от основной цивилизации, сумасбродных начальников на местах: у России во все времена было две беды — дураки и дороги. Вроде бы ничего особенного, а захватывает, как и его очерк о путешествии в Китай «С муравьями нужно дружить», размышления о том, что происходит с бизнесом в нашей стране…

А. Цуканов мастер детали. И честный художник. Он никогда не обойдет острую тему, тем и привлекает.

А тому, кто захочет все-таки узнать, о чем его роман «Раб»… Я отвечу одно: слушать о том, как поет казачий хор, всегда менее интересно, нежели услышать его вживую. Настоящего представления не получишь.

И ничего не узнаешь из скупого предисловия самого автора:

Страх, раздутый, искусственно созданный страх-живодер стал одним из героев романа…

Лучший выход — протянуть руку, взять с полки книгу, открыть ее, чтобы прочитать:

В тот юбилейный год, когда медали раздавали из мешка щедрой рукой, а достижений стало так много, что они не умещались на газетных полосах, Анна Малявина, как ни старалась, не могла купить сыну футболку с длинными рукавами, а переплачивать втрое на толкучке ей было не по карману.

Остановиться, чтобы осознать написанное и понять, что книги создают не только ради веселья, что кроме юмора в нашей жизни есть иное, о чем не пишут газеты, не кричат с трибун и вообще стараются стеснительно не замечать.

А осознав данный факт, решить, нужно ли тебе читать все это, или лучше посмотреть по телевизору птенцов Регины Дубовицкой, которые уродливым кривляющимся «зеркалом» отражают нашу действительность. Честность в нашем мире хуже воровства, она заставляет увидеть то, чего ты предпочитаешь не замечать.

Человек на дороге

Когда-то мы с ним работали через стену. У него был кабинет в отделе профилактики преступлений, я в то время работал в паспортном отделе УВД. С тех пор прошло много времени, мы уравнялись во всем, даже звание теперь у нас одинаковое — пенсионер органов внутренних дел.

С того времени много воды утекло. И милиция изменилась, совсем даже не в лучшую сторону. Но бывших милиционеров не бывает. То, что он не успел на работе, Владимир Першанин старается успеть в своих повестях и романах. Он сегодня признанный мастер детектива, по его произведениям сняты художественные фильмы, в которых играют самые популярные киноактеры наших дней. Его книгами зачитываются.

Почему-то считается, что детектив — низкая литература, призванная скоротать время или отвлечься от земных забот. Но ведь есть авторы, признанные всеми, а их произведения относятся к большой культуре — Форсайт, Конан Дойл, Честертон, Дюма-старший. Конечно, если судить по книгам Незнанского, Донцовой, Марининой и их присных, детектив вообще нельзя отнести к литературе, язык этих произведений, как и стилистика, имеют лишь недостатки.

А вот Владимира Першанина в этот ряд поместить трудно: его книги обладают неоспоримыми литературными достоинствами: он пишет плотно, хорошим языком, его герои резко индивидуальны и потому узнаваемы. В романах и повестях прописан быт российской провинции, служебные несообразности и удачи сотрудников милиции, которые не выглядят суперменами или «оборотнями в погонах», нет, они рядовые жители страны, выполняющие свой долг. В чем-то это даже не детективы, хотя крутая завязка и интрига в них имеется, а скорее производственные повести из жизни милиции.

В. Першанин знает жизнь, а потому и пишет так, что мы оказываемся в гуще людей. Милиционеры и бандиты — лишь часть общества, что поделать, если судьба заставляет нас обратить внимание именно на них?

Человек, открывающий книгу Першанина, должен быть готов к неожиданному: он сталкивается не только с преступной загадкой, раскручивающей интригу повествования, он встретит еще прекрасные описания природы, тщательно выписанные человеческие характеры, он увидит не только мордобой и пальбу во все стороны (а как без нее в детективе?), но и человеческие судьбы — прямые и изломанные, непокорные и сломленные. Он увидит жизнь.

Таковы его повести «Двое на дороге», где в самом начале войны конвоир сопровождает преступника в тюрьму, «История яхты „Мария“», таковы его романы «Охота на асфальте», «Золото прииска „Медвежий“», «Лабиринт», да в общем-то все произведения Першанина наполнены живыми людьми, которых понимаешь и которым сострадаешь.

Земцову весной исполнилось сорок шесть. В милиции — двадцать два года. Почти полжизни. Из автоколонны сержантом пришел в райотдел. Сначала рулил на дежурке, поступил в заочную милицейскую школу, затем назначили участковым, а вскоре по собственному желанию перешел в уголовный розыск.

Почему из шоферов перекинулся в милиционеры? Причин было несколько. Но главное — квартира. В автоколонне с этим делом глухо. В милиции давали общежитие и ставили в очередь на квартиру. Николай к тому времени был женат, и жена ждала ребенка.

Несколько фраз — вся человеческая жизнь перед нами. Першанин рисует жизнь лаконичными, я бы даже сказал, скупыми мазками, но это не вредит повествованию, скорее, такие мазки его украшают и придают дополнительный интерес. Начав читать его очередную вещь, не отрываешься, пока не дойдешь до последней страницы, которая не всегда заканчивается хэппи-эндом: порой герои гибнут в неравной схватке с бандитами, а начальство… А начальство рапортует о новой победе над преступностью, ведь подчиненные — всего лишь расходный материал в этой борьбе.

Владимир Першанин знает это не хуже меня. Но мы оба из прошлого времени, из того, в котором присяга была не простым сотрясением воздуха, честь и достоинство были важнее жизненного успеха, а все тяготы и лишения входили в условия жизни. Социализм дал обществу поколение романтиков, такого уже не повторится, пришли прагматики, которые выбрали чистоган. Наше поколение работало без времени, потому что так надо было, этого от нас требовала жизнь.

Сержант милиции Ольга Будникова имела должность младшего инспектора и занималась в управлении уголовного розыска картотечным учетом. Свою службу в милиции она начала на телетайпе, потом вошла в опергруппу, работавшую по карманникам. Ребята в группе подобрались молодые, азартные. Мотались целыми днями, охотились, выслеживая в магазинах, на рынках и трамваях карманных воров.

Работали на голом энтузиазме, за жиденькую зарплату и редкие премии по двадцатке и по тридцатке. Это сейчас про энтузиазм говорить смешно…

Так все и было, так все и было!

Владимир Першанин в своих книгах отдает должное прошедшей молодости. У него это получается. Но я внимательно и с некоторой завистью слежу за другим: растет хороший писатель, умеющий донести до своего читателя все, что ему хочется сказать. Причем донести мягко, ненавязчиво, так, чтобы мысли эти читатель принял, как выстраданные им самим.

Последнее время Першанин уходит от чистого детектива. «Лабиринт», написанный на чеченском материале, скорее следует отнести к социально-психологическому роману, причем роману, сделанному мастерски и с полным знанием мусульманского мира, с осознанием реалий, воцарившихся в горах.

Что я могу сказать? Умный человек стоит на опасной и долгой дороге, мне очень интересно узнать, куда она его приведет.

Быть человеком обречен

Если посмотреть на небеса, можно увидеть звезды яркие, которые сразу бросаются в глаза, и есть звездочки неприметные, которые тем не менее ровно горят на небесном своде, не гаснут с годами, но и не становятся ярче — свет их ровен, и этим они похожи на человеческие души. В поэзии все точно так же — одни ярки и затмевают небосклон, другие малозаметны, но освещают поэтические небеса с не меньшей силой. Только это не сразу бросается в глаза, потому что они в силу звездных обстоятельств дальше от читателя. Рискну к таким поэтам причислить Александра Ананко. Он сам пишет о себе:

Моя стихия — чувства сильные,

Мое житье — искусство чистое,

Как окаянный хохот филина

Или как плач над речкой чибиса.

Прочитав несколько поэтических строк, не всегда можно с уверенностью сказать, кто писал эти строки — мужчина или женщина. По стихам А. Ананко можно определить это сразу — это сильные мужские стихи, написанные человеком, который многое видел и многое пережил. Иногда даже кажется, что жизнь его все-таки надломила, когда безжалостно пробовала на излом.

Не просто в житейской бытовщине стараться каждый день подниматься над собой.

Могущим роком не отмечен,

Быть человеком обречен,

Я ведаю, что я не вечен

И от иных не отличен.

Но живет в поэте бес, который постоянно шепчет:

Не будь ни ангелом, ни чертом,

Иудой иль Христом вторым,

Будь человеком ты. Но в чем-то

Ты должен быть неповторим.

Ему я верю и не верю,

Но чувствую, как жар в крови:

Приговорен я к высшей мере

Страданий, радости, любви.

Это стихи. Настоящие стихи, сквозь призму которых видна измученная человеческая душа.

Иду, спотыкаясь о нищих,

О, господи, сколько же их,

Живых, свое звание сменивших

На статус полуживых.

Иду, спотыкаясь, мимо,

Простите меня, господа,

Я сам из породы гонимых,

Мне нечего вам подать…

У тебя есть многое, Александр. У тебя есть четыре времени года, обостренное чувство любви и ненависти, в твоей душе живет нежность, но люди стали иными — они смотрят на отражения звезд в лужах, они не поднимают головы к небесам. И эта наша общая беда. Людям стали не нужны стихи, они думают о горбушке черствого хлеба. И положение не выправить расстрельными указами об обязательной доброте. Это не поможет. Доброта — это то, что должно жить в человеке подспудно и не зависеть от настроения, с которым проснулся человек.

Трудно быть поэтом. Но только поэт может увидеть и описать такое:

И осторожно бездомные звезды

Бродят, как кошки, по крышам косы,

Путь освещают снега и березы,

Лают на звезды безродные псы.

Сонно снежинки касаются веток,

Пухлые хлопья густы,

Точно березы из лунного света

Ткут голубые холсты.

И только поэт может сказать:

Величавый нисходит закат

Мирозданья улыбкой недолгой,

И дарует он мне свысока

Одиночество с видом на Волгу.

На играющий плес, где стрижи

Ширь косым рассекают касаньем,

Одиночество с видом на жизнь,

Что склонилась уже к угасанью.

Отчеканены полной луной

Беглость волн, бытия быстротечность…

Как мучительно все же оно,

Одиночество с видом на вечность.

Одиночество, одиночество, одиночество — вот один из мотивов его творчества. И неприятие ныне происходящего. И воспоминания о счастливом прошлом. Не последнее место занимают стихотворения о любви, одно из них мне кажется лучшим на эту тему в творчестве Александра:

Все, чем вспомнишься ты мне,

Как смогу, сберегу.

Напишу твое имя

Я на первом снегу.

Может, это наивно…

Будут вьюги кружить,

Будут вешние ливни

Сугробы крошить.

Но в степи, на полянах,

Сквозь былого былье

Первоцветьем тюльпанов

Вспыхнет имя твое.

Я прочту твое имя

На ранней заре

В улетающем клине

Горевых журавлей.

Станет сумрачно, строже

И в душе и вокруг.

Но однажды пороша

Улыбнется мне вдруг.

В память глаз твоих зимних

И улыбчивых губ

Напишу твое имя

На первом снегу.

Если в душе открываются кровоточащие раны, что-то в жизни пошло не так. У обычного человека непорядок в душе заметишь не сразу, у поэта, наоборот — первое же стихотворение говорит о наступившей дисгармонии чувств.

Поэту плохо. Но справиться со своим состоянием может только он сам, окружающие могут только подбодрить его. И хочется верить, что болезнь пройдет и наступит время гармонии, время единства души и желаний, поэтической строки и окружающего мира.

И Александр Ананко откроет глаза и увидит:

Повсюду золотая тишина,

В ладу и в мире дух с усталым телом,

Как иногда бывает от вина

Да от добротно сделанного дела.

В конце концов, стихи — это конечный и высший продукт поэтической души, живущей в гармонии и вечном споре с окружающей поэта действительностью.

Баобабы в снегу

По профессии он журналист. А вы сами знаете, какой нынче пошел журналист — только палец дай, отхватит руку по самую голову!

И слишком много говорит. Сам косноязычием не страдаю, но он… Даже, на мой взгляд, он говорит слишком много. Поэт должен быть немногословен, чуть-чуть загадочен и меланхоличен до обкусывания ногтей на руке. Поэт, мнилось мне, существо застенчивое, а этот бесцеремонен и говорлив.

Так думал я, пока не взял в руки томики стихов Александра Полануера. И сразу вспомнил его рассказ о том, как он поступал в Литературный институт. До него сдавала экзамен девочка из национальных меньшинств. Предмет она знала плохо, естественно, запиналась, мямлила и получила хорошую оценку исключительно за свое горское происхождение.

Александр это намотал на ус. А надо сказать, что поступать он приехал из Якутии, там и паспорт получал, где в графу «национальность» ему поставили загадочное: нуча. И вот он сдает экзамен, мямлит, запинается и время от времени говорит: а я не знаю, как это сказать по-русски… Сердобольный преподаватель сочувственно спрашивает: «А вы кто по национальности?» — «Нуча!» — гордо объявляет Полануер и в доказательство предъявляет паспорт.

Хорошую оценку ему тоже поставили. Знали бы преподаватели, что «нуча» по-эвенкийски значит «русский»!

Я же говорю, прохиндей! Только вот его стихи…

Впервые мне их процитировал Евгений Лукин. А он, надо сказать, в стихах знает толк. Это были стихи о тридцать седьмом годе.

Что это — Африка или Россия?

Снег ли, зыбучий песок?

Чьи-то следы заметает стихия —

узкий каблук и носок.

С неба замерзшие падают звезды

или струится вода?

Или на вздохе кончается воздух

в легких, уйдя в никуда?..

…Господи, это Россия, а я-то

думал совсем о другом,

это же снегом, как ватой, объяты,

шепчутся сосны кругом.

Это же я добежал до опушки,

снегом давясь на бегу…

Как хороша эта Африка, Пушкин,

и — баобабы в снегу!

Понимаете, стихи это были. Настоящие стихи. Они были просты и душевны, от них исходило тепло.

Мне сказали, что время лечит,

что забудется все, как сон,

что когда-нибудь все же встречу

ту, с которой спою в унисон.

Так сказали, а я, хоть тресни,

не могу позабыть глаза

той, с которой такие песни

пел на разные голоса!

«Э-э, брат, — подумал я, — не все так просто в этой жизни. Не все так просто».

Молчат чугунные узоры,

Молчит их тень на мостовой,

Лишь фонари бросают взоры,

Кивая светлой головой.

И, вырастая вровень с крышей,

Они сгибаются на треть,

И наклоняются пониже,

Чтоб нас получше рассмотреть.

Точные образы, точные строчки. И душа, живущая между строк. Ранимая и нежная душа.

Уже не осень, но зима.

И снежных бабочек порханье,

Как чье-то легкое дыханье,

Беззвучно сводит нас с ума.

Уже деревья на постах

Застыли в вечном карауле —

На Колыме и в Барнауле,

И в прочих избранных места.

Уже последние ветра

Отпели нас, отголосили…

И только звезды над Россией

Чадят до самого утра.

Обманчива внешность. Обманчива. Жаль, что в душу не заглянешь через глаза. До нее можно добраться, только читая стихи человека, которому принадлежит взгляд. Что с того, что человек в постоянном бегу? Время пришло такое — волка ноги кормят!

Судьба с ним играет. Он уже дважды вступал в Союз писателей и оба раза — удачно. В том смысле, что в Волгограде его принимали, а в Москве не утверждали. Наверное, за то, что нуча!

И все-таки он преодолел этот барьер. Потому что писал стихи.

Куда вы спешите, поручик?

Зачем вам чужая земля,

Зачем вам кавказские кручи,

Балтийские что вам поля?

Штандарты великой державы

Не ради хороших манер.

На бой ведь идете кровавый,

На смертоубийство, мон шер!

В глухом позабытом ауле,

В далеком от дома краю

Сразит вас чеченская пуля,

Но вы не очнетесь в раю.

Не встанут над вами с молитвой.

Не вскрикнут с деревьев грачи,

Лишь беглая речь замполита

По цинку в упор прострочит.

И песню споют муэдзины,

Сбивая архангелов влет,

Да белое солнце пустыни

Из кадра навеки уйдет.

Я — лакировщик действительности. Но вы знаете, в данном случае я поскупился, я процитировал не самые лучшие стихи Александра. А почему я так поступил? Не из зависти? А быть может, так и не преступил порог первого обманчивого впечатления? Успокойтесь, господа. Я это сделал по одной-единственной причине: не хочу вам портить предстоящее удовольствие от встречи с хорошим поэтом.

Возьмите его книгу в руки. Взяли? Теперь плюньте на окружающую действительность и представьте, что вы одни. Вы — и томик стихов.

Свеча на ветру

Время от времени стоит подводить итоги. Когда бежишь вперед, иногда надо остановиться, оглянуться, отдышаться, а главное, понять, куда же ты так торопишься? Быть может, торопиться не следует, ведь жизнь не забег, а победителя ждет не финишная ленточка.

Когда поэт оглядывается назад, обязательно появляется книга, которая как бы подытоживает его творчество, вбирая все то, что автору кажется лучшим. По этой книге можно судить о творчестве поэта в целом, ведь обычно книга вбирает в себя большую часть его творчества, автор старается подобрать стихи так, чтобы они огранили его поэтическую душу, заставив ее искриться и разбрасывать искры на солнце.

Сборник стихов «Врата» волгоградской поэтессы Т. Батуриной из числа таких книг. Хорошо сказал Борис Екимов: «Череда книг одного автора — это годы и десятилетия его жизни. Не арифметика дней, а энциклопедия чувств: минутный восторг любви и долгая немочь, улыбка друга и прищуренный взгляд врага, счастливое забвенье весны и горьковатый дух осеннего костра — не календарный счет, за листком — листок, но все равно — жизнь, то дождевым пролетом, то редкими каплями».

Анализировать ее стихи — тяжкий труд, который потребует отдельной книги, ведь только детальный разбор восьми написанных ею поэм займет значительное время и место, которым мы просто не располагаем.

Стихи Т. Батуриной можно разделить на два периода: до обращения к Богу и после оного. Первый период отличался разнообразием тем, свобода восприятия молодой поэтессы давала простор для стихотворного разлива — стихи были о любви, жизни, окружавших Татьяну людях, о происходящем в мире — ей до всего было дело.

Собака подошла и улыбнулась,

И поглядела вдаль.

И я смотрю,

К чему собака взглядом прикоснулась:

К заре цветной ли, к белому ларю

Песчаного карьера?

Может, в хвойном

Лесу своем упрятала глаза?

И показалось:

Зрением спокойным

С землей соединила небеса.

Искренность чувств подкупает. Как и последующие стихи:

А лучшие уходят навсегда.

На время — все, а лучшие — навеки,

Не оставляя беглого следа

На лестнице и адреса на ветке.

Ну что это за крестная межа,

Укрытая от взоров посторонних,

Где плачет сквозняковая душа

О лучших — вроде о потусторонних?

Ушли. Уйдут.

Уходят.

Все равно, с какой ноги их поднимает время —

Им быть в дороге, им забить окно,

Им вновь ступить в упористое время.

Страшусь: а вдруг остановить могла?

Перед собой тогда не отчитаться

За их несовершенные дела

В дали, куда самой-то не собраться.

Второй период более зрел: и мастерство возросло, и умение стало постоянным, но стихи стали суше. Аскетизм темы обусловливает и аскетизм стиха, сужает кругозор поэта.

Вот Т. Батурина в поэме «Плавучая церковь» пишет о России наших дней:

Блаженна Русь, дитя своей природы,

В ней все кругло: значенье и канон.

И нимб свечи, и храмовые своды,

И кроткое сияние икон.

Не знаю, может, из церкви видится, что все хорошо в стране, все кругло, но мы-то, идущие по улицам, знаем, что это не так. И со смирением все происходящее воспринимать как-то не хочется: один ведь раз живем, один!

Но нет —

Она омыта плачем псалмопевца,

И призывает голос Верховой

Терпением засеять землю сердца —

Хоть рябенькой, но райскою травой.

Каждый ищет свою поэтическую нишу, но глупо ради этого затворяться в келье при трепещущей на сквозняке свече. Мир многообразен — в нем хватит на всех и радостей и бед, в нем хватит на всех голубых небес и бескрайнего поля. В нем достаточно места для «Идущих вместе» и АКМ. В нем есть все, чему раскрывалась душа поэта, поэтому странно, когда он обращается к смирению и покорности — они не для поэтической души. Мне кажется, что поэзия заключена в окружающем мире, и вдохновение не требует печально вздымать очи горе. В конце концов, у Бога без поэтов достаточно хвалящих и хулящих.

Тем не менее я не могу не отметить, что на сегодняшний день Татьяна Батурина единственный волгоградский поэт, который работает пусть и в узких, но в рамках христианского православия.

Мир делится на верующих, неверующих и уверовавших не в твоего Бога. А поскольку всех нас много, то в многообразии этом у Татьяны Батуриной обязательно найдутся свои читатели, свои почитатели, своеобразие ее таланта несомненно, а как известно, каждый в поэзии ищет что-то согревающее его собственную душу. Чтение стихотворения сродни его написанию, все зависит от того, что необходимо твоей душе именно в этот час.

Саботаж партизана Смотрова

Было время.

Молодые поэты всегда склонны к бунту. Одни сбрасывают Пушкина с парохода современности, а потом признают, что погорячились. Другие склонны отрицать все и вся, потом выясняется, что они тоже погорячились.

Молодость — это всегда отрицание авторитетов и желание доказать, что ты можешь сделать все лучше, что ты тоже не лыком шит, что ты тоже не лаптем щи хлебаешь. По свидетельству С. Васильева, было время, когда молодые поэты А. Пчелинцев, С. Надеев, Г. Тверитин, Л. Вахромеев, Г. Гриднева и М. Смотров, как и сам Васильев, образовали молодежную секцию местного отделения Союза писателей и бунтовали в стенах сего отделения под демократической опекой Василия Макеева более десяти лет. Против чего они бунтовали, Васильев умолчал, но ясно, что выступали они против косности тогдашней поэзии, ведь всяк чиновник Союза ходил тогда если не в классиках, то в таких маститых авторах, что читать его не хотелось!

Среди тех лиходеев, мечтавших потрясти мир, был и Михаил Смотров. Филолог по образованию, с университетским уровнем культуры, Смотров отличался необузданным темпераментом. Головная боль для руководителя секции! Правда, Макеев был мудр и терпелив, полагая, перемелется, мука будет.

Времена те ушли в прошлое, а от смотровского бунта против сложившихся этических и эстетических норм эпохи развитого социализма осталась одна тоненькая книжечка, выпущенная автором за свой счет и уже при появлении на свет являвшаяся библиографической редкостью, столь ценимой подлинными библиофилами.

Вместе с тем она представляет собой определенную литературную ценность, стихотворения, собранные в ней, внешне следуя традициям русского классического стиха, несли на себе печать авангарда восьмидесятых годов. Но странное дело, часто начинающиеся как ернические и насмешливые, стихи эти в конце своем оказывались печальными и болящими. У человека болела душа, и это превращало его строки из подражательных в настоящую поэзию.

С. Васильев заметил, что крестным отцом Смотрова был, несомненно, Салтыков-Щедрин, от которого наш герой взял сарказм и резкое неприятие пошлости. Не знаю, не знаю. Многое у Смотрова от его собственных взглядов на жизнь.

Просто мы давно привыкли вгонять чужие мысли в привычные рамки. Нашли определение — влияние Блока, например, или Тарковского, и сразу успокаиваемся, ага, это уже понятно, а то все темнил.

Ирония, звучащая в стихах М. Смотрова, вуалирует многое, и прежде всего он старается спрятать свое нежное отношение к миру. Есть люди, которые стесняются живущей в них нежности.

Мы принимаем это за пародирование, за усмешку, а это всего лишь попытка спрятать себя.

Где-нибудь в камышах между Волгой и Доном

Озверевший от крови седой комиссар

Остановит обозы и спросит с поклоном:

«А куды это, братцы, везете товар?»

Поглядят мужики на того комиссара,

С расстановкой плюя на густой чернозем,

И ответят угрюмо: «Везем до базара. —

И добавят уклончиво: Сало везем».

Точно дымные запахи вражьих кочевий

Ненароком учуявший древний монгол,

Оглянется кругом комиссар со значеньем —

Исчезнет, как не было вовсе его…

Умея блистательно подхватить любые интонации, использовать любой стиль, М. Смотров играл, выдавая веселые и не очень кунштюки, а в них вдруг проглядывала философская глубина:

Как-то в армии хорунжий

Торопился на восток

И внезапно обнаружил

На дороге молоток.

«Эка пакостная штука, —

Крякнул воин. — Что я, жид?

На хрена мне эта штука?

И нехай себе лежит!

Были б это эполеты,

Чарка водки иль седло —

Это нужные предметы,

Это, значит, повезло».

Так сказал хорунжий бравый,

Ус кудрявый покусал

И, быть может, в бой кровавый

Снова дальше поскакал.

Он улыбался, вокруг смеялись, а смеяться-то было нечему.

Ученые, врачи, поэты,

Художники, учителя —

Цвет нации, в натуре бля!

Это не просто слова — это отношение к описанным категориям людей современных нуворишей и государства. Когда принимали закон о монетизации, Герман Греф и его присные утверждали, что протестов не будет, быдло на улицы не выйдет. Вот так они нас! В натуре бля!

В стихах Смотрова не усмешка — горькая улыбка.

Горит огромный склад товарный,

Струится в небо дым и вонь.

Сидит на камушке пожарный

И курит, глядя на огонь.

Открыты фас его и профиль

Кругом летающей золе.

А он сидит, как Мефистофель

С печатью думы на челе.

И очень может быть, пожалуй,

Не бог, не царь, не идиот,

А вот такой простой пожарный

Нам солнце разума зажжет!

Он ерничает, он использует демагогические приемы, прямо как наши современные политики, как это сделано в стихотворении «Гимн свободе», где при всех попытках что-то сказать, не сказано о свободе ничего. Он подражает Лермонтову, Некрасову и Пушкину, но в этих подражаниях живет его, чисто смотровская интонация. Он создал свою поэтическую интонацию, его невозможно спутать ни с кем.

Нельзя сказать, что сборник во всем удачен. Нет, автор грешит порой отсутствием вкуса, но это ведь дело наживное. Приходит время, и человек понимает, что был излишне прямолинеен и в чем-то неправ.

Мы видели повторение пройденного, жаль, что уже никогда не увидим работы над ошибками. Насколько мне известно, Смотров бросил писать и пополнил по примеру Рембо ряды счастливых торговцев необходимыми людям товарами.

Он партизанил в поэзии, теперь занялся саботажем. Поэзия без него проживет. Это я знаю наверняка. Проживет ли без поэзии Михаил Смотров?..

Часть вторая

Сидевшие в баре до нас

Теперь они смотрят на нас с портретов в коридоре Союзе писателей. Прожившие отведенный им век, оставшиеся на страницах своих книг и в воспоминаниях друзей и товарищей… Невозможно написать обо всех, но этого и не требуется. Оживит и сделает их реальными книга «Небесный ковчег», выпущенная друзьями и коллегами в память об ушедших.

Литературная жизнь продолжается и после смерти. У одних она короткая, как полет бабочки-поденки, у других растягивается на десятилетия и лишь у немногих и очень немногих — на века. Каждому лестно прожить долгую жизнь за могилой, чтобы шуршащие страницы твоих книг читались теми, кто пока еще не родился, чтобы они слышали негромкое биение твоей мысли меж черных типографских строк.

Они сидели в баре Дома литераторов до нас. Поднимали тосты, вели житейские разговоры, спорили по литературным вопросам, ссорились и говорили друг другу приятные и неприятные слова.

Я не стану писать обо всех, это невозможно, да я и не ставлю перед собой такую задачу Есть писатели, о которых сказано много — как хорошего, так и плохого, но больше все-таки хорошего. Есть писатели, которые ушли недавно и их имена еще на слуху. Но некоторые писатели незаслуженно ушли в тень, и мне прежде всего хочется вспомнить некоторых из них. Хотя бы по книгам, которые я читал. Портреты иных уже невозможно создать, воды Петы унесли воспоминания о них, как река Стикс, которая подхватила их души. В поредевшей стараниями многих библиотеке Союза писателей стареют их книги — у них уже желтая ломкая бумага, как кожа у чахоточных больных, выцветают, как глаза в старости, черные типографские строки, а главное — все дальше современность, описанная в них. Мир уходит вперед, он продолжает взрослеть, а они, измученные и надломленные войнами, житейскими катаклизмами и безжалостным временем, безнадежно отстают от него.

Библиотекари время от времени списывают их книги из фондов.

Утонувшие в Лете

Странно и грустно листать старые книги с пожелтевшими страницами. Каждый из пишущих в глубине души надеется, что повезет именно ему, и его не предадут забвению. Увы! Годы летят стремительно, и забываются имена, которые когда-то блистали.

Я открываю ежегодники «Литературный Сталинград», выходившие в городе в пятидесятые годы. Их много, они издавались каждый год, авторы надеялись остаться в человеческой памяти и верили в свой литературный талант. Забытые имена нашей истории, забытые имена людей, некогда отвечавших за литературную жизнь города. Удивляться, а тем более злорадствовать не стоит. В конце концов, Александр Сергеевич Пушкин тоже не творил в пустоте. Сколько писателей его времени сохранила людская память? Блестящие имена навсегда ушли в безвестность, и их помнят лишь литературоведы, библиографы и библиофилы. Все правильно — у современных авторов похожая литературная судьба: немногие прочитавшие их по-разному оценят степень таланта, но останутся миллионы людей, которые никогда не откроют их книг.

Инженеры человеческих душ сталинской эпохи. Это не преувеличение, они именно так именовали время, в которое писали свои книги. Инженерами — с легкой руки саркастичного Ю. Олеши — их назвал вождь, которому они безоговорочно верили.

Профессия писателя скорее сродни работе диагноста и врачевателя.

Владимир Костин, Николай Ткачев, Виталий Балабин, Николай Мизин, Алексей Шагурин, Яков Струначев — десятки авторов альманаха, чьи имена современному читателю говорят меньше имени автора «Трех мушкетеров».

Конечно, все они неоднозначны — каждому из них Господь отмерял таланту согласно личным соображениям. Кому-то досталось больше, кому-то — меньше. Каждый из них по-своему искренен, но время изменилось и сейчас можно только с легкой насмешливой грустью чи тать такие вот строки, принадлежащие Владимиру Костину:

Трудно счесть, пожалуй, сколько нас —

Новоселов в городе моем.

Знаю я, придет желанный час,

Из руин последний встанет дом…

Это писалось, когда бо́льшая часть города лежала в развалинах, а раны, полученные солдатами, еще продолжали тревожить их по ночам. Это писалось в то время, когда фронтовая память заставляла писать о главном событии их жизни — о войне. Войне были посвящены романы Лобачева и рассказы Новоспасского и Щербакова, война жила в стихах юного Юрия Окунева и того же Костина, война все стучалась в двери каждого сталинградца — пока еще только подсчитывались потери и определялись герои.

Конечно, не обходилось и без искренних славословий Вождю.

Мир — это счастье.

Мы строим мир.

Прочный.

Прочнее стали.

С нами великих работ командир

Зодчий эпохи —

Сталин! —

писала Людмила Татьяничева. Да и другие авторы мало в чем отставали от нее. Стихи — это зеркало эпохи, и с этим ничего не поделать.

А Н. Мизин увлеченно критиковал в своих баснях разного рода карьеристов, приспособленцев, подхалимов и жуликов. Конечно же эзоповым языком. И это тоже признак эпохи — эзопов язык в те времена был безопаснее. Для автора басен, разумеется. Забавно это читать сейчас.

Кларнет звучать старался громче всех

И поразил он слух в концерте том,

Но… фальшью, а не мастерством.

Кларнету провалиться было впору

От общего суда…

Тщеславие всегда ведет к позору,

Но к славе не приводит никогда.

Чтобы понять, как изменился мир, полезно иногда заглядывать в старые и затрепанные книжки. Не классиков — их сила как раз и заключается в том, что они являются современниками каждого нового поколения, а именно тех, кто оказался забытым, тех, кого с плеском приняли воды реки забвения. Да, они были наивны, да, современные литераторы более искусны, нежели довоенные и послевоенные. И все-таки на забытых ныне страницах их книг есть любовь к Родине, гордость за свое Отечество, восхищение современниками, вера, что мир обязательно изменится к лучшему, если не жалеть для того усилий, — словом, все то, чего зачастую лишены современные книги.

* * *

Всех вспомнить невозможно. Да это и не является целью моей книги. Многим писателям (таким, например, как M. Агашина, П. Селезнев, Ф. Сухов) посвящены целые исследования, другие ушли совсем недавно, и их имена еще на слуху (А. Евтушенко, А. Иванов). Но есть люди, которых вспоминают все реже и реже, и совсем напрасно — они были настоящими писателями, и я бы рекомендовал их творчество самому широкому кругу. Творчество некоторых является знаковым для нашего Союза.

Две судьбы и одна жизнь

Разве искусство — не совесть?

Разве земля — не в избытке?

Разве старинная повесть

Горше сегодняшних пыток?

Подобные вопросы не задают случайно. Их задают поэты. А поэтом можно только родиться.

Стать поэтом невозможно, как невозможно научиться бродить под дождем, смотреть на ночные звезды, пить росу на лесной поляне, сходить с ума по запахам разнотравья и молиться на радугу. Нет, можно заставить себя делать это, только вот не испытаешь переполняющего душу восторга, не поймешь простой истины — вся Вселенная заключена в песчинке, надо лишь это увидеть. Но это дар немногих, большинство не поднимает голову к звездам и видит лишь их отражения в лужах. Поэтами не становятся, источник поэзии живет не в каждой человеческой душе. И это справедливо: способность писать стихи — такой же редкий дар, как умение просчитывать партию в шахматы на семь ходов вперед, как выбирать из спектра красок одну-единственную, необходимую для картины, как способность рассчитать Вселенную на кончике математического пера.

Поэтами не назначают.

Еремин Валентин Лаврович.

Человек.

Освальд Лаврентьевич Плебейский.

Поэт.

Две стороны одной медали. Две судьбы одной прожитой жизни. Одна выпала Валентину Еремину — он дрался на фронтах Отечественной войны, сидел в лагерях, строил жизнь и семью, как это положено каждому пришедшему в мир человеку, другая досталась Освальду Плебейскому — рожденный воображением Еремина, он стал поэтом и написал несколько поэтических книг. Первый умер 6 апреля 1997 года. Если есть загробная жизнь, то он смотрит с завистью на нас, еще живущих на земле. Ему нравилось жить. Второй не закончил земное существование, оно будет продолжаться, пока существуют написанные им книги. Хорошие стихи всегда живут дольше своего создателя. Пока живут его книги, пока живут люди, помнящие его стихи, в мире остается и он.

Никогда не стоит писать поэтических исследований. Поэзия — не микроб, ее не исследуешь под микроскопом. Все наши размышления на эту тему будут чисто условными. Оставим исследования критикам. Это им привычно называть финский нож скальпелем. Я хочу рассказать о человеке, который писал стихи. По сути дела, именно это и есть главное. А все нужное читатель найдет в стихах поэта сам. Художник интересен своим творчеством, все остальное неважно и второстепенно. В семечке всегда важно зерно, а не шелуха, которая никогда не даст ростка. Авторы отличаются друг от друга на величину поэтического таланта и степени искренности, ложь в стихах режет глаза и заставляет стыдиться за человека, чьи произведения ты читаешь.

С Освальдом Плебейским легко — он не врет.

Он способен проголосовать против исключения Александра Солженицына из Союза писателей. Поступок?

Он способен отказаться от премии литературной «Сталинград» по личным обстоятельствам. Это при его-то пенсии! Позиция?

Он способен на резкое суждение — назвать бездарность бездарностью, даже если та облечена властью, на это тоже надо решиться. Так что же — мировоззрение?

Вся его жизнь состоит из незаконченных отрывков. Он родился в семье военнослужащего, а потому много путешествовал с семьей. На фронт ушел из Челябинского пединститута. В должности командира отделения противотанковых ружей гвардейского танкового корпуса прошел путь от Киева до Карпат, где был тяжело ранен. Награжден орденом Славы III степени и медалью «За отвагу». Сидел. Работал на шахте в Казахстане. Был «богемным мальчиком». Не по годам, конечно, но куда он еще мог попасть после освобождения — человек с искалеченной душой, ведь всю жизнь его сопровождали стихи?

Стихи были цикличны, как вся его жизнь. Он из прошлого поколения, таких людей больше не делает жизнь, нынешние мужики инфантильны и женственны. На их фоне Освальд Плебейский жёсток, почти жесто́к. Таким он был и при жизни — резкий, требовательный, кажущийся агрессивным.

Но жесткость интонации еще не означает черствости души.

Искренность — это красные флажки загона для волков, куда человек загоняет себя сам. Оказавшись среди этих флажков, он имеет право бежать лишь в определенном направлении, даже если все остальные бегут в противоположном. Поэт — если он таковой и на самом деле, даже если он член Союза писателей, всегда чуть в стороне от стаи. И это понятно — для поэзии всегда важен личный мотив. Для стаи важны ее принципы. Собственно, эта отстраненность уже говорит о личности, не признающей закона стаи в силу того, что законы стаи не всегда справедливы, а порою и просто подлы.

Освальд Плебейский из поколения, обожженного войной в восемнадцать лет. В отличие от многих и многих поэтов, бездумно швыряющихся словом, он скуп, нет, не скуп, он бережлив, ибо знает цену слову.

…А пулемет свое долбит,

мол, ваше имя-отчество!

Заткнись ты!

Знаю, что убит!

Да умирать не хочется.

И это строки, которые никогда не написать тому, кто не был под огнем. Убивавший и умиравший сам, он знал цену слову. Слову и событию. Потому и он писал про убитого им врага:

— Убит! Убит!

А ветер хмуро

Ветвями ивы шевелит:

— Чему обрадовался сдуру?

Ведь человек тобой убит!

Мастер отличается от ремесленника тем, что постоянно работает на грани взрыва и гибели. Там, где посредственность только начинает разворачивать строфу, настоящий поэт уже ставит точку. И беспощаден к себе.

Вернусь домой — и не поверю,

И сам себя возненавижу.

Ведь это я, подобный зверю,

Добавил столько крови в жижу.

И мы бредем по этой жиже

Через горящие деревни…

А я в людей и в Бога верю,

А я и мухи не обижу.

И это я подобен зверю?!

Вернусь домой — возненавижу!

После тяжелого ранения он вернулся домой. Но «тяжело привыкшим ненавидеть учиться снова азбуке любви». Даже поэма о Павлике Морозове, написанная им, не явилась отпущением грехов и спасением от бдительного ока тех, кому положено. Он вернулся ненадолго — страна, которой требовались рабочие руки, призвала его еще раз — теперь уже в лагеря, огороженные «усатой колючкой». Так он стал представителем поколения, обожженного пламенем зоны. Разумеется, что это обстоятельство нашло отражение в стихах. Мир, где «надзиратель-дурак сапогами гения лупит в живот», где «зеки бродят, сходя с ума, воняя прело и кисло», где «режутся в лоскут воры и суки», где «в гаснущих душах, в истошном гаме Бог милосердный живет», нашел отражение в его стихах, колючих, как «усатая проволока».

Вышка, елка ли в Новом году?

Льдом ли сказочным терем оброс?

Весь горит в переливчатом льду

Часовой — голубой Дед Мороз.

Заключенные клешни, как раки,

Раскидали и грузно храпят.

Витька в темном и тесном бараке

Втихаря огибает ребят.

В грудь Мишаньки сияющей рыбкой

Он впускает свой нож голубой.

Так и умер Мишанька с улыбкой.

С Новым годом, стукач! Бог с тобой!

Вышка, вышка-то в этом году —

Берендеевский терем во льду!

Беспощадные и страшные строки.

Иного трудно ждать от человека, рожденного для любви, но волею судьбы вынужденного чаще ненавидеть, ведь война и тюрьма — это вечные потери.

Перипетии жизни привели его в Волгоград. Волга стала его родной рекой, как и вставший из праха город. Вместе с городом восставал к жизни и вновь учился любить ее Освальд Плебейский. Он учил молодежь в студии Волжского основам стихосложения и писал стихи сам, женился, вырастил детей, с удовольствием выезжал в составе творческих бригад в деревни и трудовые коллективы, он учился жить, он оживал, как оживает надломленный всадником красивый и колючий чертополох в донской степи.

Взять бы душу, да промыть под краном,

Смыть всю грязь налипшую и зло.

Чтоб она, качнувшись бликом странным,

Стала вновь прозрачной, как стекло, —

вздыхает он печально. Но «скулят в его глазах собачки» и выжжено все, выжжено все, выжжено.

И все-таки после пережитого он продолжает утверждать:

Что ранено — затянется,

Ненужное — забудется,

Хорошее — останется,

Задуманное — сбудется.

Можно быть совсем молодым человеком и писать так, словно ты обитатель богадельни. Можно быть стариком и жить так, словно ты только начал это делать. До самых последних дней голос Освальда Плебейского звучал молодо и звучно.

Беглец из дома престарелых?

Поэт.

Удивляйся, всему удивляйся!

Привыкать ни к чему не спеши!

Удивлением исцеляйся

От тенет и от пепла души.

Этот мир полон сказок и таинств.

Будь младенцем с нагою душой.

И услышишь, как бьется и тает

Сердце камня под женской ногой.

Давно замечено и не мной, что талант всегда отличает высочайшая внутренняя культура. Он начитан в силу того, что, творя сам, с любопытством косит глаз — а как это делают другие? В доме у Плебейского всегда были томики стихов, чаще из тех, что в те годы было просто невозможно достать, — Мандельштам, Цветаева, Ахматова, Пастернак, Кирсанов. Он любил поэзию и мог о ней говорить часами, говорить со знанием дела, цитируя любимых авторов.

Он ушел вместе с империей, в которой прожил трудную, горькую и все-таки счастливую жизнь. Наверное, в этом можно увидеть какую-то символику: империи распадаются, когда лишаются своих корней. Корни империи — настоящие люди, которые в ней живут.

В конце жизни О. Плебейский как бы подвел итог прожитому. Он написал строки, под которыми могли бы подписаться многие, ведь он облек в форму те неосознанные порой мысли, которые посещают старшее поколение:

Стареем мы — создатели империй,

Уходим мы — хранители империй,

Но верность нашей юности храним.

И, вслушиваясь в новые заботы,

Приветствуя пришествие свободы,

Мы плачем по империям своим.

Пора и нам подвести итоги. Вся его жизнь состояла из вечных и трудных дорог. Собственно, из дорог состоит любая человеческая жизнь. Одни ломаются на половине пути, другие едва осиливают первый подъем, и только те, кто знает цену жизни, проходят по этим дорогам с упрямым достоинством, чтобы в самом конце сказать:

Вставали и падали боги,

Поклонникам души дробя.

А я — человек эпохи.

А я — человек себя…

…Так жил и живу без утайки

Я, непокорный судьбе.

Ясный, как штык в атаке.

Мудрый, как вещь в себе.

Главным в жизни Освальда Плебейского была дорога. Он много повидал в детстве, восемнадцатилетним он прошел кровавые дороги войны, позже шел темными и удушливыми штольнями угольных шахт, в бесконечных казахских степях выполнял команды конвоя, исколесил Сибирь, да и по волгоградской земле поездил немало. А потому и мог сказать читателю:

Мои следы снега сотрут, стеная,

Дожди пройдут, по миру прозвеня.

И не жалея, и не проклиная,

Ты помолись дорогам за меня.

Все сказано. Осталось одно — назвать его настоящим именем. Тем, которое он получил при рождении. Тем более что стыдиться нечего — жизнь прожита в полном соответствии с поговоркой, которая гласит, что человек должен испытать все — войну, тюрьму, суму и любовь. Все это в полной мере выпало на долю человека, которого при жизни звали Валентин Лаврович Еремин и которого окружающие знали как поэта Освальда Плебейского.

Птичий сон о вечных небесах

Ангел сталинской эпохи. Серебряные крылышки в голубых петлицах. Непокорный чубчик из-под козырька фуражки с голубым околышем. Наверное, он скучал о небе, которое покинул. Бесшабашный летчик-истребитель, ощутивший пусть краткое, но время абсолютной свободы и низринутый с небес хрущевским указом. Никита Сергеевич сделал упор на ракеты и атомную бомбу. Ими оказалось сподручней пугать американского обывателя с трибуны ООН. Летчики показались ему вчерашним днем, поэтому он без особых сожалений расставался с ними, еще не зная, что тем самым потихоньку убивает небесное будущее.

Соколы, дравшиеся на фронтах Второй мировой войны, лихо пускавшие к земле самых прославленных американских асов, оказались не нужны. Стал ненужным и он — Лев Петрович Колесников, незаурядный пилотяга, который в той же Корее со своим ведущим Григорием Берелидзе сбил национального героя Америки Гарольда Фишера. Колесников уходил из армии с боевым орденом Красной Звезды и разочарованной душой. (Говорят, награда могла быть выше. Но — сталинские соколы — они начали отмечать победу раньше награды и чересчур шумно. Повлияло…) Никто не знает, чего ему это стоило — оказаться отлученным от небес. Смысл жизни птицы — в полете, на земле она только воспитывает птенцов, да и то не слишком долгое время — убедившись в наличии маховых перьев, птица уводит своих птенцов за облака. Я Льва Петровича не знал, но прекрасно понимаю. В то же время был отставлен от службы и мой отец, у которого тоже сверкали крылышки на голубых петлицах и от которого в наследство мне остался авиационный кортик, совсем такой же, что наверняка остался на память о службе у Льва Петровича Колесникова. Кортик был тогда символом офицерства, а стало быть, и символом чести.

В долине МИГов появились газосварщики, теперь они резали сверкающие тела стремительных птиц, на которых летало авиационное поколение того времени. А Колесников волею судьбы оказался в Волгограде. Здесь началась и прошла его писательская жизнь.

В библиотеках книги его ходили в затрепанных, а значит, пользовались спросом у читателя. Говорят, он был незаурядным рассказчиком и на встречах с читателями никогда не зачитывал своих текстов, ему хватало веселых историй, авиационных баек, накопившихся за годы службы, чтобы расшевелить самую равнодушную аудиторию и заставить ее улыбаться. Цветами, полученными от читателей на встречах, он украшал Союз писателей. Писал он о долге, о чести и о романтике небесных дорог. Рыцарские честные книги ангела небес. Романы «Небо», «Над уходящими тучами», повести «Долина МИГов» и «Прощание славянки», да любая его книга до сих пор пользуются спросом в библиотеках. Книги эти и сами похожи на потрепанные доспехи. Потому что они про людей, которые штурмуют небеса. Прежде всего — про людей. И уже потом — про небеса.

Есть люди, похожие на подарок. Своим существованием они радуют других людей. Льва Колесникова любили все. Он был из категории тех, кого невозможно не заметить и к кому нельзя относиться равнодушно. Он выделялся мужской красотой, своей летящей походкой, словно МИГ начинал свой стремительный разбег, своим рыцарством, гусарством и жадным желанием жизни. Хорошие летчики не бывают плохими людьми.

Есть такой прием у летчиков: атаковать со стороны солнца и в ту же сторону уходить. Так он и ушел однажды — помахал крыльями и исчез в плавящемся диске дикого солнца.

Осталась звонкая память о нем. Остались книги. И печаль от осознания того, что больше им ничего не будет написано.

Испытатель жизненной прочности

Его книги я узнал раньше его самого. Конечно же это была повесть «Полынов уходит из прошлого». Фантастики в ней немного — герой испытывает горный спасательный парашют собственной конструкции и попадает в затерянный мир, где находит любовь. Подобные парашюты уже есть, да и затерянных миров на наш век хватит — вон не так давно в тайге семейство Лыковых обнаружили! Да и в литературе эту тему не один автор использовал. Но Александр Николаевич Шейнин был наш, волгоградский. Поэтому его книгу я в детстве читал с особым интересом. В шестом классе она произвела на меня определенное впечатление, как и написанные им рассказы о работе милиции.

Когда-то его пьесы шли в театрах города и собирали залы, между прочим. Правда, тогда и театралы были особой кастой, они не пропускали ни одной премьеры, а о качестве спектаклей судили не хуже критиков, которые на своем деле собаку съели.

К тому же он еще являлся собственным корреспондентом «Крокодила» по нашим местам, а потому нередко помещал в журнале саркастические фельетоны. Надо отдать ему должное — острых тем он не боялся, а один его фельетон даже стоил руководящего кресла заместителю председателя исполкома города, отчего авторитет Шейнина поднялся до недосягаемых высот.

Этот авторитет и был виною, что Новый год по воле начальства мы едва не отметили на даче Шейнина на Культбазе. Мы — это в данном случае бригада милиции, которую по просьбе Шейнина направили в дачный поселок для борьбы с браконьерами и хулиганами, поджигающими дачи. Поселились мы на даче Шейнина, заготовленных на зиму дров у него, слава богу, было достаточно, поэтому почти весь декабрь мы прожили в тепле и в яростной борьбе с нарушителями общественного порядка. Помогали нам браконьеры, которым внимание к их скромной деятельности было совсем ни к чему. Они же подкармливали нас рыбкой и прочими речными деликатесами. Нет, для порядка мы приструнили десятка два отъявленных наглецов, но остальные были браконьерами по жизни, а не по призванию, они только подпадали под действие закона, хотя рыба в их домах была таким же неотъемлемым продуктом питания, как у горожанина мясо. Сам Шейнин на даче был один раз, он приехал и увидел, что количество заготовленных им дров резко сократилось, а заодно порадовался вместе с нами великолепию нашего стола. Видимо, и то, и другое поспособствовало тому, что вскоре с острова нас убрали, и браконьеры вздохнули с облегчением и перекрестились. Было это в самый канун семьдесят девятого года. Второй раз я с ним встретился уже по литературному вопросу. Я сдал рукопись в Союз писателей, а ее для рецензии получил Шейнин. Спустя некоторое время он ответил мне. Как все начинающие, я долго хранил этот ответ и лишь потом понял, как бережно и деликатно отнесся писатель к начинающему графоману, каким являлся я.

Таким образом, я бы выделил у А. Шейнина сразу три позиции: романтическую направленность его ума, остро-асоциальное отношение к происходящему и деликатное отношение к людям.

Некоторые книги его я перечитал совсем недавно. И что же? Стиль его не устарел, истории, рассказанные им, и сейчас воспринимаются с интересом, а автором он всегда был хорошим — ничего не исчезло, ему не за что стыдиться на небесах. А ко всем его достоинствам я для себя добавил еще одно — литературное. Оно выдержало испытание временем.

Романтик на синей льдине

О Луконине-человеке и Луконине-поэте написано в свое время немало. Но это фигура знаковая.

Сам факт, что отделение Союза писателей и бар, где мы так охотно собираемся, находится в городском Доме литераторов имени Луконина, говорит о многом. Не рискуя рассказывать лишнее, ведь могут упрекнуть, что я использую чужие мотивы и повторяю пройденное, отмечу, что товарищи по перу в свое время выпустили великолепную книгу поэта, в которую наряду с его стихами включили добрые воспоминания о Михаиле Луконине, которые лучше всяких литературных оценок скажут читателю о нем.

Черный томик, в который включены очень удачно подобранные стихотворения, возвращают нас ко времени, когда писатель был жив. С радостным удивлением констатируешь, что стихи совсем не устарели, что рифмы и метафоры в них остаются свежими и вызывают жадность к жизни. А это является признаком настоящей литературы.

О, этот «Сталинградский театр»!

К суфлерской будке

Старшина

Припал

и бил во тьму.

И история сама

суфлировала ему.

Огнем поддерживая нас,

в боку зажимая боль,

Он без поэм и без прикрас

сыграл

великую роль!

Романтик, прошедший суровую школу войны.

Тебя все, наверное, спрашивают:

Почему ты одна?

Где он?

А что ты им отвечаешь?

Скажи им,

что я влюблен

в Тихий и Ледовитый,

на синей льдине плыву.

Скажи им,

что я зимовщик,

на новой земле живу.

Скажи им,

что я мореплаватель,

сквозь льды прохожу,

грущу,

к материку открытий

новый пролив ищу.

Бьет меня море,

шатают штормы,

и ветер еще не стих…

Я вижу пролив.

Скажи им.

И ты не обманешь их.

Сейчас такие стихи не пишут. На смену поколению романтиков пришло поколение прагматиков. Рубль и доллар отражаются в их равнодушных ко всему другому глазах.

Не вовремя уходят поэты! Своим присутствием они изменяют время. Все могло бы быть другим, совсем другим! Но их нет, и мы с вами в сером мире серых мышей. Помните повесть Виля Липатова?

О Луконине вспоминают многие, вспоминают добро, охотно, вспоминают с радостью, как можно вспоминать лишь о хорошем человеке. Поэт — это не профессия, это состояние души.

Читая Луконина, постоянно натыкаюсь на что-то созвучное моей душе:

…А мы убеждаем друг друга, трясем друг друга за рифмы и топчемся то на лестнице, то на площадке, добиваясь этакого единоначалия в поэзии. Поскольку это невозможно и лыжня не ведет никуда, обрываются наши поэтические дискуссии. Это все временные заблуждения, но они мешают нам в работе на современность…

Пока противостоят эти две поэтические «стенки» и запевают: одна — «а мы просо сеяли, сеяли», а вторая — «а мы просо вытопчем, вытопчем», между ними как ни в чем не бывало проходит спокойная, никем не задеваемая благополучная серость, безликость. На нее никто не обращает внимания, она становится потоком.

Отменно сказано! Мы пропустили вперед серость. И не только в литературе.

Он современен нам, его надо читать, чтобы лучше разобраться в дне сегодняшнем. Кроме того — он Поэт. Литературная величина, которая не тускнеет со временем и не гаснет.

Он — романтик. Нашему времени так не хватает романтиков, поющих не под два бездарных блатных аккорда, а под настоящие гитарные ритмы, рожденные на знойных и каменистых испанских дорогах.

Живи всем сердцем,

жизнь — награда,

оберегай ее, хвали.

Пока живешь — живи как надо,

ты — украшение земли!

Живи на пламенном накале

и будь веселым, жизнь любя,

чтобы тебя не упрекали

все умершие до тебя.

Сияют в небе ночью поздно

глаза всех живших

с высоты,

когда я жил, то думал:

«Звезды!»

Так ошибаешься и ты.

Закрываешь книгу и испытываешь горечь от невосполнимости понесенной утраты. Жаль, что с ним нельзя поговорить. Жаль, что он больше не напишет новых стихов. Жаль, что его нет.

Товарищ Луконин! Спасибо вам за стихи. Они проживут еще очень долго — романтики редко доживают до седин, но память о них сохраняется столетия.

«Но сладко связаны душа, слова и звуки…»

Мне попался сборник его стихов, подписанный другому человеку. Похоже, это был богатый человек, балующийся меценатством, и к нему были обращены строки поэта: «Щедрость и милосердие, покровительство искусству всегда отличало русского богатого делового человека. Помогите издать книгу! В 1992 году я написал книгу лирики — около двух с половиной сотен стихотворений. Это — памятник времени, нашей вчерашней и сегодняшней жизни».

Не знаю, оказал ли ему помощь неведомый мне меценат. Но стихи поэта я читал. Александр Колль ушел от нас, оставив значительное стихотворное наследство. Не все в нем равноценно, но, наверное, прав Валентин Леднев в своем предисловии к сборнику стихов А. Колля «День необъятный», написав: «Есть поэты, которые могут писать хорошо, а есть — которые не могут писать плохо. Александр Колль — из этих, из последних».

И приведенные в предисловии строки убедительно подтверждали эти слова.

Я вас искал. Я вас нашел

не молодой и не мадонною.

Вы положили, как на стол,

четыре дали на ладонь мою,

и эти дали мне — что дань:

щедры, вольны, ничем не скованы,

и это значило: отстань,

ступай на все четыре стороны!

В стихотворении ощущался перекатываемый, пробуемый на вкус звук, и это сразу выдавало в авторе поэта.

А. Колль — поэт многогранный, и в творчестве его можно найти самые разнообразные мотивы. А собственно, о чем еще можно писать, как не о жизни и смерти?

Все человеческие чувства есть продолжение этих двух сторон нашего существования, с начала времен ведущих непримиримую вражду друг с другом. Увидеть мир немножечко не так, как остальные. Увидеть и удивиться. И удивление передать людям.

Колль и в самом деле видел мир иначе, чем остальные. Только этим можно объяснить строки о смерти матери:

А в эту пору Бог вселился в маму —

житейский. А не тот, какого нет:

нашел ее. Вошел в нее, как в раму.

Вопросом был, а вот уже — ответ.

Теперь она в доподлинности знает,

что значит жизнь и что такое смерть,

чем занят мир, чем сына разум занят

и отчего Лоретти уж не спеть…

Поэтическое восприятие мира… Оно сродни фантастике метафоричностью и способностью обострить восприятие жизни до отчаянной высоты.

В темнеющем больничном городке

вчера еще молчок и разобщенье,

теперь они почти накоротке:

надежда, боль, прощанье и прощенье.

Халатик рваный, хвостик мотузка,

пижама смята, шлепанцы обиты —

бредут: укор, отчаянье, тоска,

смятенье, страхи, жалобы, обиды.

Только безнадежно слепой и глухой к слову человек не увидит в этом написанном широкими мазками портрете безнадежного и отчаявшегося больного.

Колль — крепкий поэт, владеющий слогом и мыслью, но этого ему было мало, он постоянно искал чистый звук, без которого не бывает поэзии.

Это другой рассказ,

это рассказ нелестный,

это не входит, лес мой,

в праздничный твой раскрас.

Вот он, звук, что связан со словом и душою!

Но слово и звук ничто без мысли, даже если мысль эта безжалостна.

…Россия! Мой шаг не решен.

Я брел по песку, по тоске, по лесам,

я след черноптицы в болоте нашел,

но в этих охотах добыча — я сам.

Молчать! На пыжи я изрежу картон,

по горло уйду в заболоченный грунт.

Не я сочинил про последний патрон:

его для себя берегут.

Эти стихи, написанные уже в конце жизни, в годы смуты и лихолетья, в годы изменения мира, годы обретения ада, который не принимала его душа.

Александр Колль — поэт нервный, все в его стихах дрожит, как дрожит скаковая лошадь, стремящаяся к финишу, как дрожит охотничий пес, хватающий за черные пятки лису.

Его стихи не для развлечения и отдохновения, но разве стихи пишутся для этого? Стихи — концентрат мысли и душевных оттенков автора, их читают, когда плохо и когда хорошо, но не для того, чтобы расслабиться, а для того, чтобы найти что-то созвучное тому, что вызревает в твоей собственной душе.

Стихи Александра Колля этому соответствуют. Не зря же он однажды сам сказал о себе:

Не рядился я в праздные тоги,

не витал далеко от земли,

а подвел ненароком итоги —

и итоги меня… подвели.

Чтобы так подвести человека,

надо было ему (то есть мне)

страшно много потребовать с века,

не сойдясь на отдачу в цене.

Поэты не умирают. Они продолжают здравствовать, пока в чьих-то душах звучат их стихи.

Звездолет по имени «Леднев»

Я с раннего детства верил, что будущее будет прекрасным. Я не был одинок. Вокруг меня были люди, которые в это верили. Знаете, когда мир состоит из хороших людей, хочется верить в прекрасное будущее.

Каждый человек в душе романтик. Почти каждый. Исключение составляют люди, которые верят в то, что деньги могут все. Валентин Леднев — романтик. Только романтик мог написать в автобиографии, адресованной в Союз писателей: «Родился в XX веке, надеюсь умереть в XXI». И не просто написать, но и угадать. К сожалению, до XXII века могут дожить только написанные сегодня стихи.

Лишь неисправимый романтик из поколения тех, кто родился в начале XX века, мог написать о себе: «В мае 1942 года принял воинскую присягу на верность Родине. В соответствии с ней тружусь по настоящее время».

Все правильно. Я сам офицер. Могу свидетельствовать, присяга принимается один раз в жизни. После этого можно только умирать, исполняя присягу, или срывать и бросать погоны на землю.

Есть люди непреклонные. Они живут с убеждениями, и этих убеждений не меняют. Менять убеждения — свойство людей слабых, еще чаще предателей. Слабым его назвать не смог бы никто. В предатели он не годился по складу характера.

Сейчас ему за восемьдесят. В конце пути можно только устать, но не отказаться от идеалов. Достоинство человека — он свои идеалы сберег.

И вот, стремительно старея,

я одного хочу в тиши:

чтоб красный флаг победно реял

над пеплом гаснущей души.

Знамена нашего детства, они были знаменами победы, они были знаменами наших отцов, они были знаменем, которое целовал В. Леднев, давая клятву верности Родине. Надо ли говорить, что он эту клятву сдержал? Иначе и быть не могло, им ведь написано, и не просто написано — сказано на разрыв поэтической души:

Куда бы судьба ни звала, ни вела,

Держись на любом повороте

За Честь и за Совесть,

Как за два крыла,

Раскинутых в гордом полете!

И это не красивые слова, это позиция — человека и поэта.

Жизнь невозможно определять по датам, жизнь сама по себе — событие, поэтому она живет этими датами.

Вся жизнь Валентина Леднева состояла из значительных событий. Иначе и не могло быть. Он был гражданином великой страны. Он обрел крылья, когда вся страна пыталась подняться в небо. Он воевал, он строил, он писал о том, как жила страна.

Кто из нас жадно хлебал плотный воздух? Кто из нас может сказать, что он видел великие стройки? И не просто видел, а участвовал в них? На его памяти рушились бетонные блоки в Волгу, создавая будущую плотину для ГЭС, на его памяти строился Волго-Донской канал, на его памяти поднимался из смертного праха город.

Летчик, ощутивший под собой плотный мускул небес, рядовой участник великих строек, литератор, который писал о том, что видел, очевидец событий, которые изменяли мир.

Это Валентин Леднев.

Биография — это история человеческой жизни. История поэта — это его стихи. Тем он и интересен. Все остальное от лукавого. И все-таки, и все-таки…

Родился в сельской глуши. Окончил Сталинградскую спецшколу ВВС. Помните лозунг того времени: «Пролетарий — на небесного коня!»? Небо, которое приняло его, дало Ледневу вторую жизнь. Птица, ощутившая воздух, обязательно начинает петь.

Разумеется, он стал поэтом. Одна из его первых книг называлась «Тоска по крыльям». Нужно ли говорить, что однажды он эти крылья обрел?

В его жизнь вместилась история времени, в котором он жил: поэт, член Союза писателей, делегат V съезда Союза писателей, человек, который строил Дом литераторов имени Луконина, депутат городского Совета народных депутатов, участник международных делегаций, просто друг и приятель многих писателей города, человек, которому было интересно жить.

Пилот, на своих крыльях познавший, что такое тяжесть воздуха.

Его воинское звание — капитан. И в этом есть своя символика, капитанами бывают лишь те, кто знает грядущий путь. Капитаны — это люди, ведущие корабль по маршруту до гавани, которая не означает конец пути, но лишь промежуточную стоянку, длящуюся до нового рейса. Можно прийти слишком рано, что и говорить — судьба! — но это еще не конец пути, это всего лишь откладывание всеобщих надежд на завтрашний день.

Леднев — журналист и поэт.

Для него люди были героями. Это правильно. Герои изменяют мир. Ему повезло — он видел настоящих людей. Люди прежнего времени были неоднозначны, но никто не мог бы сказать о них лучше поэта их поколения:

Гвозди бы делать из этих людей,

Крепче бы не было в мире гвоздей.

Н. Тихонов

Это и о нем — о Валентине Ледневе. Его стихи — это вечный спор. Точка зрения — вот что важно в споре. Валентин Леднев — несгибаемый. Многие отошли от своих убеждений, многие нашли себя там, где другие теряют. Наверное, им только кажется, что они себя нашли. Изменение окраски — еще не признак нового пения. Хорошая жизнь не заключается в том, как ты сидел в ресторанах, как ты ел и пил, она заключается в том, чем ты жил и — важнее — что ты делал.

Валентин Леднев — это бескомпромиссность.

Смешаешь все цвета — получишь белый.

А красным быть —

Так оставаться красным!

Идеалы не меняются. Меняются лишь эталоны. Но как печально, когда мечту меняют на двести сортов колбасы! Сытость — не цель, это всего лишь состояние осоловелого довольства. И чаще всего осторожный шажок в сторону от мечты. Сытые свиньи не видят звезд, они видят лишь их отражения в лужах. Сытость делает пространство и скорость смертными. От нее «вырастают на теле космы, и под брюками прорезается хвост».

Каждый настоящий поэт — это еще один столбовой километр на пути в хорошее время. Не надо лукавить — всем нам хочется поверить в то, что мы идем правильным путем.

Леднев верил в идеалы. Мир прагматиков не любит идеалистов, им более Дон Кихота понятен Санчо Панса. А Валентин Леднев верил в то, что самолет, который однажды оторвался от земли, даже упав, будет взлетать снова и снова, пока небо не поверит ему, не подхватит небесную птицу и не понесет ее над землей, во славу всего человечества. Его книги, даже если судить по названиям, есть отголоски времени: «Как пахнет железо», «Площадь Павших Борцов», «Ветеран», «На Мамаевом кургане».

Это не панегирик святому. Это рассказ о живом человеке — жизнь его была подобна натянутому нерву, затяжному прыжку, который длится от рождения и до смерти. В этой жизни бывало всякое.

Его любил Луконин, который писал: «Я всегда предвкушаю встречи с ним в Волгограде. Идешь вниз по Волге на лодке и где-нибудь у Светлого Яра из-за косы увидишь знакомую посудину, выплывающую навстречу: „Леднев, здравствуй!“»

Степь и Волга — две поэтические составляющие его Родины. И еще люди, которые на этом пространстве живут.

Вот и сам Леднев писал, что ему хотелось «идти пешком неторопливо, чтоб Родину — земное диво — вобрать глазами и понять». Лучше всего о человеке скажет его кредо, а оно у Леднева такое, что хочется о нем говорить в полный голос:

Но когда-то

ряды наши станут сливаться,

и не будет владык, и исчезнут рабы.

Так да здравствуют люди грядущего братства,

как сегодня —

да здравствует счастье борьбы!

В 2009 году вышла книга Леднева. В ней кипит жизнь, в ней живут люди, которых любил поэт и которые составляли частицу его поэтической души. Многое ушло в прошлое: детское озорство, юношеский максимализм, забавные приключения молодых лет.

Для юных

все просто и радужно в мире,

а если к тому же они влюблены,

для них даже небо в парадном мундире

на пуговках звезд

и с медалью Луны.

Жизнь человека состоит из разнообразных поступков, это невероятное переплетение грусти и веселья, смеха и плача, страданий и радостей, странное сцепление случайностей, одних они превращают в душевных калек, другие становятся образцом для подражания. Поэт Валентин Леднев из последних.

Настоящая поэзия — это свеча, что горит на ветру. А свеча, колеблющаяся под дыханием ветра, не просто горит — она освещает путь. Но если виден путь, то всегда остается надежда.

Пока мы живы,

Есть надежда,

Пока надеемся — живем.

Мысль не очень хитрая, зато она верна. Будем жить. Будем надеяться. Будем читать стихи настоящих поэтов. Не кривляющихся куртуазных маньеристов, а тех, чьи строки полновесны и чисты. Остановить движение вселенной невозможно. Да и сам Валентин Васильевич всегда жил движением вперед. Дряхлость тела еще не означает дряхления души.

Грешил — не каялся.

Жил бестолково.

Мир не пытался словом потрясать.

И не хочу

в тысячелетьях новых

По блату

перед Богом воскресать.

Отрицая однажды что-то, мы неизбежно возвращаемся к этому на новом витке развития. Все повторяется, ведь общество и в самом деле развивается по спирали. И это обнадеживает. Возможно, мы еще увидим, ну если не мы, так наши потомки, как на штурм красной планеты Марс пойдет звездолет по имени «Валентин Леднев».

Соавтор по имени Белка

Рыжая она была. Рыжая. Хотя муж называл ее Белкой. Люба Лукина — один из соавторов блистательного дуэта, который радовал читателей и любителей фантастики с восьмидесятых годов. Провинциальная девочка, окончившая школу с серебряной медалью и писавшая стихи, что, впрочем, совсем не удивительно — кто не писал их в юности. Юность — всегда время поэзии. Далеко не каждый, кто умеет рифмовать слова, действительно пишет стихи.

У нее получалась поэзия.

За ремесло была награда —

Свобода рук,

Миниатюрой круга ада —

Гончарный круг.

Был равен созданному чуду

Простой гончар.

«Я — лучшая твоя причуда.

Теперь — мельчай».

Волгоградский художник В. Коваль написал ее портрет. На портрете этом Люба и то, что составляло ее загадочный мир: муж, пишущая машинка, кубик Рубика и кусочек Вселенной, заглядывающий в окно. Художник точно отобразил ее душу. Она — в ее выразительных глазах, жадных к жизни, она — в ее чувственных губах, знающих радость и грех любви.

Любовь Лукина никогда не была хорошей хозяйкой. В доме царил беспорядок, который разбавляли книги и пыльные призы — признание литературных заслуг Лукиных. В этом ничего удивительного — творчество редко сопряжено с порядком, чаще всего оно является порождением окружающего нас хаоса. В этом доме даже книги чаще всего не знали своих мест и разгуливали по квартире, независимо от воли своих хозяев. Самая главная книга, томик с чистыми листами, находила пристанище где угодно, даже в туалете, в нее частенько записывали мудрые и не очень мысли и новые сюжеты.

Одно время она работала корректором в Нижне-Волжском книжном издательстве. Хлесткие устные рецензии на некоторые книги, с которыми она работала, отличались солдатской нецензурной прямотой.

Художественный вкус Люба имела — и какой! Помнится, однажды она сделала выписки из баек старых партизан, сданных в издательство. Цитаты поражали своей дремучестью — не верилось, что это мог написать человек, знающий русский язык хотя бы на уровне третьего класса. С каким удовольствием и язвительностью Люба читала это вслух, вызывая веселый смех окружающих. Она всегда была очень чутка к слову, впрочем, собственные тексты Лукиных всегда отличались чистотой языка и ясностью мысли. Рискну предположить, что вклад Любы в это был немалым, они с Евгением всегда старались довести текст до немыслимого блеска.

А еще она писала стихи и прятала их даже от мужа. Позже, когда ее уже не стало, Евгений хотел собрать стихи для общего юбилейного сборника и не обнаружил даже черновиков. Стихи почти не сохранились, она все уничтожила, словно предчувствовала смерть, а написано было немало. Поэзия не профессия, это состояние души. Похоже, что она не хотела обнажать душу перед читателями. «Разве исповедь при третьем не становится рассказом?» В литературе она так и осталась в соавторстве с мужем, неотделимая от него, она в их общих книгах. Запомнилось великолепными совместными рассказами, озорными и веселыми повестями, в которых проглядывало ее лукавое и стервозное женское начало. Незадолго до смерти ее вдруг обуяло желание нравиться всем — ей казалось, что она безвозвратно утрачивает свое обаяние, отсюда были все ее сумасбродные выходки.

Нам осенних улиц промоины

Навязались опять в друзья.

Твои губы насквозь промолены

Бредом осени, и нельзя

Жженье пламени от свечения

Ограничить, минуя боль.

Сердца надвое рассечение —

Понимание, не любовь!

Последние годы ее вела по жизни любовь к сыну. Сын познавал мир. Она боялась его потерять. Сын искал идеалы. Она подстраивалась под него. Она хотела быть нужной ему. Отсюда смена богов: от Будды к Христу. Отсюда нравственные колебания, ведущие в черную пустоту. Все, что делала, Люба делала истово. Неожиданно уверовав, она уже не могла принять повести «Там, за Ахероном», и это стало концом блестящего творческого дуэта. Образовавшуюся в ее жизни пустоту уже нечем было заполнить. Жженье пламени от свечения ограничить невозможно. Внутренним огнем невозможно переболеть. Можно только сгореть дотла. Люба и сгорела.

Она похоронена на Центральном кладбище города. От могилы моего отца до ее могилы две минуты неторопливого шага. На кладбище не спешат. Иногда, посидев на могиле отца, я захожу к ней. Здесь похоронены родители Евгения Лукина. Отец и мать. И здесь же лежит его жена, которая была не просто товарищем — она была верным соавтором прекрасных и умных книг. Об ушедшем человеке всегда помнишь только хорошее. Как-то забываются ее безапелляционные, жесткие и не всегда приятные оценки и, наоборот, помнится то, как она говорила, расширив глаза: «Слушай, а ведь это отличные стихи! Этими строчками ты уже оправдал свое существование!»

Вот так.

Существование на земле можно оправдать только хорошей и профессиональной работой. Так она считала. И, наверное, была права. От нее осталось немного стихов, но это поэзия:

Что за ошибка! Чище

Не было глаз и нет!

Мне показалось: ищет,

Слепнет, теряет след…

Радость, улыбка, слабость,

Нежность моя — прости!

Волк отгрызает лапу,

Чтобы на трех уйти.

И даже если бы не было этих строк, она уже оправдала свое существование на земле. Оправдала прозой, написанной в соавторстве с мужем. Она была половиной автора Евгений и Любовь Лукины. В период совместного творчества они зависели друг от друга, как зависят перо и бумага, как зависят речь и мысль. Не зря же она однажды написала:

Бывает так, что жизни не приемлю

И корчиться хочу в Твоем аду.

Но мой талант в Твою закопан землю,

Я помолюсь, когда его найду.

С ее уходом я потерял остроумного и прямого собеседника. Одного из немногих, кого не хочется нетерпеливо перебивать.

Жизнь скоротечна. Прежде чем пропоет петух, мы забудем, что жили когда-то. Мир тоже быстро забудет о нас. Крест на ее могиле это не напоминание о случившейся жизни, это всего лишь знак, указывающий на то, что еще одному таланту, еще одной невероятной судьбе подведен грустный окончательный итог.

Он жил в стране, которая была…

Все в прошлом.

В прошлом сама жизнь. И это, наверное, главное. Смерть, которая жила в его стихах, достучалась до своего героя. Его нашли в нескольких шагах от дома мертвым. Убийство, которое осталось нераскрытым. Подонки ходят на свободе. Он лежит в земле. На воле — словно стая неприкаянных голубей — остались его стихи и странная непривычная проза, которую мог написать только поэт. Рок — ведь всего этого могло и не быть. Дикая случайность, которая приходит нежданно и перечеркивает все планы.

Спорщик и губка, впитывающая все, что ей интересно. Леонида интересовало многое. Работая в библиотеке, он читал книги, открывая новых для себя авторов. Славная жизнь у библиотекаря!

Книга — слепок с жизни, аккумулирующий опыт и знания общества, и в лучших своих образцах — буквенное воспроизведение общества, человека, общественных связей, человеческих поступков, мыслей и эмоционально-нравственных построений.

Представим себе, что с лица земли исчезли люди. В опустевшем мире продолжится жизнь, пока не выгорят или не исчезнут страницы когда-то созданных книг; рожденные изображением герои продолжат жить, и жизнь их будет мало отличаться от нашей. Одиссей будет странствовать в поисках своей Итаки, Блудный Сын в который раз возвратится к порогу когда-то покинутого дома, и будет лить слезы по погибшим детям своим Скорбящая Мать, будет красться в ночи и обдумывать свои жуткие планы Джек Потрошитель, раскуривать трубку ищущий разгадку преступной тайны Шерлок Холмс; и простодушный Робинзон в тысячестраничный раз потрясенно замрет перед отпечатком босой ноги на мокром песке своего необитаемого острова. Будет рваться в бой с ветряными мельницами Странствующий Рыцарь, благородный Д'Артаньян и его друзья будут проливать свою кровь во славу дам и королевы. Многочисленные председатели колхозов и рабочие, рожденные соцреализмом, продолжат честно отрабатывать гонорары, когда-то выплаченные канувшим в небытие авторам, рассуждая об увеличении удоев, повышении качества проката и размышляя о духовных вершинах так и не наступившего светлого будущего. На страницах Хемингуэя, Ремарка, Бондарева и других менее именитых авторов будут рваться снаряды и литься кровь, будут жить человеческие доблесть и подлость, любовь и ненависть, благородство и свинство. Колумб в который раз откроет Америку, и высадятся на берегах неизвестных земель мореплаватели. Это странное общество, существующее одновременно во всех временах прошедшего человеческого бытия, образуют многочисленные герои социальных, психологических и бытовых романов сотен тысяч авторов, живших до нас, с нами и после нас. Это относительно вечная Вселенная, в которой однажды описанное человечество существует одновременно в различных общественно-экономических формациях, в которой строители египетских пирамид наблюдают за движением по небу орбитальных станций, а с них в свою очередь наблюдают за возвращением со звезд. Это Вселенная, которая покоится на трудах астрономов, геологов, физиков, биологов, социологов, фундаментальных трудах о мире, обществе и человеке, рассматривая их самые незначительные особенности — от решительности Спартака и невротических склонностей Гитлера до процентного соотношения евреев в Польше ко всему остальному населению или содержания минеральных веществ в водах Боржоми.

Галактика этой Вселенной складывается из миллионов звездных имен разной величины и светимости, из миллиардов томов, составляющих библиотеку. За поворотом открываются страны — свернешь налево, и тебя ожидает галантная Франция, рядом тускло светит переплетами холодная Скандинавия, а сделай несколько десятков шагов и ты услышишь, как шумно и многоголосо ссорится, торгуется, молится и ликует богатейшая испаноязычная литература. Новый поворот — и открывается Америка, грохочущий там-тамами Африканский континент, где-то за дверьми сонно дремлет никем до конца не познанный Восток. Еще дальше вообще открываются взгляду галактические дали с болотами Яйлы и Пандоры, небожителями Альтаира и змеевидными веганками, грустными Видящими Суть Вещей, мыслящими Океанами и живыми степлтоновскими звездами.

Отсюда, из библиотеки, кажущейся Вселенной, в стихи Леонида шагнули убийца Вилли и Ячменный Джон, де ля Барр, человек-сверчок, Петроний и Зазеркалье Алисы и многие-многие другие герои, включая бабочку-дракона, уже усевшуюся на его плечо. Он был задирист и категоричен. Но время шло, и он повзрослел. Женился. У него родился ребенок. И работать он стал журналистом. А это, братцы, профессия, которая заставляет воспринимать мир всерьез.

Его приняли в Союз писателей.

Хотелось успеть много — в последний год Леонид как никогда испытывал потребность в работе. Стихи, проза, литературоведческие работы — все это предполагалось напечатать при жизни. О смерти просто не думалось — она была где-то далеко, она спотыкалась о его творчество и, казалось, никогда бы не поспела за ним. Но публикации случились позже, когда Леонида уже не стало. Обостренное видение мира было присуще ему с самого начала, он жил в стихах трагедией. Он так исступленно вглядывался в смерть, неудивительно, что смерть начала присматриваться к нему. Если очень долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя.

Он жил среди нас на изломе времен.

Я жил в стране, которая была

Прекрасней всех и потому светила

Наполовину, вот такой расклад:

Летит снегирь, а бабочки горят…

Мир его детства безвозвратно уходил, мир его взрослости казался безнадежно жестоким. Эльфы, водившие его в школу, гномы с голубыми фонарями, Саламандра, ожидавший у школьных дверей — все стало сказкой и только. Окружавший его мир был иным — нас уже повели «под белые руки лиса Алиса и Базилио слепой». Вместе с миром менялся и он, но в стихах его продолжал жить юный и чуть хулиганистый задира, которому были скучны старые ритмы и правила стихосложения, он взрывал их взрывчаткой собственного творчества, нимало не задумываясь о последствиях. Мальчишка, с любопытством заглянувший в поэзию двадцать первого века и оттого не похожий на всех остальных. Непохожесть на других — всегда признак таланта.

У меня на полке лежат его «Мистерии» — книга, которую задумал, но не увидел автор. Странная книга — непривычные стихи, загадочная, как ночная свеча, проза, удивительные эссе о Л. Толстом и Э. По. Впрочем, о них ли?

Пересказывать книгу — занятие неблагодарное. И, наверное, ненужное. Есть книги, которые ты читаешь, чтобы забыть несколько дней спустя, а есть книги, которые вглядываются в тебя, пытаясь помочь тебе разобраться в себе самом. «Мистерии» из последних. Читая книгу, вдруг понимаешь, что тебя задел легким стремительным крылом чужой талант. Ее невозможно пересказывать и декламировать, эту книгу нужно читать.

И все-таки, все-таки…

Ни болью, ни земным уродством,

Ни птицей, что взлетела ввысь,

А вымыслом, судьбой, сиротством,

Самим искусством похвались.

Хорошо, что эта книга вышла. Со всеми ее достоинствами и недостатками. Она нужна, без этой книги наше общество было бы беднее — каждая смерть обедняет мир на величину человеческой души.

Жаль, что Леня так и не успел повзрослеть. Он уже начал задумываться о жизни, принимать ее во всех проявлениях. Не успел.

Хотел вставить несколько цитат из книги, чтобы дать минимальное представление о творчестве Шевченко, и вдруг поймал себя на мысли, что, единожды начав, хочу процитировать стихотворение полностью, до конца. Цитировать Шевченко бессмысленное занятие, его надо читать вдумчиво, останавливаясь на каждом стихотворении, на каждом рассказе — они требуют осмысления, а это всегда признак таланта. Он мастерски владел пером, наверное, он знал о стихосложении все, но это не главное — текст обретает смысл, если в него вложена авторская душа. Леонид щедр, он безмерно щедр, он выплескивал в стихах душу так, словно и в самом деле чувствовал холодное дыхание за спиной.

Эльдорадо — это не там, где не умирают, это там, где не закапывают.

Творчеству Л. Шевченко предстоит долгая жизнь. Странно и горько, но это действительно так — только потеряв человека, начинаешь понимать, что его творчество являлось частицей фундамента, на котором стоит Культура.

На лестничной клетке вселенной

О себе он однажды написал так: «Я же, когда смотрю на свой дом со стороны, но чаще, когда думаю о нем и его населении, представляя его отдельным континентом, где лестничная площадка — страны, а квартиры — города со своими законами, обычаями и традициями, в которых за закрытыми дверьми пестуются дети, соединяются и ломаются судьбы, строятся планы, люди совокупляются, радуются и печалятся и уходят из жизни, когда подчиняясь общему течению бытия, а когда и безвременно».

Собственно, в этом кредо автора. Валентин Кононов — бытописатель. Это только кажется, что описывать человеческую жизнь просто. Чего там трудного? Садись и пиши!

Но там, где у одного получается красивый кувшин, у другого выходит кособокое подобие горшка. Все правильно, горшки обжигают не боги, обжигают мастера. Кононову в его нелегком деле помогает острый журналистский глаз и терпеливое внимание к людям, выработанное годами.

Однажды я прочитал его криминальные истории. Я сам много лет отдал оперативной работе в милиции. Обычно, когда профессионал читает чужое творение о том, что касается его профессии, он обнаруживает массу мелких неточностей, которые переводят чужой рассказ в разряд недостоверных. В рассказах Кононова мой взгляд не зацепился за какие-либо шероховатости. Кононов описал обычную милицейскую жизнь, а в повести «День и ночь» даже рутинную работу ночных милиционеров. Все показано правильно, без наигранности, фальши, предубеждения, а тем более выспренности того, что наша служба и опасна и трудна. Потому и написанное им читается с интересом. И простой язык, и стилистика — почти армейская.

Или взять его лукавые истории из «Откровений свежей головы». Жизнь без юмора невозможна, у каждого в жизни скапливается несколько десятков забавных случаев, о которых можно поведать при застолье, чтобы поднять настроение друзьям. Но не каждый умеет это делать. Кононов умеет. У него забавное перемешано с трагичным, а трагичное в конце концов начинает отдавать комизмом, но что наша жизнь, как не одна огромная трагикомедия, которая начинается с крика и заканчивается им же?

С большим интересом я читал его рассказы и повести, следил за появляющимися журнальными публикациями, каждый раз открывая в писателе что-то новое для себя.

Да, стилистику его не сравнить со стилистикой Е. Лукина, да, Екимов точнее и красочнее в деталях, но тем-то и хороши писатели, что не походят друг на друга, поэтому и сравнивать их незачем — у каждого текста свое обаяние, у каждой книги — свой запах.

Поэтому в цикле рассказов «Дорогие мои, хорошие» все перемешано — комизм ситуаций смешивается с болью неподдельного горя, а горе уступает место надежде, герои Кононова смеются и плачут, дерутся и мирятся, верят и теряют надежду, радуются, тоскуют, грустят — но разве не из всего этого состоит человеческая жизнь?

Есть две категории пишущих: одни добиваются своей гармонии с написанным текстом витиеватостью фраз, использованием богатого арсенала литературных средств и изысканной стилистикой, другие ведут беседу с читателем, рассказывая ему очередную историю, которая тому была неизвестна, рассказ чаще всего требует лаконизма и скупости изобразительных средств. Кононов — хороший рассказчик.

В чем его сила? Его сила в том, что, читая его, принимаешь рассказанные Кононовым истории как часть своей жизни: что-то подобное, пусть и не в такой форме, происходило с тобой. Читая Валентина вживаешься в коллизии чужой жизни и чувствуешь свою сопричастность к ней. Люди перестают быть чужими, становясь частью твоего окружения. С ними знакомишься, когда открываешь книгу, и уже не прощаешься, когда ее закрываешь.

Даже в названиях можно увидеть многое: «Гони, Толя, гони!», «Прием пива под солнцем в зените», «Лекарство от зубной боли», «Восемь порций пельменей»… Иногда мне чудился за текстом ранний Аксенов, иногда — поздний Шукшин. Но Кононов не подражает им, у него своя творческая манера, он просто из той же категории рассказчиков, что и авторы «Коллег» и «Срезал!».

Читая его, начинаешь лучше понимать, что такое наша жизнь — окружающий нас мир действительно похож на один огромный подъезд, в котором мы все живем по-соседски: ругаясь и мирясь, радуясь и плача, баюкаем младенцев, собираем детей в школу, заначиваем рубли от жены и делаем ей неожиданные подарки, ревнуем, мучаемся одиночеством, грустим, в то время как плавная река уносит нас к Океану, в который однажды впадает все существующее на земле, а если философски задуматься, то и Вселенная, которая лишь в силу длительности своего существования кажется нам вечной.

Сталкер

А здесь — курганы в ночи,

А здесь — река до морей.

Здесь как кричи не кричи

В ответ лишь эхо степей.

Полынь, да соль солонцов,

Да по курганам в степи —

Лишь черепа праотцов.

Скрипи, мой милый. Скрипи.

Поэта можно узнать по нескольким строчкам. А если это удостоверили кивком или словом такие поэты, как С. Васильев и А. Кушнер, остается только открыть книгу, прочитать ее и согласиться или не согласиться с уважаемыми мэтрами.

Я согласился.

Собственно, поэта Бориса Щурова я знал и ранее. В жизни он был Борисом Заикиным, любителем фантастической литературы, ранее знавший лично целую кучу московских писателей и, что ценно, был хорошо знаком с Аркадием Натановичем Стругацким — бескорыстным рыцарем фантастики, верившим в коммунизм и светлое будущее, которым нас, словно мятным пряником, манили правители. Его рассказы о встречах со Стругацким были интересны сами по себе, но речь не об этом. Речь идет о поэте Борисе Щурове и его поэзии.

В том, что это поэзия, я не сомневался. Чем иным могут быть, скажем, вот эти строки:

Как собака, мокнущая ветка

Тянется из тьмы к окну, к теплу —

Современница, землячка и соседка…

Хлещет дождь по листьям и стволу.

Карма превращений, круг природы.

Кем же был тот вяз давным-давно?

Что за существо, какой породы,

Тянется ко мне в окно?

Задумчивый и печальный поэт. Первый сборник Щурова появился, когда ему уже было за шестьдесят. До того он ни разу не публиковался. Наверное, приняв шутливую фразу А. С. Пушкина «Служенье муз не терпит суеты», он сидел и писал в стол, оттачивая свое поэтическое мастерство. Наверное, считал, что его стихам, «как благородным винам настанет свой черед» (М. Цветаева). А когда спохватился, то оказался в положении пассажира, чей поезд красными огоньками помигал и скрылся во мгле. И интерес к поэзии понизился, и времена наступили такие, что иной раз и жить не хочется.

Нет, я все понимаю, «рукописи не горят»! Только ошибаются романтики. Горят рукописи, еще как горят, сам однажды собрал все написанное до сорока лет — то-то полыхало! И на душе было тоскливо и пусто, словно не бумагу я жег, а частицу своей души.

Меня охватывает сожаление, мне больно за Бориса Щурова. Поэт должен иметь обратную связь с читателем, в противном случае он теряет ориентиры. Редкие писатели прошли подобное без значительных утрат.

На золоте заката феи те —

Меж небом и землей одновременно!

Кружились, реяли и так самозабвенно,

Что погасали только в темноте.

Это о стрекозах детства. Поэтически выразительно и точно. Точнее не скажешь.

Шелка японцев отсырели,

Туманом облеклись,

Как будто здесь и в самом деле —

Перо, и тушь, и кисть.

Искусства кружевным обманом

Вот-вот — из небытья,

У пристани, во сне тумана

Как иероглиф — я.

Это воспоминания о детстве на Дальнем Востоке.

Грустно и печально. Грустно, что он так долго молчал. Выдерживают благородные вина и коньяки, а слово должно произноситься ко времени. Выговоренное, а тем паче печатное слово отстаивается лучше, ведь оно произнесено. Это понимал и сам Господь, когда создавал Землю. Печально, что эти стихи не появились вовремя. Появись они в свой срок, воодушевленный Борис написал бы иное — лучше и непривычней, лиричней и интересней. И поэзия, возможно, обрела бы еще одно если не золотое, то серебряное имя.

Теперь, когда по утрам кружилась голова, когда где-то в глубине грудной клетки копошилась и царапалась серая мышь, пока не решаясь, но уже готовая укусить так, чтобы уже навсегда, Борис Щуров тоже понял это. Он заторопился — две книги за два года, это вам не комар наплакал.

Он торопился. Он понимал.

Уходим, дверь захлопнув навсегда,

И — тишина, как темная вода.

Вода отчаянья, что заливает горло,

И всхлипы плача входят, точно сверла,

И — замолкают напрочь провода —

Мгновенно, невозвратно, навсегда.

И — как это обычно бывает — не успел…

Военная проза волгоградских писателей. Приключенческие и фантастические произведения

Оговоримся сразу — войн на памяти прошлого века случилось несколько, но в нашем случае речь пойдет о литературе, посвященной Великой Отечественной войне, тем более что на этой стезе наши авторы потрудились много и плодотворно. Это не удивительно — война перепахала не только город, обратив его в развалины, она перепахала человеческие души.

Несомненно, что одним из значительных и знаковых авторов военной тематики для Волгограда является Петр Селезнев. Здесь в его творчестве можно выделить два произведения: роман «За колючей проволокой», повествующий о жизни русских военнопленных в аду немецкого концентрационного лагеря, и многоплановый роман о Сталинградской битве «Южный крест», над которым автор работал не один год. Если первое произведение при всей его художественности все-таки не выделяется из ряда аналогичных произведений, а их написано немало, то на втором следует остановиться подробнее.

Читая роман П. Селезнева, можно провести некоторые параллели с романом другого нашего современника, я имею в виду, конечно, роман Ю. Бондарева «Горячий снег». Обзорность событий, постоянная смена ракурсов их художественного отображения не могут не завораживать, приковывая к книге самое пристальное внимание читателя.

В романе показаны не только профессиональные военные и те, кто был призван на службу, чтобы защитить страну от нацистского вторжения, но и мирные жители Сталинграда, вставшие на защиту своего города. Как справедливо указал В. Смирнов, анализируя роман, «это дало П. Селезневу возможность расширить сферу изображения героизма советских людей, показав его (героизм) типичной чертой характера советского человека навсегда ушедшей эпохи».

Роман П. Селезнева явился важной литературной вехой в культурном развитии области и будет с интересом восприниматься еще многими и многими поколениями читателей.

Тему личного, тему женщины на войне, тему любви и ненависти, обретения и потерь, затрагивает в своих книгах «Сестренка батальона» и «Двое и война» Н. Малыгина. Повести чисто женские, психологически достоверные, которые никогда не оставят вас равнодушными, ибо в повествовании нешуточная боль и обнаженные чувства женщины, которая прошла войну рядом с мужчинами и наравне с ними.

Вложил свою лепту в литературу и наш известный писатель В. Чехов. Говоря о военной прозе, никак нельзя обойти такие его произведения, как романы «Разведчики» (1963), «На правом фланге» (1966), «Годы грозовые» (1967), «Повесть о великой любви» (1981). Помнится, в библиотеках его книги были одними из самых потрепанных и пользовались любовью у читателей. Потому что несли великолепный нравственный заряд.

Разумеется, нельзя пропустить книги М. Лобачева, посвященные сталинградской тематике, в военной прозе «Город-солдат», опубликованные впервые в литературном альманахе «Литературный Сталинград» (1948. Кн. 1–2), романы «После битвы» и «Дорогой отцов», также опубликованные в альманахе «Литературный Сталинград» в 1950 и 1953 годах (последний роман выходил отдельным изданием). Написаны они хорошим литературным языком и, как мне кажется, в наше время незаслуженно забыты.

Несколько интересных военных повестей написал Н. Шилин. Его повести «Эпицентр смерча», «С монетой во рту», несмотря на отдельные художественные просчеты, явились произведениями, добавляющими свои штрихи к портрету войны. Героями его повестей становятся живые люди, не претендующие на бессмертие, но делающие все, чтобы остановить немцев. Так, в повести «С монетой во рту» мы знакомимся с деятельностью заградотряда, выполняющего знаменитый приказ Главнокомандующего Сталина № 227, и с тяжестью боев, которые велись в Сталинграде. Непридуманные, живые люди, чья жизнь и смерть в руках судьбы, приковывают к себе внимание — человеческие слабости иной раз не менее важны, чем человеческие достоинства, и нет людей, окрашенных однотонно. Все мы, как моряки, ходим в тельняшках, где белый цвет чистоты чередуется с недостойным черным, и, чтобы оставаться человеком, надо обязательно сохранить в себе свет.

Литература о войне разнообразна и предназначена для любых возрастов. Несомненной удачей является книга В. Дроботова «Босоногий гарнизон», повествующая о самых юных защитниках Отечества, учит героизму, патриотизму и настоящей любви. Это особенно важно сейчас, когда находится немало любителей поплясать на отеческих гробах. Хорошую детскую повесть о войне «Сталинградский Гаврош» написал В. Скачков.

В последние годы вышли несколько книг-воспоминаний о войне и жизни в осажденном городе. Это прежде всего книга воспоминаний узников фашистских лагерей «Дети, пережившие ад», воспоминание В. Иванова «Мое сталинградское детство» и хорошая книга о военном детстве Ю. Панченко «163 дня в Сталинграде». Описание страшных дней жизни в разрушенном городе бок о бок с немцами он перемежает с весьма профессиональными рассуждениями о тактике немецких и русских пилотов, о действиях русских и немецких войск под Сталинградом, о судьбах родных и близких людей. Читать спокойно эту книгу нельзя, закрыв ее, убеждаешься в великом терпении русского народа и невероятном вкладе русских людей в победу над фашизмом. Приношу самые искренние извинения Ю. Панченко за вольное и бесцеремонное использование отдельных эпизодов воспоминаний автора без ссылок на него при написании трех рассказов из моей книги «Горькая соль войны».

Всех авторов, отдавших долг войне, невозможно перечислить в коротком обзоре — выбранные рамки не дают возможности подвергнуть книги детальному анализу, но, смею заметить, все они из разряда литературы и имеют свои достоинства, а потому заслуживают самого внимательного прочтения. Надо сказать, что волгоградские авторы в военную прозу внесли весьма достойный вклад. Кроме того, наши издательства и периодические издания в разное время публиковали В. Гроссмана, В. Некрасова, К. Симонова, Ю. Бондарева и других иногородних авторов, когда-либо обращавшихся к теме Великой Отечественной войны.

Тем не менее, как мне кажется, Сталинградская битва еще ждет своих исследователей, в том числе тех, кто делает это художественным путем, обобщая опыт предыдущих поколений писателей и внося в него что-то свое, индивидуальное.

Как ни странно, авторы приключенческих произведений выросли из книг о Гражданской и Отечественной войне, и это понятно — любая война состоит не только из потерь и побед, она еще несет в себе неизбежность приключений. Человек на войне не стоит на одном месте, а с врагом сталкиваются чаще всего неожиданно, и исход поединка порой трудно предугадать. К числу таких произведений можно отнести рассказы и повести В. Богомолова о героях Гражданской войны, отдельные произведения В. Скачкова, Л. Колесникова (например, его повесть «Над уходящими тучами» содержит одновременно и детективную, и приключенческую сюжетные линии, которые умело переплетены между собой). Но детективы у нас писали редко, да и произведения авантюрного жанра приветствовались, лишь когда их авторами были признанные зарубежные мастера. Были, конечно, детские произведения Дроботова, Терехова, но детские приключения — особая статья, приключенческая литература — это все-таки нечто иное.

Одним из первых нарушил традицию и общее положение дел А. Шейнин, написав приключенческую повесть «Пропавшее ущелье» (1959) и несколько «милицейских» рассказов, опубликованных в сборнике «Иду на помощь» (1965). Им же был написан роман «Полынов уходит из прошлого» (1963, неоднократно переиздавался) — по сути полновесный приключенческий роман с небольшими элементами фантастики.

Как ни странно, поднятая им тема в нашей литературе не особенно прижилась. Она как бы повисла во времени и пространстве, и новая волна пришла с Ю. Мишаткиным, принявшимся неутомимо писать про сотрудника МГБ Н. Магуру. Его повести «Схватка не на жизнь», «При задержании опасны», «Хорек прячется в дупло», «В сводках не упоминалось», «Охота на фельдмаршала» и другие представляли собой некий гибрид военных повестей и так называемых «шпионских» романов. На этой стезе Ю. Мишаткин писал долго и плодотворно, выпуская одну книгу за другой. Книги эти пользовались определенным вниманием среди юношества.

Истинный приход детектива и приключенческой прозы приходится на время появления в волгоградской литературе Владимира Першанина, опубликовавшего за последние годы ряд детективных и приключенческих повестей и романов, среди которых повести «Двое на дороге», «Колодец», «История яхты „Мария“», романы «Охота на асфальте», «Золото прииска „Медвежий“», «Лабиринт». Мастерство Першанина неоспоримо, он наполнил свои произведения не плакатными рыцарями без страха и упрека, а живыми людьми, которым хочется сострадать. Это полновесные детективы, милицейские романы, приключенческие полотна, в которых В. Першанин показал себя прекрасным психологом и отличным литератором.

Пришел в литературу В. Кононов, который кроме обычной прозы написал ряд произведений на милицейскую тему. Если В. Першанин свои произведения строил классически, не путая жанры, то «милицейские» произведения Кононова скорее построены по образцу производственных романов, где преступления являются фоном, на котором показана жизнь и работа нашей милиции.

В последние годы вышли книги А. Кубанцева и А. Зайцева. Повесть последнего «Игра в блэк-джек» представляет собой чистый детектив, в повестях и романах Кубанцева детективная или приключенческая линия имеет важное самостоятельное значение или они служат для поддержки и необходимого обрамления основной сюжетной линии романа. Подобный прием используют и другие авторы. Так, например, прописана детективная линия в одном из последних романов В. Скачкова «Перевал».

Таким образом, хотя наша приключенческая литература имеет сравнительно короткую историю, меня не оставляет надежда, что, начав свое существование, она займет достойное место в общем потоке волгоградской литературы. И те, кто придут в нее позже, поднимут приключенческий жанр до новых высот. Одна ласточка и даже две не делают весны, но они ее предвещают.

История сталинградской фантастики началась с 1949 года, когда в Сталинградском областном издательстве впервые в Советском Союзе была издана книга И. Ефремова «Рассказы о необыкновенном».

Затем наступил период молчания, который был прерван А. Колпаковым, уроженцем села Мачеха Волгоградской области. В 1959 году он выпустил в московском издательстве «Молодая гвардия» научно-фантастический роман «Гриада», повествующий о полете землян к центру Галактики. Роман этот подвергся критике, после которой автор отошел от фантастики, успев опубликовать в сборнике «Альфа Эридана» того же издательства одноименный рассказ и рассказ «Пришелец». В журнале «Юный техник» печаталась его фантастическая повесть «Цена миллисекунды» о звездолете, затерявшемся в космосе вследствие утраты ориентировки. Этот же автор в 1964 году выпустил маленький сборник «Море мечты» и в 1968 году сборник «Нетленный луч» в издательстве «Советская Россия». Неоднократно печатался в альманахе «На суше и на море», с повестью «Голубая цефеида» в шестидесятые годы выступил в журнале «Юность». Дальнейшая судьба довольно интересного автора, к сожалению, мне неизвестна.

В тематическом плане Нижне-Волжского книжного издательства за 1967 год значилась книга Г. Молодцова «Земля вступает в союз галактик». Но книга эта по ряду причин не вышла, в дальнейшем автор тихо исчез, так и не проявив себя на фантастической стезе.

В шестидесятые и семидесятые годы фантастика в Волгограде была не в чести и практически не печаталась. Исключение составляет повесть А. Шейнина «Полынов уходит из прошлого») (1968), выходившая несколькими изданиями, но фантастика там занимает весьма скромное место, а сам роман больше тяготеет к приключенческим. В 1975 году вышла небольшая книжечка Н. Терехова «Облака увозят лето», куда вошла маленькая фантастическая повесть «Пять путешествий на автобатискафе». Элемент фантастики в ней невелик, но написана повесть была живым языком и пользовалась определенной популярностью у юных читателей.

Восьмидесятые годы пришлись на становление клуба «Ветер Времени», который образовал небезызвестный в фэн-движении волгоградец Борис Завгородний. Именно в это время в газетах «Молодой ленинец» и «Волгоградская правда» стали появляться выпуски «Ветра Времени», посвященные фантастике. Среди авторов рассказов были С. Домовец, О. Дудкин, М. Демчанин, А. Варивода, О. Кавеева, С. Зайцев, С. Карпов, А. Кучерук, В. Першанин, А. Полануер (печатался также под псевдонимом Искандер Шах), Г. Попов, И. Рувинский, С. Стрельченко, Л. Фролов и другие авторы. В этот же период активно заработали будущие известные писатели-фантасты Г. Мельников и супруги Лукины, которые начали с рассказов, печатавшихся в газетах, а позднее на страницах таких популярных журналов, как «Знание — сила», «Техника — молодежи», «Искатель» и «Вокруг света». Кроме того, появились авторы, которые уже постоянно обращались к фантастике, публикуя небольшие рассказы как в нашей стране, так и за рубежом (С. Стрельченко).

В конце восьмидесятых годов климат потеплел. В Волгоград перебрался известный писатель-фантаст Ю. Тупицын, и областным издательством в это время были изданы его книги «На восходе солнца» (1977), «Тайна инженера Грейвса» (1981), «Инопланетянин» (1986), «Дальняя дорога» (1984), «В дебрях Даль-Гея» (1990). В областном издательстве вышла первая книга Лукиных, которая называлась «Когда отступают ангелы» (1990). В этот же период, воспользовавшись изменениями законодательства в издательской политике, Борис Завгороднев в 1989–1990 гг. издает ряд фантастических книг, в том числе и волгоградцев. У Лукиных вышла книга «Пятеро в лодке, не считая седьмых» (1990), у С. Синякина «Трансгалактический экспресс» (1990), у О. Акимочкиной повесть «Парк аттракционов» (1991), а у Г. Мельникова «Цирк уехал, а клоуны остались» (1991). Но в дальнейшем эта инициатива Б. Завгороднева распространения не получила, издание книг частным образом себя не оправдало.

Однако ряд авторов, зарекомендовавших себя среди читателей, продолжали печататься, причем их книги стали выходить в крупных издательствах страны. В 1991 году в Нижне-Волжском книжном издательстве вышла книга С. Синякина «Лебеди Кассиды». А у Ю. Тупицына в этом же году вышел сборник «Сказка о любви. Двадцать третий век. Ведьма».

В начале двадцать первого века Е. Лукин уже был известным писателем-фантастом, опубликовавшим десятки книг, переведенных на ряд европейских языков, обладателем всех литературных премий в области фантастики, на одном из «Евроконов» (ежегодные слеты профессиональных писателей и любителей фантастики). Дуэт Лукиных был признан лучшим в Европе. Их книги «Шерше ля бабушку» (Волгоград, 1993), «Там, за Ахероном» (Локхид, 1995), «Петлистые времена» (Киев, 1996), «Разбойничья злая Луна» (СПб, 1997), «Катали мы ваше солнце» (СПб, 1997), «Сокрушитель» (М., 1997), «Зона справедливости» (М., 1998), «Алая аура протопарторга» (М., 1999), «Не будите генетическую память» (Волгоград, 2000), «Раздолбай космоса» (М., 2000), «Слепые поводыри» (М., 2000), «Чушь собачья» (М., 2004), сборники рассказов пользуются у читателей большим спросом и вниманием. Ряд книг написан уже одним Е. Лукиным, так как Л. Лукина отошла от фантастики. Е. Лукин входил как номинант в списки «Антибукера».

Активно печатается Ю. Тупицын — в издательстве «Детская литература» у него выходит роман «В дебрях Даль-Гея» (1998), в Центрполиграфе в виньеточном обрамлении — двухтомник избранных произведений, а в Волгограде в ГУ «Издатель» выходит его роман «Славка» (1996).

Возвращается и начинает активно работать в фантастике С. Синякин. Выступив в журнале «Если» с повестью «Монах на краю Земли», он последовательно публикует в издательстве ACT сборники повестей и романов «Монах на краю Земли» (2000), «Владычица морей» (2000), «Вокруг света с киллерами за спиной» (2001), «Злая ласка звездной руки» (2002), «Люди солнечной системы» (2003), «Операция прикрытия» (2004), «Пространство для человечества» (2005), а 2004 году в Волгограде выходит его сборник «Заплыв через реку Янцзы».

Даже такой серьезный волгоградский прозаик, как Иван Маркелов, включает в свой новый роман «Тенгиз» (Волгоград, 2000) фантастически-философскую линию. Появляется роман В. Шилина «Необъявленный визит атлантов» (Волгоград, 1996).

В это же время активнее начинают работать районные полиграфические учреждения. В Камышине в издательстве «Кампринт» вышла повесть В. Бурого «Прикосновение к Лукоморью» (1996), а в Волгограде в издательстве «Астериск» сборник рассказов И. Хоменко «Поднебесник» (1993).

В 1998 году в издательстве ACT выходит роман «Десант со сгоревшей планеты» еще одного волгоградского автора О. Шевченко. В этом же году выходят романы волжанина С. Антонова (псевдоним С. Жарковского) «Врата испуганного бога» (1998) и в тот же год «2-герой-2» в московском издательстве «Армада», где позже выйдет еще несколько его книг. Чуть позже в фантастике появляется еще одно волгоградское имя — С. Зайцев, в издательстве «Армада» были опубликованы его романы «Паломничество к врагу» (2000), «Неистребимый» (2001) и продолжение «Рось квадратная, изначальная» (2000, в соавторстве с Б. Завгородневым), «Исполнение желаний» (2003, в соавторстве с Л. Ворошиловой), «Боевые роботы пустоши» (2005). (Указанные заметки являются всего лишь обзором и не претендуют на библиографическую полноту.)

Не повезло Г. Мельникову. Ярко дебютировав и продолжая писать вполне профессионально, он никак не мог выйти на большую орбиту. Правда, фэн советской фантастики Б. Завгороднев в 2000 году, тряхнув стариной, выпустил его избранные произведения в двух книгах, но мизерным тиражом! Положение не изменилось после смерти писателя, остался его архив, в котором немало невостребованных работ, хотя в свое время его произведения были переведены на ряд европейских языков.

С появлением в Волгограде журнала «Отчий край» многое в нашей литературе изменилось. В том числе нельзя не отметить, что в этом литературном журнале начала публиковаться фантастика. В разные годы в этом журнале были опубликованы новые фантастические рассказы Ю. Тупицына (2000) и его повесть «Дьяволы» (1995), романы и повести Е. Лукина «Амеба» (1996), «Зона справедливости» (1999–2000), «Труженики Зазеркалья» (2002), повесть Г. Ермоленко «Ноготок» (2003), повести С. Синякина «Пантохомы» (2000–2001), «С киллерами за спиной» (2001, 2002), рассказы «Две войны» (2003), рассказы Л. Шевченко с выраженными элементами фантастики «Те, кто лучше» (2001).

Таким образом, после многолетнего застоя фантастическое направление в волгоградской прозе получила определенное развитие, и это не может не радовать наших подростков и людей, которые любят философские размышления и не бегут от необходимости немного поломать голову над тем, куда мы идем и как развивается наш мир.

Вы закончили чтение этой книги. Если после этого вам захотелось подробнее познакомиться с творчеством писателей, упомянутых в книге, автор может считать, что поставленная задача выполнена, а цель, ради которой он ее написал, достигнута.

Увлекательного чтения вам, дорогие читатели!

Волгоград,

2004–2005, 2011 год

Детский портрет на фоне счастливых и грустных времен

Записки старого фэна

— Странное создание, — пробормотал Гавриил, вглядываясь в душу, что ожидала своей участи в чистилище.

— А что ты хотел от души, сформированной книгами? — свел черные крылья горбом Вельзевул.

— Трудно понять, куда ее направить, — сказал Архангел.

— Конечно же в ад, — не задумываясь, буркнул Вельзевул. — Ведь, читая книги, он всегда воображал себя Богом. Это ли не грех гордыни? А этот особенно заслужил… Ведь он всю жизнь читал почти исключительно фантастику!

С. Синякин

Часть первая

Космос детства

Вечерний поезд никуда

За мутным немытым окном тамбура пассажирского вагона мелькали знакомые рощи. Остался позади переезд, мелькнул пруд, в котором я с друзьями купался сорок лет назад, потом промелькнуло поле, где в пору моего детства была бахча и где меткий старичок поймал на прицел мои худенькие ягодицы, обтянутые синими семейными трусами, и нашпиговал их зарядом соли. Замелькали дома, и проплыл вокзал станции. Станция за двадцать лет не изменилась, не изменился грейдер, идущий по ту сторону железнодорожного полотна, по которому можно было добраться до когда-то бывшего нашим дома, стоящего напротив керосиновой лавки.

Я увидел маленький домик книжного магазина, где раньше часами рылся в старых книгах, что оставались не распроданными годами. Вот проплыл с правой стороны элеватор. Здесь я работал с шестого класса каждое лето, когда приезжал к бабке с дедом. Промелькнули переезд и дорога, ведущая на хутор Макаровский, куда ездил на велосипеде к своему другу Сане Галкину. Боже мой, как давно все это было! Как это было давно!

Я вернулся в купе, где все уже спали, плеснул себе водки из полупустой бутылки и лег на жесткую железнодорожную подушку, упираясь взглядом в синий дерматин верхней полки. Печаль пятидесятилетнего мужика, который увидел мир своего детства, ожила во мне и потянула цепочку воспоминаний. А поезд уносил меня все дальше от моего прошлого. Поезд стучал на стыках, словно убеждал в том, что прошлое не стоит вспоминать. Ведь это вечная грусть и тоска — вспоминать время, когда ты был счастлив и беззаботен. Далекий гудок тепловоза подводил черту, разделяющую мое прошлое с настоящим. Он увозил меня в будущее, над которым густым покрывалом висел туман, а где-то позади оставались детские драки и влюбленности, наивные мечты, неумелые поцелуи и первые робкие прикосновения к любимой девочке, лицо которой я уже не могу вспомнить и, наверное, потому реконструирую его из черт тех, кого еще помню.

Я лежал и смотрел в синий дерматин, но видел степь, усеянную россыпями красных и желтых тюльпанов. И еще я видел стройную девочку, собирающую эти тюльпаны, прозрачный родник, из которого мы пили ледяную воду, вспоминал сделанное нами в детстве футбольное поле и красное закатное солнце, повисшее над горизонтом.

Путь, который нами пройден, печален и светел, ведь он стал всего лишь воспоминанием, легкой тенью, причудливо живущей в нашей памяти, фантомом, в существование которого веришь уже с трудом. Есть только ты сегодняшний — толстый и неуклюжий мужик, растерявший свою детскую легкость непробиваемого вратаря футбольной команды, многое утративший и разочаровавшийся, плывущий в ночном поезде в ночной туман, из которого уже не будет возврата. Есть только ты — до сих пор не потерявший веру в сказку, а потому пишущий эти сказки для других. Есть только ты. И поезд. Ночной поезд, который уносит в никуда. И стихи, написанные тобой в шестнадцать лет, которые не забудутся до последнего и потому самого печального дня.

Мы — мальчишки. Мы веселы.

Наша жизнь нам ясна.

В небе солнце повесили,

Раскалив докрасна.

А мы мячик гоняем.

Мы — играем в футбол.

И мечтаем, мечтаем

Вбить решающий гол.

И еще мы мечтаем

В жизнь шагнуть широко…

До закатного пламени

Далеко, далеко.

Мы, как книжные юнги.

Вечный путь только начат.

Пожелайте нам, юным,

Прямоты и удачи.

С. Синякин. Из детских стихов

Казалось, это было еще вчера. Еще вчера. Еще вчера. И только вслушиваясь в ровный перестук колес вагона, качаясь в идущем на запад поезде, с тоской понимаешь, что до нашего рассвета теперь куда дальше, чем до туманной черты горизонта, за которую садится солнце.

Может быть, именно из этого тоскливого ощущения невозвратимой потери и родилось желание обернуться назад, посмотреть на пройденный путь и вспомнить. Вспомнить всех, кого ты любил или ненавидел, вспомнить время, которое казалось бесконечным и которое называлось жизнью. Многих уже нет, и скоро не станет и тебя. Останется маленький холмик, к которому изредка будут приносить цветы, пока не закончится время чужой памяти.

Грустить нечего. Все это неизбежно. Давайте обернемся. Быть может, там, позади, осталось то важное, что ты искал всю жизнь, а найдя, не заметил.

«Дом восходящего солнца»

Хочется начать так.

Невесомый и бессильный, я повис в центре Вселенной, слушая, как бормочут где-то за ее пределами два начала, давшие мне жизнь, те самые «ян» и «инь» китайской философии, которые в самом недалеком будущем мне предстояло назвать своими родителями.

Не помню. Ничего из этого я не помню. Первые воспоминания относятся к более позднему периоду — тропинка, по которой мы с отцом приходили в военный городок, высокие и стройные сосны, кусты терпкой черемухи. С одного такого дерева упала мама и сломала руку.

Море называлось Балтийским.

Я был маленьким, а отец и деревья — большими. Особенно деревья. Казалось, что они растут с небес. На берегу было много камней и совсем редко попадался желтый песок, в котором можно было найти кусочек солнца с навсегда застывшим в нем насекомым далеких доисторических времен. Само рыжеглазое солнце смеялось среди зеленых колючих ветвей. Тропинку, протоптанную людьми, пересекала тропа муравьев. Люди не обращали внимания на муравьев. Муравьям не было никакого дела до людей. Они жили в разных измерениях. Но если взять длинный стебель травы и, облизав его, сунуть в муравейник, можно полакомиться жгучим и кислым муравьиным соком. Первое лакомство, доступное мне в детстве.

Дом восходящего солнца.

Не знаю почему, но, уже став много старше, я часто вспоминал извилистую тропинку через лес, идущую рядом с морем, и корявые ладони сосен, которые упрямо удерживали небо на весу.

Дом восходящего солнца.

Море выбегало на берег, хватало меня за ноги и убегало, оставляя в суетливых извилистых струйках и маленьких лужицах обрывки водорослей и камешки, обсосанные до сладости леденца. Некоторые из них были похожи на хитрый глаз лисы.

Город, в котором мы тогда жили, назывался Хаапсалу. Море было Балтийским.

Глупо все-таки, что человек вырастает из детства. Теряется радостное и наивное удивление перед миром, которое умные и экспансивные французы назвали impression, что означает «впечатление». Вырастая, мы становимся практичными и рассудительными, чаще всего навсегда утрачивая способность смотреть на мир с удивлением. Впечатление пропадает. Мы протягиваем руку и говорим: Господи, даждь нам днесь!

Чем старше я становлюсь, тем чаще в моей голове вспыхивают сверхновые звезды забытого когда-то прошлого. Говорят, что перед глазами умирающего проходит вся его жизнь. Если это так, то наступит однажды миг, когда я вспомню все. У вас никогда не бывает, что, блуждая по улицам незнакомого города, вы неожиданно сталкиваетесь с запахом вашего детства? Вот так идешь по совершенно незнакомой улице, вдруг — неожиданный поворот, случайный ветерок, подъезд, пропахший кошками и стираным бельем, и — о боже! — именно так, именно так пахло когда-то далеко и давно, может быть, сто или двести лет назад. Воспоминания, гнездящиеся где-то глубоко в памяти, вдруг оживают, и в этих воспоминаниях таится дрожь первого поцелуя, который ты уже забыл, лихорадочный трепет первого греха, который ты не забудешь до смерти, горечь давно ушедшей в небытие обиды, боль от удара и утрат, восторг однажды случившейся удачи, восхитительное чувство пойманного в полете мяча, сладость украденного и синий дым на полях, и ярость тела, мчащегося на лыжах по снежной степи, и многое из того, что хотелось бы, но невозможно выразить словом.

Тропинка, ведущая к морю. По серой воде бежали свинцовые барашки волн. Свинец в движении? Упрекните меня, но это запомнилось именно так.

Кричали чайки. Крик их был похож на скрип петель открываемой двери. Может быть, это кто-то рядом со мной открывал двери в свое детство?

Море называлось Балтийским.

Прошли годы, и я стоял на причале, глядя на море, а море смотрело на меня черными глазами затягивающих водоворотов. По воде плыли какие-то щепки и размокшая пачка ленинградского «Беломора» фабрики имени Урицкого. Наверное, она собиралась отправиться в кругосветное плавание.

Остро пахло винной пробкой, и солоновато-горький привкус стоял во рту. Вкус слез, которые всегда сопровождают встречи и прощания. Встречи с прошлым всегда обещают прощания с тем, что навсегда утрачено в нем.

Осколки воспоминаний. Разбитое зеркало души. Перестало хотеться заглядывать в будущее. Сначала очень хотелось, а потом вдруг перестало хотеться. Наверное, потому что ушла вера в светлость и справедливость будущего. Теперь мне все чаще хочется вспоминать. Хочется восстановить прошлое, чтобы ожили его картины, как оживает в откупориваемой бутылке шампанское, выдержанное в подвалах несколько десятилетий. Но стоит только взяться за это безнадежное занятие, как цельная картина мира, в котором ты когда-то жил, рассыпается на осколки. Вглядываясь в них ты не узнаешь никого.

Я шел по берегу и видел, как пацанята лепят из мокрого песка крепость. Крепость была славная: с круглыми зубчатыми башнями, с подъемным мостом и за́мком в середине. Невольно я им позавидовал. Мне тоже захотелось перемазаться в песке и лепить этот чудесный замок, населенный благородными рыцарями и прекрасными принцессами, замок, в котором по ступеням тяжелых сводчатых башен, освещенных чадящими факелами, бродят печальные привидения и где в темницах закованы в кандалы кости когда-то живших врагов обитателей крепости. Да, песчаные замки строят лишь в детстве. Позже этим некогда заниматься — надо переделывать мир.

Город назывался Хаапсалу. Когда-то его построили эсты. Я так и не узнал, где надо поставить ударение в названии города, чтобы оно прозвучало правильно. Тогда, в прошлом, я просто не успел, сейчас мне стало все равно.

Отец был военным. Это сейчас правители эстов из сиюминутных политических соображений стали называть наших военных оккупантами. Тогда оккупантами считались германские войска, занявшие страну и уничтожившие случайно поселившихся в ней евреев.

Господи! Как они надоели, эти глашатаи, твердо знающие, что нужно всем остальным, эти проклятые вожди, которые хорошо знают, куда они нас ведут! У меня нет никаких претензий к американцам и чеченцам, к буддистам и мусульманам, к деловитым японцам, к плодовитым китайцам, к бесшабашным неграм — пусть они все живут как хотят. Я им тоже ничего не сделал, и у них нет претензий ко мне. Все претензии появляются у вождей и глашатаев, которые спешат наделить этими претензиями возглавляемые нации; а людям хочется простоты. Им хочется жить, чтобы потом, когда эта жизнь подойдет к печальному, но естественному завершению, вспоминать не о времени, когда ты был героем и бросался с гранатой на танк, а времена, когда ты любил сам и был любим, когда тебя окружал зеленый луг, на котором паслись гордые кони и по которому гуляли прекрасные девушки. А героизм противен всему порядку жизни, он появляется тогда, когда жизнь начинает течь в ненужном ей направлении.

Дети знают это лучше нас. Правда, наши отношения с детьми не всегда верны. Частенько забывается, что дети — это просто маленькие люди. Они любят и ненавидят, смеются и грустят, обижаются и обожествляют так же, как взрослые. Зачастую мы пытаемся свести общение с детьми к административной родительской функции, не учитывая, что из детей, воспитанных по таким рецептам, никогда не получится хороших родителей.

Но ведь цепь случайностей не должна прерываться. Мы должны думать о будущем. Смысл общественного прогресса в совершенствовании человеческой души. У нас же почему-то больше упирают на научно-технический прогресс. Потому мы и живем все теми же питекантропами, только научившимися пользоваться компьютерами и отправляющими ракеты в космос. И мне кажется, что мы допускаем еще одну ошибку. Почему-то считается, что прогресс заключается в степени сытости. Конечно, двести сортов колбасы неплохо, очень неплохо. И все-таки это только колбаса. Лужа, в которой отражаются звезды. Для того чтобы увидеть настоящие звезды, а не их отражения, необходимо поднять рыло от воды и посмотреть вверх.

Как семя в почву, мы должны вложить в души наших детей тот нравственный заряд, который позволит им сохранить самые высокие человеческие качества и осознать, что предназначение человека там — среди звезд.

Бабий Яр делил людей просто. Те, кто выбрал улыбку Джоконды, ложились в ров с негашеной известью. В затылок им стреляли любители колбасы. Чтобы не повторилась трагедия прошлого, в мире должно быть меньше любителей колбасы, но главное — чтобы они не пролезли на роль глашатаев и мессий и не стали учить человечество, как ему жить дальше. Постулаты добра заложены с давних времен. Меняется лишь их изложение. Суть постулатов искажена любителями колбасы.

Но город Хаапсалу казался тихим и хорошим. Вообще, Прибалтика всегда мне нравилась неспешным течением жизни. В этом есть свой тайный смысл. Куда торопиться? Ведь впереди всех нас ждет черная пустота. Жаль, что сейчас в Прибалтике правят любители колбасы.

Мама моя была молодая и красивая. С того времени я помню ее в светящемся легком платье из ткани, которая называлась крепдешин. Еще у меня была сестра. Но ее того времени я совершенно не помню. Нам еще предстояло познакомиться. Удивляться было нечему — сам я только недавно ступил в этот мир, она же в нем уже утвердилась.

Мы с отцом уходили в лес, а мама с сестрой смотрели нам вслед. В лесу белела и одуряюще пахла черемуха. И еще там тек ручей, через который мы переходили по толстому бревну. Ручей впадал в море. Так иногда бывает, что тоненькая струйка родника минует реку и впадает непосредственно в океан. Это редкое предназначение, доступное не каждому ручью. У нашего лесного ручья была именно такая удивительная судьба. Пересекая ручей, тропинка вилась среди кустов и деревьев и приводила в военный городок.

Что нам остается от прошлого кроме памяти? Шрамы от падений и операций? Книги с пожелтевшими страницами на прогнувшихся стеллажах? Медленно стареющие друзья? Выцветшие письма?

Роешься иной раз в вещах и вдруг находишь фантик уже не выпускающихся конфет, пятикопеечный билет в кино или надпись на подаренной другом книге, и душу твою неожиданно охватывает щемящая печаль.

Говорят, детские впечатления — самые яркие в жизни. Из них складывается отношение к окружающему миру. А все серые будни, что следуют за рождением, лишь портят первое впечатления, превращая нас в недовольных всем ворчунов.

Impression…

Праздники проходят.

Когда мне было шесть лет, папа и мама были молодыми и красивыми. Я смотрю на их фотографию, и меня не покидает мысль, что время беззастенчиво и нагло нас обворовывает. Оно действует, как заправский разбойник, отбирая родных, лишая жизни нас самих, и не оставляет шансов нашим детям.

Вот и я уже прожил полвека, умер отец, еще больше постарела мать, да и моя голова стала похожа на вершину африканской горы Килиманджаро. Моя смешливая сестра, из-за которой когда-то дрались мальчишки, стала директором учебного комбината целого городского района, превратилась в педагогического генерала, воображающего, что он знает жизнь лучше всех остальных.

Интересно, что родилось первым — желание учиться или стремление поучать?

Раньше мне казалось, что жизнь — игра, и не более того. Когда еще была жива прабабушка Дуня, мы часто играли с ней. Я складывал из табуретов и стульев самолет, и мы улетали далеко-далеко. И горючее у нас никогда не кончалось. Мы летели над Северным полюсом, над Индией, над океанами, за иллюминаторами серебрились горные вершины, и в кабину заглядывала пустота звездного неба. Бабе Дуне нравилась эта игра — в старости люди любят возвращаться в детство. Наверное, они начинают понимать, что потеряли.

С пятнадцати до пятидесяти я воспринимал жизнь всерьез. Теперь мне кажется, что я ошибался. Жизнь действительно игра, все те же самые казаки-разбойники, и в этой игре я в свое время доигрался до подполковника.

Отец был этим обстоятельством горд. В свое время он дослужился до капитана. Вместе с тем он хорошо понимал время, поэтому последние годы жизни не раз повторял, что хотел бы увидеть меня ушедшим на пенсию. В старости он был красив той красотой, которая редко дается мужчинам. Обычно старея, мы начинаем походить на облезлых и растолстевших от бананов обезьян.

Но тогда он служил в армии. На нем была синяя форма и фуражечка, из-под которой выглядывал задорный казачий чубчик. Мне нравилась форма и еще больше тяжелый вороненый пистолет, от которого пахло армией. От того времени осталась фотография, где я важно сижу в отцовской фуражке с тяжелым пистолетом в руках. Наверное, это и предопределило мою судьбу — всю сознательную жизнь форменная фуражка серого цвета с таким же кителем, на котором время от времени менялись погоны, провисела в моем служебном шкафу.

Голубая ленточка воспоминаний. Ручей, текущий во вчерашний день. Помню вкус сосновых шишек. Помню, как мы собирали грибы. Больше из того времени я ничего не помню. Мама рассказывала, что до этого мы жили в Новгородской области. Там я и родился, в бедной офицерской семье. Дома из мебели практически ничего не имелось, и кровать была солдатская — отец притащил ее из казармы. Вот на этой солдатской кровати я и был зачат в любви и согласии. Сестре тогда исполнилось три с половиной года. Все правильно, нянька появилась на свет чуть пораньше наследника. Правда, наследника этого семья чуть не лишилась. Говорят, что я рос слишком шустрым. Однажды, когда мама наряжала елку, я путался у нее под ногами. На полу на электроплитке варился суп. То ли суп был картофельным, то ли я слишком бойким, но в эту самую кастрюльку я и уселся пухлой попкой. Лечили меня в военном госпитале долго, с уколами, но все закончилось хорошо — следов ожогов на ней даже не наблюдается. Но это я знаю с рассказов родителей. Ничего не помню, даже боли.

Память начинается с города Хаапсалу и с ручья, окруженного цветущей черемухой, с корявых сосен, подпирающих небеса, с кусочков янтаря, в которых жило солнце.

Уже позже отца перевели служить в Венгрию. Там я пробыл до семи лет. Наверное, мы были счастливой офицерской семьей, которой выпало служить за границей. В стране тогда жили бедно, за границей — хорошо. Каждое утро к домам подъезжал мороженщик, начинал звонить и кричать нараспев. У него был велосипед с холодильной камерой впереди. Мороженое накладывалось разноцветными шариками в вафельный стаканчик. Каждый холодный шарик имел свой вкус. Мороженое стоило немного — один форинт. Удовольствие, которое мы от него получали, стоило значительно больше. Еще в офицерском магазине продавалось шоколадное блюдо с фигурками животных, тоже выполненное из шоколада. Кажется, все блюдо стоило восемь форинтов. В этом же магазине продавались вафельные стаканчики, наполненные шоколадной молочной массой. Помнится, мы их очень любили. Каждый стаканчик стоил один форинт.

Мы — это дети военных. В Венгрии я дружил с Витькой Фоменко. Отец его был начальником особого отдела, который назывался когда-то СМЕРШ.

Еще помню нашего заводилу Борьку Попова. Остальных уже не помню. Мы росли, как цветы на свалке, предоставленные самим себе. Родители пытались отдать меня в садик. Ходил я в него один день, потом случился конфликт — я пробил противнику голову и был исключен с порочащей формулировкой. Сестре Наташке было легче — в Венгрии она уже пошла в школу.

Жили мы в квартире на четвертом этаже панельного дома, построенного для офицерских семей рядом с военным городком. По соседству жили Фоменко. Их дочь Людмила дружила с сестрой.

На въезде в городок стояла венгерская корчма, в которой продавалась пузатая бутылка рома с крестами на этикетке. Почему-то она притягивала наши взгляды и вызывала особое любопытство. В ней было что-то пиратское. Казалось, вот-вот выйдет одноногий пират с попугаем на плече.

Ниже наших домов протекала река Тиса. Вода в ней была медленная и плавная. Берега реки поросли камышом. В выходные дни офицеры устраивали рыбалки, выплывая на середину реки на плотиках, для устройства которых использовались сигары подвесных баков для горючего самолетов МИГ 5 и МИГ-17. Они стояли на аэродроме и тренировались в отражении агрессора специальном полигоне. Рыба водилась разная, но чаще всего клевала радужная рыбка, похожая одновременно на окуня и ерша. Таких рыб я больше нигде не видел.

Рядом с военным городком по другую от офицерских домов сторону дороги находился заброшенный сад. Там был блиндаж, в котором находилась наша тайная штаб-квартира. Туда мы стаскивали разное добро, найденное на территории части или полученное от солдат. Осенью лазили на деревья и рвали грецкие орехи. С них сдирали зеленую горькую шкурку, отчего наши руки и лица в это время были в желтых йодистых пятнах от сока, содержавшегося в кожуре.

Мне исполнилось пять лет, когда я украл из коробки папирос «Москва», которые курил отец, несколько папирос. Забравшись в заросли кукурузы рядом с домами, мы принялись раскуривать их, как раскуривал когда-то трубку знаменитый индеец Чингачгук. Именно в этот момент нас поймала моя сестричка. Ее решимость все рассказать родителям не исчезла даже после наших угроз. К моему удивлению, все обошлось без обычной порки. Отец позвал меня в ванную комнату, дал папиросу и начал учить курить всерьез, то есть затягиваясь. Я затянулся. Из глаз полились слезы, я закашлялся, замахал руками и не курил до окончания десятого класса, когда ради форса купил пачку болгарских сигарет «Феникс». С тех пор я курил все, что дымится. И рад был бы бросить, бросал, наверное, не меньше, чем это делал Марк Твен, но все неудачно. Легко бросить курить, но начать оказывалось еще легче.

Вообще-то без телесных наказаний в нашей семье не обходилось. То же самое происходило в семье Фоменко. Наверное, мы были хотя и маленькими, но шустрыми, и с нами постоянно случались такие истории, за которые надо было наказывать. Однажды мы забрались на полигон во время боевых стрельб. Потом, катаясь на плотах, нашли автомат ППШ и до того времени, как его отобрали, ухитрились выпотрошить из диска десятка два патронов. С патронами мы поступили просто: набрали у госпиталя бинтов, взяли в части полбанки краски и отправились на стрельбище. Если обернуть патрон в бинт, обмакнуть его в краску, а затем поджечь, то через некоторое время патрон очень звучно стрелял. На выстрелы прибежал какой-то сержант, и в это время с десяток приготовленных нами патронов начали палить во все стороны. Сержант залег, но успел засечь нас всех. Личности мы были известные, поэтому особого расследования не понадобилось, а возмездие не заставило себя долго ждать. В этот раз нас с Витькой пороли вместе — лицом друг к другу, чтобы каждый наказываемый видел глаза товарища. Разумеется, мы каялись и обещали — до следующего раза, который, как обычно, был не за горами. Удивительно, но нам тогда исполнилось по пять лет.

Отец служил командиром автороты БАО — батальона аэродромного обслуживания. Часто я бывал у него. Солдаты меня любили. Можно сказать, что они меня вынянчили, вытаскали в зубах. Неподалеку от автороты была столовая, где работала официанткой моя мама. Кормили офицеров еще по сталинским нормам, а это значит — до отвала. Помню отбивные и какао в стаканах с подстаканниками. Иногда после этого мы бежали к колючей проволоке, отделяющей аэродром от всего остального, и смотрели, как взлетают истребители — маленькие пузатые серебристые рыбки. И еще мы смотрели, как летчики тренируются на катапульте, установленной неподалеку от штаба. С грохотом взрывались пороховые заряды, и пилотское кресло взлетало по направляющим вверх. Наверное, перегрузки были значительными, но желание попробовать этот полет в нас не умирало.

Однажды мы всей ордой забрели на полигон, когда шла его штурмовка. Было страшно, потом нас ловили, и по полигону метались юркие «виллисы». Наверное, было очень забавно смотреть, как мечутся среди мишеней-пирамидок маленькие испуганные люди. Забавно и страшно. От таких выходок детей у родителей седые волосы появляются раньше положенного срока. Тогда мы этого не понимали. Порой не понимаем и сейчас.

Иногда в выходные дни мы выбирались в город Сольнок и там всей семьей отдыхали. В косы сестры Наташки вплетали огромные газовые банты. Я в своем одеянии и штанишках на помочах напоминал иностранца. Да мы и были иностранцами в заграничной стране.

В Сольноке были бассейны, куда мы ходили купаться. Один был с горячей сероводородной водой, от которой пахло тухлым мясом. В нем обычно степенно сидели пожилые венгры. Некоторые в голом виде читали газеты. Однажды один венгр в этом бассейне плеснул мне в лицо водой. Я захлебнулся и долго кашлял и отплевывался. Венгр стоял рядом и обидно смеялся. Странно, прошло уже много лет, а я все помню свою недоуменную обиду. Этому существу нравилось обижать маленького человечка, каким был я. По своему характеру он вполне мог служить в концлагере, этот нехороший человек, а может, и служил. Все произошло в пятьдесят седьмом году, мне стукнуло всего четыре года, а со времени последней войны минуло всего тринадцать лет. Человеку, который меня обидел, радуясь этому, как развлечению, было лет сорок. Самое время отдохнуть от войны и забыть о том, что ты был эсэсовцем. Он не забыл. Но это уже зависит от состояния души.

Второй бассейн казался неглубоким, и вода в нем запомнилась мне теплой. Его называли малёчником, потому что в нем в основном купалась ребятня. Еще был огромный бассейн с изумрудной ледяной водой. В этом бассейне купались редкие мужики. Вот в малёчнике я и утонул. Стоял, держась за железные поручни, и глазел на окружающих. Потом поскользнулся и пошел на глубину. В глазах закружились разноцветные пятна, а в ушах зазвенело. Я бы обязательно утонул, ведь было мне тогда всего пять лет, но мое отсутствие заметила сестра и вытащила меня, дав таким образом прожить еще сорок с лишним лет, да и это время, думается, не предел. Что-то ждет впереди, знать бы только — что?

Когда отец уходил в отпуск, мы отправлялись на его родину. Дед Василий и баба Нюра жили на степной станции Панфилово, путь в которую лежал через пограничный город Чоп и столицу нашей Родины Москву. Ах, Москва! Помню ГУМ. «Все кто потерялся, встречайтесь у фонтанов!»

Изобилие игрушек. Автоматы, в которых можно было купить сигареты, спички, конфеты или просто подушиться одеколоном «Полет». Рестораны, в которых красиво и вкусно кормили. Зоопарк, который зачаровывал экзотическими животными и где можно было прокатиться в тележке, запряженной пони. И знаменитое московское эскимо, которое стоило около трех рублей.

Московский поезд, в котором подавался чай в тонких стаканах, установленных в тяжелые мельхиоровые подстаканники. Тот самый дорожный чай в специфических пакетиках, о котором я почему-то вспоминаю с особой грустью. Чай был густого янтарного у цвета и удивительно вкусен — с тех пор я такого чая не пробовал, хотя появилось столько сортов, только вот нет среди них того… К чаю полагалась маленькая пачка печенья.

Дед жил по улице Демьяна Бедного в доме номер тринадцать. Соседний дом принадлежал его брату Илье Степановичу Сенякину. У него был сын Владимир и дочь Раиса. Дочь оказалась подарком судьбы. Когда дед Илья вернулся с войны, жена Верка бросилась ему в ноги, а дочери было уже два или три года. При всем желании дед Илья не мог принять участие в ее рождении, но принял участие в воспитании. Кто из проезжавших солдатиков приходился отцом Раисе, трудно было сказать, да и бабка Верка ни в молодости, ни в старости об этом особо не распространялась. Скорее этот солдатик был неудачливым, поэтому и судьба Раисы оказалась соответствующей. До одиннадцатого класса она росла обычной приветливой девчонкой, бегала на танцы и ничем не выделялась из толпы сверстниц. Но после школы у нее появилось бельмо, которого она очень стеснялась. Раиса стала нелюдимой, редко выходила из дома, а потом и вовсе превратилась в затворницу, и только пасла коз в полном одиночестве. Можно представить, что она передумала в то время, когда лохматые разноцветные козы и глупые овцы грызли траву на пустырях. Замуж она, несмотря на все старания родителей, так и не вышла. Жизнь ее протекала в безвестности и глухой пустоте дома, где Раиса вязала на продажу пуховые платки, те самые платки, которыми славился север области и которые были ничуть не хуже оренбургских. Не знаю, сколько женщин носят оренбургские платки, но в воронежских и волгоградских ходит половина живущих в России. Тоскливая жизнь Раисы оборвалась после смерти деда Ильи и бабки Веры. Продав дом, она уехала к брату Владимиру, где через некоторое время скончалась от сердечного приступа.

Ее брат в отчем доме жил не долго. Однажды он влюбился, но родители были категорически против брака с любимой женщиной. Тогда Владимир уехал в Еланский район, где женился и народил пацана и двух девчонок. С родителями он долгое время не общался, и только в конце их жизни немного отошел сердцем.

Заграничного сына Николая с семьей дед с бабкой встречали трепетно и уважительно. Из-за границы отец всегда всем родственникам привозил подарки, каких невозможно было сыскать в сельпо. К тому же он был в то время строен, кучеряв, а форма придавала ему еще большее обаяние, и все усугублялось наличием красавицы жены.

При всем при этом семья наша, надо сказать, была патриархальной и хранила казачьи обычаи. Так, садясь за стол, никто не смел взять в руки ложку, пока это не сделает дед. Дед Вася степенно, как и подобает главе почтенного семейства, садился за стол, внимательно оглядывал расписную деревянную ложку и принимался хлебать борщ. Вслед за ним приступали к трапезе все остальные. Торопыга мог получить этой ложкой по лбу. Со мной так однажды и произошло. Но лоб у меня был крепкий, а ложке, видимо, уже пришло время — черенок треснул, и деду пришлось есть ложкой из нержавейки.

Помню, иногда из Михайловки приезжала моя тетка Антонина Васильевна, которая была почему-то записана на бабкину девичью фамилию и таким образом звалась Ивиной. Она была невысокой и грудастой, так называемой казачьей красоты, какой ее в то время изображали романисты, пишущие о казаках.

В то время я жаждал славы, поэтому нередко, подрисовав чернильным карандашом усы, выступал с сольными номерами, распевая перед родственниками популярные тогда песни: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» или «Прощай, Антонина Петровна, неспетая песня моя!» Последняя песня пользовалась бешеным успехом. Подозреваю, что любой другой исполнитель, даже Бернес или Утесов, такого успеха в нашей семье не имел бы.

Дед как раз затевался строить новый дом, и в его доме часто ночевали снабженцы из разных колхозов. Благодаря знакомствам такого рода, дед зарабатывал материалы, необходимые для строительства.

Мы отдыхали в Панфилово, общаясь с родственниками и знакомыми, изредка отец брал меня на рыбалку, но чаще мы отправлялись пешком на Американский пруд. Рядом с Панфилово находился поселок Красная Заря, который еще почему-то называли «Америка». Прямо в него упиралась улица Партизанская, которой заканчивалась деревня. Воистину, все смешалось в доме Облонских. По аналогии и пруд, расположенный там же, назывался Американским. Вообще-то, это была цепочка из трех прудов, разделенных плотинами. На берегу первого находилась звероферма, на которой выращивали песцов и чернобурок. Во втором пруду купались. На третий пруд водили на водопой скот. Пруд, в котором все купались, еще в то время зарос камышом. Если заплыть в глубину камышей, можно было заметить, как темнеет вода. Казалось, что в глубинах пруда живет доисторическое чудовище. На плотине росли могучие ветлы. К ветвям одной из них была привязана веревка, которая могла унести хорошенько раскачавшегося смельчака на десятиметровую высоту, откуда тот вонзался в воду, разбрасывая фонтаны брызг. На мелководье этого пруда бродили с бреднем, попадались красные, как медь, караси и черные от ила огромные раки, достигающие тридцати, а то и сорока сантиметров от хвоста до кончиков клешней. Раки возились в постепенно закипающей воде, краснели от тревоги и страха, впитывая в нежное мясо аромат укропа. Варили их сразу много. Не помню, пили ли взрослые под раков жигулевское пиво, но нам, малышне, восторгов хватало и без этого.

В эти посещения станции Панфилово я обзаводился друзьями. Нередко над Панфилово проливались дожди, превращая поверхность грунтовых грейдеров в сплошное глиняное месиво. Машины по нему пройти не могли, проходили только тракторы ДТ-54 и «Беларусь», причем последние выбивали в жидкой глине глубокие колеи. Колеи эти заполнялись водой, которая от воздействия южного солнца становилась совсем горячей. Мы с новыми моими друзьями выбирали колею попросторнее и залегали в воду, принимая таким образом грязевые ванны. Рядом, в соседней луже не менее степенно возлежали свиньи. У нас с ними был нейтралитет, благо луж для общего пользования вокруг хватало. Иногда в эти же лужи с нами залезали и соседские девчонки. Залезали они голышом, но наши половые различия в то время особых волнений не вызывали.

Вечерами взрослые устраивали на скамеечке перед домом посиделки. Посиделки эти обычно сопровождались игрой в карты и лузганьем подсолнечных семечек. Умные разговоры, которые они меж собой неторопливо вели, нам быстро наскучивали, и мы убегали в дом, где заводили патефон. Пластинки в основном были с русскими народными песнями, исполняемыми хором имени Пятницкого, но имелась и эстрада, например, «Ландыши» и уже упомянутый «Мишка-Мишка». Изредка попадались пластинки с Руслановой, задорно исполнявшей «Валенки», а также с песнями, которые сипловато исполнял Утесов. Пластинки были невероятно хрупки, и если они трескались, их просто сваривали с помощью вплавленных патефонных иголок, после чего пластинки можно было слушать дальше — они заикались лишь на этих самых иголках.

В комнате у деда висела большая черная тарелка репродуктора, по которому передавали концерты и новости. Иногда шла трансляция радиоспектаклей, их слушали с необыкновенным интересом. Уже позже, когда отец демобилизовался и мы приехали в Панфилово, чтобы там жить, отец купил радиолу ВЭФ. На ней можно было слушать пластинки в тридцать три с половиной оборота, а установленная у дома антенна позволяла ловить разные станции. Несомненно, этот приемник в глазах деревенских жителей являлся буржуйской штучкой.

Отец демобилизовался, а поскольку он являлся офицером, свободным от собственного угла, встал вопрос, куда ехать жить. Точнее говоря, такого вопроса у отца не стояло. Дед уже давно замышлял построить новый дом, в котором хватит места всем. И мы поехали к новому месту жительства — на станцию Панфилово бывшей Сталинградской, а ныне нейтрально Волгоградской области. Тогда еще считали, что можно безнаказанно менять название города, тем самым изменяя его будущее. Царицын переименовали в Сталинград, Сталинград, после того как разделались с культом личности, назвали Волгоградом, а Сталинградскую битву, которой восхищался весь мир, одно время стыдливо называли битвой на Волге. Вообще, фарисейство было всегда присуще нашим правителям. Когда пленные немцы более или менее восстановили город, построили и здание планетария для обучения подрастающего поколения прогулкам среди звезд. Оборудование поставили трофейное, вывезенное из Германии по праву победителя. Кажется, из города Магдебурга. На планетарии повесили стыдливую табличку, возвещающую, что он является даром благодарного немецкого народа русскому народу-освободителю. Ну освободитель — это понятно, после окончания войны мы немцев много от чего освободили, в том числе и от оборудования планетария. Потом, правда, эту табличку так же стыдливо сняли. Увидел я ее впервые в детстве, а вот о том, что ее сняли, узнал уже ближе к своему пятидесятилетию, когда гулял по городу со смешливым питерским писателем Андреем Измайловым и захотел показать ему этот образец высшего административного творчества.

Все дело в точке отчета. Венгрия конца пятидесятых была страной Лимонией, той самой Чемоданией. Из Венгрии офицеры привозили родственникам красивые иностранные шмотки, а уж во вторую очередь они там защищали мировую систему социализма. Слова из песни не выкинешь.

Ах, какие в Венгрии были игрушки! Помню, отец подарил мне железную дорогу с мостом, семафорами и вагончиками, которые крепились к почти настоящему паровозику. Жаль, что игрушки у меня долго не держались — всегда хотелось заглянуть в их душу. Помню еще свою первую книгу. Это была книга хорошего детского писателя Аркадия Гайдара. Называлась она «Чук и Гек». Тогда я еще не знал, что с самой Гражданской войны Аркадий Гайдар жил с кровоточащей душой. Нелегко быть командиром полка и принимать решения, влекущие за собой смерть людей. А писатель был чудесный. Его «Школа» долгое время оставалась одной из моих самых любимых книг. И еще я сразу полюбил восточные сказки «Тысячи и одной ночи». Арабские стихи я пропускал, как и любовные сцены. Мне нравились ифриты и джинны.

Но вернемся к Гайдару. Вот интересно, время от времени раздаются голоса, требующие включить в школьную программу «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Чего уж мелочиться! Давайте воспитывать наших детей на новой литературе: «Я — вор» Сухова или «Собор без крестов» Шитова, тогда мы точно получим лагерное поколение. Собственно, таким поколением мы все и являемся, литература свободы наложила на нас неизгладимый отпечаток. А по мне, лучше бывшие душегубы, которые пусть и с запозданием осознали всё и написали книги, на которых можно воспитывать высокие качества наших детей, чем литераторы, что, руководствуясь благими побуждениями, растят из наших детей душегубов.

Можно смело сказать, что понятие о писателе как «инженере человеческих душ», запущенное Сталиным с легкой руки Юрия Карловича Олеши, исчерпало себя давно. Теперь многих писателей можно смело назвать золотарями, ведь они так бережно роются в дерьме, чтобы найти самое омерзительное, и выдают это за конечный продукт человеческой души. Но мы-то знаем, что это конечный продукт нашего тела!

Страна Лимония кончилась, когда Никита Сергеевич Хрущев, избавившись от своего друга Берии, а потом и от маршала Жукова, который помог ему Берию раздавить, решил, что армия слишком велика и для защиты Родины хватит ядерных бомб и ракет. Все остальное он считал вчерашним днем, как посчитали перед войной устаревшими и не соответствующими реалиям жизни тачанки. Наступали годы волюнтаризма. Нет, времена тогда были удивительными. Историю меняли запросто. Учитель приходил в класс и говорил: «Дети, откройте учебник на такой-то странице… Открыли? Возьмите ручку и зачеркните как следует четвертую строчку сверху. Зачеркнули? Теперь еще зачеркните двенадцатую и двадцать восьмую строчку. Когда придете домой, то аккуратно вырежьте портрет человека на восемнадцатой странице. Завтра я проверю, и кто этого не сделает, тот будет серьезно наказан». И все. С этого дня история уже выглядела совсем иным образом. Помню, как это было с Ворошиловым, Маленковым, Кагановичем и Молотовым. Сестра помнит, как это было с Берией. Прошло совсем немного времени, и Гагарина в космос стал отправлять наш дорогой Леонид Ильич, а бессовестный Никита Сергеевич, скомпрометировавший себя разделением партии по промышленному и сельскохозяйственному признаку и насаждением нероссийской культуры — кукурузы, остался в памяти хулиганом, который стучал ботинком по трибуне ООН.

Через двадцать лет, не успел дорогой Леонид Ильич огорчить советскую милицию отменой праздничного концерта в ее день (а это оказалось неизбежным вследствие его кончины), как история снова сделала зигзаг. Все стали наперебой кричать, что душок у эпохи застоя был крайне неприятным. А чего вы еще хотели, заняв место за спиной у Генерального секретаря? Кто вешал ему ордена и медали на грудь? Почему вы теперь удивляетесь, что старый и больной человек элементарно надорвался? Он же не штангист Василий Алексеев, чтобы ставить рекорд за рекордом!

Но за эти вопросы могли еще, очень даже могли… Нет, лагерей на Колыме почти не осталось, а вот психиатрических больниц закрытого типа было построено немало. Чего удивительного, коли у всей страны был единый диагноз — вялотекущая шизофрения! И началась она именно с зачеркивания портретов в учебниках и замены страниц в энциклопедических словарях! Быть может, она началась еще раньше — с того самого момента, когда мы начали рушить памятники царям и царским генералам, вся вина которых заключалась в том, что они жили в эпоху правления конкретного сатрапа. С каждым разрушенным памятником отмирала частица народной души.

Панфилово окружала степь. В степи жили тарантулы и суслики. Суслики были забавны, а тарантулы — зловещи. И тех и других мы выливали из норок. Для того чтобы вылить одного тарантула, хватало ведра воды, для того чтобы вылить суслика, воды требовалось куда больше. Мокрые суслики выглядели жалко. Да и посвистывали они жалобно. Тарантулы смотрелись более достойно. Встав в боевую стойку, тарантул внимательно разглядывал тебя цепочкой глаз. Рост противника тарантула не пугал, он защищался до последнего вздоха своих трахей. Чаще мы их не выливали, а ловили на горошину из смолы, которая привязывалась к нитке. Тарантул хватал смолу своими жвалами и прилипал к ней. Пойманных тарантулов мы сажали в банку. Там они пожирали друг друга. Жестокая забава. Сейчас бы я так не поступил. Сейчас мне жалко всех живых существ, даже пауков и тараканов мне не хочется убивать. С возрастом приходит понимание природы и жизни, исчезает неистребимая тяга к убийству, живущая в каждом ребенке.

Животными нашей семьи были коты. Мудрые и самостоятельные, и очень независимые. Коты жили параллельно с людьми, интересы их с семейством Синякиных пересекались лишь изредка, когда требовалось поесть или хотелось немного ласки. Ночами начиналась их тайная жизнь, которая прорывалась в нашу действительность дикими криками и звуками драк, доносившихся со двора. Впрочем, дед всегда держал во дворе собак. «Чтобы брехали», — говаривал дед. Надо сказать, что старались они на совесть. Помню лохматого Шарика. Как сейчас понимаю, происходил он из южнорусских овчарок, отличался кротким нравом и повышенной добротой к детям. Зимой я запрягал его в санки и носился по заснеженным улицам Панфилово. Дед моих занятий не одобрял — казаки ездовых собак не знали и твердо верили, что собаки должны охранять дом. И только.

Я в то время думал совсем иначе. Скорее всего, потому что именно в это время читал Джека Лондона. Исполнилось мне тогда восемь лет, и моим кумиром стал «Время-не-ждет». А кто бы в него не влюбился? Только вот семейная концовка в «Солнечной долине» меня тогда не особенно устраивала. Как всякий мальчишка, я полагал, что люди рождаются для подвигов и должны эти подвиги совершать всю жизнь. О том, что люди совершают для достижения определенных целей, тогда не понималось. Тем более я совершенно не представлял, чем должен заниматься человек, когда цели достигнуты. Старость для меня начиналась с тридцати пяти лет, и по молодости я рассчитывал, что мне до нее не дожить — ведь я готовился к свершению подвигов. Ну не двенадцати, как у Геракла, но один подвиг я надеялся совершить твердо.

Если бы я когда-нибудь стал режиссером, поставил бы несколько фильмов. «Время-не-ждет» по Джеку Лондону, «Каторгу» и «Богатство» по романам Валентина Пикуля. И, странное дело, на роли главных героев я видел и вижу одного человека — Иммануила Виторгана. Все дело во внешности. У него внешность интеллигентного и романтичного уголовника. Жесткое лицо и мечтательные глаза. Именно то, что необходимо для задуманных мной фильмов. Увы! Я не стал режиссером, а Виторган постарел. Мечты, мечты…

И космонавтом я не стал. Даже на военного летчика меня не хватило. После одного футбольного матча, в котором меня ударили по голове, зрение ухудшилось. Не вышло. Вместо того чтобы летать, я всю жизнь ловил жуликов. Вот ведь, мечтая о звездах, видишь их отражения в лужах. Собаки и воющие в зимней колючей степи — вот что такое наши мечты. Хотелось, да не сбылось.

Помню, как мне попался в руки Беляев. Была такая книга «Звезда КЭЦ», выпущенная в конце пятидесятых в Киргизии. В книгу поместили одноименный роман, романы «Голова профессора Доуэля» и «Человек-амфибия» («Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там под океаном пить вино…»). Этот Ихтиандр будоражил мое воображение. «Двадцать тысяч лье под водой» Ж. Верна, прочитанные чуть позже, произвели не такое впечатление, хотя капитан Немо нравился мне даже больше Ихтиандра.

И еще был «Ариэль». После него я начал летать во сне. Помню один и тот же сон: я лечу в ночном небе, чувствую, что устал и помимо своей воли начинаю снижаться, а на пути у меня высоковольтные провода. Этот сон часто мне снился до одиннадцати лет. Я даже проверял, может, я и в самом деле умею летать? Увы, все заканчивалось падениями с лестницы, ведущей на чердак дома. Летать я продолжал только во сне.

Наверное, все в жизни зависит от точки отсчета. И мироощущения…

Станция детства

Станция Панфилово еще называлась поселком Калининским и когда-то считалась райцентром, но после того как Новоаннинску был присвоен статус города, районный центр перевели туда, а станция Панфилово стала медленно хиреть, постепенно превращаясь в обычное сельское захолустье, проселочные дороги которого вспаханы огромными колесами тракторов «Беларусь» и позже «Кировцами».

Наш дом располагался на краю деревни, рядом со зданием «керосинки» — сельского магазина, где продавали керосин, олифу и краски. Чуть дальше к железнодорожному полотну поблескивала белыми цилиндрическими емкостями нефтебаза.

С левой стороны стоял наш прежний дом, который купили чужие люди, за ним дом брата деда. Вообще-то наша фамилия Сенякины, но в долгих армейских путешествиях отца буква «е» как-то естественно поменялась на «и», и фамилия приобрела совершенно иной смысл, в годы детства и юности доставивший мне несколько грустных и неприятных минут. Вы сами подумайте, какую кличку можно придумать от фамилии «Синякин»? Вот то-то и оно, тоска, а не кличка! Разумеется, я старался ей соответствовать, оставляя синяки на лицах обидчиков. Они же поступали тождественно, поэтому кличку свою я и в самом деле оправдывал.

Улица уходила вправо — там жили Белинины, Укустовы, Гузевы. На улице белели бетонные кольца артезианского колодца, рядом с ним жила старуха Богатиха, во дворе которой был огромный сад, туда мы пацанами лазили за яблоками и бергамотами. Чуть позже к Багатихе начала приезжать внучка по имени Татьяна. Не знаю, какое у нее было воспитание, но именно с ней у меня связаны первые сексуальные опыты, если такими словами можно назвать наши детские игры, переходящие в отсутствие бабки из зарослей терна в постель, расположенную в низкой темной комнате, окна которой занавешивали заросли пахучей сирени. Никогда больше не видел сирени, которая издавала такой запах, как эта!

Притихшие, мы лежали рядом, опасливо трогая друг друга руками и открывая то, что раньше было совершенно неведомо нам. Нет, скорее непонято, чем неведомо. В этом есть своя тонкость. В таких играх прошло два лета, потом Танька Богатова появилась неожиданно повзрослевшей и уже начавшей оформляться в девушку, а я безнадежно отставал от нее, оставаясь все тем же пацаном, ловящим раков под камнями пруда у водокачки.

— Сережа, — грудным низким голосом сказала Татьяна, — поймай мне рака!

— Щас! — отозвался я, лихорадочно шаря руками под очередным камнем и не отводя взгляда от ее тоненькой фигурки в купальнике «бикини».

А может, не «бикини», но мы называли эти купальники именно так.

— Не надо, — неожиданно разочаровавшись, сказала Танька.

Наверное, она просто разглядела долговязого и неуклюжего подростка, никак не вписывающегося в ее представления о мужской красоте, и чувство прежней влюбленности сразу прошло. Но, скорее всего, его просто не было, этого чувства. Была только возбуждающая душу память о прошлогодних нескромных играх. И она ушла, а я остался ловить раков в мутной желтоватой воде.

Вот так это было. Мне тогда исполнилось тринадцать лет. Я уже жил в Волгограде, а в деревню приехал на каникулы и сразу же устроился работать на Панфиловский элеватор приемщиком. Работа не особо сложная — приемщик потому так и назывался, что принимал машины с зерном, поднимал их на подъемнике и выгружал зерно в бункер, под которым катилась тяжелая черная лента транспортера. Наверное, я отличался усердием, потому что уже через несколько дней меня поставили транспортерщиком — теперь я должен был следить за тем, чтобы ленточные дороги транспортеров неустанно катились вперед. Для этого приходилось лазить в подземельях элеватора, где пахло зерном и мышами. Странное дело, но мы тогда в нарушение всех трудовых законодательств работали даже ночью. Когда случались аварии, мы разгружали вручную — деревянными лопатами сбрасывали зерно из машин в бункера. Иногда таким способом приходилось разгружать десятка полтора машин, поэтому, приходя домой, я зачастую отказывался от литровой банки молока, огурцов и ноздреватого домашнего хлеба, заботливо составленных бабкой на столе и прикрытых от птиц и наглых кошек эмалированным тазиком.

А потом, когда я высыпался после трудовой ночи, приходило время футбола. На бывшем аэродроме, куда садились когда-то «кукурузники» и, по слухам, прилетал в свое время единственный в деревне летчик, получивший звание Героя Советского Союза, мы устроили футбольное поле. Брусья ворот сделали из длинных бревен, которые под предводительством бессменного капитана Вальки Крысанова ночью перенесли от железнодорожного полотна, где эти бревна были навалены в беспорядке. Сетки были старые, но настоящие футбольные — их Валька получил в СПТУ и самолично штопал, приводя в божеский вид. Разметку мы делали известью. Получилось очень даже прилично — поле поселкового стадиона, где рубились в футбол старшие товарищи, выглядело хуже. Матчи начинались после того, как спадала жара.

В Панфилово было несколько команд. Одну из них возглавлял местный шишкарь по кличке Искус. Это фамилия у него была Искусное. И надо сказать, что он фамилию оправдывал — пенальти и штрафные бил почти без промаха.

Ах, наша футбольная команда образца шестьдесят восьмого! На воротах стоял я. Тогда это занятие настолько увлекло меня, что вместе с нашим фанатом Валькой Крысановым мы тренировались часами в самую жару. Валька бил по воротам, а я ловил мячи, напялив на себя сразу два свитера, чтобы было тяжелее и для этих же целей не позволяя малькам, что сидели за воротами, бегать за мячом, когда Крысанов промахивался.

В защите чаще всего играли непробиваемые Серега Стоксин по кличке Сэм и мой вечный соперник Толька Никон по кличке Никан. Кроме них обычно играли Стариченко по прозвищу Кодя и кто-то из аэродромовских, чьи имена уже стерлись из памяти. Кажется, фамилия одного из них была Сорокин. Точно, его фамилия была Сорокин. И у него был младший брат, который хорошо водился.

В полузащите играл сам Валя Крысанов и Валерка Каехтин по кличке Куе. Откуда у него была такая странная кличка, я уже не помню, вполне возможно, что кличка эта появилась от постоянного стремления Валерки снести кого-нибудь на поле или просто подковать на одну ногу.

А нападение! Нападение у нас было из технарей. Одним из нападающих играл Славка Халупняк, который так хитроумно водился, что мяч у него отобрать оказывалось практически невозможно. Рядом с ним играл Хахонин, по кличке Хахоня. Кстати, он стал единственным из нашей команды, который добился профессиональных высот и играл в какой-то команде второй лиги. Вдвоем они могли обыграть сразу несколько человек, оттого (и смею думать, что тоже был тому виною) команда наша славилась непобедимой, и все вечерние матчи проходили с нашим перевесом. Я старался не пропустить, а Хахонин с Халупняком обычно не промахивались, да и Валя Крысанов никогда не упускал возможности забить гол-другой, поэтому чаще всего наши соперники, которые со временем уже начали приезжать помериться силами с других деревень и хуторов, обратно уезжали посрамленными.

Когда над полем сгущались сумерки, мы заканчивали игру и сидели под звездными небесами. В августе метеоры прочеркивали ночь чаще, чем в обычное время. Однажды мы увидели странное явление — с небес, медленно вращаясь, падало нечто, напоминающее диск с рядами иллюминаторов. Медленно поворачиваясь в воздухе, диск достиг черной неровной линии далекой лесополосы и скрылся за ней. Что это было, мы так никогда и не узнали.

Ах, времена!

Отец Славки Халупняка в свое время работал в райкоме партии, когда еще Панфилово было районным центром, а потому имел неограниченный доступ к духовным благам. Естественно, что у него сложилась неплохая библиотека. Книг Славкин отец никому не давал, но я сумел втереться к нему в доверие и начал брать книги на дом. Вот тогда-то я и прочитал «Гриаду» Колпакова. До сих пор помню невероятное впечатление от нее. Тогда она казалась откровением, ибо повествовала о путешествиях в центр Галактики, о битве с Познавателями, о странных трехметровых метагалактианах, которые пересекали Вселенную на огромном космическом корабле в виде голубого шара. Помнится, эту книгу я читал подряд пять или шесть раз, а мой дружок Санька Галкин, который еще жил на своем хуторе Макаровский, не только несколько раз перечитал ее, но и переписал от руки и даже сделал собственные иллюстрации. Конечно, тогда мы еще были глупы и не читали критиков, которые обрушились на бедного Колпакова и затоптали его за то, что он сочинил ненаучную сказку.

Еще у Халупняка-старшего была «Война невидимок» Шпанова, «Остров погибших кораблей» Александра Беляева в золотой виньетке «Библиотеки приключений и научной фантастики», тот самый знаменитый восьмитомник того же Беляева с его невероятными рассказами о профессоре Вагнере, а кроме этих книг в библиотеке Халупняка-старшего имелась одна книга, которая на протяжении многих лет оставалась моей библиозавистью, — вологодский сборник Г. Гребнева с романами «Арктания» и «Южное сияние». Книга эта мне больше и не встретилась, хотя библиотека Халупняка-старшего, наверное, показалась бы сейчас жалкой по сравнению с той, что занимает стеллажи моей квартиры.

Но тогда! Ах, как это славно было тогда!

Книги. С ними неразрывно связана вся моя жизнь. Это сейчас детворе стало не до книг — играют в компьютерные игры или смотрят видеомагнитофон, количество кассет для которого перевалило число книг в сельской библиотеке. А тогда книги требовались для познания мира. Книги учили всему, обязательному жизненному набору учила школа.

В Панфиловской средней школе я учился до шестого класса. Потом родители переехали в Волгоград, и станция Панфилово стала лишь местом, где я проводил свои каникулы. Из учителей школы помню свою первую учительницу Елизавету Яковлевну Козявину. Помню ее старенькой, наверное, она тогда уже и была такой. Елизавета Яковлевна жила в маленьком домике на той же улице Демьяна Бедного, где жили мы с родителями и где после переезда остались дед с бабкой. Помню, как мы собирались у Елизаветы Яковлевны вечерами и крутили на диапроекторе пленки, на которых нечто подобное современным мультфильмам, но состоящее из отдельных взаимосвязанных рисунков с текстами под ними, чередовалось с познавательными лентами, которые тогда выпускала московская студия «Научфильм». Теперь я понимаю, что Елизавета Яковлевна и после школы занималась нашим воспитанием и обучением, но тогда эти вечера казались приятным времяпровождением.

Еще я помню учителя физики и географии по школьной кличке Глобус, которую ему дали за мощный бритый череп, и учительницу пения по имени Татьяна с ангельски прекрасным лицом и тоненькими ногами. В это лицо я долгое время был тайно влюблен, но именно в лицо, потому что как личность учительницу я совсем не знал. Позже она вышла замуж, но замужество оказалось неудачным, муж пил и даже бил ее по этому прекрасному ангельскому лицу — обычная судьба ангела в сельском захолустье, где пудовая грязь на резиновых сапогах обязательно тянет людей в прошлое, зачастую не давая им расправить крылья.

Помню еще учительницу биологии Чернову. Ее дочь — Ольга Чернова — училась со мной в одном классе. Потом, уже через много-много лет, судьба нас с Ольгой столкнула в Волгограде и от этой встречи осталось несколько фотографий. На них Ольга совершенно не похожа на ту девочку, с которой я когда-то учился в школе. Мать ее запомнилась тем, что однажды после веселой практики в школьном саду записала мне в дневник замечание «На уроке практики свистел и кушал арбузы». Сейчас это замечание вспоминается с улыбкой, но тогда я искренне убивался — как же так, ведь она вместе с нами ела эти арбузы, почему же она записала мне замечание? Как же так, ведь все вокруг свистели, почему же отметили меня одного?

Как оказалось, я неплохо помню детство. Еще у нас был учитель физкультуры Геннадий Петрович по кличке Гыгы, которая ему была дана за идиотский смех. Он был худ и долговяз. Вторым учителем физкультуры был крепыш по фамилии Амочаев, как следствие своей фамилии, он позже переехал в зерносовхоз «Амо», который, как нетрудно было догадаться, находился за Амовским бугром, или иначе говоря — за кладбищем.

Школа жила своей жизнью, а мы жили своей. Так продолжалось до двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Господи, спроси сегодняшнюю детвору, чем же так славен этот день, держу пари, немногие с ходу назовут знаменательное событие, положившее основание Дню космонавтики, — полет Гагарина в космос. Это сейчас к космическим полетам привыкли и они стали научной рутиной, в которой романтика отошла на второй план. Но тогда! Именно в этот день!

Утро было фантастическим. Торжественный голос диктора — уж не Левитан ли это был? — сообщил, что впервые в мире на околоземную орбиту доставлен корабль, пилотируемый человеком. И этим человеком оказался майор Юрий Алексеевич Гагарин, который в космос взлетел старшим лейтенантом, а приземлился майором, только что ему было это армейское звание, если он приземлился первым человеком, побывавшем в космосе! Первым, черт побери!

Уроков в школе не было. Все смотрели в небо, еще не зная, что сообщение ТАСС прозвучало, когда Гагарин уже приземлился в заволжских степях. В деревенской библиотеке в момент расхватали все популярные книги по астрономии и космонавтике. Одним из изданий, пользовавшихся особым спросом, стал фолиант Гильзина «К далеким мирам», в котором был изображен фотонный корабль, стартующий к далеким звездам. Да, братцы, это был момент национальной гордости! Мы еще не вылезли из колымских лагерей, из доносов, из разрухи последней войны, но уже смотрели на звезды. Теперь они казались такими же близкими, как лампочки на невидимых в ночи столбах!

В тот день казалось, что Луна касается крыш домов. До нее можно было запросто достать рукой. На стене Дома культуры, как высокопарно называли наш сельский клуб, появился плакат, на котором была изображена взлетающая в небо ракета и Бог, сидя на облаке, испуганно говорил привратнику Петру: «Пора удирать, дружок! Они уже вышли в космос!»

Библия в те времена являлась запретной книгой, как газета «Искра» в период реакции самодержавия. У бабки хранился в сундучке затертый томик псалмов, передававшийся по женской линии по наследству, и касаться его мне запрещалось под страхом жесточайшей порки.

Да плевать мне тогда было на эти религиозные тайны! Более всего меня интересовали звезды. В ракетном пламени проглядывало странное хрупкое сооружение из фанеры и полотна. Машину эту соорудили сумасшедшие от желания летать братья Райт. Братья Вильбур и Орвилл Райт.

Их машина летала.

Фантастическое утро.

Из окна моего дома открывался прекрасный вид на придуманную мной крепостную стенку средневекового замка. По стене расхаживал сонный стражник с бердышом на плече. Воздух был прозрачен и чист, словно душа ребенка. Он звенел от слепых прикосновений человеческого дыхания. В прозрачной розово-черной бездне проплыло ажурное сооружение с белоснежными стрекозиными крыльями. У синей полоски горизонта вспыхнула огненная стрела — упирающийся в звезды стремительный росток будущего. Стражник на стене смотрел вверх и не знал, что пытается заглянуть в завтра.

Фантастика — это бегство от надоевшего рабства. Усталые рабы всегда замышляют побег, а от рабства никуда не денешься, от него можно сбежать только в место, которого нет. В любом месте, где мы появляемся, мы становимся рабами вещей и обстоятельств и начинаем жаждать очередной утопии.

Утопия — это место, где от повседневности отдыхает человеческая душа. Эскапизм. Бегство от действительности. В детстве мы еще не знали, что попытка к бегству всегда безнадежна. Повесть братьев Стругацких «Попытка к бегству» в шестьдесят втором году по причине своего малолетства я читал взахлеб как космические приключения, хотя там было больше от трагедии, до которой я дорос через несколько томительных лет.

Благословенные шестидесятые годы. Это потом я узнал, что шестидесятые стали годами недолгой оттепели, что наш мир достиг пика развития и свободы и уже начал медленно опускаться в застой, который продлился почти тридцать лет, и именно тогда, когда в нашей стране по подсчетам знатного кукурозовода и партийного строителя должен был начаться коммунизм с его бесплатными туалетами из золота, в стране воцарилась вакханалия контрреволюции, в которой было пролито немало крови и еще больше — слез. По удачному выражению писателя Евгения Лукина, я — некропатриот. Я люблю Отечество, которое спалили недоумки, возжелавшие власти. Моего Отечества больше нет. Осталась только память о нем.

Ах, шестидесятые!

Выход Гагарина в космос не мог не оставить отпечатка на наших душах. Все занялись ракетостроением. Ракеты клеили из ватманской бумаги. К корпусу в виде пустотелой трубки приклеивались стабилизаторы из белого картона. Ракеты разукрашивали акварелью, нос делали из пластмассового колпачка, а роль двигателя с успехом заменяла алюминиевая баночка из-под валидола, в которую вкладывали старую фотопленку. Баночку закрывали, а в корпусе ее приделывали отверстие для истечения газа. Наши ракеты взлетали невысоко, на несколько десятков метров, но какое чувство восторга и гордости мы испытывали! Другие этого не поймут. Надо было жить во времена Гагарина и Леонова, Титова и Быковича. Тогда имя каждого космонавта мы помнили наизусть, для нас они были героями. А теперь в космос стали летать в таком количестве, что всех космонавтов невозможно запомнить даже при желании.

И еще мы читали фантастику. В школьной библиотеке я нашел «Мир приключений» с напечатанной повестью А. Казанцева «Планета бурь». Позже уже она вышла романом под названием «Внуки Марса», но повесть из «Мира приключений» мне нравилось больше. И прежде всего из-за иллюстраций. Ах, какие были иллюстрации в альманахе! С ума можно сойти! Во-первых, это изображение робота, потом сценка, когда на планетоход исследователей нападает дракон! Больше мне в этом сборнике ничего такого не запомнилось. Нет, вру! Вру, ребята! Там еще была сумасшедшая повесть-сказка «Пути титанов» Олеся Бердника. Как там? «Джон Эй мчал сквозь галактики…» Странное дело, тоже ведь написано про межзвездные путешествия, а запомнилось меньше «Гриады». Impression… Но Казанцев был хорош, читался на одном дыхании. Тогда я еще не знал, что пройдут годы и Казанцев превратится в мерзкого старикашку, который будет сочинять на молодых писателей рецензии, похожие на доносы, а еще он будет постоянно цеплять моих любимых Стругацких. Уже вышли к тому времени «Хищные вещи века» и «Далекая Радуга», в которой была напечатана повесть «Трудно быть богом», открывшая мне раз и навсегда глаза на мое будущее. Впрочем, тут я, пожалуй, опять вру — о своем будущем я уже все знал после того, как прочитал повесть «Должен жить» в восьмом выпуске альманаха «Мир приключений» и «Возвращение». К тому времени я уже украл «Возвращение» из библиотеки, и она потом сопровождала меня во всех странствиях. Уже в конце века, когда стало ясно, что Мира Светлого Полудня никогда не будет, что все вернулось на круги своя и революцией эволюцию все-таки не подменить, я вдруг неожиданно для самого себя стал лауреатом Национальной премии имени А. и Б. Стругацких в области фантастики. Аркадий Натанович к тому времени уже умер и премию мне вручал Борис Натанович. Думал ли я, что когда-нибудь встречусь со своим кумиром лицом к лицу? Но со мной было «Возвращение», то самое первое издание, в котором была любовная линия со штурманом Кондратьевым, и поэтому она казалась мне более человечной, чем последующие издания. Я протянул книгу Борису Натановичу и попросил подписать, объяснив, что в детстве украл ее в библиотеке и сохранил, как до сих пор хранил идеалы, оставшиеся мне от того времени. «Сережа, — сказал Борис Натанович, — воровать книги нехорошо!» и сделал на книге надпись, которой я горжусь даже больше, чем премией. Но это было потом.

С третьего класса я уже читал и любил фантастику. Любовь, что я ощутил к фантастике с семи лет, не только не угасла, напротив, она медленно разгоралась. Фантастика открывала удивительные миры. В них было интереснее, чем на пыльных улицах степного поселка.

Однажды, в шестьдесят четвертом, я читал повесть «Стажеры» братьев Стругацких, которых открыл для себя и полюбил сразу и навсегда. Читая ее, я не мог отделаться от чувства знакомости — я уже начинал читать подобное, и иллюстрации к тому тексту, что я читал, были не в пример лучше. Потом вспомнил — повесть «Должен жить» в «Мире приключений». Ну конечно же, как я мог об этом забыть! (Вспыхнувшая любовь не прошла до сих пор. Правда, теперь от бурного обожания я перешел к рассудительной нежности, но это неизбежно в любви, которая длится уже почти пятьдесят лет.) Ко мне подошел горбоносый старшеклассник. «Что ты читаешь?» — строго спросил он. И это была встреча, определенная судьбой. К парте, за которой я сидел, подошел Саня Галкин, большой любитель фантастики. Фантастика свела нас, мы были рядом добрых три десятка лет, пока та же судьба, подобно невидимому речному течению, не разнесла нас в разные стороны. Кое-кто говорит мне, что Галкин был неудачником. Я так не считаю. Это был удивительно талантливый человек, которому однажды не повезло и этого ему хватило на всю жизнь.

Встреча эта оказалась первой, но отнюдь не последней. Но об этом потом. Как и о фантастике. Ведь не фантастикой одной был сыт читатель, отнюдь. Уже явились на свет «Коллеги» Василия Аксенова и его же «Звездный билет», начал писать свою молодежную прозу Гладилин, вышел роман Гранина «Иду на грозу», переиздали «Вратаря республики» Льва Кассиля, и печатали еще много всякого такого, не дававшего спокойно заснуть по вечерам.

Школа была двухэтажной, из желто-серого кирпича. Она располагалась в самом центре поселка на пересечении улицы Ленина и улицы Рабочей, к которым примыкала недлинная асфальтовая дорога, начинавшаяся от деревянного универмага и заканчивавшаяся около железнодорожного полотна. С левой стороны рядом с универмагом угрюмо темнел маслозавод, куда мы лазили за жареными семечками и жмыхом, а прямо напротив ворот маслозавода была площадь, в глубине которой находился маленький Дом культуры, где демонстрировались фильмы, проходили танцевальные и иные вечера. Именно из этого Дома культуры меня в четвертом классе вывел за ухо участковый Котеняткин, когда мы пробрались на вечерний сеанс, чтобы посмотреть кинофильм «Голубая стрела». Нет, никакой эротики в фильмы не было, нормальный советский боевичок про зловредных шпионов и мудрых работников государственной безопасности. А вывел он меня только потому, что соплякам на вечерних сеансах нечего делать. Ишь, моду взяли! Сегодня на вечерние сеансы лезут, а что завтра будет? Тогда за нашей нравственностью смотрели бдительно. Напротив школы белела маленькая почта, а около нее «дежурка» — магазин, который работал до темного времени. В дежурке продавались разные продукты, но основным продуктом являлась водка, за которой постоянно стояла небольшая очередь. Помню запах в магазине — в нем пахло мятными пряниками и лавровым листом. Когда у нас заводилось в кармане двадцать или тридцать копеек, мы отправлялись именно в «дежурку», а не в продовольственный магазин на улице Ленина. Не то чтобы выбор конфет в дежурке был больше, нет, все обычно сводилось к шоколадным конфетам «Ласточка» и трем-четырем видам карамели. Но не они нас привлекали, а такие прессованные брикетики «Какао с молоком», стоившие десять копеек, и «Кофе» все с тем же молоком, но стоившие всего восемь копеек. Еще в магазине продавался ядовито-желтый лимонад, газ которого бил в нос. Рядом с дежурным магазином был киоск «Союзпечати», в нем киоскерша оставляла мне журнал «Искатель». Благословенный «Искатель» середины шестидесятых годов! Какой иной ты был для меня. И стоил в те времена всего двадцать копеек. Ради рассказов, опубликованных в нем, можно было поступиться двумя брикетиками прессованного какао! До сих пор я вспоминаю это время с тайным удовольствием. Каждый выпуск ждал с нетерпением. Интересно, но именно тогда я был отнесен к интеллигентам — в киоск поступало всего два экземпляра журнала. Так вот, один экземпляр брал папа Славки Халупняка, а второй доставался мне.

В Панфиловском универмаге пахло слежавшимися мехами, но нас в то время интересовал один единственный отдел — в нем можно было купить леску и крючки. Поплавки делали сами из куги, а грузила отливали из свинца аккумуляторных пластин, которые собирали на территории СПТУ или мехколонны, расположенной по ту сторону железнодорожной линии. Все, что находилось там, так и называлось — за линией. Даже люди, которые там проживали. Мой приятель Вовка Чурбаков, двоешник и второгодник по кличке Шкурин, был из-за линии, а потому вызывал подозрения у деревенских Анискиных. Таковых поначалу имелось двое — Котеняткин и Дуличенко. По мере того как деревня теряла свой статус бывшего райцентра, работы у них становилось все меньше, и, наконец, остался один Дуличенко, который на моей жизни вырос от младшего лейтенанта до капитана и в этом чине ушел на пенсию. Служба особо трудной и опасной не была, но драки и хулиганство иной раз случались, доставляя им определенное беспокойство. В деревне имелся свой неисправимый преступник — одноногий Алик, фамилию которого я никак не могу вспомнить. У Алика и в самом деле имелась только одна нога, вместо другой у него был протез из кожи и металла. Помнится, он его отстегивал в бане и прыгал в зал на одной ноге, прикрывая шайкой могучий жилистый член, на котором синело расплывчатое неприличное слово. На свободе этот самый Алик находился обычно недолго. Он появлялся из мест лишения свободы, некоторое время пил и отсыпался после выпивок. Тунеядцем признать его было нельзя, поскольку Алик являлся инвалидом. Попив и отоспавшись, Алик связывался со своими старыми дружками по ремеслу из Михайловки или Новоаннинска и после недолгого планирования они обычно грабили какой-нибудь сельмаг, откуда вывозили все — от отрезов материала и водки до резиновых галош и слипшейся карамели. Через неделю дружков арестовывали, а затем на несколько лет исчезал и Алик. Мне до сих пор кажется, что преступления эти раскрывались исключительно благодаря тому, что Дуличенко бдительно наблюдал за одноногим Аликом и, как только в доме у него появлялись чужие люди, докладывал об этом начальству. Все остальное было, конечно, делом техники. Других представителей уголовной преступности я не знал, пока не посадили Вовку Чурбакова. Кажется, его посадили тоже за кражу. Все в то время у неблагополучных людей выходило точно по «Джентльменам удачи» — украл, выпил, в тюрьму.

Достопримечательностью Панфилово являлись два дружка — Валя Аверин и Слава Якушев. Оба были спортсменами, оба играли в футбол. Валя Аверин был волосат, неимоверно силен, а потому плечист и приземист. Естественным казалось, что он играет в защите колхозной команды. Слава Якушев выглядел артистично, ходил в лакированных туфлях, выставляя вперед грудь и отводя в стороны руки. Он и в футболе старался блистать, а потому всегда лез в нападение. Вдвоем они были способны разогнать половину Панфилово. Однажды так и случилось. Чигули (как называли учащихся СПТУ) затеяли очередную свару из тех, что позднее стали называть разборками. И вот эту визжащую, рычащую, как банда бандерлогов, толпу вынесло на Аверина и Якушева, которые мирно обсуждали свои дела. Это чигули хотели подраться, а Аверин и Якушев хотели продолжить разговор. Потому, наверное, драки и не получилось — выломав по секции забора каждый, Аверин и Якушев гнали их вдоль улицы. На следующий день все это стало легендой, которая все обрастала разными деталями, пока не превратилась в деревенский миф.

Валя Аверин был глуховат и иногда не слышал, что ему говорят. Этим пользовались различные наглецы. Сделав приветливую морду и потрясая приветственно рукой, наглец обычно негромко говорил:

— Валя — дурак!

— Привет, привет, — отзывался Аверин, ответно помахивая могучей лапой, и двигался дальше своей дорогой.

С ним было связано немало забавных историй. Однажды в один из морозных февральских дней Валя по своему обыкновению блаженствовал на краю проруби, подставляя лохматую грудь морозному ласковому ветерку. Случайный прохожий, двигавшийся по плотине, заметил голое тело на льду и перепугался, что кого-то раздели. Однако едва он приблизился к замерзшему человеку, тот неожиданно пошевелился и сел. Нервы прохожего не выдержали, и он грянулся в спасительный обморок. Вале Аверину пришлось прервать свой отдых и нести человека в больницу. Бежать босым по снегу ему пришлось около двух километров, и это произвело неизгладимое впечатление на всех случайных зрителей, которые, не видя аверинского лица, посчитали, что наблюдали похищение неизвестного снежным человеком. Пересудов было не на одну неделю.

И еще одна история. Валя Аверин копал могилки на Амовском бугре. Там находилось кладбище. Помирало людей тогда не слишком много, время было хорошее, а в хорошее время помирать грех или просто не хочется, вот Валя и копал свои могилки, что называется, впрок. К работе он подходил увлеченно и пропусков не допускал даже в выходные дни.

Однажды откуда-то, быть может, даже из Москвы, приехали родственники одного из покойников, долго и тщетно бродили по кладбищу и искали могилку родственника. Наконец, один из приезжих в сердцах вскричал: «Да где же она все-таки есть, Ванькина могила?» Откуда-то из-под земли трубно спросили: «Коломийцева, что ли? Так она прямо у забора на втором участке!» Спринтерской скорости родственников, покидавших кладбище, мог бы позавидовать и Борзов. У одного из родственников даже случился инфаркт. А вылезший из свежевыкопанной могилы Валя Аверин никак не мог взять в толк, чего мужики убегают?

У каждого поселка есть своя история. Пусть даже этот поселок заброшен среди веков и пространств. История начинается там, где живет хоть один подверженный старости человек.

В Панфилово был свой генерал. Когда-то он воевал, потом его репрессировали, потом выпустили на свободу, потом опять репрессировали и вновь пришло время, когда его отпустили. Сколько можно пробовать стальную проволоку на излом? В последний раз его освободили подчистую и даже разрешили носить генеральскую форму. Остаток жизни он занимался тем, что тратил свою пенсию на пиво и водку, и очень часто его видели лежащим в генеральской форме у пивного ларька. Странно, наш народ обычно очень смешлив и любит пообсуждать человеческие недостатки. Но над генералом не смеялись, и никто его не осуждал. Более того, мужики его поднимали и отводили домой. Понимали они, что даже сталь выдерживает далеко не все. Для генерала было бы лучше сгореть в огне войны или утонуть в болоте лагеря. Но он выжил. Только вот сломался. Кто его осудит, товарищи и господа? Только не я.

Жизнь человеческая состоит из любви и ненависти. История — это воспоминания о прошлой любви и ненависти. И горе миру, в котором ненависти больше, чем любви.

Все мы — кто жил до нас, кто живет сейчас, или будет жить когда-то — все мы похожи на метеоры, врывающиеся в земную синеву из черных звездных пространств. Сгорая, мы оставляем за собой короткий быстро гаснущий след, еще чаще исчезаем бесследно. Кто мы на этой Земле? Мы — фантастические рыбы. Во тьме, близ Млечного Пути, мерцают исполинские тени богов, вылавливающих наши души.

В гибком зеркале природы

Звезды — невод, рыбы — мы,

Боги — призраки у тьмы!

В. Хлебников

Остановимся, чтобы отдышаться.

Был долгий день, полный биения пульса в крови, день, похожий на трепет воробьиного сердца, на порхающего мотылька свечи в протянутой сквозняком комнате.

Близится время тьмы.

Ради чего и зачем случилось чудо, которое называют жизнью?

Невероятно помыслить, но поколение за поколением мы ложимся в землю, и весь смысл нашего существования в этом мире состоял в том, чтобы продолжить род и увеличить число человеческих ошибок, являющихся основанием для всех изменений в человеке ли, в обществе, или самой системе непостижимого нам мироздания. Хочется понять, чем мы отличаемся от жухнущей осенью травы, от тающего весной снега, от гаснущих в Вечности звезд? Чем мы отличаемся от окружающей нас пустоты?

С криком ожидания врываемся мы в мир. Уходим из него успокоенными и уставшими. Разочаровавшиеся в свете звёзды — вот что мы есть. Звёзды, уставшие светить.

Ребенок похож на кокон, обещающий яркокрылого махаона. Приходит время, и из кокона вылетает бледная капустница разочарования. Не помню, кто это сказал. Важно, что однажды это кем-то уже было сказано. Повторение чужого, если ты приходишь к нему сам, всегда означает, что ты на верном пути. Даже если следуешь заблуждениям.

Детство — это поле, полное многообещающих зеленых ростков. Где черта, за которой дети меняются и становятся похожими на взрослых? В детстве мы все художники, обещающие фантастические картины. Почему, вырастая, мы превращаемся в заурядных маляров? Что происходит с нами? Что происходит с миром? Почему мы становимся несбывшимися обещаниями?

Я не философ, живущий категориями вечности. Я знаю, что я смертен, и я знаю, что однажды умру. Мысль эта не вызывает во мне животного страха. Чего бояться пылинке, которую гонит смерч? Все реже хочется заглядывать в бездонную глубину будущего. Все чаще хочется вспоминать. Смерть — это черта, которая отделяет еще неслучившееся от уже невозможного. Она не страшна. За последней чертой нет ничего кроме пустоты. Это последняя наша боль. Где тот горизонт, к которому стремится моя душа? Чем мне заплатить за прожитые дни на Земле? Кто мне оплатит прожитое мной время.

Вспоминается, как умирал мой дед. Он ничего не ел, целыми днями лежал на постели, глядя в угол, где темнела икона. Иногда он вспоминал. Слушая эти воспоминания, я узнавал новое из жизни своей семьи. Мутные глаза деда, потерявшие блеск жизни, были спокойны и равнодушны. Дед уже устал жить. Он пережил три войны, индустриализацию, коллективизацию, послевоенную разруху и семейную жизнь. Удивительно ли, что душа его стремилась к каким-то неведомым заоблачным рубежам. А я донимал его земными желаниями и все спрашивал, чего ему хочется. Деду ничего не хотелось, он попросил сварить уху, но съел всего две ложки, потом захотел узвару (так назывался компот из сушеных груш-черномясок), но сделал всего два глотка. Потом он вдруг потребовал коньяку. Было смутное время. Горбачев боролся с пьянством и алкоголизмом. Как всегда это приводило к противоположному результату. Люди гнали брагу и самогон, а на фабричном спиртном наживались продавцы, чье положение в обществе вдруг поднялось до немыслимых звездных высот. Выше них были только борцы с хищениями социалистической собственности, к клану которых я тогда принадлежал, от них можно было ждать всяческих неприятностей.

Тогда еще не начали фальсифицировать спиртные напитки, шустрых кавказцев в городе было мало, а доморощенные жулики пока только раскачивались, поэтому коньяк, который я принес, был превосходен.

«Всклянь!» — слабым голосом приказал дед, и я налил стакан до краев. Мы выпили. Глаза деда начали медленно оживать. В них появился блеск. Ну конечно, он не был таким, как у искателей приключений или похотливых мужиков, но все же он, этот блеск, говорил о жизни. «Дурак, — грустно сказал дед, — я же помирать собрался, а ты меня обратно тянешь». Странно было слушать его. В то время я ничего не понимал о жизни, я даже не представлял, что человеку может не хотеться жить.

Усталость человеческой души сродни усталости металла — и то, и другое всегда вызвано житейскими напрягами, рождающимися из проблем, которые невозможно разрешить. Трещины души говорят о неисправности окружающего мира.

Жизнь похожа на кросс по пересеченной местности: преодолев необязательные препятствия, ты рвешь ленточку финиша и только потом начинаешь понимать, что смысл заключался именно в самом беге, в самом преодолении препятствий и пространств, а не в медленном движении за финишной чертой. Смысл был в рваном дыхании бега, а не в привычных движениях щек музыканта, играющего человеку последнюю мелодию.

Отдышись. Все равно ты уже опоздал. Раскрой черную книгу и найди на ощупь слова: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

Обидно уходить. Мы все неповторимы, как песчинки в пустыне, как капли в океане, звезды в небе, дождинки, из которых состоит радуга. С нашим уходом мир становится бледнее на единицу погасшей человеческой души. Обидно уходить. Но мы уходим. Подобно всем, кто жил до нас, мы осыплемся осенней листвой в теплые ладони Вечности. Был долгий день, полный счастливых и горестных минут, ты прожил его, до последней секунды не понимая, что тебе предстоит потерять. Кто ты? Одинокий бегун, приближающийся к неизбежному финишу? Заблудившийся во тьме всадник? Ребенок, научившийся ненужному ремеслу и разучившийся творить чудеса? Ответа нет, но есть кладбищенская трава, которая знает все.

Мне много кого приходилось хоронить. Быть может, это правильно. Для того чтобы многих хоронить, надо жить долго. Хотя бы дольше тех, кого ты хоронишь. Дети должны хоронить родителей. Только так — а не наоборот. Эти слова я сказал Жене Лукину почти через тридцать лет после смерти деда, после того, как умер мой отец, в день, когда мы хоронили мать Жени Лукина. Она была драматической актрисой. Я не помню ее ролей, возможно, что я видел ее в каком-то спектакле семидесятых годов. Но я видел ее фотографию, она была красивой, как и подобает актрисе. И еще она была смешливой. На фотографии это угадывается с трудом, но красота видна каждому. Можно позавидовать ее мужу, который стал ее властелином и отцом Жени Лукина. Она была доброй.

Когда в роскошном гробу закапывали в землю желтую тень той, что когда-то была красивой актрисой, я вдруг вспомнил — sic transit gloria mundi! (так проходит мирская слава. — лат.) Ну да, сик транзит глория мунди! Кому нужен перевод?! Сик транзит, дамы и господа, сик транзит! Приходит время, и тот, кто казался незыблемым и обязательным в этом мире, оказывается беспомощным и ненужным. Сик транзит! Несостоятельна слава. Тень, которую закапывают в землю, ничем уже не похожа на человека, с которым связывают земное бытие. Нет живого человека, есть всего лишь тень, глупая тень, которая так же отстранена от его мертвого тела, как женщина, которая значилась невестой мужчины, но — черт ее побери! — так и не стала женой.

Хороня родственников, друзей и товарищей, ты хоронишь частичку самого себя. Впервые я это почувствовал, когда в Калаче мы хоронили Сергея Петровича Гладышева — моего бывшего начальника, когда я работал в убойном отделе городского уголовного розыска. Он был хорошим товарищем, с ним связано многое, хотя наша дружба оказалась короткой. Вот что интересно — иногда люди, кометой промелькнувшие в твоей жизни, оставляют в ней более яркий след, нежели те, с кем ты шел по жизни рядом много лет. И дело не в том, что мы с ним раскрыли несколько убийств и вместе переживали обязательную несправедливость начальства. «Зря ты уходишь, — сказал он, когда я собрался на пенсию. — Самые перспективы открываются». Он ошибся. Я остался. Ушел он. И перспективы, которые его так манили, тоже остались. Только уже для других. И когда черный рот могилы до краев наполнился глиной и землей, когда над свежим холмиком вырос деревянный крест, вокруг которого положили непростительно обязательные венки, я вдруг почувствовал сожаление и тоску. Прошлое ушло, все, что было связано с этим человеком, отныне для меня осталось лишь в памяти.

Потом я похоронил Николая Мигрина — фаната от уголовного розыска. И опять вместе с ним ушла частица моей души. Ведь душа и в самом деле складывается не только из отношений к самому себе, она складывается из взаимоотношений с другими людьми и всем остальным миром. Теряя кого-то из знакомых, ты становишься беднее на единичку его души. И это невосполнимые потери. Быть может, наше старение и есть следствие душевных потерь. Эрозия души, ветер времени разъедает человеческие души до тех пор, пока от них не остается чернозем, не слишком пригодный для прошлой жизни, но необходимый для того, чтобы появились всходы новых.

Но, братцы мои, каждому хочется остаться!

Подобно всему существующему во Вселенной, мы проходим весну рождения, лето любви и работы, осень увядания и зиму смерти. Пусть обрести бессмертие суждено лишь духу немногих, каждому хочется остаться. Оттого мы так верим в загробный мир, оттого мы пытаемся продлить свое существование на Земле, оттого мы совершаем немыслимые поступки, стараясь хоть ими остаться в памяти тех, кто будет жить после нас.

Не хочется думать, что смысл нашего существования заключается во временных координатах, обозначенных датами на памятниках, к которым вначале приходят часто, потом раз в год, потом все реже и реже, и наконец дают зарасти могилам неистребимой и воистину бессмертной кладбищенской травой. Место, где все равны, — бездомная старушка, уснувшая под земляным холмом, цыганский барон, задыхающийся под тяжестью собственного памятника, отлитого из бронзы, похороненный с королевскими почестями вор в законе, чиновник, закрывшийся гранитной плитой, — у праха нет отличия перед землей, пришедшие из праха, однажды мы возвращаемся в него.

Нагими и слабыми приходим мы в мир, нагими и немощными его покидаем, даже то, что когда-то принадлежало исключительно нам, с нашей смертью начинает принадлежать другим. Любая человеческая жизнь неразрывно связана с рождениями и смертями. Но все-таки в ней есть нечто такое, что наполняет жизнь смыслом, и это нечто с собой не унести, даже когда приходит время уходить.

С собой не унести…

Кажется, ты еще бодро идешь вперед, что грудь твоя полна воздуха, что дорога впереди значительнее длиннее оставшейся за спиной. Мой друг, это всего лишь обманчивое впечатление. И всего, что было, с собой не унести. Не унести апрельских ручьев, похожих на вздувшиеся жилы земли, радостного гвалта грачей на чернеющих полях, чистоты родниковой донской воды, где в зарослях туманно колышущихся водорослей высверкивают ждущие своего стремительного часа торпеды щук, песчаных пляжей, лениво уходящих в теплую воду, в которой вьется бесчисленное поголовье мальков, зеркально повторяющих стада комаров над водой. Не унести вечерних лугов, спелых звезд и луны, выгнувшейся над горбатым черным стогом пахучей травы, в запахе которой смешались ароматы клевера и мяты, душицы и зверобоя, полыни и иван-чая, не унести ночных костров, в которых запекалась картошка. Не унести с собой зимнего одиночества, отражающегося в причудливых морозных узорах на обжигающе холодном стекле, новогодних сверкающих елей, украшенных волшебными разноцветными шарами, хрустящих сугробов и белого дыма, встающего по утрам над заиндевевшими домами. Не унести радости и тоски, прочитанных однажды книг, друзей, любимых, родных, — всего того, что окружало тебя, составляя загадочную и непостижимую галактику души.

Уходя, мы навсегда оставляем этот мир в наследство потомкам. Нагими мы приходим в мир и нищими его покидаем, даже то, что принадлежало нам и только нам, остается другим.

Но навсегда забираем с собой горечь разочарования, с которым его покидаем. Это единственное, что мы уносим…

Каждому хочется остаться. Не уйти в царство шепчущих теней, а остаться среди живущих. Вся человеческая жизнь есть не что иное, как попытка утвердить себя в будущем.

Бабочки дней улетают

и в руках остаются

одни очертания бегства…

X. Р. Хименес

Вот на фотографии я — юный, батник нараспашку, мир впереди и уверенность во взгляде, и лицо еще чисто от морщин, и белые звезды еще не усыпали волосы.

Я взошел на корабль, чтобы совершить плавание. Где горизонт, к которому стремится моя душа? Туман. Суета сует, и на вопросы мои нет ответов. Страшно и заманчиво подумать, что случайный толчок несбыточного мог сделать мою жизнь совершенно иной, не похожей на прожитую. Страшно и заманчиво подумать, что всего одно мгновение, прожитое мною иначе, могло навсегда изменить всю мою короткую вечность.

Память постоянно проигрывает варианты. Сожаление о несбывшемся — это вечный вариант безнадежного побега из реальности.

Есть Книга, которую мы читаем всю жизнь. Нет, это не Библия; религия — это рак души, она паразитирует на человеческой вере и надежде. Вечная Книга — это наша память. Моя жизнь, как жизнь любого человека, есть сцепление миллионов случайностей. Память — это рукопись, которую, как правило, приходится читать только автору. Наши воспоминания — кораблики, плывущие из нашего прошлого в наше настоящее. Векторное производное нашей души.

Дни были бесконечны, и ночи были коротки, словно полет пули. Теперь все иначе: недели свистят неразличимыми осколками, а ночи вообще незаметны; и жизнь все ускоряется, ускоряется так, что понимаешь — этому ускорению нет предела. Но он все-таки есть — последняя черта, за которой будут подведены итоги всем спорам, та, за которой мы поймем, есть ли там что-нибудь кроме тлена и темноты. Гроб — это обитая бархатом или кумачом дверь вечности, в которую предстоит стучаться моей душе, — с каждым днем все ближе.

За годы работы в милиции я привык к виду смерти. Рано или поздно привыкаешь ко всему. То, что когда-то было страдающим человеком, для меня представляло объект преступления, абсолютно не соотносимый с погибшей человеческой душой. Страшные изменения духа, но не окончательное одичание — судмедэксперты относятся к телу, как к объекту исследования. В морге тела свалены кучами, и каждое из них ждет вскрытия для выяснения, каким образом была освобождена от плоти человеческая душа.

В морге всегда витал приторный сладкий запах тления и формалина, но патологоанатомы запаха не чувствовали. Они пили водку и закусывали ее колбасой. Поначалу мне казалось невозможным закусывать в морге, душа не принимала ничего, кроме соленого огурца. Постепенно я привык. Быть может, в постоянном привыкании к гнусным реалиям жизни и заключается деградация души?

И еще раз о смерти деда. Перед смертью дед уже не вставал, когда приходилось поднимать его, то мы с отцом с трудом ворочали тяжелое непослушное тело вдвоем. Потом дед умер, и я пришел за ним в морг. Из холодильника до гроба его нес я, завернув холодное стылое тело в одеяло. И что же? Оно было удивительно легким, словно со смертью дед отринул все тяжелое, что ему досталось в жизни — Гражданскую, финскую и Отечественную войну, плен, послевоенную колхозную разруху, горбом доставшийся и проданный за бесценок дом, все разочарования, накопленные при жизни. Быть может, попы все-таки правы, и тело деда стало легче на величину его души? Всё перепуталось в мире, и порой смерть становится горьким лекарством от одиночества и тоски.

Да что мы о грустном!

Вспоминаю начальные классы. Учились мы вдали от основной школы в одноэтажном здании бывшего райисполкома, состоящего из двух крыльев. В одном крыле шумели классы, в другом тихо жили интернатские — дети из близлежащих хуторов, в которых не было школ. Понятное дело, каждый день за несколько километров не наездишься.

Интересно, но пусть прошло много лет, я все-таки помню значительное число одноклассников.

Среди них Толька Никон и Славка Халупняк, Валя Ребрина и Валя Филатова, мой дружок Васька Ледовский и Саня Самсонов, и первая любовь Валя Павелко, из-за которой в четвертом классе мы с Никоном не раз сходились на кулачках, и бледная отличница Валя Звонова, утонувший гораздо позже при спасении брата Генка Коробов, незаметный Саша Четверкин, дружки Вова Земляков и Саня Карпов, и неистовый Валерка Каехтин, про которого я уже говорил, и жившая с ним рядом Лида Минаева, которая чем-то походила на медвежонка, томная и плавная Людка Голынская, жесткая, как придорожная трава, Любка Сизова, пришедший чуть позже второгодник Вовка Чурбаков, знаменитый Шкурин, который принес в класс настоящие боксерские перчатки и научил меня драться. Еще я помню могучую Аню Селиванову, которая занималась боксом вместе с нами и однажды нокаутировала Валерку Каехтина. Уже в более поздние годы она прославилась тем, что ее попытался изнасиловать какой-то чудак в парке перед киноплощадкой. Народ быстро собрался на неистовые женские крики о помощи и увидел, как Анна, сидя верхом на бесчувственном уже мужике, награждает его ударами по посиневшей морде и зовет на помощь. Какой-то сердобольный мужик из толпы сказал: «Так чего ж ты на помощь зовешь, деваха? Совсем его, что ли, добить?»

Детство состояло из нескончаемых «Трех мушкетеров», футбола, фантастики, легкой влюбленности, дружбы и недружбы, рыбалки, драк и всего остального, что постепенно делало нас людьми.

Если я кого-то не вспомнил, простите меня. Память человеческая и без того слаба, а с каждым годом она подводит меня все больше и больше. Каждый из этих людей внес что-то свое в понимание мною мира и обстоятельств, в которых мы жили.

Мы жили довольно дружно. Стычки с Никоном из-за Вальки Павелко не в счет, все равно наши усилия остались безрезультатными, да и не могли они быть иными по причине малолетства.

Но все-таки! Да что там говорить, приятно вспомнить!

Иногда напротив железнодорожной станции останавливался вагон-клуб, призванный нести культуру в массы. Днем за пятачок там показывали детские фильмы и мультяшки про Самоделкина и Незнайку. Мы стояли в очереди, зажав пятачки в потных ладошках, а потом задыхались в узком душном вагоне, впиваясь взглядами в маленький экран, на котором демонстрировалось очередное чудо — например, какой-то литовский фильм, кажется, он назывался «Чертова мельница». В этом фильме флегматичные прибалтийские привидения носили головы под мышкой и пугали честных селян. И еще мне там довелось посмотреть цветной фильм «Тайна двух океанов». Помнится, мы все были под впечатлением. Через некоторое время я прочитал роман Адамова и поразился тому, как выхолощена в фильме книга.

До сих пор хочется еще раз посмотреть «Планету бурь» и конечно же «Алые паруса», «Человек-амфибия» с прекрасной Анастасией Вертинской в роли Ассоль. Странное дело, я относился к поколению, которое уже ничего не знало о знаменитом Пьеро-Вертинском. Для меня он так и остался не шансонье, а просто отцом несравненной Анастасии, в которую я был влюблен до седьмого класса, прекрасно осознавая всю безнадежность своей влюбленности.

Ее сестра Марианна тоже была красивой. Но это была просто красота, а в Анастасии жило ощущение чуда, словно ты вышел на балкон и увидел медленно плывущее НЛО, с которого тебе приветливо машут руками инопланетяне.

Кроме этого был Дом культуры, но там вечером дежурили милиционеры, которые следили за тем, чтобы пацаны не попадали на вечерние сеансы. Невозможность посещать вечерние сеансы мы компенсировали летом, когда открывалась киноплощадка. Из всех фильмов, которые там показывали, я запомнил «Подвиги Геракла» с югославским культуристом в роли Геракла. Он был бугрист от мышц, а потому ему не надо было играть, достаточно было напрячь бицепсы и трицепсы. Кроме того, частенько шли «Парижские тайны» с неподражаемым Жаном Маре — кумиром девочек шестидесятых годов. Он выглядел мужественно, этот красавец с волевым подбородком, уже став взрослым, я был шокирован, узнав, что во Франции он долгое время был председателем французского общества гомосексуалистов. Вот еще один довод против всеобщей и всеохватывающей гласности — узнавая что-то новое о своих кумирах, порою начинаешь испытывать презрение к миру. Лучше было бы оставаться в неведении и знать, что, например, Параджанова ценят за то, что он снял в своей киножизни, а Жана Маре за его великолепные роли, а не за мускулистый и крепкий зад.

Впрочем, мое мнение, как мнение всякого гетеросексуала, является субъективным. Менять я его не хочу, однако и навязывать никому не собираюсь. Еще один раз меня поразил Сэмюель Дилэни. Этот негр с грустными глазами, писавший великолепную фантастику… Черт, ну что же они все? Обидно за мужиков. Да и за женщин тоже. Теперь я понимаю, почему у него грустные глаза. Не те прелести мужик ценит, оттого и тоска.

Я всегда считал, что все зависит от точки отсчета. Вот, например, толстенный роман «Звездоплаватели» Г. Мартынова. В начале шестидесятых, когда никто толком не знал, как монтируются, а тем более делаются космические корабли, книга читалась взахлеб. Вероятно, возраст тоже был тому виною. Я перечитал ее уже в зрелом возрасте — и что же? Осталось ощущение наивной провинциальности. Все это соперничество с американцами и полеты в качестве соревнования двух социальных систем не вызвали у меня доверия. Страницы же, посвященные жителям Венеры, и сейчас читаются хорошо.

Изменилась точка отсчета, а с ней и отношение к роману. Но, черт возьми, уже в том же тридцатипятилетнем возрасте я увидел Анастасию в фильме «Безымянная звезда» все с тем же Михаилом Козаковым в качестве мужа, и сердце защемило от тоски и несбыточности детской мечты о необыкновенной любви. Впрочем, это ощущение, видимо, тоже родилось из-за точки отсчета. Фильмы детства тому способствовали.

В конце концов, все наши мечты — это все те же гриновские «Алые паруса», которых мы никогда не дождемся. Значит, будем проживать нашу жизнь, как и положено обывателю, — ее размеренный ход нарушит лишь безвременная или долгожданная смерть.

Между прочим, обыватель — это совсем не обидное определение человека, как я думал в детстве. Обыватель — просто человек, проживший обыденно обычную жизнь, занимавшийся своим дело, народивший детей, посадивший и взрастивший дерево, стачавший пару башмаков или, на худой конец, написавший книгу.

Куда страшнее мещанин, сделавший использование благ жизни самоцелью. Вот у него стремления так стремления, и стремления эти страшны, потому что достижению этих благ мещанин посвящает всю свою жизнь, и при этом нет таких средств и методов, которые бы его отпугнули. Видимо, потому среди мещан так много маргиналов. Маргинал — это чаще всего мещанин, который при движении к своей цели потерпел поражение и был отброшен в задние ряды. Мы — обыватели. Мы просто живем, как живет трава. Мы строим дома, пишем книги, пашем землю, ловим воров и убийц, охраняем свою планету от зла, любим и ненавидим, радуемся и грустим, оставаясь все тем же черноземом, на котором взрастет будущее.

Во втором классе наше семейство отправилось к бабе Саше в Вологодскую область. Родители отца были у меня перед глазами. Родителей матери я не знал. Баба Саша жила в деревне Андронцево в нескольких десятках километров от самой Вологды. Тогда я еще не знал, что бабушка мне не родная, родная уже умерла. Как и мой дед. А эта была мачехой, которая навсегда осталась с детьми любимого человека, каждого из них воспитала и каждого довела до ума. Мама как-то признавалась, что вкус мороженого и шоколадных конфет она узнала уже после замужества. Это и понятно, откуда в Андронцево, где не было ни одного магазина, взяться шоколадным конфетам или мороженому?

Мы ехали через Москву с ее обязательным эскимо, зоопарком и не менее обязательной суматохой. В зоопарке я почему-то запомнил змей в стеклянных ящиках, пони, на котором каталась детвора, и задумчиво курящего шимпанзе.

Вологда потрясла меня обилием церковных куполов, рекой с одноименным названием, которая протекала через город, и мостом через эту реку. Мост был выстроен на восьмисотлетие Вологды. Под ним громоздились плоты из строевого леса.

В Андронцево мы добирались на грузовой машине, сидя на гробе, который везли для похорон какого-то человека. Помню, что ехали через брод. Машина, разбрызгивая фонтаны воды, устремилась на берег, и вскоре нас высадили на лугу с удивительно низкой и яркой травой. Впереди было несколько деревянных домов. Это и было Андронцево. К тому времени в деревне осталось всего несколько человек. Бабушка Саша жила одна, в странном и непривычном для нас доме, разделенном на две части. В одной из них жила бабушка, в другой жевала траву и печально вздыхала корова. Ночью, когда приходилось пойти по нужде, эти вздохи внушали мистический ужас. Хотелось забиться на полати и накрыться одеялом с головой. В огороде стояли ульи, к которым то и дело возвращались тяжело нагруженные пчелы. У соседей топилась банька по-черному. Роль нагревателя играли раскаленные камни. В такой баньке парились с веником, а потом обливались холодной водой. Когда отец меня облил впервые, я закричал от ужаса.

Чуть ниже текла маленькая лесная речка, которая называлась Синдошкой. Перед деревней она делала поворот, и на повороте образовался омут, в котором ловили рыбу. Красноперку здесь называли сорогой, щука и окунь своего названия не поменяли. Рядом с деревней посередине реки чернел камень, на котором мы с сестрой любили загорать. С этого камня я безуспешно ловил уклейку — рыбки объедали наживку прежде, чем я ухитрялся вытащить хоть одну из воды.

За рекой темнел лес, смешанный, поросший мхом и папоротником, сюда мы ходили собирать грибы. Удивительно синим казалось небо.

Лица бабушки Саши я совершенно не помню. Примус, на котором мы жарили ленивых карасей, которых ловили в близлежащем пруду, помню хорошо, зеленовато-красную с белыми проплешинами и удивительно пахучую землянику помню хорошо. Муравейник около тропинки, ведущей к речке Вологде, помню. А вот лица бабушки не помню. Помню, как бабушка Саша брезгливо щурилась на карасей и называла их лягушками. Рыбой назывались только те чешуйчатые скользкие существа, которые жили в проточной воде реки. Помню морщинистые щеки и седые волосы, а еще резиновые сапоги, в которых она ходила. От бабушки Саши в памяти осталось лишь ощущение старости.

Странная человеческая память — она выхватывает из прошлого второстепенные детали, оставляя в тени главное. Наверное, это происходит потому, что с второстепенными деталями легче философствовать. Мысль — это неуловимая серебряная уклейка в реке, блеснув, она исчезает.

До четвертого класса жизнь моя протекала без особых потрясений.

Я ходил в школу, играл с друзьями в мушкетеров, ездил на рыбалку, большей частью конечно же неудачно. И еще я читал. Жизнь того времени неразрывно была связана с книгой. О, благословенные детворой «Каллисто» и «Каллистяне» Г. Мартынова! И еще я открывал для себя «Путь на Амальтею» и «Страну Багровых туч» братьев Стругацких, холодную и прекрасную, как ювелирное изделие, «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова, в мою жизнь вошли Альтов и Журавлева, Днепров и Сапарин, Варшавский и Аматуни с его «Тайной Пито-Као», ну конечно же Виталий Мелентьев с его повестью «Тридцать третье марта», рассудительный и имевший определенный литературный дар, но такой пресный Немцов, Томан с его шпионскими и антивоенными памфлетами, я познакомился с Думчевым из «Страны дремучих трав» Владимира Брагина, восхищался «Человеком-лучом» Михаила Ляшенко. Нет, удивительные книги рождались в шестидесятые годы! Я бродил ночами по планете Видящих Суть Вещей, думал о горовском мальчике, восторгался угрюмым Быковым, а впереди была Пандора, чудовищная Волна на планете Радуга и уже бродили по Вселенной загадочные Странники. Казалось, что до светлого завтрашнего дня, каким он был описан братьями Стругацкими в повести «Возвращение» подать рукой. Уж мы-то до него обязательно доживем, до этого мира Светлого Полудня. Да что там доживем, мы еще поживем в нем, обязательно поживем!

Была уверенность во всемогуществе техники и людей. Верилось, что до Марса уже рукой подать, а на Луне в ближайшие десятилетия будут построены базы землян.

Утверждают космонавты и мечтатели,

Что на Марсе будут яблони цвести…

О. Бердник

Это из фильма «Мечте навстречу». В это верилось и с этим гораздо спокойней жилось.

Жизнь мне портил лишь Пашка Щербаков по прозвищу Пахланя. Он меня за что-то невзлюбил, а может, ему просто нравилось издеваться над беззащитным, и именно потому он ловил меня где только возможно и бил. Робкие попытки дать ему сдачи поначалу не имели успеха. Он был просто сильнее. Но в четвертом классе я ему дал! Я бил его, пока он не упал. А когда Пахланя упал, я взял камень и стал бить его камнем по голове, пока кто-то не закричал: «Робя! Это же зверь! Он же его убьет!» и не позвал мою сестру, которая тогда училась в девятом классе. Наташа оттащила меня от Пашки и правильно сделала, в противном случае я бы его убил, слепо и безрассудно мстя ему за все унижения, которые он мне причинил в течение трех с половиной лет. Но он остался жить и даже удары камнем по голове ему пошли на пользу — Пахланя резко поумнел и больше уже не приставал ко мне со своими глупостями.

Нет, еще до этого боя, который, возможно, определил мою будущую жизнь, я частенько дрался, но не для того, чтобы обрести уверенность в себе. Не надо стремиться быть сильнее других, но всегда надо уметь давать отпор тому, кто стремится к силе. Чувство уверенности рождается из ощущения победы, в противном случае мы всегда имели бы дело лишь с неудачниками.

Через двадцать лет я случайно встретил его в городе на трамвайной остановке. Пахланя увидел меня и узнал, в его глазах явственно ожил страх. А я, пожалуй, искренне был рад встрече с ним, он, мой враг и мучитель, побежденный мною в неравном бою, принес мне весточку из моего далекого прошлого.

Кстати, о сестре Наталье, которая разняла нас в тот памятный день. К тому времени она училась в девятом классе. Как у всякой красивой девчонки, у нее были поклонники, которые постоянно кружили вечерами около нашего дома, выясняли порой отношения между собой. До седьмого класса мы с ней постоянно дрались. Она была старшей, поэтому ей хотелось, чтобы я признавал ее авторитет, мне же этого делать совершенно не хотелось. Поэтому так часто случались конфликты, но это не мешало нам по большому счету любить друг друга, и наши разногласия и конфликты не мешали объединяться против родителей, когда они, по нашему мнению, допускали несправедливости в отношении нас. Тут уж мы действовали слаженно и дружно. В таких же отношениях находятся сейчас и мои дети. Я ловлю себя на том, что характерами и поведением мы очень похожи. Чему удивляться, ведь это мои дети.

По вечерам на скамейке перед домом слышались звонкий смех сестры и басовитое воркование. У нее был длинный нескладный горбоносый парень, которого звали Вовкой Волковым, ее одноклассник. Они дружили. Тогда это называлось именно так.

Я жил на станции Панфилово до шестого класса и учился в средней школе. Странное название — средняя школа. Школа, в которой учатся усредненные люди. Усредненным быть не хотелось. Эпоха развития личностей завершилась вместе с революцией. После тридцатых годов возобладал принцип — не высовываться. Даже актеры стремились к усредненности. Те, кто был личностью, являлись исключением.

Во время застоя усредненность стала обязательным правилом. Правило это душило, но оно было непреложным. Те, кто вылезал за среднюю черту, мог попасть под бритву тюрьмы или оглушающую булаву дурдома.

Черт побери! Спустя тридцать лет я вновь побывал на станции своего детства. И что же? Была весна. Люди все так же месили неподъемную грязь резиновыми сапогами. Многие из тех, кого я помнил, умерли, а живые стали хуже. Впрочем, я сам изменился. Наверное, не в лучшую сторону.

Стало ясно, что конец века, представлявшийся нам в детстве сверкающим и летающим, закончился в будничной житейской грязи.

Развалили страну пьяные идиоты, возжелавшие власти, прежние знамена сдали в музеи, над просторами моей бывшей Родины заполоскались разноцветные знамена, многочисленные друзья оказались по другую сторону границ. Я стал гражданином несуществующей страны, программа XXI съезда КПСС, обещавшая светлое будущее, стала полноценной фантазией, многое из того, что почиталось чистейшей фантастикой, буднично и незаметно вошло в жизнь человечества, а на станции Панфилово все осталось прежним. Строители светлого коммунистического будущего уныло создавали не менее светлое капиталистическое завтра.

И ничего не изменилось!

Вместо Ту-104 появились Ту-144, но мы-то мечтали о ракетопланах и экранолетах! Вместо круглой кабинки «Востока» в космосе — пока еще! — плывет округлая кабинка «Союза». Но мы-то мечтали о звездных кораблях! Атомную бомбу заменила нейтронная. Вместо десанта на Марс и Венеру мы высаживаем десанты в бывший советский город Грозный, кровь мешается с грязью и снегом, и в наших ребят стреляют бывшие первые секретари чеченских комсомольских организаций, которым, как и зажиревшим московским партократам, захотелось в князья. Появились видеомагнитофоны и компьютеры, но никогда уже не будет описанных в фантастике роботов. И с этим тоже надо как-то мириться. А все произошло потому, что не изменилась суть человека.

Вместо творца в душе многих и многих продолжал жить все тот же хапуга. И вот этот хапуга пришел к власти, захватил все, до чего только смог дотянуться, на долгие годы закуклил время и начал жиреть, подминая в людских душах романтику. На смену революции пришла не менее победоносная контрреволюция. Душа этого не принимает. Но приходится жить. Стреляются только неисправимые идеалисты. Когда тебе под пятьдесят, об идеализме смешно говорить.

Уходят романтики. Их место занимают прагматики. Идеалом постепенно становится сытость. Фантастика постепенно уступает свое место кровавому детективу. Мы пришли в будущее, еще не зная, что нас там ожидает далекое прошлое.

Грустно, читатель. Я чувствую себя, как в детстве, когда тебя манили конфеткой, а подсовывали горькое и невкусное лекарство. Не покидает чувство, что меня нагло и бессовестно обманули, показав на мгновение и спрятав в карман Будущее, к которому стремилась моя душа. Душа жаждала понедельника, который начинается в субботу, меня же подвели к луже, показали, как в ней отражаются звезды, и ткнули мордой в окружающую грязь, сказав, что это моя действительность и что мне предстоит жить именно в ней.

Кросс по пересеченной местности

Я был начитанным мальчиком. Даже успел прочитать хранящийся в тумбочке «Один день Ивана Денисовича» тогда незнакомого мне Солженицына. Правда о репрессиях постепенно проникала в мир. Появились первые люди оттуда. Однако вслух эту книгу еще не решались обсуждать. Отец давал ее своим знакомым. Возвращая книгу, они неопределенно говорили: «Да-а-а, было же такое!» Первый росток лагерной литературы. Правда была нужна, она была необходима нашему обществу, но из этой книги растут книги нынешней свободы — о ворах и законах зоны. Такие книги привнесли в нашу жизнь лагерную философию одиночек, постепенно заменяя «все, как один, умрем» осторожным «умри ты сегодня, а я завтра». Ядом была пропитана жизнь, яд вливался в наши головы через книги, все постепенно менялось, и не в лучшую сторону.

Процесс над Синявским и Даниэлем мне был знаком по газетам. Больше всего поражали выступления людей, говоривших, что книг Даниэля и Синявского они не читали, но гневно осуждают писателей за то, что они искажают советскую действительность и клевещут на нее. Мне безумно хотелось прочитать эти книги, чтобы попытаться все понять самому. Но прочитать было негде. Прошло время, мне в руки попали произведения охаянных в то время людей. И что же? Собственно, я не понял, что в этих книгах было страшного? Ну написали. Хорошо написали. Надо было печатать. От того, что люди это прочитали, мир не перевернулся бы. Мир перевернулся как раз из-за того, что написанное объявили запрещенным. Мир всегда меняется в худшую сторону, если жизнь начинают обкладывать различного рода запретами. За колючей проволокой все и всегда обязательно видят свободу. Никто не понимает того, что это всего лишь тот же самый мир, но по ту сторону забора. Если смотреть правде в глаза, то осужденный и охрана всегда живут за колючей проволокой, только каждый по свою сторону. Между прочим, до Синявского с Даниэлем был Тарсис. Здесь его сажали в дурдом, но и за рубежом быстро выяснилось, что это сумасшедший. «Голос Америки» сообщил, что Тарсис лечится в клинике у известного швейцарского психиатра. Мессии из психа не получилось.

Как было не поверить тому, что писалось в газетах? Мы тогда росли в доверии к печатному слову. В стране, которая семимильными шагами шла куда-то вперед, и не могло быть иначе. Вранье постепенно становилось нормой жизни. Воспринимали мы его как чистую правду. Вранье тоже было семимильным.

Обман… Мы все изолгались. Наш мир полон вранья. Включите телевизор и вы увидите, как очередной президент обещает бороться за всеобщее счастье и грозится лечь на рельсы, если эта борьба окажется неудачной. Многочисленные клипы до тошноты рекламируют абсолютно ненужные нам товары. Олигархи сулят облагодетельствовать народ, и это означает, что пора присматривать себе место на кладбище. Вместо Родины нам выдали ничего не значащие бумажки. Родину кто-то оставил себе. Вместо настоящей работы нам дали базар, и сказали, что это и есть работа, достойная пера фантастов.

Светка Федорова по телефону уверяет мужа, что ночевала у подруги, хотя всему отделу известно о ее интрижке с завотделом Михальским, деловитым кандидатом наук в роскошных очках и при нажитой умственным трудом лысине. Сам Михальский в очередной раз создает концерн «Три бабочки», клятвенно обещая обогатить всякого, кто вложит в бизнес хотя бы рубль. Остальные делают вид, что усердно трудятся, хотя все с нетерпением ждут вечера, чтобы распить уже запасенную водку, даже не подозревая, что вместо водки в бутылки залит поддельный суррогат. Сорванец и гроза первого «А» класса Вовик Булкин стирает в дневнике двойку, поставленную за полное незнание предмета. И даже бездомный пес Шарик делает вид, что спит, хотя на деле внимательно наблюдает за перемещениями по двору хозяйского кота Васьки.

Надоело. Хочется праздника для души. Праздник бывает чаще всего случайным, едешь по степи на велосипеде, вдруг пригорок, поворот, и — что это? — перед тобою поле тюльпанов. Желтые и красные тюльпаны делают серую степь фантастически красивой. Казаки называли тюльпаны лазоревыми цветами, а еще влюбленный казак обращался к любимой: «Светик мой лазоревый». Тем самым красота девушки и цветка уравнивались, и цветок и девушка освещали степь своей красотой.

Ходят кони над рекою…

Ю. Ким

Примерно после четвертого класса мы всей семьей поехали на Хопер. Там, близ станицы Зотовской на хуторе Покручинский до войны жила семья Сенякиных. Она была многочисленной, но я не помню, сколько детей росло в семье. Сам я знаю двоих — деда Василия и деда Илью. Странное пошло время — никто и ничего не помнит о своих предках. Забывчивое время — помнят обычно только то, что застали в жизни. Вообще, жизнь разделилась на «до семнадцатого года» и «после него». Революция прошлась шашкой по памяти, кровавя, она вырубила поколения прадедов.

Увидев Хопер, я сразу вспомнил, что рожден казаком. Это кто-то ведет свой род по матери, у нас род всегда просчитывался через мужиков. Мать была с далекой Вологды, но отец был казачьих кровей, поэтому я мог смело считать себя принадлежащим к загадочному казачеству, которое вырубалось революцией, двумя войнами, но было неистребимо и колюче, как степной осот.

Хопер был не очень широк. Вода текла чистая, прозрачная, мы пили ее из пригоршни. Она казалась сладкой. Берег был в корявых плачущих ветлах, росших из мелкого речного песка. На отмелях били малька щуки и окуня. У противоположного, слегка обрывистого берега отрывисто брал язь, красивая сильная рыба, которая, к моему огорчению, рвала тонкую леску.

Именно на Хопре отец научил меня плавать. Учил он просто — отплывал на лодке от берега и бросал меня в воду. Я начинал барахтаться и тонуть, чувствуя под собой засасывающую, словно пасть сома, глубину. После нескольких неудачных попыток, нахлебавшись речной воды, я незаметно для себя поплыл. Так и плыву до сих пор потихоньку. Барахтаюсь, сопротивляясь течению. С тех самых пор понял для себя главное — не плыви по течению, всегда выгребай против него. Не будешь выгребать против течения, река жизни тебя унесет.

Несет меня река.

Когда-то все кончится. Каждая речка впадает в свое море. Куда-то впадет после смерти моя душа?

В этот год в клубе показывали кинофильм «Человек-амфибия». Прекрасные съемки под водой, до боли всем знакомый сюжет, только немножечко осовремененный. И Козаков Михаил в роли Педро Зуриты хорош, об Анастасии Вертинской я уже говорил. Сразу заговорили фразами из кинофильма. Помнится, фразу Бальтазара «Что вы, дон Педро, это я вам должен кучу денег!» использовали и в дело, и не в дело. Сразу же зажила своей жизнью, обретая приблатненные акценты, песенка про «морского дьявола». И пусть кораллы в кинофильме были пластмассовыми, пусть подводная лодка казалась почти фанерной, кинофильм мы приняли. И печального Коренева в роли Ихтиандра, и все остальное…

А вокруг Панфилово не было ни рек, ни озер. Только пруды с желтоватой от глины водой. Хотелось на море. Но оно было недоступным, как пионерский лагерь «Артек». Это считалось, что «Артек» — здравница детворы всего мира. Легче горбатому было выправить свой горб, чем ученикам из Панфиловской средней школы попасть в Артек. Для нас существовали пионерские лагеря на Дону. Правила в них царили строгие, распорядок дня соблюдался жестко, и больше всего в пионерлагере боялись, чтобы мы не утонули при купании. Поэтому купаться нас водили в специальный «малешник» — большую деревянную коробку с высокими бортами. После купания нас пересчитывали поштучно.

Мать в Панфилово работала буфетчицей в чайной, тут продавали водку на разлив и еще пиво, поэтому всегда было полно мужиков. В чайной стояли круглые столики на шатких ножках. На столы бесплатно подавался хлеб, соль, перец и горчица. Иногда мы набирали хлеба и горчицы и отправлялись компанией воровать селедку из коптильного цеха. В этом заключалось еще одно чудо природы — до ближайшего моря тысячи километров, но в Панфилово существовал коптильный цех, в котором коптили исключительно сельдь и скумбрию. И то, и другое отличалось высокими вкусовыми качествами и пользовалось спросом у населения. Половина населения скумбрию и селедку покупала в магазинах, вторая половина предпочитала есть эти морские продукты на халяву. Недостачи, впрочем, никогда не было, поэтому состояние равновесия поддерживалось всегда. А с ржаным хлебом и горчицей скумбрия и селедка очень вкусны. Или мы в то время вели здоровый образ жизни и не страдали отсутствием аппетита?

Иногда мы ходили на Панфиловскую хлебопекарню. Боже, какой вкусный хлеб там пекли! Нам давали горячие сайки, и мы ели еще дымящийся хлеб, похрустывая великолепной поджаристой корочкой. Вкуснее всего есть этот хлеб с холодным молоком, поднятым из погреба, я так и делал. Хлеб моего детства…

Библиотек в Панфилово было три. Конечно, это была взрослая библиотека, потом детская библиотека, ну и конечно же школьная библиотека. Я был записан во все три. И во всех трех зарекомендовал себя самым ревностным читателем. Обычно на руки давали по две художественные книги. Я был исключением из общего правила, получая по карточкам сразу по стопке книг в каждой библиотеке, читал запоем. Сначала библиотекарши не верили, что можно так быстро читать, они устраивали мне экзамены, расспрашивая о содержании книг, потом перестали это делать, более того, я перешагнул возрастной ценз и начал брать Ремарка и Золя, Бальзака и Мопассана, Гюго и Жюль Верна, чьи многотомные собрания сочинений пылились на полках. В чтении я был неразборчив: читал Апулея и Петрония, тут же открывал дидактичного и нравоучительного Немцова, чтобы через несколько дней увлечься научно-популярной литературой. Интересен был Игорь Акимушкин, но не менее интересны Обручев и Ферсман, чьи научные труды зачем-то попали в сельскую библиотеку. Была такая «Библиотечка пионера», которая учила детишек различным самоделкам. Эти книги тоже интересовали меня, как интересовали детективы Овалова, Шейнина и Адамова. Но больше всего манила фантастика. Она сразу увлекла меня своей необычностью. Дома к тому времени стояли сборники «Золотой лотос» и «Альфа Эридана», еще был Ефремов, что-то из Беляева, роман Сибирцева «Сокровища кряжа Подлунного».

В библиотеках я нашел для себя многое. Во-первых, это были альманахи «Мир приключений». С первого по восьмой они были широки и высоки, совсем не похожи на кирпичики более поздних изданий. В альманахе печатались Стругацкие и Полещук, Казанцев, Бердник и Гансовский, Ляшенко и Мартынов. Потом появились Днепров, Мирер, Громова, всех трудно перечислить. Нет, ребята, это были звездные времена!

В детской библиотеке я нашел «Страну багровых туч» и «Возвращение» братьев Стругацких, потом в ленинградском сборнике «В мире фантастики и приключений» обнаружил «Путь на Амальтею», а в «Фантастике» за 1962 год удивительную повесть «Попытка к бегству», которая абсолютно не походила ни на что из прочитанного мной к тому моменту.

Ах, какие были времена!

В Доме пионеров хранились годовые подписки журналов «Смена», «Знание — сила» и «Техника — молодежи». И еще там были подшивки журнала «Волга», в котором ругали Владимира Высоцкого и Булата Окуджаву за отсутствие голосовых связок, будто это для песен самое главное. Как беспощадны и непримиримы были критики! Я читал и плевался. «Комиссары в пыльных шлемах» мне жутко нравились, как и «Надежды маленький оркестрик под управлением любви», а Высоцкий уже спел «На братских могилах» и «Штрафные батальоны». Впрочем, бог с ними, с критиками, которых уже никто не помнит, в то время как имена моих любимцев продолжают сверкать. И еще там были статьи о полузапрещенных «битлах». Нужна ли нам такая музыка? — вопрошали критики. Сомневался тот, кто слушал их песни тайком, а потому «битлам» завидовал. У меня же сомнений не было — «битлы» мне нравились, и их музыка мне была нужна. Но не это главное. Главное в другом. Сколько приятных минут я провел над подшивками журналов «Знание — сила» и «Техника — молодежи». В Доме пионеров я также обнаружил совершенно неизвестный мне журнал «Уральский следопыт». Спустя некоторое время он стал моей любовью на долгие годы.

Еще я брал книги у друзей. Про Халупняка я уже говорил, любителем фантастики был мой постоянный соперник Толька Никон. В те дни, когда вражда не разделяла нас, мы менялись и открывали друг другу книги. Никон дал мне прочитать роман Сафоновых «Внуки наших внуков», выпущенный «Молодой гвардией». У него же я брал роман Брагина «В стране дремучих трав».

На улице Рабочей стоял крохотный книжный магазин. Порывшись на его развалах, можно было обнаружить библиографические редкости. Запах книг притягивал меня сюда не меньше, чем в библиотеки. К тому же здесь можно было купить книгу, и она оставалась с тобой навсегда, библиотечную книгу рано или поздно надо было возвращать обратно.

В шестьдесят четвертом, поддавшись моему нытью, отец купил здесь роман Ивана Ефремова «Лезвие бритвы». Книга имела подзаголовок — роман приключений. Я и читал ее с этой точки зрения, только значительно позже понял, что Ефремов имел в виду приключения духа, а не тела.

Тогда еще я не был знаком с Ефремовым, но после «Лезвия бритвы» прочитал его повесть «Звездные корабли». Была она скучноватой. А потом мне открылся мир его «Туманности Андромеды». Роман показался холодным и стерильным, излишне торжественным. В таком мире жить не хотелось. Он был строг и отстранен, как икона в церкви. Наверное, идеологи партии решили так: коммунизм — это наша святыня, и нельзя позволить, чтобы ее лапали грязными руками. Стерильный холодный мир «Туманности Андромеды» подходил им как нельзя лучше. Из книги сделали икону. А ведь Ефремов создал великолепные романы «Великая дуга» и «Путешествие Баурджеда», у него была книга, похожая на гемму, — «На краю Ойкумены». Книги были наполнены жизнью, как она есть, и я восторженно проглотил эти книги, желая продолжения.

Что касается светлого будущего, то в повести Стругацких «Возвращение» оно выглядело привлекательнее. В таком мире хотелось жить, еще больше хотелось познакомиться и подружиться с живущими в этом мире людьми.

Книги формировали мое отношение к миру.

В тумбочке у отца хранился потертый синий «Декамерон». Это была запрещенная книга, мне ее не полагалось даже видеть, но кто может быть любопытней мальчишки, и могут ли от него быть тайны? Разумеется, что я нашел бессмертное творение итальянца Боккаччо и начал его читать. Передо мной предстал мир эротики и анекдота. И то, и другое меня уже весьма привлекало. Мы уже прошли через нескромные рассказы, подглядывания в деревянном туалете и в бане за женщинами, робкое лапанье девчонок в воде. Так вот, я сидел и читал в «Декамероне» новеллу о монахе Рустико, который учил некую Алибек загонять дьявола в ад. В это время пришел отец и, раздеваясь, спросил: «Чего читаешь?» Вместо ответа я показал ему обложку «Декамерона». «Хорошая книга», — рассеянно сказал отец и прошел в другую комнату, но тут же вернулся обратно. Вид у него был одновременно смущенный, встревоженный, возмущенный и озадаченный. Это я теперь понимаю, что смутился он из-за того, что стеснялся хранения неприличной книги в своей тумбочке. Встревожился, прежде всего, из-за того, что сомневался в моей способности адекватно оценить этот вид литературы. Возмущенный — ну, это понятно! — а озадачился он тем, что не знал, как правильно отреагировать на случившееся — то ли попытаться сделать вид, что ничего особенного не случилось, то ли немедленно подвергнуть меня порке, несмотря на мою больную ногу, и тем самым воспитать юного нахала в полном повиновении с патриархальным строем нашей семьи.

Что ему рассказывать, он бы не понял. Мы диалектику учили не по Гегелю. Основы эротической жизни изучали не по «Декамерону». Книга только способствовала пониманию сути вещей. К тому времени я уже начал осознавать, какое значение в жизни человека имеет секс. Но все равно, очень хотелось верить в любовь.

Отец работал преподавателем автодела в местном СПТУ. Странно, но учащихся этого профессионального училища отчего-то в Панфилово называли чигулями. Часть из них жила в общежитии, другая часть проживала на квартирах. Местные чигулей не очень любили. Иногда случались стычки, но до масштабных драк дело не доходило.

Чигули играли с нами в футбол. Мы были младше, но усерднее и обычно выигрывали. После футбольного матча мы, грязные, усталые и счастливые, садились на велосипеды и отправлялись на пруд. Самые продвинутые, у кого родители получали побольше, ездили на велосипедах с моторчиками. Очень было удобно — немного разгоняешься, нажимаешь на педали в обратном направлении, и велосипед едет сам, задорно тарахтя моторчиком и оставляя за собой дымный след.

Меня на велосипеде научил ездить Саня Галкин. Он приезжал с хутора Макаровский, что располагался в четырех километрах от Панфилово. Велосипед у него был «дамский», то есть без рамы впереди. Он посадил меня на велосипед и сказал, чтобы я крутил педали. После чего сильно толкнул машину вперед. И я, разумеется, сверзился в пыль. Он еще раз посадил меня на велосипед и снова сказал: «Крути педали!» После этого снова толкнул меня вперед. И я поехал, постепенно усваивая нехитрую истину, что самое главное в жизни — это постоянно крутить педали, не давая себе свалиться в пыль на обочине дороги. Это главное — крутить педали. В тот год мне исполнилось двенадцать лет, все мои сверстники давно летали на велосипедах, только я не умел ездить, отчего сам себе казался неполноценным. Саня Галкин восполнил этот пробел в моем воспитании и избавил меня от уже усугублявшегося комплекса неполноценности.

Это был мой последний год в Панфилово. Сестра окончила школу и поступила в педагогический институт. Родители решили переехать в город, чтобы сестра была у них на глазах. Разумеется, меня они взяли с собой.

В городе езда на велосипеде стала неактуальной. Там в достатке имелось других видов транспорта. Но каждый год, приезжая к бабке с дедом, я садился на велосипед. В Панфилово всегда находилось, куда на нем поехать.

В шестьдесят шестом я стоял в тамбуре и смотрел, как удаляются знакомые переулки. Мелькнул стадион, на мгновение остро запахло копченой скумбрией, потом протарахтел велосипед с моторчиком. Прошуршал слева ветвями селекционный сад, где так сладки были ворованные яблоки сорта «Золотой налив». Я отправлялся в будущее, но еще ничего не знал об этом своем путешествии.

Мне еще не раз предстояло возвратиться сюда. Каждое лето до самого окончания школы я приезжал к деду с бабкой, и каждый раз все это было путешествием в прошлое. Поезд был машиной времени, город был моим будущим, село — прошлым.

Знать бы, какую бабочку однажды я раздавил и по пути куда!

В сумке у меня были две книги — роман Г. Мартынова «Гианея» и выпущенный издательством «Мысль» роман Ф. Карсака «Робинзоны Космоса». Свое «Возвращение» мне еще только предстояло украсть. Мир был огромен, пространство впереди беспредельно, звезды светили как никогда близко — в космос уже полетела первая женщина Валентина Терешкова, и не было сомнений, что одним из космонавтов однажды стану и я.

Ради этого стоило жить.

Других целей мы перед собой тогда просто не ставили. Жизнью правила романтика: хотелось жить на разрыв души, поэтому никто не мечтал стать банкиром, а тем более бандитом.

Мы мечтали о большем. Банкирами и бандитами нас постепенно делала сама жизнь. Как и ментами.

Наивные и восторженные, мы вбегали в мир, совсем не замечая черных туч там, где вставало солнце.

Часть вторая

Город детства

На правом берегу

Город стоял на берегу реки.

Провинциальный и тихий, нам после еще более глухой и тихой деревни он казался столицей. Мамаев курган был покрыт лесопосадками, на его вершине высилось какое-то сооружение, затянутое в леса, — тогда я еще не знал, что вскоре там появится разгневанная женщина с мечом, почему-то грозящим тем, кто живет за Волгой, хотя на деле немцы наступали с юга и с севера, с запада — откуда угодно, только не с востока.

Отец с матерью сняли квартиру — три небольшие комнаты в полуподвальном помещении частного дома по улице Колодезной в поселке Второй километр, который всегда славился шпаной и хулиганами. Дом располагался у подножия Мамаева кургана, от кургана его отделял лишь глубокий овраг. Восьмидесятая школа, в которую меня определили, была одной из последних городских восьмилеток, она размещалась в старом двухэтажном здании на краю оврага, но этот глубокий овраг отделял поселок от Газоаппарата и Красных казарм. Здесь, на дне оврага, рос богатый Шишкинский сад, который так назывался по имени своего создателя. Кем был этот Шишкин, как жил и как закончил свою жизнь, я так и не узнал, но в сад он вложил всю душу. К сожалению, несколько позже городские власти овраг начали замывать песком из Волги, и постепенно деревья скрылись под его многометровым слоем, а от озера, на берегу которого располагался сад, осталось лишь маленькое голубое блюдце, в котором мы купались в жаркие месяцы лета.

В школу я пришел уже после начала учебного года, где-то в октябре. Я зашел в свой класс на уроке химии и ощутил на себе десятки любопытных глаз, но это меня не особенно смутило. Оглядевшись, заметил свободное место около миловидной девочки. Подошел и сел за стол. Девочку звали Лена Данильченко, она была симпатичной, но обещала располнеть в самом недалеком будущем. Особого значения своему поступку не придал, и зря — уже на перемене ко мне подошел угрюмый парнишка и сказал, чтобы я отсел от Ленки, а не то… Остальное было понятно без слов, но во мне заговорило упрямство. Все кончилось легкой потасовкой с поклонником девочки, Володей Краюшкиным. Ловкость и занятия боксом со Шкуриным помогли мне одержать верх, но тогда меня вызвал на беседу еще один, он оказался школьным шишкарем, как тогда называли лидеров. Шишкаря звали Боней. Вызов был обставлен просто — мне на голову надели грязный мешок, который служил половой тряпкой. Я снял мешок. Скрутил его в жгут и огляделся. Определить, кто меня ударил, оказалось не слишком сложно — он откровенно ухмылялся. Драка была короткой. Во время нее ко мне подскочил маленький парнишка, который зашипел мне в спину: «С кем ты связался? Это же Боня!» Я огрызнулся: «Откуда я знал, что это Боня!» Тем не менее держался я достойно, тем самым отстоял право сидеть там, где мне вздумается, и вошел в число учащихся школы, а маленький парнишка, оказавшийся моим одноклассником, стал и моим другом. Это был Петя Жуков — увлеченный историей и географией человек, который любил фантастику и вообще обожал читать книги, к тому же Жуков отличался недюжинной фантазией. Постепенно я обзаводился друзьями. В доме под радиоглушилкой, которая не давала свободы слова радиостанциям «Немецкая волна» и «Либерти», жили Саня Башкин и Вася Попков. Рядом с Жуковым, который с родителями проживал в доме барачного типа, в таком же доме жил Витька Калинин, по кличке Калин, по пути из школы ко мне домой жили Саня Ерохин и Саня Горюнов, которого звали Джимом. С Джимом мы считались приятелями, а с Ерохой сошлись значительно ближе.

В сарае у Петьки Жукова была наша штаб-квартира. Именно там мы собирались и при свете свечи рассказывали разные жуткие истории. Здесь рождались первые фантастические рассказы и пересказывались сюжеты несуществующих книг, якобы прочитанных нами.

Во дворе дома, где жили Башкин и Попков мы играли в «дыр-дыр» — подобие футбола с маленькими воротами и без вратарей. Это был не тот футбол, к которому я привык в Панфилово. Но все равно было интересно. Мы играли с азартом, ругаясь и мирясь, забивая голы и безбожно промахиваясь по воротам.

С неудачливым воздыхателем Ленки Данильченко, которого на Втором километре все звали Краем или Краюшкой, мы подружились и ходили на Мамаев курган крыть сетками реплов и щеглов, а также раскапывать блиндажи, которых там еще оставалось более чем достаточно. Крыть сетками птичек очень увлекательно. Не менее увлекательно раскапывать блиндажи, в которых можно было найти много интересного и даже полезного. Кроме костей, мы находили наши и немецкие награды, ржавое оружие, которое при необходимой сноровке оказалось легко привести в рабочий и даже товарный вид. Однажды мы нашли немецкий хлеб в полиэтилене. Его следовало опустить в воду, и тогда маленький прессованный брикет раздувался до обычной сайки. Хлеб чуточку горчил, возможно, из-за добавленных в него отрубей, но есть его было можно.

Именно тогда определялась судьба нас всех. С нами в классе учились разбитные хлопцы — Саня Чувакин, Витька Фокин, Серега Шевченко. Всем им, как и Краюшкину с Калиным, предстояло в недалеком будущем пополнить преступный мир. Если Чувакин, Фокин и Шевченко просто добросовестно отсидели за совершенные ими кражи из автомашин, то Краю и Калину пришлось пройти по долгим ступеням преступной иерархии и получить почетные ныне звания особо опасных рецидивистов. Впрочем, счастья это им не добавило. Края в пьяной драке убили родственники, Калинин Витька отсидел пять или шесть раз и, как я слышал, отправился сидеть за новое преступление.

Мы были далеки от этого. Собираясь вечерами, мы рассказывали истории о бриге живых мертвецов, истории о черной руке и блуждающих кровавых пятнах, постепенно добираясь до таких высот, что, выходя из сарая, сами боялись идти домой. Еще были фантазии на сексуальные темы, причем каждый врал, что это с ним происходило на самом деле. Гормоны играли. Впрочем, это не мешало нам оставаться детьми. Хотя рассказы были ого-го какими!

Кстати, о гормонах. Иногда в летние выходные мы всей семьей выезжали на пляж. Еще выезжала тетка со своим вторым мужем и ее друзья и подруги. Среди них выделялась томная плавная тетка Зоя, у которой из синего бюстгальтера выглядывали белые полушария грудей. Это было именно то, что мы в своем подростковом кругу всегда называли сиськами, стеснительно при этом хихикая.

Однажды суховатая и со злым лицом тетка Дина перехватила мой взгляд.

— Гляди, смотрит! — искренне удивилась она.

— Все они сейчас ранние, — лениво сказала тетка Зоя и щедрой рукой сдвинула ткань бюстгальтера в сторону, чтобы круглые запретные плоды были мне виднее. Стыда я не испытал, только жгучее любопытство и что-то похожее на желание вдруг зашевелились в глубине души. И я торопливо побежал купаться. Вода в Волге всегда была прохладной. Она и позже успокаивала. В глубине темной воды порой угадывались огромные серебристые рыбины. Глядя из-под воды, они видели тени, что бродили по песчаному берегу. Для рыбин мы казались богами, неторопливо бредущими по суше, — этой разделительной черте, отделяющей небо от воды.

В тихом зеркале природы… Если пройти по берегу, пересечь волейбольную площадку пляжа, обогнуть деревянный ресторан «Волга» и миновать сухой потрескивающий ветвями сосняк, можно было выйти к небольшому озеру. Озеро поросло камышом, на спокойной черной поверхности его глянцево зеленели круглые листья, среди которых белыми кудрявыми кулачками светились лилии. Если встать на берегу, в глубине озера можно было заметить ленивый медный блеск крупной рыбы. Малька здесь плескалось столько, что озеро напоминало инкубатор. Иногда встречалась ленивая цапля, которая расхаживала по мелководью, разгребая клювом тину и ловко выхватывая оттуда мелких рыбешек и зазевавшихся лягушек. Главным было не испугать комаров. Одно неосторожное движение — и ты оказывался в дымном облаке, способном выпить из тебя всю кровь. Все портила только конная милиция, она вставала у дебаркадера, к которому причаливали катера. Милиция бдила за порядком, лошади лениво пили волжскую воду. Иногда на дебаркадере случались стычки, которые в зародыше гасили конные милиционеры. При этом самую активную роль играли лошади, теперь уже всадники лениво наблюдали с высоты за реакцией толпы. Толпа реагировала правильно.

Вспоминая о том времени, я думаю о развилочках судьбы, благодаря которым наша жизнь складывалась определенным образом, а ведь могла сложиться и совсем иначе. Тогда у нас не было иммунитета против зла, а компании придерживались стайного и не всегда порядочного принципа в поведении. Я вполне мог оказаться однажды на скамье подсудимых, приняв участие в краже или будучи пойманным за хранение огнестрельного оружия. Долгое время я владел офицерским вальтером, найденным в одном из блиндажей. Хорошая оказалась игрушка! А патронов к ней было немерено. Иногда мы с Краюхой забирались в овраг, выставляли у глиняного откоса пустые бутылки и банки и упражнялись в стрельбе, чувствуя свою взрослость и крутость.

Уже в восьмом классе я с другом гулял по набережной, где нас пытались ограбить. Несколько подростков с ножами в руках хотели освободить нас от лишних денег. Но лишних денег в пятнадцатилетнем возрасте просто не бывает, а вот вальтер был у меня под рубахой. Выстрел из него привел грабителей в состояние тупой покорности. Мы отобрали у них ножи, а потом в порядке компенсации очистили их карманы на семнадцать с половиной рублей, которые тут же потратили в кафе «Керамика» на вино «Фетяска» и мороженое. Уже позже я отчетливо понял, что в тот день моя судьба могла круто перемениться, ведь то, что мы сделали с дружком, называлось на языке уголовного кодекса просто и обыденно — разбой.

Вот интересно, кем бы я стал? Возможно, я стал бы не подполковником милиции, а крутым паханом или, как их теперь называют, авторитетом. Родственники меня конечно же стыдились бы, а нынешнее поколение смотрело с уважением, как раньше мы смотрели на летчиков, космонавтов и ученых. Во всем есть какая-то предопределенность. Эта предопределенность и повела меня по совершенно иному пути, о чем я нисколечко не грущу, наоборот, радуюсь, что судьба оберегла от опасных поворотов.

Я рад, что остался человеком. Сломанные зоной люди, выбравшие воровской путь, часто лишь внешне напоминают людей. В душе у них пустота, а в глазах никогда не бывает радуги. Откуда взяться радуге, если ты все видишь в черно-белом цвете? Я жалею этих людей. Я их очень жалею. Такие люди подобны чертополоху, расцветшему внезапно на заливном лугу, он может оказаться и красивым, но все-таки будет чужим пахучему разнотравью, его иголки не позволяют любить чертополох, как любят чабрец и донник, как любят горьковатую степную полынь, как обожествляют лазоревые цветы степи — неяркие и все-таки сумасшедшие тюльпаны.

Ладно. У каждого своя судьба. И все же я с тоской вспоминаю руки приятеля моего детства Володьки Краюшкина. Эти руки принадлежавшие уже коренастому и хмурому мужику, светились белыми шрамами, пересекавшими вены.

Они говорили о жизни Вовки Края куда больше, чем его немногословные рассказы, в которых привычные нам с детства слова были щедро посолены матом и поперчены блатными выражениями, известными нам двоим.

Знаете что? Вор и сыщик — это два берега одного жизненного потока. Они неотделимы друг от друга. Вор нуждается в сыщике, этого требует общество. Но и сыщик нуждается в воре, без этого стала бы невозможной его профессия. И эта тайная связь проходит между ними всю жизнь. Быть может, именно поэтому воры хотят, чтобы их похоронили на аллее, где чаще всего хоронят ментов. Сопричастность продолжается и после смерти. Только признаваться в этом воры не хотят. Как и сыщики.

Разумеется, в школе, куда я пошел учиться дальше, была библиотека. Заведовала ей Вероника Федоровна Круглова, которая одновременно являлась нашим классным руководителем. Что и говорить, с Петькой Жуковым мы излазили библиотеку от нижних полок до верхних. Там имелось старое виньеточное издание романа «Тайна двух океанов» Адамова, еще нашлись романы и сборники рассказов ныне забытого Вадима Охотникова, который целился только в ближайшее будущее. Впрочем, какого черта?! Говорят, он был милейшим человеком, активным изобретателем, а литература для него была отдушиной. Не надо из человека делать монстра. Читали его с интересом. Я читал, свидетельствую о том. Ну не Толстой (на выбор), ну не Достоевский. Но, в конце концов, и не сотни других, уже давно и напрочь благополучно забытых. И в школьной библиотеке преступно бесхозно лежало первое издание романа моих любимых Стругацких. Конечно же это было «Возвращение». В библиотеку книга никогда больше не вернулась. Она сопровождала меня всю дальнейшую жизнь. Странствия, которые выпали на ее долю, казались бесконечными. Теперь они завершаются. На книге появился автограф Бориса Натановича. К сожалению, Аркадий Натанович уже ничего не напишет. Я опоздал.

Ах, какое было «Возвращение»! Первое издание мне нравилось больше. Хотя бы тем, что в первом издании была робко намечена линия любви девушки Ирины к космолетчику из прошлого Кондратьеву. Потом в других изданиях авторы эту линию сократили. Но разве возможно будущее без любви? Тогда этот вопрос передо мной просто не стоял. Я твердо знал, что без любви не бывает и настоящего.

Потому что в класс пришла Галка Малыгина. В нее я влюбился сразу и бесповоротно, при этом так, что это стало видно всем. Я смотрел на нее так, как смотрят верующие на иконы. Она являлась для меня божеством, в которое хотелось истово верить. Она была прекрасна и при этом почти не замечала меня. Что можно сделать, чтобы божество обратило на тебя внимание? Трезво мыслящий прагматик нашел бы варианты, но истово верующий на это не способен. Быть может, я оказался слишком молод для такого чувства? Скорее всего, это именно так. Я писал плохие стихи и читал их своим друзьям. Друзьям эти стихи казались хорошими. А как же иначе? Стихи-то были про любовь, а любовь при этом оказалась не такой уж и отдаленной, она была видна всем, кто учился тогда рядом со мной.

Постаревший Петька Жуков и сейчас вспоминает происходившее тогда с умилением. Я сам уже мало чего помню. Помню только беззвучно орущее ощущение счастья, когда я шел рядом с Галкой и нес ее портфель. Было хорошо оттого, что она есть. Достаточно оглянуться, увидеть ее серые глаза и смущенную улыбку.

Память, память, что ты делаешь с людьми?

Рядом с поселком высился Мамаев курган. Вершина его была в лесах. Там скульптор Вучетич ваял что-то монументальное, что должно было в день открытия раз и навсегда поразить все прогрессивное человечества. Мы были трудолюбивыми муравьями, роющимися у подножия будущих монументов. Мамаев курган являлся terra incognita нашего времени. В лесополосах, окружающих курган, еще можно было наткнуться на скелет в остатках мундира, раскопать блиндаж, посидеть в холодном и мрачном дзоте, а то и найти невзорвавшуюся авиабомбу, которую можно было взорвать. Для этого ее надо было добросовестно обложить сухими ветками, поплескать бензином, провести дорожку к окопчику у обрыва и зажечь спичку.

— Не взорвется! — убежденно сказал Край.

— Должна, — неуверенно сказал я, изучивший устройство зарядов по книге «Артиллерия», изданной в пятидесятые годы. Между прочим, в этой книге были приведены сталинские слова, что артиллерия — бог войны, и в это нельзя было не поверить. Осколков на Мамаевом кургане было столько, что сразу всем становилось ясно — так гадить могут только боги.

— Фигня все это, — авторитетно сказал Витька-Калин. — Полезу посмотрю. Может, костер погас.

Но костер не погас. Было самое время, когда Калин высунулся из окопчика. Ахнуло так, что раскаты еще несколько минут гуляли над курганом. Окопчик, в котором мы сидели, обвалился, и мы повисли на пятнадцатиметровой высоте.

— Вот мы дураки, — задумчиво сказал Калин. — Запросто накрыть могло.

Мы его слышали плохо. В ушах еще звенело. В воздухе пахло паленой пластмассой.

Последние пушки грохочут в кровавых спорах,

Последний штык заводы гранят.

Мы всех заставим рассыпать порох.

Мы детям раздарим мячи гранат.

В. Маяковский

Ну что сказать? Раздарено было немало!

Ах, развилки судьбы! Ведь еще тогда все могло кончиться. Но кто-то наверху рассудил, что мы должны пожить подольше, чтобы было время сыграть в казаки-разбойники не понарошку, а на самом деле. Калин и Край стали разбойниками, я же остался казаком. Игра наша затянулась до самой смерти. Большую часть жизни мы находились по разные стороны колючей проволоки. У каждого из нас была своя свобода. Уже много позже мой друг детства Володя Краюшкин, ставший особо опасным рецидивистом, пришел ко мне в кабинет, положил на стол руки в белых полосах шрамов на не единожды резанных венах и глухо сказал: «Устал».

Время нас отбирало. Кому-то оно давало второй шанс, кого-то сразу отправляло на небеса. Будущая смерть уравняет всех. Для нее все различия несущественны. Если вы мне не верите, посидите ночью на кладбище.

Восьмидесятая школа, в которой я учился, была двухэтажной, с каким-то легкомысленным флигельком на крыше. Класс наш оказался довольно шпанистым, нравы и отношение к учебе — несерьезными, поэтому многие учителя на время урока запирали класс на ключ. Высшим шиком было во время урока выпрыгнуть со второго этажа в окно на кучу шлака. В отличники мы не годились.

Тем не менее учился я не так уж и плохо. По крайней мере, аттестат у меня был не хуже, чем у премьер-министра России конца девяностых годов Виктора Черномырдина, удивлявшего страну своими филологическими изысками. Помнится, он хорошо сказал, в духе нашего Второго километра: «Если у кого-то чешется, чешите в другом месте». И еще он выдал афоризм, точно определивший душу России: «Хотели как лучше, а получилось как всегда!» Умри, Денис, а лучше не скажешь! Но, как мне помнится, всех затмил белорусский батька Лукашенко, когда ему вручали орден в православном храме на израильской земле. Он начал свою речь коротко и емко: «Я — православный атеист!»

И тут мы отвлечемся немного.

Помните, как писал Анчаров? Его повествование напоминало гуляку, который никуда не торопится. Идет себе по городу — туда заглянет, сюда забежит, увидит это, увидит то, отвлечется на беседу с прохожим. Видимо, меня подсознательно тянет к такому стилю изложения мыслей. Но там, где у Анчарова получается художественный текст, у меня выходит чистейшей воды графоманство.

Собственно, что такое графоманство? Всего лишь неистребимое желание писать. Но если это так, то я не графоман. Я испытываю отвращение при виде чистого листа. И вместе с тем меня тянет к нему. Я похож на кота, вдохнувшего запах валерианки из лужицы на полу. Запах этот вызывает отвращение и неистребимо притягивает к себе кота.

Хочется объять необъятное.

Я взрослел, а книги оставались необходимым условием моего духовного роста. Я был записан в три библиотеки. Собственная моя библиотека к тому времени составляла около сотни книг. Подавляющим большинством из них была фантастика. Плевать мне было на то, что говорили критики! Мне нравился «Марс пробуждается» Волкова, мне нравилась «Гриада» Колпакова, но мне нравился и «Солярис» пана Станислава, и еще мне нравился роман Д. Гранина «Иду на грозу», который был написан на той грани, где фантастика перестает быть собою, а книга становится высокой литературой. Я читал и перечитывал «Золотой лотос», «Альфу Эридана», «Дорогу в сто парсеков», «Пылающий остров» Казанцева, «Далекую Радугу» и «Трудно быть Богом» братьев Стругацких, в которых я влюбился раз и навсегда.

Шел одна тысяча девятьсот шестьдесят шестой год, а на улице Исторической имелся книжный магазин, где продавались новинки. И вот в феврале я зашел в этот магазин. Был мороз, а внутри оказалось тепло. В разделе букинистической литературы лежало около десятка фантастических книг, да еще и на прилавки выставили «Эллинский секрет», очередной «Мир приключений» и «Фантастику» за 1966 год, выпуск первый. Я был школьником, в кармане жалко звенело двадцать пять копеек, и я изнемогал от тоски и обиды на несправедливость мира. Но тут я увидел, что продаются билеты «Книжной лотереи». Разумеется, в дикой и несбыточной надежде я тут же потратил свои двадцать пять копеек на билет. Бог не сволочь, он видит истинных любителей — мне достался максимальный выигрыш в пятьдесят рублей! И я произвел опустошение магазина, забрав все, что мне хотелось забрать. На трамвай и автобус денег уже не было, я шел пешком, держа увязанные в стопки книги в обеих руках. Дома я разложил книги на полу и долго любовался ими, а потом начал читать. И в мою жизнь вошли зловреды и галакты из романа Сергея Снегова, удивительный Кандид из «Улитки на склоне» совсем необычных Стругацких, я взахлеб читал «Хождение за три мира» Абрамовых, слушал песни слепого Райслинга из рассказа «Зеленые холмы Земли» еще почти незнакомого мне, но такого близкого Хайнлайна. Это было пиршество!

Как я благодарен книгам, научившим меня думать! Как благодарен их авторам, за то что они сделали меня тем, кем я стал! Прошло около сорока лет, а я по-прежнему чувствую сумасшедшую радость того дня, радость, которой я больше не испытывал, ведь и сам я стал иным, и жизнь, черт ее побери, совершенно изменилась.

«Дай почитать!» — заныл Петька Жуков, увидев книги.

Все это было похоже на болезнь — самая толстая книга читалась за ночь. До сих пор я думаю, что хорошая жизнь — это «Три мушкетера» на ночь и крупные черные сухарики со стаканом ледяного молока. Было блаженство запивать сухарики молоком и следить за никогда не пьянеющим Атосом, графом де ля Фер, которого я почему-то любил больше Д'Артаньяна. Он был личностью. Может быть, и вся книга написана из-за истории графа де ля Фер и его красавицы жены, ставшей Миледи? Подвесь меня за руки на дереве и оставь умирать, я бы вообще стал драконом!

Оторва-век!

Заглядывая во вчера, я вижу их нынешних — морщинистого и язвительного Петьку Жукова, толстого и довольного Саню Башкина, пьяного и пугливого Ваську Попкова, рассудительного и расчетливого Саню Ерохина, всех, с кем меня сталкивала судьба, давая прожить детство. Иных уже нет. Время попробовало их на излом. Материал оказался непрочным. Из оставшихся в живых оно выкроило то, что получилось. Мы себе не нравимся. Однако мы производное нашего вчера. Мы взрослели. Медленно менялось время.

Романтика уступала место прагматизму. Никто уже не ехал на Север за туманом, туда ехали за длинным рублем. Книга превратилась в предмет роскоши, фантастика стала дефицитом. Ее продавали из-под прилавка.

Тогда я еще не понимал, как нагло и бессовестно меня обворовывали всю жизнь. Сколько книг я не прочитал вовремя! Если бы я прочитал их, то был бы совсем иным человеком — лучше, чище, добрей и, быть может, умней. Книжное изобилие свалилось на меня в конце жизни, когда поздно было меняться. Глупо меняться, да и невозможно — жизнь слепила из меня то, что она слепила.

Вот — получилось. Стакан водки могу без закуски. На мертвяков смотрю без какого-либо отвращения. Пишу то, что думаю. Это не всегда нравится. Первое не нравится моей жене, второе не по нраву разным снобам, третье не нравится никому. Писать надо, что интересно людям, а не тебе самому. Так меня однажды поучал один любитель фантастики, укоряя, что я совершенно не думаю о читателе. Он как раз прочитал «Владычицу морей». Я был с похмелья, и мне не хотелось спорить. Я соглашался. Мне и в самом деле плевать было на читателя, особенно если он такая зануда. Я его только спросил:

— Ну ты книгу дочитал?

— Да, — сказал он.

— Бросал читать?

— Нет, — сказал он. — Как сел, так за раз и прочитал.

— Так какого же?.. — взъярилось во мне похмелье. Но я тут же махнул рукой. Какая разница, а?

Нет, все-таки хорошо, что хоть в конце жизни я поездил по разным конвенциям. Узнал много хороших людей, попил с ними водки. Водка не была самоцелью, просто так складывалось, что она шла приложением к приятному общению. Очень славные люди: Вячеслав Рыбаков, Андрей Измайлов, Юра Брайдер со своим соавтором Колей Чадовичем, немного меланхоличный Кудрявцев, задумчивый Игорь Федоров, лысый и бородатый Слава Логинов, который Витман, да много кого там было.

Увидел кумира — Бориса Натановича Стругацкого. Питерский интеллигент. Приятно и восторженно было смотреть. Еще приятнее было его слушать. Жаль, что уже никогда не увижу Аркадия Натановича. Не судьба! Мне показалось, что рыцарская лихость и этакое гусарство в их произведениях исходили именно от Аркадия Натановича, Борис Натанович более спокойный и рассудительный. Потом это подтвердилось «Поиском предназначения».

Боже мой, сколько хороших писателей старательно лепили меня в детстве, даже не подозревая о моем существовании!

В детстве меня восхищали рассказы Роберта Шекли. Сподобил господь на старости лет — я Шекли увидел. В рассказах он был неистощимым оптимистом. Русский писатель для русских читателей! Через сорок лет он удивлялся, что более популярен в России, нежели у себя, где его почти забыли. Милый Роберт, а для кого ты, черт побери, писал? Только не для сытого американца. Он слишком быстро забывает то, что совсем недавно составляло его жизнь. Шекли имел русские корни, недаром в старости он оказался очень похож на бича. Кстати, слово бич чисто русского происхождения, служит для сокращенного обозначения бывшего интеллигентного человека. При встрече Шекли мне показался похожим на русского мужика, поднявшегося из теплотрассы, ставшей его домом. Не зря поднялся — наверху его ждало много дел.

Еще я видел знаменитого Пола Андерсена. Он ходил по гостинице с гордым видом. Был он сухой и прямой, кожа на лице желто сползала складками к подбородку. Рядом ходила его жена, немного похожая на пухлую наседку, которой уже не нести яйца. Один из моих любимых авторов! Было немного грустно на него смотреть. Человек не должен стать старше самого себя. В противном случае будешь похожим на кадавра. Еще тоскливее было заглядывать в зеркало. Смотреть в зеркало было совсем неинтересно. Я знал, что я там увижу!

И другой пример — на сцене появился Вадим Шефнер, чтобы получить «Палладина фантастики». Случилось это в две тысячи первом. Тело его было старческим, он с трудом стоял, покачивался, и его поддерживал актер Жуков, который ежегодно традиционно вел конвенции «Странника». Но какая ясная голова была у Вадима Шефнера, какой голос! Я понял, что умру раньше. У меня никогда не было жажды жизни, которая просматривалась у Шефнера. В тот день он был лучшим. Все остальные призеры отставали от него на шаг. В его возрасте это означало — навсегда. Да и вообще он был хорошим прозаиком и ехидным поэтом. Жил где-то в глубине его души вечный ребенок. Его существование подтверждалось интонациями «Девушки у обрыва», «Скромного гения» и его стихами, которые я помнил великое множество. Говорят, что ему очень досадил великий мэтр А. Казанцев, и в наказание Вадим Шефнер наклеил его фотографию внутрь унитаза. А чтоб не зазнавался и не плевался во все стороны! Говорят, Казанцев стучал.

Не хочу разбираться, кто в те самые времена на кого стучал. Бог их всех рассудит на небесах. Если только там есть кому и кого судить. Но ведь стучали! Стучали, граждане господа и товарищи. Почему? Места под солнцем не хватало? Счеты хотелось свести? Доказать таким способом свою правоту? Или это потребность иной творческой души? Помнится, и в более поздние времена иной критический отзыв глядел на автора зрачком ружейного ствола. Однажды Женя и Люба Лукины завладели внутренними рецензиями, которые на их сборник писали Казанцев, а еще чуть раньше Тупицын. Если это не политический донос, то я зря проработал в милиции долгих двадцать восемь лет. Но ради чего? Искренне верили в свою правоту? Так в этих критических опусах правотой и не пахло. А может, все прозаичнее — берегли свое место под солнцем от разных там Лукиных, Штернов, Рыбаковых, не к ночи они будут помянуты!

Но это сейчас я умный. В то время до зрелости мне было далеко. Тогда я учился в седьмом классе и приезжал на каникулы к бабке с дедом. Наша половина дома не была заселена, в ней обитал нежилой дух, но в большой комнате стоял старый диван и книжный шкаф, на полках которого еще хранилось несколько десятков книг, которые не забрали пока в город. Иногда я ложился на диван и читал. Было несколько книг из популярной в пятидесятые годы серии «Военные приключения»: «Над Тисой», «Медная пуговица», «Голубая стрела» и еще старый желтый томик «Тысячи и одной ночи», которая увлекала восточными оборотами и невероятными приключениями героев.

Именно в этой комнате я в пятом классе листал подшивки «Вокруг света», которые приносил с работы отец. Я тогда не ходил в школу, по личной дурости я пытался выбить гвоздь из доски ногой в резиновом сапоге и, естественно, получил заражение крови. Нога раздулась и пульсировала, словно была самостоятельным существом, но, перебивая боль, я читал «Вокруг света», открывая для себя Роберта Шекли и нового В. Сапарина, чьи рассказы теперь разительно отличаются от всего, что он когда-то написал, как модные австрийские туфли отличаются от резиновых галош. Кстати, до «Суда над Танталусом» он как раз про самонадевающиеся вечные галоши и писал, считаясь при этом фантастом, заглядывающим в таинственные глубины будущего. «Смотри, — сказал Саня Галкин, открывая черный томик „В мире фантастики и приключений“ за 1963 год, — классная вещь!»

Нет, Станислава Лема мы уже читали. «Магелланово облако» и «Астронавты» не произвели на нас особого впечатления. Но в этот раз мы столкнулись с мыслящим Океаном «Соляриса». Трагедия людей на орбитальной станции, которые столкнулись с инопланетным разумом, взявшимся за моделирование их несчастий. Лем писал о трагедии человека, столкнувшегося с Неведомым, бессильного этому Неведомому противостоять, ведь спасти человека в себе можно было только бегством — это поражало воображение! Это была Литература! Время жестоких чудес завораживало и заставляло спорить.

Медленно обозначились полюса. Мир не был однообразным — он походил на тельняшку, состоящую из двух цветов. Мы вступали в жизнь и начинали понимать, что черного в ней ничуть не меньше солнечного. Просто это черное еще не вступало в нашу жизнь. Нас от него берегли родители. Черные тени кружились где-то рядом, выбрасывая в нашу сторону длинные и липкие языки. Все еще было впереди. Все еще было впереди! Мы осваивали свою орбитальную станцию. Она называлась Панфилово. К ней причаливали континентальные поезда.

Станция Панфилово середины прошлого века. Она и сейчас такая. Ничего не изменилось. Это столицы меняются каждый год, хорошеют, приукрашиваются. Провинция меняется лишь в худшую сторону. Ветшают дома, мелеют пруды, зарастают крапивой окраины. Стареют люди. Такие дела.

Вечерами мы играли в футбол. Днями я работал на элеваторе. Домой я приходил поздно, и на столе во дворе под жестяным эмалированным тазом с отбитыми краями меня ждала краюха домашнего хлеба, несколько огурцов и кружка холодного молока.

Под раскладушкой, на которой я спал, стопками лежали книги. Их я читал ночами. Нет, какое было время, какое время! Я читал Севера Гансовского, Илью Варшавского, Владимира Савченко и «Аксиомы волшебной палочки» такого необычного Владимира Григорьева, «Бульвар Целакантус» Львова и выпуски «Фантастики», в которых был напечатан милый моему сердцу Михаил Анчаров, и еще я читал Монтеня и Овидия, бегал в сельскую библиотеку и брал там тома «Библиотеки Всемирной литературы». Я читал бессистемно и жадно, и это была хорошая жизнь!

Стоял август, и с небес катились звезды. Можно было лежать на ступеньках крыльца и загадывать желания — звезд хватало сразу на все. Вечером я ехал на велосипеде на хутор Михайловский, где жил мой дружок Саня Галкин. Мы спорили о книгах и еще больше о будущем, которое казалось нам таким прекрасным. Был шестьдесят восьмой год — в Прагу входили танки Варшавского договора. Нас это не интересовало ни капельки, мы спорили о том, каким будет коммунистическое будущее — таким, как у Стругацких, или таким, как у Ефремова. Мир «Возвращения» был человечнее, поэтому нам он нравился больше. Тогда казалось, что в будущем танкам нет места, ну разве что высшей защиты, чтобы преодолевать опасные маршруты на далеких планетах или бороться с последствиями технологических катастроф на Земле. Если бы мне кто-нибудь сказал, что через три десятка лет мы будем штурмом брать бывший советский город Грозный, что танки на его улицах будут гореть точно свечки, я бы назвал этого человека идиотом.

Будущее казалось безоблачным. Чехословакия была далеко.

Именно тогда я начал писать. Боже мой, что я писал! Простите меня, испорченные листы! Простите меня, исписанные тетради!

Я сидел и мучился. Эти муки были муками творчества. Творчество было графоманским. Я не понимал, почему Куваев складывает слова во фразы и у него получается волшебство, а у меня сухой текст, на который не хочется смотреть. Почему у Валентина Катаева текст, а у меня лепет ребенка, которому простят всё и простят все, только не я сам. Ну почему у одного получается волшебство, а другой ходит с натертыми ногами? А потому, братцы мои, потому что талант не зависит от человека. Талант — это умение наматывать портянки. Надо много работать. Будешь лениться, все твои мозоли будут видны окружающим. А что в этом случае можно сделать? А не обувай сапоги! Или учись наматывать портянки! Или, по крайней мере, прячь ноги под скамейку.

Хотелось заплакать. Я сказал себе: «Урод! Начни все сначала!» Это случилось через тридцать лет. Плохо верилось в то, что во второй раз все получится. Попытка вообще нужна не читателю, а автору.

Хреново сознавать, что ты бездарен. Хотелось и хочется таланта, но, видимо, когда его раздавали, я стоял в очереди за чем-то другим. Иногда я открываю свою собственную книгу и вижу, насколько я на бумаге умней самого себя. Но это, к сожалению, бывает не всегда.

Машина времени на одного человека

Уэллс! Господи, ну конечно же Уэллс!

Он входил в мою жизнь стремительно и запоздало, как комета, потерянная астрономами и внезапно объявившаяся на небосводе. Сначала был «Человек-невидимка» — история одинокого обозлившегося человека, который подумал, что стать властелином мира легко. Самая поразительная сцена — это сцена безобразного убийства Гриффита, когда начинают молочно просвечиваться кости тела, потом становятся видны кровеносные сосуды, вены и артерии и, наконец, проявляется тело измученного, избитого, исстрадавшегося человека. Гениальная задумка, превратившаяся в не менее гениальный роман. Я читал его взахлеб, а впереди еще были романы Уэллса «Война миров», «Остров доктора Моро», «Когда спящий проснется», «Люди как боги» и конечно же «Maшина времени». Было немного забавно и вместе с тем жутковато читать про эллоев и морлоков, ведь я уже читал «Возвращение» и «Далекую Радугу», я твердо знал, какое будущее возможно, а какое нет. Но сама мысль о возможности путешествия во времени потрясала. Что будет, если ты убьешь своего дедушку до того, как им будет зачат твой отец? А возможность посмотреть живую Древнюю Грецию, увидеть походы Александра Македонского, посмотреть на крестовые походы и побывать на строительстве египетских пирамид? А увидеть будущее и не просто увидеть его, а сравнить со своими представлениями о нем и с утопиями, прочитанными к тому времени?

К тому времени уже был прочитан рассказ Бредбери «И грянул гром», о раздавленной бабочке, которая изменила мир. В подобное изменение не верилось, впрочем, Бредбери писал совсем не о том, он писал о необходимости бережного отношения к прошлому. Это тем более актуально сейчас, когда мы вновь в который раз начинаем оплевывать свое прошлое, по глупости и недомыслию не понимая, что изменяем будущее и отнюдь не в лучшую сторону.

Уэллс был первооткрывателем. Идея лежала на поверхности, но он первым ее заметил и придумал машину времени, даже не подозревая, что на деле она уже существует — это человеческое воображение, позволяющее ему путешествовать в прошлое и будущее, более того, оно позволяет человеку путешествовать в миры, которых никогда не было и не будет. От этого миры не становились менее достоверными, их достоверность зависела от богатства и силы воображения.

Вообще, очень заманчиво представить себе, что созданные человеческим воображением миры начинают существовать в действительности. Где-то на планету Венера опускается фотонный планетолет «Тахмасиб» и путешествует по повелению фараона Баурджед, пытаясь достичь загадочной Ойкумены, и можно поговорить с Сократом, жаль только, что я не знаю древнегреческого.

Мое воображение рисовало фантастические картины. Сколько путешествий я совершил, листая страницы книжек, разнокалиберных по объему, цвету, размерам, иллюстрациям и степени таланта автора. Многие я уже упомянул, о многих еще обязательно надо сказать, ведь они дали мне возможность побывать в доисторических временах, увидеть динозавров и хищных стрекоз, многометровые папоротники и чудовищных рептилий, греющихся в теплых болотах юрского периода. Они дали мне возможность побродить по Луне и планетам, прежде чем на них ступила нога человека. Я смотрел на Землю с Луны раньше, чем это сделал Армстронг, и Луна у меня была каждый раз новая — то с селенитами, то без них. И к звездам я летал не раз, для меня это было плевое дело, привычное, как поездка в центр города на трамвае или автобусе.

В «Пионерской правде» печаталась повесть А. Ломма «Ночной Орел», о русском десантнике, который научился летать и начал наводить шорох в тылу у немцев. Помнится, мы читали ее с упоением, мы ждали каждого нового номера с таким нетерпением, какое сейчас, во времена книжного изобилия и пресыщенности, трудно даже представить. «Пионерская правда» того времени сделала многое, чтобы фантастика вошла в наши детские сердца.

К слову будет сказано, именно в «Пионерской правде» печаталась научно-фантастическая повесть тогдашнего шестиклассника, а ныне известного академика А. Фоменко, взявшегося перевернуть наши представления о мире и его истории и доказать, что древнего мира не было, и во всем виноваты крестоносцы и недобросовестные летописцы. Повесть как повесть, в темном сарае домика над обрывом придумывались истории и поярче. И все-таки, читая его нынешние книги, основанные на математическом анализе, я вдруг подумал — лучше бы он продолжал писать фантастику! В гуманитарные науки нельзя лезть с цифирью, напрасно он пытается проверить гармонию алгеброй, мне значительно ближе фантастический «Спартак» Джованьоли, «Капитан Сорви-голова» Буссенара или не менее фантастическая «Одиссея капитана Блада» Саббатини, ведь в них исследовались, пусть и в романтической форме, человеческие характеры, а исторический фон только придавал этим произведениям особую прелесть. Я плакал над встречей Овода и кардинала Монтанелли в камере тюрьмы, я мчался по пыльным дорогам Франции на резвом скакуне вместе с тремя мушкетерами и неугомонным Д'Артаньяном, пусть даже все эти истории были просто придуманы талантливыми людьми.

Ужасно интересно было узнавать особенности китайской цивилизации, знакомиться с суровыми законами «Яссы» Чингисхана, следить за мыслью Аристотеля и Пифагора, листать дореволюционные журналы «Вокруг света» и «Всемирный следопыт». Нам открывался мир, многоликий и необычный, в нем запах кизяка в среднеазиатских городах смешивался с запахами фруктового щербета, шафрана и миндаля, в нем пахло морозной тайгой и арабской фантастической кухней, в нем деловитые переселенцы Старого Света добросовестно отстреливали бизонов и аборигенов Америки, буры дрались за свою независимость, бедуины на одногорбых верблюдах пересекали знойные пустыни, а в этих пустынях вставали невероятные миражи. Удивительные истории случались в прошлом, даже если они и были придуманы фантазерами. Уже значительно позже я с удовольствием читал новый вариант легенды о «Летучем голландце», придуманный Константином Кудиевским в рамках украинского «химерического» романа. История любви красавицы Камы и русского моряка с потерпевшего кораблекрушение сухогруза потрясала воображение.

Но все-таки значительно чаще меня влекло в будущее. Надо сказать, что шестидесятые к этому очень располагали. Прошел спор физиков и лириков. О нем теперь мало кто помнит. Физики на полном серьезе утверждали, что наступило время рациональности и расчета, лирика в современном мире ничего не значит, и они прекрасно обойдутся без стихов, без щебетания птиц и рассветов, без этого ненужного слюнтяйства, которое называют нежностью души. Лирики утверждали обратное. Кто был прав в спорах, не стоит и говорить. Зря, что ли, физиков потянуло в горы, в тайгу, в знойные пустыни и на ледяные реки? Единения с природой захотелось. А это уже чистая лирика. Был молодой Евтушенко, был молодой Вознесенский. Это сейчас они заматерели и запенклубились, из блистательных заграниц не вылезают. А тогда были нормальные ребята. И стихи писали отличные. Был в них пушкинский полет души.

А еще началось стремительное покорение космоса. После Быковского, Николаева и Терешковой с Поповичем стало казаться, что до Луны уже рукой подать. Подумаешь, четыреста тысяч километров! И сомнений не было, что первыми там будут наши. Кому же еще?

Вот говорят, что советская фантастика беднее англо-американской. Это как посмотреть. Буйству живых форм на Венере в романе Беляева «Прыжок в ничто» мог бы позавидовать и Степлтон. Но, положа руку на сердце, в каком мире хотелось бы жить? В мире «Торговцев космосом» или в мире «Внуки наших внуков»? В мире «Марсианских хроник» Бредбери или в мире Светлого Полудня братьев Стругацких? То-то и оно, мир советской фантастики был всегда добрее и светлее, он чаще говорил о перспективах и реже о негативных вариантах. Впрочем, и в негативе всегда оставалась какая-то надежда. Нам всем был близок мир «Понедельника…», который, как известно, «начинается в субботу» — именно потому, что на интересную работу хочется не только бежать, с нее уходить не хочется! А у американцев шла бесконечная война, были нескончаемые фронтиры, они ведь и сами были покорителями, эти первые переселенцы в Новый мир.

Хотелось гулять по векам, как в «Спирали времени» Г. Мартынова. Я путешествовал по Марсу и Венере, я плавал в кольцах Сатурна, меня плющило в водородных безднах Юпитера, меня колбасило в Поясе астероидов, я ловил кайф на планете Видящих Суть Вещей, и это было тем более странно, что совсем рядом с этой планетой располагалась другая, на которой строили свое коммунистическое общество чернокожие каллистяне.

Много позже я понял, что коммунизм — это не общественный строй. Это состояние души, которой нужен весь мир и которая живет ради этого мира. Коммунистов в мире много, они даже не подозревают, что они коммунисты. А все потому, что однажды спутали состояние души с бесклассовым обществом. Попытки построить такое справедливое общество будут всегда. Это как изобретение самолета — если изобрели, на нем обязательно попытаются полететь. Сначала он ткнется носом в васильковое поле. Потом продержится в воздухе первые десять секунд, потом пролетит небольшое расстояние, чтобы уткнуться носом в подножье холма, а потом он все-таки полетит, полетит как миленький. Последняя попытка летать была самой удачной, хоть и трагичной. Но ведь на этом ничего не заканчивается. Трудно преодолеть человеческую косность и эгоцентричность, трудно преодолеть корысть и жадность, довлеющую над человеком, но ведь из серого кокона всегда вырастает прекрасная бабочка. Жаль только, что я этого не увижу. Впрочем, почему же? Разные модели светлого будущего я видел, путешествуя в своем воображении по чужим мирам.

Солнечная система Г. Гуревича была выстроена нудно, но поражала воображение космическим строительством, для которого использовались планеты системы. Вообще-то это было сродни изменению течения сибирских рек. Гуревич живописал свое строительство, нимало не задумываясь, что произойдет, если природное равновесие будет нарушено в космических масштабах. И еще у него была идея ратоматоров, которые позволили бы из атомов воссоздать любую структуру, включая человека. Но ведь это означало бы полнейший переворот в психологии и философии людей! А такого переворота в утопии заметно не было.

Люди будущего из утопии Сафроновых «Внуки наших внуков» выглядели ходячей иллюстрацией к спору физиков и лириков, они были по уши в науке, по горло в открытиях, на простые человеческие чувства у них просто не оставалось времени.

Более мелкие произведения, вроде «Веточкины путешествуют в будущее» или детские повести В. Мелентьева, носили иллюстративный характер, причем иллюстрировали они положения насквозь фантастических программ партии и расхожих представлений о счастье.

На этом фоне мир Полудня братьев Стругацких смотрелся выигрышно. В нем жили люди, которых мне хотелось назвать друзьями, среди которых хотелось жить и работать. С каждым произведением этот мир углублялся, обретал рельефность и мускулатуру, в нем появлялись проблемы, которые хотелось решать.

Удивительно ли, что я выбрал его в качестве своего идеала? Да не я один, многие любители фантастики и просто читатели были влюблены в этот удивительно светлый мир. Но путешествия заканчиваются с последней страницей. На Земле меня ожидало нечто иное.

Второй километр и все, все, все

Второй километр состоял из частных домов и ведомственных флигелей. Был один трехэтажный кирпичный дом на двадцать квартир и еще парочка двухэтажных, но основу его составляли все-таки дворы, в которых росли абрикосы. Когда они цвели по весне, кривые улицы плыли в бело-розовом дыму.

Второй километр. Родина шпаны и романтиков. Над цветущими абрикосами рвался хриплый пронзительный голос:

Мерцал закат, как сталь клинка,

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

В. Высоцкий

Обычно мы собирались в сарае у Петьки Жукова. Там с ходу, вживую сочинялись первые фантастические истории. Скорее их надо было бы отнести к жесткому хоррору, но тогда подобных делений просто не было. Несколько вечеров рассказывалось о корабле живых мертвецов, а когда эта история подошла к концу, появилась новая — о бункере упырей на Мамаевом кургане. На слушателей истории действовали — иногда кто-нибудь уныло говорил: «Давайте о чем-нибудь веселеньком. Мне домой у оврага идти…»

Неподалеку от Петьки Жукова в таком же типовом флигеле жил Трумэн. Нет, не президент, но ранее судимый, получивший кличку в честь американского президента. За что он ее удостоился, мне неведомо. Может, за разговоры о политике. Может, за любовь к оружию — время от времени милиция проводила у Трумэна обыски и всегда уходила с добычей — немецкими гранатами с длинными ручками, автоматом ППШ или шмайссер, пистолетами разных марок, на худой конец с пригоршнями желтых маслянистых патронов. Через некоторое время у него появлялось что-то новое. За незаконное хранение оружия Трумэна не сажали, у него была справка из дурдома, которая делала его неуязвимым и неподотчетным обществу. Порой мы забегали к Трумэну послушать лихие зэковские истории, которые теперь мне кажутся унылыми и скучными. Еще у него можно было выпить самогона, покурить планчика, одновременно учась правильно забивать косяк в «беломорину». Было, братцы, было! Слова из песни не выкинешь!

Трумэн жил рядом со школой. Директором ее был пожилой еврей, которого звали Исаак Львович Сирокко. Ученики его ласково называли Ишааком Львовичем и не любили за строгость. В школу директор приезжал на ушастом «запорожце». Однажды Калин, Краюха и еще парочка раздолбаев, для которых учеба была тяжким путем познания, процессом, после которого следовало весело отдыхать, взяли и спустили этот «запорожец» в овраг. И в это время вышел ничего не подозревающий Ишаак Львович. Увидев свою машину в овраге, он покачал головой и попросил оказавшихся поблизости учеников вытащить ее обратно. Надо ли говорить, что учениками оказались Калин, Краюха и вся компания раздолбаев? Между прочим, вытащить машину из оврага оказалось куда труднее, чем ее туда скатить!

Мы жили, как лебеда на задворках, — неистребимо и весело. Вечерами бродили по поселку пели под гитару и уже начинали пробовать приторные дешевые вина, которые покупали в складчину в магазине «на песках». Время от времени кто-то гиб от взрывов снарядов и мин, кто-то попадал под машину или в милицию — эти события были тогда равнозначными по тяжести последствий. И все равно мы радовались каждому дню, бегали вечерами на киноплощадку около сорок первой школы, дрались на Мамаевом кургане с краснооктябрьскими пацанами, а в овраге у школы — со сверстниками с поселка Газоаппарат. Нас называли презрительно и испуганно второкильдымовцами, а где-то, по слухам, существовали центровые, даргорские и ангарские. Тогда еще существовали рыцарские правила ведения боев — дрались до первой крови, не били кодлой, но уже появились в арсенале железные пруты и велосипедные цепи.

В выходные мы часто отправлялись в кино. Обычно ездили в кинотеатры «Родина» и «Победа», только однажды Сашка Галкин потащил меня в город Волжский, где в кинотеатре «Старт» шел фильм «Вперед, Франция!» У меня в дороге разболелся зуб, я был мрачный, но — о, чудо кинематографа! — после фильма я вдруг обнаружил, что зуб уже не болит, а настроение превосходное.

Однажды я получил записку, в которой мне предлагалось прийти для сведения некоторых счетов во двор школы. Разумеется, в вечернее время. Вызов был брошен. Не пойти было просто нельзя, я слишком дорожил честью, чтобы ее отдать за спокойствие и целый нос. Я шел к школе. По пути меня встречали знакомые. Узнав, куда я иду, они из любопытства отправлялись вслед за мной. К назначенному времени зрителей было, как в театре. Только бинокли билетерши не раздавали. Я не обольщался, вызов бросили мне, и решать вопросы своей защиты мне предстояло самому. Остальные были зрителями. Однако никто не приехал. А если и приехал, то не решился войти в школьный двор.

И в то же самое время я продолжал читать. Честное слово, это занятие гораздо интереснее телевизора и кино. Героев создает твое воображение, читая книгу, ты представляешь события самостоятельно, и они окрашены в твои собственные эмоциональные цвета, ты представляешь изображенный мир, исходя из собственных восприятий. Тебе не навязывают, ты все берешь сам.

В то время мы с Санькой Галкиным были под впечатлением от повести Стругацких «Попытка к бегству» и даже писали киносценарий для фильма. По замыслу сцены, относящиеся к двадцатому веку, должны были быть черно-белыми, эпизоды коммунистического будущего — цветными, а происходящее на Сауле должно было сниматься в таинственных багрово-красных тонах. Нет, мы это тогда здорово придумали. Уже лет через тридцать кто-то из режиссеров использовал приемы цветовыделения, чтобы усилить эффект сцен. Но мы-то были первыми! Вернее, мы таковыми себя считали, пока вдруг я не узнал, что еще за тридцать лет до нас этот прием использовал Сергей Эйзенштейн, сделав цветной пляску опричников в своем черно-белом фильме «Иван Грозный». Воистину, все уже написано, все уже придумано, и нет нового под луной, и нет нового под солнцем, вздохнули мы печально.

Я продолжал читать книги. Сергей Снегов уже прочно вошёл в мою жизнь, хотя я и понимал, что люди не боги. Очень даже не боги. Алкаши и склочники богами не бывают. Таких небогов вокруг меня было пруд пруди. Они пили, дрались, били жен, резали друг друга кухонными ножами, садились в тюрьму и клянчили рубли на опохмелку, стоя у магазинов. Но было так здорово читать о вторжении в Персей, о галактах и зловредах и о прочих небожителях, целоваться со змеедевушкой с Беги, прослушивать Вселенную и драться за нее, как за родную Землю. Был конец шестидесятых, Александр Мирер написал великолепную повесть «У меня девять жизней», которую печатал журнал «Знание — сила». В повести была воссоздана биологическая цивилизация. Это увлекало. Повесть была трагическая. И это поражало. Я еще не понимал, что время счастливых утопий ушло безвозвратно.

И еще я не знал, что на подходе главные книги братьев Стругацких «Град обреченный» и «Гадкие лебеди». Впрочем, в шестьдесят восьмом «Гадкие лебеди» объявила «Молодая гвардия» в своем тематическом плане. Однако льды уже перестали таять. Начинался пока совсем незаметно очередной ледниковый период. Перепившие свободы «шестидесятники», еще хмельные от испитого, правда, пытались рваться на страницы печатных изданий. Но чаще разбрасывали листовки в ЦУМе и протестовали против всего.

Поклонники фантастики яростно искали вторую часть «Улитки на склоне», напечатанную в журнале «Байкал». Но мощные комбайны Искоренения работали прекрасно — они искореняли все, что только могло представлять опасность для Администрации Леса. В числе прочего комбайны искореняли сам Лес. Оставалось совсем немного до того времени, когда мы проснемся в запущенной грязной лесополосе, рядом с которой кто-то воткнул табличку «Частное владение». Рядом мы увидим сломанный и пока ненужный комбайн. Искоренение ереси обернется победой мещанства. Ересь — это зерно, из которого прорастает будущее. Ересь появляется как антитеза догме, ведь что может быть хуже затхлых обсосанных и имеющих привкус нафталина догм? Только уверовавший в эти догмы.

Для того чтобы увидеть, чем обернутся для общества комбайны Искоренения, следовало проснуться. Или хотя бы открыть глаза. Теперь я это понимаю, а тогда по молодости лет не понимал. У книгочеев и романтиков всегда закрыты глаза. Они видят будущее солнце, а не сегодняшнюю бытовую грязь.

К Марсу летели межпланетные станции «Фобос» и «Маринер». Нет, это не было сотрудничеством, продолжалось соперничество. Сгорел в атмосфере «Восток», пилотируемый летчиком-космонавтом Комаровым. Это был звонок, которого не услышал никто. Восток занимался зарей грядущего пожара.

Второй километр был заповедником, в котором водилась шпана. Говорили о братьях Лебедях, о Титах, которые посадили мужика в мешок и с криками «Шила в мешке не утаишь!» принялись тыкать его этим самым шилом. Много жутковатых историй ходило о Втором километре. Да и это понятно — здесь после войны селились освобожденные из тюрем, бывшие штрафники и строители Волжской ГЭС, которая в значительной мере построена теми, кто смотрел на мир из-за колючей проволоки. По сравнению с нами дома рядом с Качинским училищем были образцово-показательными. Здесь жили отличники — к ним мы относились с подозрением. Они никогда не прогуливали уроков, не копали блиндажи на Maмаевом кургане и немецкие могилы за Моторным заводом, они хорошо учились и ходили чистенькими и аккуратными.

Отличники и комсомольцы потихоньку входили в мою жизнь. Сначала я познакомился с умной и язвительной Галкой Лаврищевой. У нее дома была библиотека, а там пятитомник Александра Грина. Грин нравился Галке, но он нравился и мне. Мы долго обсуждали повести и рассказы Грина, сидя в ее комнате вечерами. Странное дело, не мог понять, почему мне нравился Грин. Романтик и идеалист, и вместе с тем в его «Бегущую по волнам» вдруг врываются нотки чуждой Грину меркантильности. И все-таки хорош он до изумления — в книгах «Алые паруса», «Блистающий мир», «Дорога никуда», и «Бегущая по волнам». Недавно перечитывал его книги и вдруг понял — в грубой душе Грина жил чистый наивный ребенок. Такой же, как живет в глубине каждого из нас, если отбросить всю шелуху, накопленную с годами.

Галка открыла мне Маяковского. Это сейчас находятся литераторы, для которых хороший тон лягнуть классика. Но он — несравненный метафорист, у него строчки кипят, в них пульсирует жизнь, его умению работать с рифмой можно только тоскливо завидовать. У Маяковского было космическое мышление. Он стоял вровень со звездами.

Он — художник, создававший несколькими штрихами зримые и впечатляющие картины. А топтать его пробует серость, которая никогда ничего путного не напишет. Я заметил, что большие талантливые люди в дрязги и ссоры обычно не влезают. Им это не нужно. Дрязги организуют находящиеся рядом с литературой, они отлично знают, что только рядом, а хочется быть внутри. Можно быть деревенщиком и вместе с тем писать о Вселенной, можно писать о современном городе, и это будет рассказ о параллельных пространствах, а можно и наоборот — варишь варенье, но получается деготь. Все зависит от состояния и величины авторской души. «Косые скулы океана» — это не для каждого. Большинству достаются «Ландыши — Первого мая привет». Не надо, не надо меня разубеждать, есть идеалы, а они не меняются.

Не помню, наверное, через Галку я познакомился с Димкой Согнибедой, сыном военного преподавателя из Качинского училища. Дружба сохранилась по сей день, хотя нас разделяют тысячи километров и виделись мы за последние десятилетия считанное число раз. Димке тогда нравилась Ира Павлова — бледная, красивая, хотя и чуть длинноносая девочка из нашего класса. Единственные в нашем классе, чья детская привязанность оказалась на всю жизнь. Уже после окончания школы они случайно встретились, поняли, что это навсегда, и поженились.

Мне нравится такой конец у романов. У Грина концовки печальнее. Но романтичнее.

Помню, как мы впервые отмечали Новый год. На пластинке была песня Лили Ивановой «Венера» и пел Борис Гуджунов «Вместе счастливы». Почему-то обе песни были грустными. Это было уже в девятом классе. Перед этим в августе мы с Димкой ездили дикарями на Ахтубу под Ленинск. Ездили, конечно, не одни — с нами был одноклассник Лешка Федоров и его отец, который над ним буквально дрожал. Лешка у них оказался единственным ребенком и к тому же болел наследственной болезнью королей и знатных фамилий — гемофилией, кровь плохо сворачивалась. Так оно все и получилось — однажды, когда мы закончили школу, Лешку ударил какой-то подонок, разбил ему нос, и Лешка истек кровью. Но тогда мы были веселы, азартны и полны желания жить. На Ахтубу мы приехали потому, что там, в лагере, отдыхала Иринка Павлова, а Димка обещал к ней приехать. Мы жили в трехместной палатке. Отец Лешки Федорова был военным, а потому навел железную дисциплину. Мы вели походную жизнь, учились варить кашу на костре. Димка плавал на свидания с Иринкой, а я ловил рыбку. Если сесть на берегу, привязать к пальцу кусок лески, а на другом конце ее закрепит крючок, то можно ловить на хлеб плотву и красноперок безо всякого поплавка. Палец чувствует поклевку, и ты раз за разом вытаскиваешь рыбешек — довольно маленьких, чтобы потом хвастаться уловом, но вполне пригодных для того, чтобы сварить уху.

Стоял август. С небес падали звезды. По преданию, где-то в песках монгольскими завоевателями был зарыт золотой конь в натуральную величину. Ахтубу пересекали, высоко держа маленькие круглые головы, черные гордые ужи, стрекозы садились на головы и плечи нас троих, и это означало, как говорил Федоров-старший, что мы вырастем хорошими людьми.

Потом я подрался. Кто-то оскорбил Ирку, а драться пришлось мне, Димка для этого не был предназначен, его-то и в школе прозвали Дамочкой. Федоров-старший справедливо посчитал драку грубым нарушением внутреннего распорядка нашего лагеря и увез нас с Ахтубы.

Знаете, теперь вот, вспоминая и плывя по течению, я вдруг сообразил, что мы были достойным материалом, чтобы из него вылепить будущих жителей Светлого Полудня. В нас было зерно, которое могло прорасти. Мы были фантазерами и конструкторами, во многих из нас горела божья искра, которая превратилась позднее в пепел, а все потому, что ей незачем было гореть. Просто наши правители не знали, как к этому подступиться. Они полагали, что запретами можно добиться многого. Ерунда! Запретами ничего не добьешься. Это как флажки, которыми окружают волка, — он начинает метаться, нервничать и сходить с ума, в нем рождается злоба и ненависть к тем, кто его окружил флажками. Человек, как и всякое живое существо, должен быть свободным. Это твердое убеждение человека, который почти всю свою жизнь прожил в клетке для попугаев. И вообще, есть такой анекдот застойной эпохи: «Зэк освобождается из колонии и небрежно кивает охранявшему его прапорщику: „Счастливо тебе оставаться за решеткой“». Все мы жили за решеткой, только по разные ее стороны.

В двери настойчиво стучались семидесятые годы. Они были не хуже и не лучше прошедших. Они были другими. Властно распространялся блат — все стало по знакомству. С голубого экрана телевизора шутил Аркадий Райкин. «Пусть будет все, — говорил он от имени анонимного товароведа, — но пусть чего-то не хватает». Товаровед и завскладом становились столпами общества. Пусть говорят, что мы жили нище, пусть. Но общество жирело. Людей начинали рассматривать с точки зрения полезности, в жизнь входил принцип «ты — мне, я — тебе». Книга становилась предметом роскоши. Ее не читали — боже упаси! Она занимала почетное место на полках полированных стенок. Наличие дефицитной литературы служило мерилом положения человека в обществе и его востребованностью в мире, где встречали по одежде, а провожали… Нет, не угадали, не по уму. Провожали по изворотливости и умению доставать дефицит. Для некоторых это становилось профессией.

Никто еще не задумывался, куда идет мир. Одинокие братья Стругацкие думали о том, что может стать стимулом постоянного прогресса при социализме. Они рылись в моделях и не находили такого стимула. Начальники от науки вообще ничего не искали. В журнале «Коммунист» печатались бодрые статьи о развитом социалистическом обществе и новой общности людей — советском народе. До времени, когда эта новая общность поделится и начнет бодро резать друг друга, оставалось по меркам истории всего ничего. Натуру человека и его душу не изменишь правильными словами. Революционная пассионарность, пройдя от обгаживания древних ваз в дворцах и срезания кожи с кресел на сапоги к созиданию и возведению Днепрогэсов и городов в Сибири, медленно угасала. На смену хаму с голубыми кровями пришел хам с красной кровью. Он ничего не знал и не помнил о прошлом, он полагал, что у него есть будущее. Но будущего у него не было. Цивилизоваться оказалось легко — достаточно было снять сапоги и напялить лакированные штиблеты, а армяк заменить дубленкой. Изменить человеческую натуру, сделать души пригодными для будущего коммунистического общежития оказалось гораздо сложнее. Сталин пытался вытравить чувство собственничества и эгоизма страхом. Оказалось, страх не слишком надежное лекарство. Оно не лечило, оно загоняло душевные болезни внутрь. А если что-то гниет внутри организма, то это гниение рано или поздно прорвется нарывом. Нарыв вызревал.

Рядом с нами очень добросовестные люди из Службы Искоренения очень добросовестно выполняли свою работу. Они культивировали поле и выпалывали сорняки, которые не вписывались в представление начальства об обществе. Но то, что благоприятно для огурцов и помидоров, не слишком подходило для людей. Сорняк в человеческом обществе — это преступник. Служба Искоренения, в которой работало очень много людей, искореняла все, что не походило на среднего человека, достойного, по мнению правителей, Светлого Будущего. Мир загонялся в средний уровень, где правит посредственность. Вместо кухарок к управлению государством приходили товароведы. Идеалом становились двести сортов колбасы, которая в силу блата исчезала с прилавков. Некому было изгонять лавочников и менял.

Уже заговорили о том, что фантастике, особенно социальной, место лишь в корзине редактора. Начали разгонять профессионалов из «Молодой гвардии». Да и саму ее молодой уже можно было назвать только с натяжкой — выпускалась литература для душевных пенсионеров. Странно, но жанр, который самой судьбой предназначался для того, чтобы остерегать людей от ошибок и показывать, для чего мы на самом деле живем, оказался в загоне. Лес Будущего, благодаря Службе Искоренения, обращался в болото, на котором кроваво краснела брусника.

Детство кончается, когда ты сам начинаешь чувствовать себя взрослым. Для меня этот рубеж отмечен переходом из одной школы в другую. Восьмидесятая нас отпускала, мы выросли из ее коридоров, из ее двора, из ее учителей, которые достойно учили нас всему, что знали сами. Восьмидесятая нас отпускала, и мы уходили в другую школу — более высокую, новую, красивую, с огромным спортзалом, с незнакомыми учителями, которых нам предстояло узнать и которым предстояло узнать нас. Пятеро выпускников Второго километра — Саня Ерохин, Васька Попков, Саня Башкин, Петька Жуков и я. Пятеро волчат выходили в большой мир. Но это уже совсем иная история о Маугли. В этой я сказал все, что хотел сказать, ну почти все, потому что умение сказать что-то относится к самому высокому человеческому искусству. Впрочем, как и умение слушать. Не мне судить, насколько я был искусен как рассказчик, об этом судить слушателю.

Детство прошло. Мы перешли в подростковый возраст. Подросток — это набухшая почка, готовая распуститься взрослым листом. Мы обещали расцвести невиданными цветами, мы были готовы к этому. Наше взросление пришло на время медленного гниения ствола. Можно было красиво обозвать это время стагнацией, можно незатейливо назвать застоем — ясно одно: это была зима, а как известно, во время морозов цветы расцветают только в тепличных условиях, а деревья зеленеют только на юге, где этих морозов нет.

В краях, где было тепло, жили папуасы, а тепличных условий нам никто не создавал. Общество медленно замерзало, а в городе стояло пронзительное знойное лето. Мы старались стать взрослыми — наивно и горделиво ухаживали за девчонками, пили приторно-сладкий портвейн «Хирса» в беседках, пели под гитару мужественные блатные песни и даже не брезговали матерком. На руках некоторых появились наколки. Некоторые начали курить. Тогда мы еще не понимали, что взросление — это все возрастающая степень ответственности за свои дела и поступки. Мы пытались стать взрослыми, но не знали — как.

В это лето в читальном зале я набрел на «Клондайк». Я открыл для себя новую Ариадну Громову и раннего Георгия Гуревича. Там были «Миры приключений» — толстые и огромные разноцветные тома, а еще ко мне в дом пришли Уиндем с его триффидами, космический Артур Кларк, готически мрачный Гофман, сумасшедший Итало Кальвино, и я узнал, как кончается Вечность, если за дело берется многомудрый сэр Айзек Азимов. Битлы уже перестали быть запретными. На улицах соловьем разливался Валерий Ободзинский. О эта «Восточная песня»! О эти «Глаза напротив»! Они сводили с ума девчонок моего поколения. Я читал и перечитывал «Стажеров» братьев Стругацких. Все мы были стажерами на службе у Будущего. Мне хотелось на Марс, пусть там и водились зубастые беспощадные сора-тобу-хиру. Земляне Сергея Снегова вторглись в звездное скопление Персей.

Осенью мы пришли в новую школу. Мы были чужаками. Перед нами расстилалась новая Вселенная, и ее надо было завоевать. Вселенную от нас защищали. В новой школе мне предстояло получить полуироничную кличку Пан Поэт. Я был юноша с безумным взором, мне нравились Маяковский, Есенин и Блок, и еще мне нравился Данте, которого вокруг никто не читал.

В тот год мы попрощались с детством. Сожалений никто не испытывал, мы еще не догадались, что именно мы потеряли.

Наступил новый учебный год. Но это уже, пусть я повторяюсь, совсем иная песня о Маугли. Рассказ о детстве закончен. Конечно, он не полон, конечно, память не сохранила многого. Но я не задавался целью писать мемуары, я просто рисовал портрет ребенка на фоне счастливых и грустных времен. С тех пор прошли годы. Стандартная фраза, тем не менее она отражает положение дел. Действительно, с тех пор прошли годы, которые вместили в себя многое. Они вместили в себя всю мою жизнь. Мы были кузнецами своего счастья, и дух наш был молод. Ковали мы счастия ключи, а если говорить точнее, строили мир светлого будущего. Того самого будущего, в котором нам будет жить хорошо. Ну если не нам, то нашим детям. Или внукам, в конце концов.

Долгое время меня волновал вопрос, почему мы этот мир не построили. Крылась какая-то недосказанность в том остервенении, с которым мы все принялись крушить фундамент, на котором возводилось строительство, рушить стены и бить в нем окна. Эта недосказанность долго смущала меня, и я попытался добросовестно найти причины наших неудач. Ведь и эскиз был красивым, и архитекторы были неплохи, и работали мы все, не покладая рук и не считаясь с тяготами и лишениями строительства.

Так вот, господа, если кто-то из вас уже привык к новому старому обращению, или товарищи, если вы еще не отвыкли от старого обращения, бывшего в начале строительства новым, я утверждаю, что строительство было успешным! Мы построили мир, о котором мечтали и в котором хотели бы жить. Просто этот мир, который не виден самим строителям, не совсем обычен. Он виртуален. Да-да, господа-товарищи, мы построили виртуальное светлое будущего, и оно оказалось виртуальным в силу объективных причин, о которых будет сказано ниже.

Уже много позже описываемых времен я работал начальником районной службы по борьбе с экономическими преступлениями. Нам спускали отчет по борьбе с нетрудовыми доходами. Отчет этот, как большинство ведомственных бумаг, был глуп и не нужен, а потому однажды был просчитан всеми составлявшими его потолочным методом, а позже тем же самым методом в него пропорционально добавлялись нужные цифры, а уж затем этот отчет достигал немыслимой красоты. В нужное время отчеты отправлялись в областные управления. Там виртуальные отчеты обрабатывали, несколько поправляли и дополняли, чтобы придать ему еще немного красоты, и отправляли в министерство обобщенный отчет, который выглядел еще красивей, но от реальности и истины был столь же далек, как далек от них рассказ мужчины о своих любовных победах. Такие же отчеты приходили со всей страны. Их обсчитывали, обобщали, дополняли, а в результате рождался уже совсем немыслимо красивый, хрустящий от своей торжественности Общий Отчет. В нем не было ни одной честной цифры, но тем не менее отчет этот отражал картину борьбы с нетрудовыми доходами в том ракурсе, в котором эту борьбу хотелось бы видеть высокому начальству. Высокое начальство докладывало отчет Высшему Начальству, а Высшее Начальство на основе этих виртуальных и постепенно становящихся ритуальными цифр осуществляло планирование беспощадной последующей борьбы, которая должна была окончательно свести нетрудовые доходы строителей Светлого Будущего на нет.

И ведь все это было не чертой, присущей моему родимому ведомству, но тенденцией, характерной для всего ведущегося по всем направлениям строительства.

В стране росло незавершенное строительство, но каждый год высшему руководству докладывались красивые и впечатляющие цифры о пущенных в строй объектах и сданных метрах жилой площади. На основании этих цифр планировались новые долгострои, и незавершенка в стране росла, и нам, строителям Светлого Будущего, было негде жить, потому что квадратные метры жилья были виртуальными и, следовательно, в них мог жить и работать лишь виртуальный гражданин. И именно виртуальные граждане вселялись в виртуальные квартиры и вставали в виртуальных цехах к виртуальным станкам, чтобы производить виртуальные ценности. Но мы-то учитывали их в наших отчетах и победных рапортах!

Мы рапортовали об огромных урожаях и закупали хлеб за границей. Собранный нами хлеб ели виртуальные граждане.

Мы создали виртуальную литературу. По количеству Государственных и иных премий, выданных нашим талантам, мы перещеголяли весь мир. Читать же мы продолжали Пушкина и Толстого, Достоевского и Чехова, Гоголя и Лермонтова, Беляева и Стругацких или самопально переведенные и отпечатанные на машинках и оттого страшно заманчивые западные боевики или пугающих своим кладбищенским реализмом Солженицына с Шаламовым. Виртуальные произведения наших лауреатов читали виртуальные жители нашей страны.

Хлопкоробы собирали на полях виртуальный хлопок. Виртуальный хлопок превращался во вполне реальные деньги, на которые покупалась импортная одежда. В одежде из нашего хлопка ходили виртуальные граждане нашей страны.

Животноводы выращивали виртуальную скотину и птицу. В результате мы теперь едим финский сервелат и голландские сосиски, «ножки Буша» и западногерманскую ветчину. Наши виртуальные сосиски и колбасы ест среднестатистический виртуальный гражданин. И неудивительно, ведь мы долгие годы трудились для того, чтобы он был счастлив.

Десятки лет мы сидели на голом фундаменте и объявляли, что построили первый этаж, потом второй, третий, четвертый… Виртуальные жители нашей страны поднимались к солнцу в построенном нам виртуальном небоскребе, а мы продолжали сидеть на заложенном энтузиастами фундаменте и считали, считали, считали… Считать мы научились хорошо. Не зря же мы победили неграмотность.

Высокая отчетная раскрываемость преступлений привела к тому, что преступные одиночные группы сплотились у нас в грозную организованную преступность, превратившись в сообщества. Но в виртуальном мире преступности действительно нет, мы победили ее нашими отчетами и победными реляциями.

Мы так стремились быть первыми на Луне, что нас обогнали американцы. Но это только здесь. В виртуальном мире «лунных вариантов» нам равных нет.

Мы так долго проповедовали интернационализм, что он пророс распадом страны и кровавой Чечней. В виртуальном мире царит мир и спокойствие.

Мы были столь ярыми атеистами, что теперь лихорадочно строим сотни церквей и замаливаем грехи. Милиция собирает с пьяных водителей деньги на строительство очередной церкви, бывший член Политбюро неумело крестится и целует руку, пахнущую ладаном и елеем. Но это здесь. В виртуальном мире, что мы так успешно строили, все иначе.

«Дети — цветы жизни», — говорили мы. Мы так старательно растили эти цветы, что теперь они обитают на помойках и в грязных темных подвалах. Но это только здесь, там, в виртуальном мире, они не моют машин толстосумам, они учатся и мечтают, как этого хотелось нам.

Мы долго и добросовестно строили наше светлое будущее. И мы его построили. Жаль только, что оно оказалось воображаемым. Жить в этом мире нам, к сожалению, нельзя. В нем могут жить такие же, как он сам, воображаемые люди.

Мы построили наш мир. Грязные и оборванные, гордые тем, что еще делаем ракеты и впереди всех в области балета, сидим мы на крошащемся от времени и ветхости фундаменте нашего вчера и поем хриплыми от ветров и водки голосами песню группы «Наутилус Помпилиус»:

Гуд бай, Америка! О-о-о!

Где я не был никогда…

Порыв ветра подхватывает эти слова и уносит в противоположную сторону, где мы тоже никогда не были и не будем — туда, где за снежными шапками Тянь-Шаня расположена удивительная страна Китай. Жители ее еще продолжают верить в виртуальные небоскребы. Отчеты, которые идут с мест, продолжают радовать глаз.

Где-то находится виртуальный мир, в котором живут счастье и согласие. Виртуальные граждане улетают на своих виртуальных звездолетах к виртуальным звездам. Они живут виртуальным счастьем, побеждают виртуальные опасности, по-прежнему веря в свое виртуальное всемогущество.

Нам остались пожелтевшие страницы книг, завораживавших нас в детстве. Желтые страницы книг и тоска по несбывшемуся. Очень хочется в мир, который снился тебе в детстве.

Маленький мальчик, читавший фантастику и мечтавший жить в мире мечты, где ты? Будущее пришло. Оно оказалось совсем не таким, как его рисовало твое воображение.

Книги нашего детства… Они стоят на книжных полках потрепанными и потертыми, но это нисколько не портит их, наоборот, говорит о том, что они прожили свой литературный век не зря. Они похожи на рыцарские доспехи, которые выросшие дети уже не могут надеть, но в которых было совершено так много блистательных подвигов.

Я открываю их иногда и с сожалением вижу, что вырос из них, как вырастают из брюк и курток подростки, идущие строить и покорять окружающий мир.

Я благодарен им, ведь они научили меня мечтать. Они научили меня думать. Они научили мое поколение жить на разрыв, чтобы потом не жалеть ни о чем, даже постарев и оставшись бездомным.

Я смотрю на книги моего детства. Штурман Кондратьев, ну зачем вы бросились покорять новый мир на допотопной черепахе с ядерным приводом, да еще с полюса? Кондратьев молчит. Да и я не могу ответить.

Пусть другие говорят, что я жил в серой и безрадостной империи, пусть другие говорят, что моя жизнь осталась где-то в стороне от галактического потока. Я думаю, что это не так. Я твердо уверен, что мне нечего стесняться прожитой жизни, пусть даже эта жизнь здорового и умного мужика была положена на то, чтобы убирать с человеческого пути бытовую житейскую грязь в виде разных сволочей и негодяев. Я честно дрался и проиграл.

Я люблю свое Отечество, которое ушло в прошлое, стало частицей истории. По выражению моего друга Жени Лукина, я — некропатриот Я люблю Отечество, которое навсегда ушло вместе с двадцатым веком.

Житейская история. В жизни ведь всегда кто-то проигрывает. Ничто не вечно под луной — даже империи, которые казались вечными и незыблемыми.

Я живу в чужой стране, и даже язык, на котором в этой стране говорят, не всегда мне понятен. Выросли новые дети. Эти дети читают новые книги. Дети как дети — они не хуже и, пожалуй, не лучше моего поколения. Они просто другие. Это не удивительно, ведь они родились в новой стране, они хозяева там, где я — иммигрант. Очень хочется в мир, который снился тебе в детстве. Мир, в котором мы превращались в фотонные лучи или строили межзвездные корабли, в которых мы летели сквозь галактики, еще не зная, что прилетим в никуда.

Известный и очень талантливый ленинградский писатель Вячеслав Рыбаков, который теперь живет в Санкт-Петербурге, написал своеобразное продолжение «Туманности Андромеды». Это продолжение называется «Прощание славянки с мечтой». Я его понимаю. Я все понимаю. В том числе понимаю и мир, в котором теперь живу. В нем вместо артистичного Юрковского властвует умами мужиковатый, но богатый Брынцалов, вместо бесстрашного капитана Быкова и стеснительного штурмана Крутикова учит людей жить вороватый «генерал» Дима Якубовский, вместо задающего умные вопросы Жилина дает идиотские ответы юрист и сын юриста Владимир Жириновский. В этом мире ум и совесть смело меняют на чистоган, а у людей вместо звезд в глазах отражаются доллары. На смену поколению романтиков пришло поколение прагматиков, хорошо знающих, что такое чистоган. Мы жили в стране зон, теперь мы живем в одной большой зоне, а над нами лишь паханы и братки. Охранять нас не надо, ведь мы никому не нужны.

Я не идеализирую мир, в котором жил — в нем было страшно, как в старом вонючем колодце. Но над этим колодцем был виден кусочек неба, в котором сияли звезды. Наверное, меня спасли. Так говорят. Я не буду спорить. Не хочется. Я сел на краю колодца и отдышался. Придя в себя, я огляделся по сторонам. Империи не стало. Но все те же люди, которые не давали мне жить там, продолжают учить меня, как надо жить здесь. Кусочек звездного неба исчез, меня окружает душный мир, в котором не стало видно звезд.

Друзья, мы так долго шли к Светлому Полудню, что даже не поняли сразу — манил нас мираж. Мираж растаял, мы растерянно огляделись и увидели на высоком холме город в дожде, а вокруг холма свился кольцом огромный и страшный змей. Мы опять в Граде Обреченном, и над нами неведомые и страшные существа ставят очередной эксперимент. Я понимаю, что отныне это неизбежные реалии моего бытия. Как ни грустно, ребята, но мы никуда не летим. Я все понимаю. Только не могу это принять. Я лишь надеюсь — однажды те, кто пришел после нас, поймут, что звезды нельзя разглядывать в сонной и грязной луже, надо обязательно поднять голову, и тогда станет видно, что утро уже наступило, а до Полудня не так уж и далеко.

Он уже близок — день прощания с Землей. Близок день, когда меня примет космос. Станут близкими звезды. Перестанет замораживать пустота. Жаль, что я не встречу друзей. Жаль, что не с кем будет обменяться мнениями о прочитанной книге, героями которой были мы сами. От каждого из нас останется портрет на фоне счастливых и грустных времен. Останутся звезды. Останется тишина. Обмелеют и высохнут пруды, в которых мы ловили рыбу. Снесут старые дома, в которых мы жили. На портретах появятся морщины, которые носят печальное название — кракелюры. Портреты тоже стареют. Пожелтеют и выцветут фотографии. Могильный холмик, который скроет мою душу, станет всего лишь одной из возвышенностей земли, не самой высокой, которая и просуществует недолго — до тех пор, пока не умрут те, кто помнил меня. По меркам Вселенной — это всего один миг, всего один вздох, всего один шаг, за которым пугающий и одновременно притягивающий обрыв.

Встанешь над обрывом, задохнешься от беспокойного ветра времени, ахнешь, чувствуя телом бесконечную пустоту. Вот и все. Жизнь прожита. Жизнь прожита! Прожита жизнь…

Закричишь в синеву дня,

Белой искрой вспыхнув во льду:

Видишь, Господи, это я!

Слышишь, Господи, — я иду!

С. Синякин

Волгоград-Царицын,

апрель-сентябрь 2002 года

Content

Сергей Синякин
За несколько лет до миллениума
(сборник)

Портреты двух столетий, или Миллениум на берегу Волги Галерея субъективных литературных портретов, или Краткий путеводитель по волгоградской литературе

Вместо предисловия

Культурный слой

Болезнь и смерть «провинциалки»

Бар Дома литераторов и его обитатели

Часть первая Сидящие в баре

Дайте неба страннику Земли

Снегирь на рябиновой ветке

А мир предельно прост

Собирать не грибы, но души

Архитектор строки

Простивший век, прощенный веком…

Сон с тоской напополам

Певец Мещеры, Волги и любви

Открыватель обыденности

О королях и капусте

Когда он доломает игрушку

Подпитываемый Тенгизом

Строки, высеченные в камне

Казачьи лапти

Снежные птицы над озером

Отцовский крест

Обращение к истокам

Второе состояние души

Между словом и делом

Человек на дороге

Быть человеком обречен

Баобабы в снегу

Свеча на ветру

Саботаж партизана Смотрова

Часть вторая Сидевшие в баре до нас

Утонувшие в Лете

Две судьбы и одна жизнь

Птичий сон о вечных небесах

Испытатель жизненной прочности

Романтик на синей льдине

«Но сладко связаны душа, слова и звуки…»

Звездолет по имени «Леднев»

Соавтор по имени Белка

Он жил в стране, которая была…

На лестничной клетке вселенной

Сталкер

Военная проза волгоградских писателей. Приключенческие и фантастические произведения

Детский портрет на фоне счастливых и грустных времен Записки старого фэна

Часть первая Космос детства

Вечерний поезд никуда

«Дом восходящего солнца»

Станция детства

Кросс по пересеченной местности

Часть вторая Город детства

На правом берегу

Машина времени на одного человека

Второй километр и все, все, все