Фаина Георгиевна Раневская

Все афоризмы Фаины Раневской

Серия «Мудрые мысли на каждый день»

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Как говорила Раневская

Как много любви, а в аптеку сходить некому.

Талант — это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего я никогда не встречала у посредственности.

Чтобы получить признание — надо, даже необходимо, умереть.

Почему женщины так много времени и средств уделяют внешнему виду, а не развитию интеллекта? Потому что слепых мужчин гораздо меньше, чем глупых.

— Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, — говорила Раневская об одной актрисе.

Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо не хочется. Хорошо неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой отдачей. Воспоминания — это богатство старости.

8 Марта — мое личное бедствие. С каждой открыткой в цветах и бантиках вырываю клок волос от горя, что я не родилась мужчиной.

Оптимизм — это недостаток информации.

Актер — не профессия, а диагноз. Учиться быть артистом нельзя. Можно развить свое дарование, говорить, изъясняться, но потрясать — нет. Для этого надо родиться с природой актера.

Кто-то заметил: «Никто не хочет слушать, все хотят говорить». А стоит ли говорить?

Я не знаю системы актерской игры, не знаю теорий. Всё проще! Есть талант или нет его!

Душа — не жопа, высраться не может.

Воспоминания — невольная сплетня.

Певице Елене Камбуровой:

— У вас такой же недостаток, что и у меня. Нет, не нос — скромность!

Есть же такие дураки, которые завидуют известности.

Невоспитанность в зрелости говорит об отсутствии сердца.

Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера!.. Торгуют душой, как пуговицами.

Просящему дай Евангелие. А что значит отдавать и не просящему? Даже то, что нужно самому?

Куда эти чертовы деньги деваются, вы мне не можете сказать? Разбегаются, как тараканы, с чудовищной быстротой.

…Весна в апреле. На днях выпал снег, потом вылезло солнце, потом спряталось, и было чувство, что у весны тяжелые роды.

— Говорят, что артист Н. умер?

— Умер.

— То-то я смотрю, он в гробу лежит…

Ночью болит все, а больше всего — совесть.

Похороны — это спектакль для любопытствующих обывателей.

У нее много серого вещества в голове, но это не мозг, а просто каша из непереваренных сплетен.

Летний дурак узнается сразу же, с первого слова. Зимний дурак закутан во все теплое, обнаруживается не сразу. Я с этим часто сталкиваюсь.

— Когда выдавали паспорта, можно было назвать любую дату — метрик никто не требовал. Любочка[1] скостила себе десяток лет, я же, идиотка, только год или два — не помню. Посчитала, что столько провела на курортах, а курорты, как известно, не в счет!

Если вдруг вы стали для кого-то плохим, значит, много хорошего было сделано для этого человека.

Бывают полные дуры, а бывают худые.

Критикессы — амазонки в климаксе.

Лучше быть хорошим человеком, «ругающимся матом», чем тихой, воспитанной тварью.

Здоровье — это когда у вас каждый день болит в другом месте.

Если больной очень хочет жить, врачи бессильны.

Цинизм ненавижу за его общедоступность.

Жизнь — это затяжной прыжок из п…зды в могилу.

Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть.

Старость — это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность.

Почему все дуры такие женщины?

Мысли тянутся к началу жизни — значит, жизнь подходит к концу.

Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.

Одиночество как состояние не поддается лечению.

Спутник славы — одиночество.

Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.

Во время гастролей Театра имени Моссовета в Одессе кассирша говорила:

— Когда Раневская идет по городу, вся Одесса делает ей апофеоз.

Успех — единственный непростительный грех по отношению к своему близкому.

Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!

Ребенка с первого класса школы надо учить науке одиночества.

Настоящий мужчина — это мужчина, который точно помнит день рождения женщины и никогда не знает, сколько ей лет. Мужчина, который никогда не помнит дня рождения женщины, но точно знает, сколько ей лет, — это ее муж.

Старость — это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы.

На литературно-театральном вечере Раневской задала вопрос девушка лет шестнадцати:

— Фаина Георгиевна, что такое любовь?

Раневская подумала и сказала:

— Забыла. — А через секунду добавила: — Но помню, что это что-то очень приятное.

Сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность.

Жить надо так, чтобы тебя помнили и сволочи.

Толстой сказал, что смерти нет, а есть любовь и память сердца. Память сердца так мучительна, лучше бы ее не было… Лучше бы память навсегда убить.

Паспорт человека — это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить как восемнадцатилетняя.

Если человек тебе сделал зло, дай ему конфетку. Он тебе — зло, ты ему — конфетку. И так до тех пор, пока у этой твари не разовьется сахарный диабет.

Люди сами себе устраивают проблемы — никто не заставляет их выбирать скучные профессии, жениться не на тех людях или покупать неудобные туфли.

Женщина, чтобы преуспеть в жизни, должна обладать двумя качествами. Она должна быть достаточно умна для того, чтобы нравиться глупым мужчинам, и достаточно глупа, чтобы нравиться мужчинам умным.

Есть люди, в которых живет Бог. Есть люди, в которых живет дьявол. А есть люди, в которых живут только глисты.

Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них!

Сейчас, когда человек стесняется сказать, что ему не хочется умирать, он говорит так: очень хочется выжить, чтобы посмотреть, что будет потом. Как будто, если бы не это, он немедленно был бы готов лечь в гроб.

Все сбудется, стоит только расхотеть…

Жизнь — это небольшая прогулка перед вечным сном.

Воспоминания — это богатства старости.

Союз глупого мужчины и глупой женщины порождает мать-героиню. Союз глупой женщины и умного мужчины порождает мать-одиночку. Союз умной женщины и глупого мужчины порождает обычную семью. Союз умного мужчины и умной женщины порождает легкий флирт.

Одиночество — это когда в доме есть телефон, а звонит будильник.

О новой актрисе, принятой в Театр им. Моссовета:

— И что только не делает с человеком природа!

Нас приучили к одноклеточным словам, куцым мыслям, играй после этого Островского!

Если женщина идет с опущенной головой — у нее есть любовник! Если женщина идет с гордо поднятой головой — у нее есть любовник! Если женщина держит голову прямо — у нее есть любовник! И вообще — если у женщины есть голова, то у нее есть любовник!

Бог создал женщин красивыми, чтобы их могли любить мужчины, и — глупыми, чтобы они могли любить мужчин.

Главный художник Театра им. Моссовета характеризовался Раневской так: «Человек с уксусным голосом».

Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на диеты, жадных мужчин и плохое настроение.

Если у тебя есть человек, которому можно рассказать сны, ты не имеешь права считать себя одиноким…

Как-то Раневской позвонили справиться о здоровье.

— Дорогой мой, — жалуется она, — такой кошмар! Голова болит, зубы ни к черту, сердце жмет, кашляю ужасно, печень, почки, желудок — все ноет! Суставы ломит, еле хожу. Слава богу, что я не мужчина, а то была бы еще и предстательная железа!

Есть такие люди, к которым просто хочется подойти и поинтересоваться, сложно ли без мозгов жить.

Все приятное в этом мире либо вредно, либо аморально, либо ведет к ожирению.

Журналист спрашивает у Раневской:

— Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком?

— Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но никогда об этом не спрашивает.

— Вы слышали, как не повезло писателю N? — спросили у Раневской.

— Нет, а что с ним случилось?

— Он упал и сломал правую ногу.

— Действительно, не повезло. Чем же он теперь будет писать? — посочувствовала Фаина Георгиевна.

Грустной жопой радостно не пукнешь.

Талант — это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего я никогда не встречала у посредственности.

На голодный желудок русский человек ничего делать и думать не хочет, а на сытый — не может.

Я не умею выражать сильных чувств, хотя могу сильно выражаться.

Люди как свечи — либо горят, либо в жопу их…

Однажды Раневскую спросили:

— Почему красивые женщины пользуются бо́льшим успехом, чем умные?

— Это же очевидно — ведь слепых мужчин совсем мало, а глупых пруд пруди.

Женщины — это не слабый пол. Слабый пол — это гнилые доски…

Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать.

Питаться в одиночку так же противоестественно, как срать вдвоем!

Первым поэтом был тот, кто сравнил женщину с цветком, а первым прозаиком — тот, кто сравнил ее с другой женщиной.

Животных, которых мало, занесли в Красную книгу, а которых много — в «Книгу о вкусной и здоровой пище».

Самое ужасное в молодежи то, что мы сами уже не принадлежим к ней и не можем делать все эти глупости…

Главное — живой жизнью жить, а не по закоулкам памяти шарить.

Нет толстых женщин, есть тесная одежда.

Встречается такая любовь, что лучше ее сразу заменить расстрелом.

Многие жалуются на свою внешность, и никто — на мозги.

Нет болезни мучительнее тоски.

Если не сказать всего, значит, не сказать ничего.

Сколько раз краснеет в жизни женщина, спросили Раневскую.

— Четыре раза: в первую брачную ночь, когда в первый раз изменяет мужу, когда в первый раз берет деньги, когда в первый раз дает деньги.

А мужчина?

— Два раза: первый раз — когда не может второй, второй — когда не может первый.

Хрен, положенный на мнение окружающих, обеспечивает спокойную и счастливую жизнь.

Хрен, положенный на мнение окружающих, обеспечивает спокойную и счастливую жизнь.

— Как жизнь, Фаина Георгиевна?

— Я вам еще в прошлом году говорила, что дерьмо. Так тогда это был марципанчик.

Если женщина говорит мужчине, что он самый умный, значит, она понимает, что второго такого дурака она не найдет.

Новый год — это грустное расставание со старыми иллюзиями и радостная встреча с новыми…

Если есть выбор между приятным и полезным, в большинстве случаев выигрывает приятное.

На вопрос: «Вы заболели, Фаина Георгиевна?» — она обычно отвечала: «Нет, я просто так выгляжу».

«Правда — хорошо, а счастье — лучше» А. Н. Островского, где я, если вы помните, играю няньку Фелицату. Знаете, почему эта пьеса современна? Там все — жулики.

Талант — как бородавка — либо он есть, либо его нет.

Женщины умирают позже мужчин, потому что вечно опаздывают.

Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.

Писать о себе плохо — не хочется. Хорошо — неприлично. Значит, надо молчать.

Чем я занимаюсь? Симулирую здоровье.

— Фаина Георгиевна, как ваши дела?

— Вы знаете, что такое дерьмо? Так оно по сравнению с моей жизнью — повидло.

Ответ на вопрос, кто умнее — мужчины или женщины:

— Женщины, конечно, умнее. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая бы потеряла голову только оттого, что у мужчины красивые ноги?

У Раневской спросили, не знает ли она причины развода знакомой пары. Фаина Георгиевна ответила:

— У них были разные вкусы: она любила мужчин, а он — женщин.

— Вы не поверите, Фаина Георгиевна, но меня еще не целовал никто, кроме жениха.

— Это вы хвастаете, милочка, или жалуетесь?

Как-то Раневскую спросили, была ли она когда-нибудь влюблена.

— А как же, — ответила Раневская, — когда мне исполнилось девятнадцать лет, я поступила в провинциальную труппу и сразу же влюбилась в первого героя-любовника! Такой красавец был! А я была страшна как смертный грех. Я его глазами ела, но он не обращал на меня внимания. Но однажды вдруг подошел и сказал шикарным своим баритоном: «Деточка, вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером: буду у вас в семь часов».

Я побежала к антрепренеру, денег в счет жалованья взяла, вина купила, еды всякой, оделась, накрасилась — сижу жду. В семь нету, в восемь нету, в девятом часу приходит… Пьяный и с бабой!

«Деточка, — говорит, — погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!»

С тех пор не то что влюбляться — смотреть на мужиков не могу: гады и мерзавцы!

Поклонница просит домашний телефон Раневской.

— Дорогая, откуда я его знаю? Я же сама себе никогда не звоню.

— Фаина Георгиевна, какого вы мнения о режиссере Л.?

— Это уцененный Мейерхольд.

После премьеры спектакля «Дальше — тишина» Раневскую спросили, как складывались ее взаимоотношения с режиссером спектакля.

— Мы изображали любовь слонихи и воробья.

— Фаина Георгиевна, почему вы так часто переходили из театра в театр?

— Вы знаете, я пережила со многими театрами, но ни с одним из них не получила удовольствия.

— Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?

— Ну, это еще мягко сказано. Я вчера позвонила в кассу и спросила, когда начало представления.

— И что?

— Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»

Раневскую о чем-то попросили и добавили:

— Вы ведь добрый человек, вы не откажете.

— Во мне два человека, — ответила Фаина Георгиевна. — Добрый не может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.

— Какие, по вашему мнению, женщины склонны к большей верности — брюнетки или блондинки?

Не задумываясь, Раневская ответила:

— Седые!

— Почему, Фаина Георгиевна, вы не ставите и свою подпись под этой пьесой? Вы же ее почти заново переписали.

— А меня это устраивает. Я играю роль яиц: участвую, но не вхожу.

Расставляя точки над i, собеседница спрашивает у Раневской:

— То есть вы хотите сказать, Фаина Георгиевна, что Н. и Р. живут как муж и жена?

— Нет. Гораздо лучше, — ответила та.

— Кем была ваша мать до замужества?

— У меня не было матери до ее замужества, — пресекла Фаина Георгиевна дальнейшие вопросы.

У Раневской спросили: что для нее самое трудное?

— О, самое трудное я делаю до завтрака, — сообщила она.

— И что же это?

— Встаю с постели.

Как-то Раневскую спросили, почему у Марецкой все звания и награды, а у нее намного меньше? На что Раневская ответила:

— Дорогие мои! Чтобы получить все это, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!

— Посмотрите, Фаина Георгиевна! В вашем пиве плавает муха!

— Всего одна, милочка. Ну сколько она может выпить?!

— Фаина Георгиевна, на что похожа женщина, если ее поставить вверх ногами?

— На копилку.

— А мужчина?

— На вешалку.

— Фаина, — спрашивала ее старая подруга, — как ты считаешь, медицина делает успехи?

— А как же. В молодости у врача мне каждый раз приходилось раздеваться, а теперь достаточно язык показать.

— Ну-с, Фаина Георгиевна, и чем же вам не понравился финал моей последней пьесы?

— Он находится слишком далеко от начала.

— Фаина Георгиевна, вы опять захворали? А какая у вас температура?

— Нормальная, комнатная, плюс восемнадцать градусов.

— Что это у вас, Фаина Георгиевна, глаза воспалены?

— Вчера отправилась на премьеру, а передо мной уселась необычно крупная женщина. Пришлось весь спектакль смотреть через дырочку от сережки в ее ухе.

— А вы куда хотели бы попасть, Фаина Георгиевна, — в рай или ад? — спросили у Раневской.

— Конечно, рай предпочтительнее из-за климата, но веселее мне было бы в аду — из-за компании.

— Что такое облысение?

— Это медленное, но прогрессивное превращение головы в жопу. Сначала по форме, а потом и по содержанию.

— Почему вы не сделаете пластическую операцию?

— А толку? Фасад обновишь, а канализация все равно старая?!

В 60-х годах в Москве установили памятник Карлу Марксу.

— Фаина Георгиевна, вы видели памятник Марксу? — спросил кто-то у Раневской.

— Вы имеете в виду этот холодильник с бородой, что поставили напротив Большого театра? — уточнила Раневская.

— Сударыня, не могли бы вы разменять мне сто рублей?

— Увы! Но благодарю за комплимент!

— Чем умный отличается от мудрого? — спросили у Раневской.

— Умный знает, как выпутаться из трудного положения, а мудрый никогда в него не попадает.

В Театре им. Моссовета с огромным успехом шел спектакль «Дальше — тишина». Главную роль играла уже пожилая Раневская. Как-то после спектакля к ней подошел зритель и спросил:

— Простите за нескромный вопрос, а сколько вам лет?

— В субботу будет 115, — тут же ответила актриса.

Поклонник обмер от восторга и сказал:

— В такие годы и так играть!

— Чем может утешиться человек, с которым случилось несчастье?

— Умный человек утешится, когда осознает неминуемость того, что случилось. Дурак же утешается тем, что и с другими случится то же.

Во время гастрольной поездки в Одессу Раневская пользовалась огромной популярностью и любовью зрителей. Местные газеты выразились таким образом:

«Одесса делает Раневской апофеоз!» Однажды актриса прогуливалась по городу, а за ней долго следовала толстая гражданка, то обгоняя, то заходя сбоку, то отставая, пока наконец не решилась заговорить.

— Я не понимаю, не могу понять, вы — это она?

— Да, да, да, — басом ответила Раневская. — Я — это она!

Врачи удивлялись ее легким:

— Чем же вы дышите?

— Пушкиным, — отвечала она.

Однажды театральный критик Наталья Крымова спросила уже старую Раневскую, зачем она столько кочевала по театрам?

— Искала святое искусство, — ответила та.

— Нашли?

— Да.

— Где?

— В Третьяковской галерее.

У меня был любовник гусар-кавалерист. Когда мы остались вдвоем, я уже лежу, он разделся, подошел ко мне, и я вскрикнула:

— Ой, какой огромный!

А он довольно улыбнулся и, покачав в воздухе своим достоинством, гордо сказал:

— Овсом кормлю!

— Как Красная Шапочка узнала, что это волк, а не бабушка?

— Ноги пересчитала!

— Фаина Георгиевна, как вы считаете, сидеть в сортире — это умственная работа или физическая?

— Конечно, умственная. Если бы это была физическая работа, я бы наняла человека…

Глядя на прореху в своей юбке:

— Напора красоты не может сдержать ничто!

С такой жопой надо сидеть дома!

Старость — это просто свинство. Я считаю, что это невежество бога, когда он позволяет доживать до старости.

Я никогда не была красива, но я всегда была чертовски мила! Я помню, один гимназист хотел застрелиться от любви ко мне. У него не хватило денег на пистолет, и он купил сетку для перепелов.

Я себя чувствую, но плохо.

Я как старая пальма на вокзале — никому не нужна, а выбросить жалко.

Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвращения».

О своих работах в кино:

Деньги съедены, а позор остался.

Я — выкидыш Станиславского.

Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки.

На Солнце — бардак. Там какие-то магнитные волны. Врачи мне сказали: «Пока магнитные волны, вы себя плохо будете чувствовать». Я вся в магнитных волнах.

Как ошибочно мнение о том, что нет незаменимых актеров.

Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.

Я провинциальная актриса. Где я только не служила! Только в городе Вездесранске не служила!..

Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда!

— Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм — это не извращения, — строго объясняет Раневская. — Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду.

Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!»

У меня хватило ума глупо прожить жизнь.

— Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, — требует капризная молодая актриса.

— Все будет настоящим, — успокаивает ее Раневская. — Все: и жемчуг в первом действии, и яд — в последнем.

Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной. Но ведь зрители действительно любят? В чем же дело? Почему ж так тяжело в театре? В кино тоже гангстеры.

В Москве можно выйти на улицу одетой как бог даст, и никто не обратит внимания. В Одессе мои ситцевые платья вызывают повальное недоумение — это обсуждают в парикмахерских, зубных амбулаториях, трамвае, частных домах. Всех огорчает моя чудовищная «скупость» — ибо в бедность никто не верит.

— Сегодня я убила пять мух: двух самцов и трех самок.

— Как вы это определили?

— Две сидели на пивной бутылке, а три на зеркале, — объяснила Фаина Георгиевна.

Проклятый XIX век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят.

Качалов мне когда-то сказал (он мне говорил «ты», а я не могла): «Ты старомодна…» Когда я впервые повстречалась с ним на Столешниковом, я упала в обморок. В начале века обмороки были в моде, и я этим широко пользовалась».

Я говорила долго и неубедительно, как будто говорила о дружбе народов.

Мне незаслуженно приписывают заимствования из таких авторов, как Марк Твен, Бернард Шоу, Тристан Бернар и даже Эзоп и Аристотель. Мне это, конечно, лестно, и я их благодарю, особенно Аристотеля и Эзопа.

Пусть это будет маленькая сплетня, которая должна исчезнуть между нами.

Мне попадаются не лица, а личное оскорбление.

Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга.

Что-то давно мне не говорят, что я б…дь. Теряю популярность.

Кино — заведение босяцкое.

Комната Раневской в большой коммунальной квартире упиралась окном в стену соседнего дома и даже в светлое время суток освещалась электричеством. Приходящим к ней впервые Фаина Георгиевна говорила:

— Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем!

Марии Мироновой она заявила:

— Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда опустили.

— Но ведь так нельзя жить, Фаина.

— А кто вам сказал, что это жизнь?

Миронова решительно направилась к окну. Подергала за ручку, остановилась. Окно упиралось в глухую стену.

— Господи! У вас даже окно не открывается…

— По барышне говядина, по дерьму черепок…

Я ведь еще помню порядочных людей… Боже, какая я старая!

Мне всегда было непонятно — люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства.

О Ленине:

Знаете, когда я увидела этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.

— Удивительно, — говорила Раневская. — Когда мне было двадцать лет, я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать.

О коллегах-артистах:

— У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.

— У него голос — будто в цинковое ведро ссыт.

Раневская как-то сказала одной даме, что та по-прежнему молода и прекрасно выглядит.

— Я не могу ответить вам таким же комплиментом, — дерзко ответила та.

— А вы бы, как и я, соврали! — посоветовала Фаина Георгиевна.

Объясняя кому-то, почему презерватив белого цвета, Раневская говорила:

— Потому что белый цвет полнит.

— Я не пью, я больше не курю, и я никогда не изменяла мужу потому еще, что у меня его никогда не было, — заявила Раневская, упреждая возможные вопросы журналиста.

— Так что же, — не отстает журналист, — значит, у вас совсем нет никаких недостатков?

— В общем нет, — скромно, но с достоинством ответила Раневская. И после небольшой паузы добавила: — Правда, у меня большая жопа и я иногда немножко привираю!

С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней.

— У меня будет счастливый день, когда вы станете импотентом, — заявила Раневская настырному ухажеру.

В доме отдыха на прогулке приятельница заявляет:

— Я так обожаю природу.

Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит:

— И это после того, что она с тобой сделала?

Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела, как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все как у людей.

Всю жизнь я страшно боюсь глупых. Особенно баб. Никогда не знаешь, как с ними разговаривать, не скатываясь на их уровень.

Ваши жалобы на истеричку-погоду понимаю, — сама являюсь жертвой климакса нашей планеты. Здесь в мае падал снег, потом была жара, потом наступили холода, затем все это происходило в течение дня.

Обсуждая только что умершую подругу-актрису:

— Хотелось бы мне иметь ее ноги — у нее были прелестные ноги! Жалко — теперь пропадут.

Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз.

— Шкаф Любови Орловой так забит нарядами, — говорила Раневская, — что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать.

Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем некогда.

Администратору, заставшему ее в гримерке абсолютно голой:

— Вас не шокирует, что я курю?

Раневская ходит очень грустная, чем-то расстроена.

— У меня украли жемчужное ожерелье!

— Как оно выглядело?

— Как настоящее…

Думайте и говорите обо мне что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?

Для меня всегда было загадкой — как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать, бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?

Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная жопа. Так что меньше пафоса, господа.

— Или я старею и глупею, или нынешняя молодежь ни на что не похожа! — сетовала Раневская. — Раньше я просто не знала, как отвечать на их вопросы, а теперь даже не понимаю, о чем они спрашивают.

— Дорогая, сегодня я спала с незапертой дверью.

— А если бы кто-то вошел?! — всполошилась приятельница Раневской, дама пенсионного возраста.

— Ну сколько можно обольщаться, — пресекла Фаина Георгиевна.

В моей старой голове две, от силы три мысли, но они временами поднимают такую возню, что кажется, их тысячи.

У них у всех друзья такие же, как они сами, — дружат на почве покупок, почти живут в комиссионных лавках, ходят друг к другу в гости. Как завидую им, безмозглым!

Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.

Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности.

В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь, жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни одного честного глаза! Карьеризм, подлость, алчные старухи!

Чтобы мы видели, сколько мы переедаем, наш живот расположен на той же стороне, что и глаза.

У нее не лицо, а копыто.

Ничего, кроме отчаяния от невозможности что-либо изменить в моей судьбе.

Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой.

— Когда я выйду на пенсию, то абсолютно ничего не буду делать. Первые месяцы просто буду сидеть в кресле-качалке.

— А потом?

— А потом начну раскачиваться.

Живу только собой — какое самоограничение.

Я не могу есть мясо. Оно ходило, любило, смотрело.

Раневская о проходящей даме:

— Такая задница называется «жопа-игрунья».

Красивые люди тоже срут.

Не лажу с бытом! Деньги мешают мне и когда их нет, и когда они есть.

Когда на свадьбе на плечо жениху нагадил голубь, Раневская сказала:

— Вот, молодожены, голубь — символ того, что свобода ваша улетела и на прощание нагадила.

— Этот доктор творит чудеса! Он буквально за минуту вылечил все мои болезни, — саркастически заметила Фаина Георгиевна после посещения врача.

— Каким образом?

— Он сказал, что все мои болезни — не болезни, а симптомы приближающейся старости.

В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части.

— Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила «Вишневый сад».

— Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом действии.

Моя любимая болезнь — чесотка: почесался и еще хочется. А самая ненавистная — геморрой: ни себе посмотреть, ни людям показать.

Я была вчера в театре. Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.

Стараюсь припомнить, встречала ли в кино за двадцать шесть лет человекообразных?

Милочка, если хотите похудеть — ешьте голой и перед зеркалом.

Мужики от начала дней до их конца за сиськой тянутся.

14 апреля 1976 года. Множество людей столпилось в грим-уборной Раневской, которую в связи с 80-летием наградили орденом Ленина.

— У меня такое чувство, что я голая моюсь в ванной и пришла экскурсия, — сказала Раневская.

В театре:

— Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер!

— Что? То-то мне показалось, что снизу дует.

В санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который все время хаял еду. И суп холодный, и котлеты несоленые, и компот несладкий. За завтраком он брезгливо говорил:

— Ну что это за яйца? Смех один. Вот в детстве у моей мамочки, помню, были яйца!

— А вы не путаете ее с папочкой? — осведомилась Раневская.

Вторая половинка есть у мозга, жопы и таблетки. А я изначально целая.

Меня забавляет волнение людей по пустякам, сама была такой же дурой. Теперь, перед финишем, понимаю ясно, что все пустое. Нужны только доброта и сострадание.

Раневская изобрела новое средство от бессонницы: надо считать до трех. Максимум — до полчетвертого.

В купе вагона назойливая попутчица пытается разговорить Раневскую:

— Позвольте же вам представиться.

Я — Смирнова.

— А я — нет.

Как-то Раневская, сняв телефонную трубку, услышала сильно надоевший ей голос кого-то из поклонников и заявила:

— Извините, не могу продолжать разговор. Я говорю из автомата, а здесь большая очередь.

Приятельница сообщает Раневской:

— Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа…

Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом:

— Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу!

Сколько лет мне кричали на улице мальчишки: «Муля, не нервируй меня!» Хорошо одетые надушенные дамы протягивали ручку лодочкой и аккуратно сложенными губками, вместо того чтобы представиться, шептали: «Муля, не нервируй меня!» Государственные деятели шли навстречу и, проявляя любовь и уважение к искусству, говорили доброжелательно: «Муля, не нервируй меня!» Я не Муля. Я старая актриса и никого не хочу нервировать. Мне трудно видеть людей.

Мальчик сказал:

— Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои.

— Прелесть, — передавала услышанное Раневская. После глубокого вздоха она продолжила: — Но боюсь, что мальчик все же полный идиот.

Соседка, вдова моссоветовского начальника, меняла румынскую мебель на югославскую, югославскую на финскую, нервничала. Руководила грузчиками… И умерла в 50 лет на мебельном гарнитуре. Девчонка!

В старости главное — чувство достоинства, а его меня лишили.

Если бы я часто смотрела в глаза Джоконде, я бы сошла с ума: она обо мне знает все, а я о ней ничего.

Никто, кроме мертвых вождей, не хочет терпеть праздноболтающихся моих грудей.

Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна была играть на сцене:

— Ну эта, как ее… Такая плечистая в заду…

Я уже давно ничего не читаю. Я перечитываю, и все Пушкина, Пушкина, Пушкина. Мне даже приснилось, что он входит и говорит: «Как ты мне, старая дура, надоела!»

Известная актриса в истерике кричала на собрании труппы:

— Я знаю, вы только и ждете моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою могилу!

Раневская заметила:

— Терпеть не могу стоять в очереди!

Ах, какой умный вид у этого болвана!

В больнице, увидев, что Раневская читает Цицерона, врач заметил:

— Не часто встретишь женщину, читающую Цицерона.

— Да и мужчину, читающего Цицерона, встретишь не часто, — парировала Фаина Георгиевна.

Ой, какая худая девочка! Совсем нет мяса, одни кости. Как же я буду воспитывать ее? Я отобью себе руку!

Раневская обедала как-то у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей:

— Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать.

— С удовольствием, — ответила Раневская, — хоть сейчас!

В подвенечном платье каждая женщина напоминает Деву Марию. На лице появляется выражение крайней невинности.

Не могу жить без печатного слова. Впрочем, без непечатного тоже.

— Старая харя не стала моей трагедией. В 22 года я уже гримировалась старухой и привыкла, и полюбила старух моих в ролях. А недавно написала моей сверстнице: «Старухи, я любила вас, будьте бдительны!»

Скажи, маленькая, что ты хочешь: чтобы тебе оторвали голову или ехать на дачу?

Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: «Я начала душиться только в старости».

В шестьдесят лет мне уже не казалось, что жизнь кончена, и, когда седой как лунь театровед сказал: «Дай Бог каждой женщине вашего возраста выглядеть так, как вы», спросила игриво:

— А сколько вы мне можете дать?

— Ну, не знаю, лет семьдесят, не больше.

От удивления я застыла с выпученными глазами и с тех пор никогда не кокетничаю возрастом.

Медсестра, лечившая Раневскую, рассказала, как однажды Фаина Георгиевна принесла на анализ мочу в термосе. Сестра удивилась, почему именно в термосе, надо было в баночке. На что великая актриса возмущенно пробасила:

— Ох, ни хрена себе! А кто вчера сказал: неси прямо с утра, теплую?!

Рецепт молодости от Фаины Раневской:

— Импортный полироль не хуже нашего крэ-эма, честное слово. С вас сползет старая кожа, и вы будете ходить как новорожденная.

Раневская как-то сказала с грустью:

— Ну надо же! Я дожила до такого ужасного времени, когда исчезли домработницы. И знаете почему? Все домработницы ушли в актрисы.

Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и негодяйки… Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера!

Я не верю в духов, но боюсь их.

Еду в Ленинград. На свидание. Накануне сходила в парикмахерскую. Посмотрелась в зеркало — все в порядке. Волнуюсь, как пройдет встреча. Настроение хорошее. И купе отличное, СВ, я одна. В дверь постучали.

— Да, да!

Проводница:

— Чай будете?

— Пожалуй… Принесите стаканчик, — улыбнулась я.

Проводница прикрыла дверь, и я слышу ее крик на весь коридор:

— Нюся, дай чай старухе!

Все. И куда я, дура, собралась, на что надеялась?! Нельзя ли повернуть поезд обратно?..

«Писать мемуары — все равно что показывать свои вставные зубы», — говорил Гейне. Я скорее дам себя распять, чем напишу книгу «Сама о себе». Не раз начинала вести дневник, но всегда уничтожала написанное. Как можно выставлять себя напоказ? Это нескромно и, по-моему, отвратительно.

— Моя собака живет лучше меня! — пошутила однажды Раневская. — Я наняла для нее домработницу. Так вот и получается, что она живет как Сара Бернар, а я — как сенбернар…

Есть люди, хорошо знающие, что к чему. В искусстве эти люди сейчас мне представляются бандитами, подбирающими ключи.

Разговор Раневской с Львом Лосевым:

— Моя дура домработница купила сегодня курицу и сварила с потрохами. Пришлось выбросить на помойку. Испортилось настроение на целый день.

— Фаина Георгиевна, наплюйте вы на эту курицу. Стоит ли из-за этого так расстраиваться!

— Дело не в деньгах. Мне жалко эту курицу. Ведь для чего-то она родилась!

Люблю детей, особенно плачущих: их обычно уводят немедленно.

Как-то на южном море Раневская указала рукой на летящую чайку и сказала:

— МХАТ полетел.

Не можете никак понять: нравится ли вам молодой человек или нет? Проведите с ним вечер. Придя домой, разденьтесь и подбросьте трусы к потолку… Прилипли?.. Значит, нравится…

Запомните: за все, что вы совершаете недоброе, придется расплачиваться той же монетой… Не знаю, кто уж следит за этим, но следит, и очень внимательно.

Когда пионеры-тимуровцы пришли к Раневской домой, помогать как престарелой, она их выпроводила со словами:

— Пионэры, возьмитесь за руки и идите в жопу!

— Шатров — это Крупская сегодня, — так определила Раневская творчество известного драматурга, автора многочисленных пьес о Ленине.

Если ты ждешь, что кто-то примет тебя таким, как ты есть, то ты просто ленивое мудло. Потому что, как правило, такой, как есть, — зрелище печальное. Меняйся, скотина. Работай над собой. Или сдохни в одиночестве.

Известно, что Раневская позволяла себе крепкие выражения, и, когда ей сделали замечание, что в литературном русском языке нет слова «жопа», она ответила:

— Странно, слова нет, а жопа есть…

Однажды, посмотрев на Галину Сергееву, исполнительницу роли Пышки, и оценив ее глубокое декольте, Раневская своим дивным басом сказала, к восторгу Михаила Ромма, режиссера фильма: «Эх, не имей сто рублей, а имей двух грудей».

Когда я начинаю писать мемуары, дальше фразы «Я родилась в семье бедного нефтепромышленника…» у меня ничего не получается.

Я обязана друзьям, которые оказывают мне честь своим посещением, и глубоко благодарна друзьям, которые лишают меня этой чести.

Дамы, не худейте… Оно вам надо?.. Уж лучше к старости быть румяной пышкой, чем засушенной мартышкой…

Изображаю всех, кто попадается на глаза. «Подайте Христа ради», — произношу вслед за нищим; «Сахарная мороженая!» — кричу вслед за мороженщиком; «Иду на Афон Богу молиться», — шамкаю беззубым ртом и хожу с палкой скрючившись, а мне четыре года.

В моем тучном теле сидит очень даже стройная женщина, но ей никак не удается выбраться наружу. А учитывая мой аппетит, для нее, похоже, это пожизненное заключение…

Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…» После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со сцены.

Всегда завидовала таланту: началось это с детства. Приходил в гости к старшей сестре гимназист — читал ей стихи, флиртовал, читал наизусть. Чтение повергало меня в трепет. Гимназист вращал глазами, взвизгивал, рычал тигром, топал ногами, рвал на себе волосы, ломая руки. Стихи назывались «Белое покрывало». Кончалось чтение словами: «…так могла солгать лишь мать». Гимназист зарыдал, я была в экстазе.

Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек.

Профессию я не выбирала — она во мне таилась.

Если бы я вела дневник, я бы каждый день записывала одну фразу: «Какая смертная тоска…»

Актрисой себя почувствовала в пятилетнем возрасте. Умер маленький братик, я жалела его, день плакала. И все-таки отодвинула занавеску на зеркале — посмотреть, какая я в слезах.

Испытывала непреодолимое желание повторять все, что делает дворник. Вертела козью ножку и произносила слова, значение которых поняла только взрослой.

Я счастлива, что жила в «эпоху Станиславского», ушедшую вместе с ним. Сейчас театр — пародия на театр. Самое главное для меня ансамбль, а его след простыл. Мне с партнерами мука мученическая, а бросить не в силах — проклятущий театр.

Белую лисицу, ставшую грязной, я самостоятельно выкрасила чернилами. Высушив, решила украсить ею туалет, набросив лису на шею. Платье на мне было розовое, с претензией на элегантность. Когда я начала кокетливо беседовать с партнером в комедии «Глухонемой», он, увидев черную шею, чуть не потерял сознание. Лисица на мне непрестанно линяла. Публика веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей[2] театра, сидевшей в ложе, бывшим моим педагогом, случилось нечто вроде истерики… И это был второй повод для меня уйти со сцены.

В жизни я любила только двоих. Первым был Качалов. Второго не помню.

Много я получала приглашений на свидания. Первое, в ранней молодости, было неудачным. Гимназист поразил меня фуражкой, где над козырьком был великолепный герб гимназии, а тулья по бокам была опущена и лежала на ушах. Это великолепие сводило меня с ума.

Когда мне позже пришлось выбирать псевдоним, я решила взять фамилию чеховской героини. У нас есть с ней что-то общее, далеко не всё, совсем не всё.

Великий Станиславский попутал все в театральном искусстве. Сам играл не по системе, а что сердце подскажет.

Немирович предложил мне работать во МХАТе.

— Вы можете подумать, дорогая. Я понимаю, приглашение в наш театр способно изменить всю жизнь актрисы, — сказал он.

— Что тут думать, — выпалила я. — Я согласна, конечно. Согласна!

И, прощаясь, когда Немирович поцеловал мне руку, проникновенно произнесла:

— Спасибо, спасибо вам, Василий Петрович! Этого дня, Василий Петрович, я никогда не забуду!

А наутро секретарь Немировича мне сообщила:

— Приказ о вашем зачислении в труппу Художественного театра Владимир Иванович отложил.

Отложил, увы, навсегда.

— Фаина, объясни, почему ты назвала Владимира Ивановича Василием Петровичем, — удивился Качалов, когда я поделилась с ним своим горем. — Ну, Василием — это я могу понять: ты в это время думала обо мне, как мы вместе выйдем в «Вишневом саде». Но откуда взялся Петрович? Еще один роман?!

Роман со МХАТом, о котором я мечтала, не получился.

Раневская — это потому, что я все роняю.

Боже, меня пригласил на встречу сам Немирович-Данченко! Я пришла в его кабинет, с волнением ступая по мхатовским сукнам фойе и коридоров, сидела перед ним в кресле, любуясь его необыкновенной бородой. Знаете, что в ней было необыкновенного? Только не смейтесь! Она на самом деле светилась! От нее исходило сияние. Перевернутый нимб — не над головой, а под подбородком, как слюнявчик у ребенка.

Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом. Вы меня можете пощупать в метро. Это я там стою, полусклонясь, в купальной шапочке и медных трусиках, в которые все октябрята стремятся залезть. Я работаю в метро скульптурой. Меня отполировало такое количество лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать.

Угнетает гадость в людях, в себе самой. Люди бегают, носятся, скупают, закупают, магазины пусты, — слух о денежной реформе. Замучилась долгами, нищетой, хожу как оборванка — народная артистка. К счастью, мне очень мало надо.

Очень тяжело быть гением среди козявок.

Режиссеры меня не любили, я платила им взаимностью. Исключением был Таиров, поверивший мне.

…Однажды, провожая меня через коридор верхнего этажа, мимо артистических уборных, Александр Яковлевич Таиров вдруг остановился и, взяв меня за руку, сказал с горькой усмешкой:

— Знаете, дорогая, похоже, что театр кончился: в театре пахнет борщом.

Действительно, в условиях того времени технический персонал, работавший в театре безвыходно, часто готовил себе нехитрые обеды на электроплитках. Для всех нас это было в порядке вещей, но Таиров воспринимал это как величайшее кощунство.

А еще запомните: плохим людям я себя не доверяю…

Качалов спросил меня после одного вечера, где он читал Маяковского, — вопроса точно не помню, а ответ мой до сих пор меня мучает:

— Вы обомхатили Маяковского.

— Как это — обомхатил? Объясни.

Но я не умела объяснить. Я много раз слышала Маяковского. А чтение Качалова было будничным.

Василий Иванович сказал, что мое замечание его очень огорчило… Сказал с той деликатностью, которую за долгую мою жизнь я видела только у Качалова. Потом весь вечер говорил о Маяковском с истинной любовью.

Сейчас долго смотрела фото — глаза собаки удивительно человечны. Люблю их, умны они и добры, но люди делают их злыми.

А вы знаете, я цветы не люблю. Деревья — мыслители, а цветы — кокотки.

Боюсь играть — страшно. А играю шестьдесят лет. И все боюсь, боюсь.

Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости — рвать зубы.

Как я завидую безмозглым! Поняла, в чем мое несчастье: скорее поэт, доморощенный философ, «бытовая дура» — не лажу с бытом. Урод я!

Я родилась недовыявленной и ухожу недопоказанной. Я недо. И в театре тоже.

Плохо на душе, тоска смертная — будто я одна на планете.

Мои любимые мужчины — Христос, Чаплин, Герцен, доктор Швейцер, найдутся еще — лень вспоминать.

Сегодня была у Щепкиной-Куперник, которая говорила о корректоре, который переделал фразу «…на камне стояли Марс и Венера» в «Маркс и Венера».

А Пырьев?! Я снималась у этого деспота в «Любимой девушке». «Любимую», разумеется, играла Ладынина, из меня делать «любимую» никто никогда не пробовал. И что же? В последний съемочный день он мне говорит:

— Фаина Георгиевна, я надеюсь на нашу дальнейшую совместную работу.

И думаете, случайно я выпалила в ответ:

— Нет уж, дорогой Иван Александрович, я теперь вместо пургена буду до конца дней моих пить антипырьин, чтобы только не попасть еще раз под ваше начало!

Сегодня встретила «первую любовь». Шамкает вставными челюстями, а какая это была прелесть. Мы оба стесняемся нашей старости.

Если бы на всей планете страдал хоть один человек, одно животное, — и тогда я была бы несчастной, как и теперь.

Моя внешность испортила мне личную жизнь.

Я не прима-балерина, не душка тенор, даже не драматическая героиня. Я — характерная актриса. И играю-то часто людей смешных, совсем не симпатичных, а иногда даже просто отвратительных.

Дома хаос, нет работницы — в артистки пошли все домработницы. Поголовно все.

Мое богатство, очевидно, в том, что мне оно не нужно.

Я очень хорошо знаю, что талантлива, а что я создала? Пропищала, и только.

…В пять лет была тщеславна, мечтала получить медаль за спасение утопающих. У дворника на пиджаке медаль, мне очень она нравится, я хочу такую же, но медаль дают за храбрость — объясняет дворник. Теперь медали, ордена держу в коробке, где нацарапала: «Похоронные принадлежности».

Я — многообразная старуха.

Однажды я забыла люстру в троллейбусе. Новую, только что купленную. Загляделась на кого-то и так отчаянно кокетничала, что вышла через заднюю дверь без люстры: на одной руке сумочка, другая была занята воздушными поцелуями…

Говорят, черт не тот, кто побеждает, а тот, кто смог остаться один. Меня боятся.

Стук в дверь. Утро раннее, очень раннее. Вскакиваю в ночной рубахе.

— Кто там?

— Я, Твардовский. Простите.

— Что случилось, Александр Трифонович?

— Откройте.

Открываю.

— Понимаете, дорогая знаменитая соседка, я мог обратиться только к вам. Звоню домой — никто не отвечает. Понял — все на даче. Думаю, как же быть? Вспомнил, этажом ниже — вы. Пойду к ней, она интеллигентная. Только к ней одной в этом доме. Понимаете, мне надо в туалет.

Глаза виноватые, как у напроказившего ребенка. Потом я кормила его завтраком. И он говорил: почему у друзей все вкуснее, чем дома?

К смерти отношусь спокойно теперь, в старости. Страшно то, что попаду в чужие руки. Еще в театр поволокут мое тулово.

Среди моих бумаг нет ничего, что бы напоминало денежные знаки. Долгов — две с чем-то тысячи в новых деньгах. Ужас. Одна надежда на скорую смерть.

Прислали на чтение две пьесы. Одна называлась «Витаминчик», другая — «Куда смотрит милиция?». Потом было объяснение с автором, и, выслушав меня, он грустно сказал: «Я вижу, что юмор вам недоступен».

А может быть, поехать в Прибалтику? А если я там умру? Что я буду делать?

Иногда приходит в голову что-то неглупое, но и тут же забываю это неглупое. Умное давно не посещает мои мозги.

Наверное, я чистая христианка. Прощаю не только врагов, но и друзей своих.

Сняли на телевидении. Я в ужасе: хлопочу мордой. Надо теперь учиться заново, как не надо.

Женщина в театре моет сортир. Прошу ее поработать у меня, убирать квартиру. Отвечает: «Не могу, люблю искусство».

Мне попадались люди, не любящие Чехова, но это были люди, не любившие никого, кроме самих себя.

Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле «потеряла стыд» — ничего о себе не знаю.

Или я старею и глупею, или нынешняя молодежь ни на что не похожа. Раньше я просто знала, как отвечать на их вопросы, а теперь даже не понимаю, о чем они спрашивают.

В присутствии Раневской однажды зашел разговор о современной молодежи.

— Вы правы, — заметила Фаина Георгиевна, сегодняшняя молодежь ужасная. Но еще ужаснее то, что мы не принадлежим к ней.

Вернулась из Кремлевской больницы, где мне было очень грустно, очень тяжело потому, что чувствую себя неловко среди «избранных» и считаю величайшей подлостью эти больницы.

Байки о Раневской

Раневская как-то сказала по поводу авторских отчислений писателям и композиторам:

— А драматурги неплохо устроились — получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!

— Как вы живете? — спросила как-то Ия Саввина Раневскую.

— Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову, — ответила Фаина Георгиевна.

Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины.

— Вот такой я была тридцать лет назад.

— А кто эта маленькая девочка? — с невинным видом спросила Фаина Георгиевна.

Когда в Москву привезли «Сикстинскую мадонну», все ходили на нее смотреть. Фаина Георгиевна услышала разговор двух чиновников из Министерства культуры. Один утверждал, что картина не произвела на него впечатления. Раневская заметила:

— Эта дама в течение стольких веков на таких людей производила впечатление, что теперь она сама вправе выбирать, на кого ей производить впечатление, а на кого нет!

В Театре имени Моссовета Охлопков ставил «Преступление и наказание». Геннадию Бортникову как раз в это время посчастливилось съездить во Францию и встретиться там с дочерью Достоевского. Как-то, обедая в буфете театра, он с восторгом рассказывал коллегам о встрече с дочерью, как эта дочь похожа на отца:

— Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно лицо!

Сидевшая тут же Раневская подняла лицо от супа и как бы между прочим спросила:

— И с бородой?

Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:

— Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в каком году я родилась, и только ахнула…

Раневская с огромным багажом приезжает на вокзал.

— Жалко, что мы не захватили пианино, — говорит Фаина Георгиевна.

— Неостроумно, — замечает кто-то из сопровождавших.

— Действительно неостроумно, — вздыхает Раневская. — Дело в том, что на пианино я оставила все билеты.

В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел «Гамлета» у Охлопкова.

— А как Бабанова в роли Офелии? — спросила Фаина Георгиевна.

— Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний.

— Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в климаксе, — ядовито отозвалась Раневская.

Сотрудница радиокомитета постоянно переживала драмы из-за своих любовных отношений с сослуживцем, которого звали Симой: то она рыдала из-за очередной ссоры, то он ее бросал, то она делала от него аборт. Раневская называла ее «жертва ХераСимы».

Раневская подходит к актрисе N., мнившей себя неотразимой красавицей, и спрашивает:

— Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?

— Нет, никогда, — отвечает N., ожидая комплимента.

Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:

— И правильно, что не говорили.

Раневская, приглашая в гости, предупреждала:

— Звонок не работает. Как придете, стучите ногами.

— Почему же ногами?

— Но вы же не с пустыми руками собираетесь приходить?

Даже хорошо относясь к человеку, Раневская не могла удержаться от колкостей. Досталось и Любови Орловой. Фаина Георгиевна рассказывала, вернее, разыгрывала миниатюры, на глазах превращаясь в элегантную красавицу Орлову.

Любочка рассматривает свои новые кофейно-бежевые перчатки:

— Совершенно не тот оттенок! Опять придется лететь в Париж.

Вернувшись в гостиницу в первый день после приезда на гастроли в один провинциальный город, Раневская со смехом рассказывала, как услышала перед театром такую реплику аборигена: «Спектакль сегодня вечером, а они до сих пор не могут решить, что будут играть!» И он показал на афишу, на которой было написано: «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

Брежнев, вручая в Кремле Раневской орден Ленина, выпалил:

— Муля! Не нервируй меня!

— Леонид Ильич, — обиженно сказала Раневская, — так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы.

Генсек смутился, покраснел и пролепетал, оправдываясь:

— Простите, но я вас очень люблю.

У Раневской спросили, любит ли она Рихарда Штрауса, и услышали в ответ:

— Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса — Иоганна.

Раневская часто показывала, как Лиза — ее домработница, готовясь к свиданию, бесконечно звонила по телефону своим подругам: «Маня, у тебе бусы есть? Нет? Пока. Нюра, у тебе бусы есть? Нет? Пока».

— Зачем тебе бусы? — спрашивает Фаина Георгиевна.

— А шоб кавалеру было шо крутить, пока мы в кино сидим, — отвечала та.

Когда замужество наконец состоялось, Раневская подарила ей свою только что купленную роскошную кровать — для продолжения Лизиного рода.

А сама так до конца жизни и спала на тахте.

Раневская в замешательстве подходит к кассе, покупает билет в кино.

— Вы же уже купили у меня билет на этот сеанс пять минут назад, — удивляется кассирша.

— Я знаю, — говорит Фаина Георгиевна. — Но у входа в кинозал какой-то болван взял и разорвал его.

Иногда Фаина Георгиевна садилась на вегетарианскую диету и тогда становилась особенно чувствительна.

В эти мучительные дни она спросила:

— Лизочка, мне кажется, в этом борще чего-то не хватает?

Лиза ответила:

— Правильно, Фаина Георгиевна, не хватает мяса.

— Ох и трудно сейчас жить честным людям! — пожаловался Раневской один видный товарищ.

— Ну а вам-то что? — спросила актриса.

— Берите пример с меня, — сказала как-то Раневской одна солистка Большого театра. — Я недавно застраховала свой голос на очень крупную сумму.

— Ну и что же вы купили на эти деньги?

Раневская с подругой оказались в деревне.

— Смотри, какая красивая лошадь!

— Это не лошадь, а свинья!

— Да? А почему у нее рога?

Однажды ночью позвонил Эйзенштейн. И без того неестественно высокий голос режиссера звучал с болезненной пронзительностью:

— Фаина! Слушай внимательно. Я только что из Кремля. Ты знаешь, что сказал о тебе Сталин?!

Это был один из тех знаменитых ночных просмотров, после которого вождь народов сказал следующее: «Вот товарищ Жаров хороший актер, приклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает и все равно всегда разная».

— Будет ли пятая графа при коммунизме?

— Нет, будет шестая: «Был ли евреем при социализме?»

Диалог с домработницей:

— Что на обед?

— Детское мыло и папиросы купила.

— А что к обеду?

— Вы очень полная, вам не надо обедать, лучше в ванной купайтесь.

— А где сто рублей?

— Ну вот, детское мыло, папиросы купила.

— Ну а еще?

— Та что вам считать! Деньги от дьявола, о душе надо думать. Еще зубную купила пасту.

— У меня есть зубная паста.

— Я в запас, скоро ничего не будет. Ой, ей-богу, тут конец света на носу, а вы сдачи спрашиваете.

— Была сегодня у врача «ухо-горло-жопа», — сообщила Раневская соседке.

А. Я. Каплер звонил, предлагал у него выступить. Раневская махнула рукой:

— Только мне и лезть на телевидение. Представляете — мать укладывает ребенка спать, а тут я своей мордой из телевизора: „Добрый вечер!“ Ребенок на всю жизнь заикой сделается… Или жена с мужем выясняют отношения, и только он решит простить ее, тут я влезаю в их квартиру. «Боже, до чего отвратительны женщины!» — понимает он, и примирение разваливается.

В 60-е годы Раневская и еще несколько артисток ее театра поехали по путевке на Черное море. А муж одной из актрис достал путевку в другой санаторий этого же курорта. Потом Фаина Георгиевна рассказывала:

— И вот раз муж пришел навестить жену. Прогуливаются они по аллее, и все встречные мужчины очень приветливо раскланиваются с его женой.

Муж заинтересовался:

— Кто это?

— Это члены моего кружка.

Затем все вместе пошли провожать мужа до его санатория. Видят, там многие женщины раскланиваются с ним.

— А кто это? — спрашивает жена.

— А это кружки моего члена.

— Меня так хорошо принимали, — рассказывал Раневской вернувшийся с гастролей артист N, — Я выступал на больших открытых площадках, и публика непрестанно мне рукоплескала!

— Вам просто повезло, — заметила Фаина Георгиевна. — На следующей неделе выступать было бы намного сложнее.

— Почему?

— Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров.

Лиза была крайне решительна в вопросах быта. Однажды Фаина Георгиевна услышала требовательный украинский говорок Лизы, разговаривающей по телефону:

— Это дезинхфекция? С вами ховорить народная артистка Раневская. У чем дело? Меня заели клопи!

На прием пригласили немало известных людей. Попала туда и Раневская. Планировалось, что великая актриса будет смешить гостей, но самой ей этого не хотелось. Хозяин был разочарован:

— Мне кажется, товарищ Раневская, что даже самому большому в мире глупцу не удалось бы вас рассмешить.

— А вы попробуйте, — предложила Фаина Георгиевна.

Раневская говорила, что когда Бог собирался создать землю, то заранее знал, что в XX веке в России будет править КПСС, и решил дать советским людям такие три качества, как ум, честность и партийность. Но тут вмешался черт и убедил, что три таких качества сразу — жирно будет. Хватит и двух. Так и повелось:

если человек умный и честный — то беспартийный;

если умный и партийный — то нечестный;

если честный и партийный — то дурак.

При разгадывании кроссворда:

— Женский половой орган из пяти букв?

— По вертикали или по горизонтали? — По горизонтали.

— Тогда ротик.

Раневская была любительницей сокращений. Однажды начало генеральной репетиции перенесли сначала на час, потом еще на пятнадцать минут.

Ждали представителя райкома — даму средних лет, заслуженного работника культуры. Раневская, все это время не уходившая со сцены, в сильнейшем раздражении спросила в микрофон:

— Кто-нибудь видел нашу ЗасРаКу?

— Прогуливаюсь по аллее в правительственном санатории в Сочи, — рассказывала Раневская. — Мне навстречу идет Каганович и с ходу начал разговор:

— Как вы поживаете в театре? Над чем работаете?

— Репетируем «Белые ночи» по Достоевскому.

Тогда он воодушевленно восклицает:

— А идея там какая, идея?

— Идея в том, что человек не должен убивать человека.

Стремительно последовала категоричная оценка, с руководящим жестом рукой:

— Это не наша идея. Не наша.

И быстро удалился.

Однажды Раневской позвонил молодой человек, сказав, что работает над дипломом о Пушкине. На эту тему Раневская была готова говорить всегда. Он стал приходить чуть ли не каждый день. Приходил с пустым портфелем, а уходил с тяжеленным. Вынес половину библиотеки. Она знала об этом.

— И вы никак не реагировали?

— Почему? Я ему страшно отомстила!

— Как же?

— Когда он в очередной раз ко мне пришел, я своим голосом в домофон сказала: «Раневской нет дома».

Окна квартиры Раневской в высотке на Котельнической набережной выходили в каменный внутренний двор. А там — выход из кинотеатра и место, где разгружали машины с хлебом.

— Я живу над хлебом и зрелищем, — говорила Раневская.

Во время оттепели находились наивные люди, обсуждавшие проблему открытых границ применительно к СССР.

— Фаина Георгиевна, что бы вы сделали, если бы вдруг открыли границы? — спросили у Раневской.

— Залезла бы на дерево, — ответила та.

— Почему?

— Затопчут! — убежденно сказала Раневская.

В семьдесят лет Фаина Георгиевна вдруг объявила, что вступает в партию.

— Зачем? — спросили друзья.

— Надо! — твердо ответила Раневская. — Должна же я хоть на старости лет знать, что эта сука Верка Марецкая говорит обо мне на партсобраниях.

— Страшный радикулит. Старожилы не помнят, чтобы у человека так болела жопа, — жаловалась Раневская.

Говорят, что, умирая, Павла Леонтьевна Вульф поцеловала руку Фаины Георгиевны и сказала:

— Прости, что я тебя воспитала порядочным человеком!

Раневская, рассказывая о своих злоключениях в поликлинике, любила доводить ситуацию до абсурда. В ее интерпретации посещение врача превращалось в настоящий анекдот:

— Прихожу в поликлинику и жалуюсь: доктор, у меня последнее время что-то вкуса нет.

Тот обращается к медсестре:

— Дайте Фаине Георгиевне семнадцатую пробирку.

— Я попробовала: это же говно.

— Все в порядке, — говорит врач. — Вкус появился.

Проходит несколько дней, я опять появляюсь в кабинете этого врача:

— Доктор, вкус-то у меня появился, но с памятью все хуже и хуже.

Доктор обращается к медсестре:

— Дайте Фаине Георгиевне пробирку номер семнадцать.

— Так там же говно, — замечаю я. — Вот и с памятью все в порядке.

— Вот ваши снотворные таблетки, Фаина Георгиевна, этого вам хватит на шесть недель.

— Но, доктор, я не хочу спать так долго!

Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья.

К биографии предлагаемых ей кур Раневская была небезразлична. Как-то в ресторане ей подали цыпленка табака. Фаина Георгиевна отодвинула тарелку:

— Не буду есть. У него такой вид, как будто его сейчас будут любить.

— Восемьдесят пять лет при диабете — не сахар, — жаловалась Фаина Георгиевна.

В парке к Раневской стал приставать какой-то мужчина. Пытаясь от него отвязаться, она сказала:

— Товарищ, вы, наверное, ошиблись. Я старая и некрасивая женщина.

Он обогнал ее, посмотрел в лицо и заявил:

— Вы правы. Очень извиняюсь.

— Мерзавец! — так обычно заканчивала эту историю Фаина Георгиевна.

— Я рекомендовал вам выкуривать только по одной папиросе после еды. И вот результат: у вас прекрасный здоровый вид, вы заметно поправились, — с оптимизмом говорил врач.

— Вы хотите сказать, что жопа стала еще толще. Неудивительно, я ведь теперь ем по десять раз в день, чтобы покурить, — объясняет Раневская.

Раневская как-то рассказывала, что, согласно результатам исследования, проведенного среди двух тысяч современных женщин, выяснилось, что двадцать процентов, то есть каждая пятая, не носят трусы.

— Но, Фаина Георгиевна, где же это могли у нас напечатать?

— Нигде. Данные получены мною лично от продавца в обувном магазине.

Раневская объясняет внуку[3], чем отличается сказка от были:

— Сказка — это когда женился на лягушке, а она оказалась царевной. А быль — это когда наоборот.

Внук пришел к Раневской с любимой девушкой и представляет ее:

— Фаина Георгиевна, это Катя. Она умеет отлично готовить, любит печь пироги, аккуратно прибирает квартиру.

— Прекрасно, мой мальчик! Тридцать рублей в месяц, и пусть приходит по вторникам и пятницам.

Отправившись от нечего делать на гастролях днем в зоопарк, артисты увидели необычного оленя, на голове которого вместо двух рогов красовалось целых четыре.

Послышались реплики:

— Какое странное животное! Что за фокус?

— Я думаю, — ответила Раневская, — что это просто вдовец, который имел неосторожность снова жениться.

Раневская тяжело переживала смерть режиссера Таирова. У Фаины Георгиевны началась бессонница, она вспоминала глаза Таирова и плакала по ночам.

Потом обратилась к психиатру. Хмурая усатая армянка устроила Раневской допрос с целью выяснить характер ее болезни. Фаина Георгиевна изображала, как армянка с акцентом спрашивала ее:

— На что жалуешься?

— Не сплю ночью, плачу.

— Так, значит, плачешь?

— Да.

— Сношений был? — Внезапный взгляд армянки впивался в Раневскую.

— Что вы, что вы!

— Так. Не спишь. Плачешь. Любил друга. Сношений не был. Диагноз: психопатка! — безапелляционно заключила врач.

Раневской делают операцию под наркозом. Врач просит ее считать до десяти. От волнения она начинает считать невпопад:

— Один, два, пять, семь…

— Будьте повнимательнее, пожалуйста, — просит врач.

— Поймите, как мне трудно, — начинает оправдываться актриса. — Моего суфлера ведь нет рядом.

Однажды постоянный гример Раневской то ли заболел, то ли просто не пришел на съемки — так или иначе, но на месте его не оказалось. После солидного скандала, на которые, говорят, Раневская была не меньший мастер, чем на все остальное, она согласилась на замену — робкую, скромную, только что после института молоденькую девушку. Та и так была в полуобмороке от сознания того, С КЕМ ей предстоит работать, а этот скандал ее доконал окончательно. Очевидно, желая ее подбодрить, Раневская решила поговорить с ней о жизни.

— Замужем? — спросила она.

— Нет, — робко пискнула девушка.

— Хорошо! — одобрила Фаина Георгиевна. — Вот, помню, когда в Одессе меня лишали невинности, я орала так, что сбежались городовые!

Раневская возвращается с гастролей. Разговор в купе. Одна говорит:

— Вот вернусь домой и во всем признаюсь мужу.

Вторая:

— Ну ты и смелая.

Третья:

— Ну ты и глупая.

Раневская:

— Ну у тебя и память.

Как могли великие актеры играть с любым дерьмом? Очевидно, только малоталантливые актеры жаждут хорошего партнера, чтоб от партнерства взять для себя необходимое, чтоб поверить — я уже мученица. Ненавижу бездарную сволочь, вся моя жизнь в театре — Голгофа.

Опять отгадывают кроссворд.

— Падшее существо, пять букв, последняя — мягкий знак?

Раневская быстро:

— Рубль!

— Вот женишься, Алешенька, поймешь, что такое счастье.

— Да?

— Да. Но поздно будет.

Пятидесятые годы. В магазинах — очереди и пустые прилавки. Раневскую и еще одну семейную чету артистов приглашают в высокопоставленный дом какого-то крупного партийного работника. Фаина Георгиевна вспоминала:

— На столе изобилие, как при коммунизме. Закусываем мы в полное удовольствие, налегли на семгу и осетрину, и тут хозяйка останавливает нас:

— А не пришло ли время дорогим артистам показать свое мастерство? Фаина Георгиевна, может, вы нам прочтете? Просим! — И захлопала в ладоши, не улыбаясь.

Я сорвалась:

— А что, настала пора харч отрабатывать?

Всю жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.

Когда мы вышли из массивных банковских дверей, то порыв ветра вырвал у меня из рук купюры — всю сумму. Я остановилась и, следя за улетающими банкнотами, сказала:

— Денег жаль, зато как красиво они улетают!

— Да ведь вы Раневская! — воскликнул спутник. — Только она могла так сказать!

В сентябре 1946 года, приехав в Ленинград к Ахматовой, чтобы поддержать ее в трудный час, Раневская неожиданно встретилась на улице с Леонидом Осиповичем Утесовым. В тот день он выглядел печально и задумчиво. Увидев Раневскую, он сказал:

— Надо же, в Москве, Фаина Георгиевна, годами не видимся, а здесь, в Ленинграде, встретились.

— А я знаю, куда вы идете и к кому[4].

— А я тем более догадываюсь, куда идете вы. И хотя мы движемся в разных направлениях, но по одинаковому поводу.

Всех артистов заставляли ходить в кружок марксистско-ленинской философии. Как-то преподаватель спросил, что такое национальное по форме и совершенное по содержанию.

— Это пивная кружка с водкой, — ответила Раневская.

Актрисы обсуждают, как срочно похудеть к празднику.

— Ешьте фрукты, — советует Раневская.

— Какие именно, Фаина Георгиевна?

— Немытые.

Как-то на гастролях Фаина Георгиевна зашла в местный музей и присела в кресло отдохнуть. К ней подошел смотритель и сделал замечание:

— Здесь сидеть нельзя, это кресло графа Суворова-Рымникского.

— Ну и что? Его ведь сейчас нет. А как придет, я встану.

Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильича Мурадели:

— А ведь вы, Вано, не композитор!

Мурадели обиделся:

— Это почему же я не композитор?

— Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у вас «му», вместо «ре» — «ра», вместо «до» — «де», а вместо «ля» — «ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете.

Близким друзьям, которые ее посещали, Раневская иногда предлагала посмотреть на картину, которую она нарисовала. И показывала чистый лист.

— И что же здесь изображено? — интересуются зрители.

— Разве вы не видите? Это же переход евреев через Красное море.

— И где же здесь море?

— Оно уже позади.

— А где евреи?

— Они уже перешли через море.

— Где же тогда египтяне?

— А вот они-то скоро появятся!

Ждите!

В другой раз Лапин спросил ее:

— В чем я увижу вас в следующий раз?

— В гробу, — предположила Раневская.

Раневская обедала в ресторане и осталась недовольна и кухней, и обслуживанием.

— Позовите директора, — сказала она, расплатившись.

А когда тот пришел, предложила ему обняться.

— Что такое? — смутился тот.

— Обнимите меня, — повторила Фаина Георгиевна.

— Зачем?

— На прощание. Больше вы меня здесь не увидите.

Как-то начальник ТВ Лапин спросил:

— Когда же вы, Фаина Георгиевна, засниметесь для телевидения?

— После такого вопроса должны были бы последовать арест и расстрел, — резюмировала Раневская.

Артисты театра рассказывают Раневской, что послали поздравительную телеграмму А. Солженицыну. Раневская восхищена:

— Какие вы смелые! А я испугалась и послала письмо.

Новохижин часто репетировал у Раневской дома — с чаем, пирогами и тараканами. Тараканов у Раневской было множество, она их не уничтожала, а, наоборот, прикармливала и называла «мои прусачки».

Новохижин терпел, терпел, но, когда таракан пополз прямо в тарелку с пирогом, он его прихлопнул.

Фаина Георгиевна поднялась и нависла над столом:

— Михал Михалыч, я боюсь, что на этом кончится наша дружба!

Актер Малого театра Михаил Михайлович Новохижин некоторое время был ректором Театрального училища им. Щепкина. Однажды звонит ему Раневская:

— Мишенька, милый мой, огромную просьбу к вам имею: к вам поступает мальчик, фамилия Малахов, обратите внимание, умоляю — очень талантливый, очень, очень! Личная просьба моя: не проглядите, дорогой мой, безумно талантливый мальчик!

Рекомендация Раневской дорого стоила. Новохижин обещал лично проследить. После прослушивания «гениального мальчика» Новохижин позвонил Раневской.

— Фаина Георгиевна, дорогая, видите ли… Не знаю даже, как и сказать… — И тут же услышал крик Раневской:

— Что? Говно мальчишка? Гоните его в шею, Мишенька, гоните немедленно! Боже мой, что я могу поделать: меня все просят, никому не могу отказать!

Раневская приглашает в гости подругу:

— Приходите, я вам покажу целый альбом портретов неизвестных народных артистов СССР.

Раневская часто покупала в буфете конфеты или пирожные. У нее был диабет, а сладости она покупала, чтобы угостить кого-нибудь из друзей-актеров. Однажды в буфете она обратилась к актрисе Варваре Сошальской:

— Вавочка, позвольте подарить вам этот огурец!

— Фуфочка (так звали Раневскую близкие. — Ред.), с восторгом приму! Только вы уж, пожалуйста, скажите к подарку что-нибудь со значением!

— Вавочка, дорогая, я, старая хулиганка, дарю вам огурец. Он большой и красивый. Хотите — ешьте, хотите — живите с ним!

Раневскую, идущую по улице, толкнул какой-то человек и еще грязно обругал. Фаина Георгиевна сказала ему:

— В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но я искренне надеюсь, что, когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

Как-то, когда Раневская еще жила в одной квартире с Вульфами, а маленький Алеша ночью капризничал и не засыпал, Павла Леонтьевна предложила:

— Может, я ему что-нибудь спою?

— Ну зачем же так сразу, — возразила Раневская. — Давай еще попробуем по-хорошему.

Раневская получила новую квартиру. Друзья помогли обустроиться: расставили мебель, развесили вещи по шкафам, разложили по ящикам и собрались уходить.

Вдруг Раневская всполошилась:

— Боже мой, где мои похоронные принадлежности! Куда вы положили мои похоронные принадлежности! Не уходите же, я потом сама ни за что не найду. Я же старая, они могут понадобиться в любую минуту!

Она была так расстроена, что все кинулись искать эти «похоронные принадлежности»: выдвигали ящики, заглядывали в шкафы, толком не понимая, что, собственно, следует искать.

Вдруг Раневская радостно крикнула:

— Слава богу, нашла! — и торжественно продемонстрировала всем «похоронные принадлежности» — коробочку со своими орденами и медалями.

На радио шла запись передачи с участием Раневской. Фаина Георгиевна произнесла фразу со словом «феноме́н». Запись остановили.

— В чем дело? — спросила Раневская.

Ведущая передачи, стараясь исправить неловкость, сказала:

— Знаете, Фаина Георгиевна, тут говорят, что надо произносить не феноме́н, а фено́мен, так сейчас ставят ударение…

— Да, деточка, поняла, продолжим.

— Раневская четко и уверенно произнесла в микрофон: — Феноме́н, феноме́н, и еще раз феноме́н! А кому нужен фено́мен, пусть идет в жопу!

— Фаина Георгиевна, говорят, что женщины живут дольше мужчин.

— За всех ручаться не могу, но вдовы — точно.

На собрании труппы обсуждают актера, который обвиняется в гомосексуализме:

— Это растление молодежи, это преступление.

Раневская заметила:

— Каждый волен распоряжаться своей жопой, как ему хочется. Поэтому я свою поднимаю и уе…ваю.

Узнав, что ее знакомые собираются на спектакль, в котором она играет, Раневская пытается их отговорить:

— Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая. Но раз все равно идете, я вам советую уходить после второго акта.

— Почему после второго?

— После первого уж очень большая давка в гардеробе.

Как-то раз в КГБ попытались завербовать Фаину Раневскую. На встречу с актрисой послали молодого опера по фамилии Коршунов.

Недалекий Коршунов поведал Раневской о классовой борьбе, о происках мирового империализма. И сделал вывод о долге каждого советского гражданина оказывать посильную помощь органам государственной безопасности.

Выслушав, Раневская спросила:

— Молодой человек, а где вы были раньше, когда я еще не успела разменять седьмой десяток?

— Что вы, Фаина Георгиевна! — вскрикнул Коршунов. — Вам больше тридцати никто не дает. Вы просто девочка по сравнению с другими артистками вашего театра!

Раневская хитро прищурилась:

— Я давно ждала момента, когда органы оценят меня по достоинству! И я всегда готова разоблачать происки ненавистного мне империализма. Но есть одно маленькое но. Во-первых, я живу в коммунальной квартире, а во-вторых, я громко разговариваю во сне. Представьте, вы даете мне секретное задание, и вдруг во сне я начинаю называть фамилии, имена и клички объектов, явки, пароли, время встреч и прочее… А за стеной соседи, которые следят за мной на протяжении многих лет. Я, вместо того чтобы оказать помощь, могу предать органы госбезопасности.

Коршунов доложил о встрече с Раневской:

— Она согласна работать на нас, но громко разговаривает во сне. Да и как-то несолидно получается. Негоже все-таки народной артистке жить в коммунальной квартире…

Через месяц Раневская праздновала новоселье в высотке на Котельнической набережной.

Когда Коршунов захотел продолжить вербовку, всякий раз оказывалось, что Раневская занята.

Спустя некоторое время в приемную КГБ пришел испитой мужичок с коллективным заявлением жильцов высотки на Котельнической набережной, в котором говорилось о том, что их новая соседка по ночам громко разговаривает сама с собой о происках империалистических разведок и о том, что ее скоро примут в органы госбезопасности внештатным сотрудником.

Позже Коршунов выяснил, что это заявление стоило актрисе две бутылки водки сантехнику из ЖЭКа. Но было поздно, квартира осталась за Раневской.

Раневская говорила:

— Вы должны меня понять. Я отказала гэбэ лишь по одной причине: дать много органам госбезопасности я не могу, а мало мне не позволяет совесть.

Раневская и актриса Вера Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит:

— Тот слепой, которому ты подала монету, не притворяется, он действительно не видит.

— Почему ты так решила?

— Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!»

Одна актриса уезжает с мужем в загранкомандировку в Африку. Перед отъездом она разговаривает с Раневской:

— Фаина Георгиевна, я решила там заняться режиссурой. Хочу поставить пьесу «Миллион за улыбку» Софронова, которая идет у нас в театре.

— Да зачем вам эта гадость? Поставьте лучше «Отелло». Их там много.

У Раневской кончилось чистое постельное белье. К ней пришла знакомая и увидела странную картину: Фаина Георгиевна лежит на кровати, накрывшись вместо пододеяльника крахмальной скатертью. Заметив изумление подруги, Раневская рассмеялась:

— Это называется «Вставайте! Пора накрывать на стол».

Некая энергичная поэтесса без комплексов предложила Раневской спекулятивное барахло: духи мытищинского разлива и искусственный половой член — «агрэгат из Парижа».

— Сказала, что покупала специально для меня. Трогательно. Я не приобрела, но родила экспромт:

Уезжая в тундру,

Продала доху,

И купила пундру,

И фальшивый х…

Есть дамы, которые, представьте себе, этим пользуются. Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них!

Великая русская актриса Александра Яблочкина пребывала в девицах до старости.

Как-то она спросила у Раневской, как, собственно, занимаются любовью. После подробного рассказа Раневской Яблочкина воскликнула:

— Боже! И это все без наркоза!!!

Раневская решила продать свою шубу. Когда она открыла перед пришедшей покупательницей дверь шкафа, где висел «товар», оттуда вылетела здоровенная моль. Раневская проводила ее взглядом:

— Ну что, сволочь, нажралась?

Фаина Георгиевна вернулась домой бледная как смерть и рассказала, что ехала от театра на такси.

— Я сразу поняла, что он лихач. Как он лавировал между машинами, увиливал от грузовиков, проскакивал прямо перед носом у прохожих! Но по-настоящему я испугалась уже потом. Когда мы приехали, он достал лупу, чтобы посмотреть на счетчик!

Как-то в доме отдыха, где отдыхала Раневская, объявили конкурс на самый короткий рассказ. Тема — любовь, но есть четыре условия:

1) в рассказе должна быть упомянута королева;

2) упомянут Бог;

3) чтобы было немного секса;

4) присутствовала тайна.

Первую премию получил рассказ в одну фразу: «О боже! — воскликнула королева. — Я, кажется, беременна, и неизвестно от кого!»

Юноша с девушкой сидят на лавочке. Юноша очень стеснительный. Девушке хочется, чтобы он ее поцеловал, и она говорит:

— Ой, у меня щечка болит. Юноша целует ее в щечку:

— Ну как, теперь болит?

— Нет, не болит.

Через некоторое время:

— Ой, у меня шейка болит. Он ее чмок в шейку:

— Ну как, болит?

— Нет, не болит.

Рядом сидит Раневская и спрашивает:

— Молодой человек, вы от геморроя не лечите?!

Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и он попросил актеров, чтобы, когда Раневская еще раз опоздает, они ее не замечали.

Входит опоздавшая Раневская:

— Здравствуйте!

Все молчат.

— Здравствуйте!

Никто не обращает на нее внимания.

— Здравствуйте!..

Тишина.

— Ах, никого нет? Тогда я пойду поссу.

Однажды Раневская поскользнулась на улице и упала. Навстречу ей шел какой-то незнакомый мужчина.

— Поднимите меня! — попросила Раневская. — Народные артистки на дороге не валяются…

Раневская рассказывала, как они с группой артистов театра поехали в подшефный колхоз и зашли в правление представиться и пообщаться с народом. Вошедший с ними председатель колхоза вдруг застеснялся шума, грязи и табачного дыма.

— Е… вашу мать! — заорал он, перекрывая другие голоса. — Во что вы превратили правление, е… вашу мать. У вас здесь знаете что… Бабы, выйдите! (Бабы вышли.) У вас здесь, если хотите, хаос!

Киногруппа, в составе которой находилась Фаина Раневская, с утра выехала за город на натурные съемки. Предстояла большая работа, нужно было много успеть за день. У Раневской же, как назло, случилось расстройство желудка. По приезде на площадку она сразу направилась к выстроенному на краю поля дощатому сооружению. Аппаратура давно установлена, группа готова к съемкам, а артистки нет и нет. Режиссер нервничает, глядит на часы, оператор сучит ногами. Актриса не появляется. Орут, думая, что с ней что-то случилось. Она отзывается, кричит, что с ней все в порядке. Наконец после долгого ожидания дверь открывается и Раневская, подходя к группе, говорит:

— Братцы вы мои! Знали бы вы, сколько в человеке дерьма!

На улице в Одессе к Раневской обратилась прохожая:

— Простите, мне кажется, я вас где-то видела… Вы в кино не снимались?

— Нет, — отрезала Раневская, которой надоели уже эти бесконечные приставания. — Я всего лишь зубной врач.

— Простите, — оживилась ее случайная собеседница. — Вы зубной врач? А как ваше имя?

— Черт подери! — разозлилась Раневская, теперь уже обидевшись на то, что ее не узнали. — Да мое имя знает вся страна!

— Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей новой пьесы, — похвастался Виктор Розов. — Люди у касс устроили форменное побоище!

— И как? Удалось им получить деньги обратно?

Как-то раз Раневскую остановил в Доме актера один поэт, занимающий руководящий пост в Союзе писателей.

— Здравствуйте, Фаина Георгиевна!

Как ваши дела?

— Очень хорошо, что вы спросили. Хоть кому-то интересно, как я живу! Давайте отойдем в сторонку, и я вам с удовольствием обо всем расскажу.

— Нет-нет, извините, но я очень спешу. Мне, знаете ли, надо еще на заседание…

— Но вам же интересно, как я живу! Что же вы сразу убегаете, вы послушайте. Тем более что я вас не задержу надолго, минут сорок, не больше.

Руководящий поэт начал спасаться бегством.

— Зачем же тогда спрашивать, как я живу?! — крикнула ему вслед Раневская.

Артист Театра им. Моссовета Николай Афонин жил рядом с Раневской. У него был горбатый «запорожец», и иногда Афонин подвозил Фаину Георгиевну из театра домой. Как-то в его «запорожец» втиснулись сзади три человека, а впереди, рядом с Афониным, села Раневская. Подъезжая к своему дому, она спросила:

— Колечка, сколько стоит ваш автомобиль?

Афонин сказал:

— Две тысячи двести рублей, Фаина Георгиевна.

— Какое свинство со стороны правительства, — мрачно заключила Раневская, выбираясь из горбатого аппарата.

Раневская, как и очень многие женщины, абсолютно не разбиралась в физике и однажды вдруг заинтересовалась, почему железные корабли не тонут.

— Как же это так? — допытывалась она у одной своей знакомой, инженера по профессии. — Железо ведь тяжелее воды, отчего же тогда корабли из железа не тонут?

— Тут все очень просто, — ответила та. — Вы ведь учили физику в школе?

— Не помню.

— Ну хорошо, был в древности такой ученый по имени Архимед. Он открыл закон, по которому на тело, погруженное в воду, действует выталкивающая сила, равная весу вытесненной воды…

— Не понимаю, — развела руками Фаина Георгиевна.

— Ну вот, к примеру, вы садитесь в наполненную до краев ванну, что происходит? Вода вытесняется и льется на пол… Отчего она льется?

— Оттого, что у меня большая жопа! — догадалась Раневская, начиная постигать закон Архимеда.

Однажды Раневская отправилась в магазин за папиросами, но попала туда в тот момент, когда магазин закрывался на обед. Уборщица, увидев стоящую у дверей Раневскую, бросила метелку и швабру и побежала отпирать дверь.

— А я вас конечно же узнала! — обрадованно говорила уборщица, впуская Раневскую. — Как же можно не впустить вас в магазин, мы ведь вас все очень любим. Поглядишь этак на вас, на ваши роли, и собственные неприятности забываются. Конечно, для богатых людей можно найти и более шикарных артисток, а вот для бедного класса вы как раз то, что надо!

Такая оценка ее творчества очень понравилась Раневской, и она часто вспоминала эту уборщицу и ее бесхитростные комплименты.

В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля, раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так, чтобы все слышали, выдала:

— Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание!

Однажды в театре Фаина Георгиевна ехала в лифте с артистом Геннадием Бортниковым, а лифт застрял… Ждать пришлось долго — только минут через сорок их освободили. Молодому Бортникову Раневская сказала, выходя:

— Ну вот, Геночка, теперь вы обязаны на мне жениться! Иначе вы меня скомпрометируете!

Раневская познакомилась и подружилась с теткой режиссера Львовича, которая жила в Риге, но довольно часто приезжала в Москву. Тетку эту тоже звали Фаина, что невероятно умиляло Раневскую, которая считала свое имя достаточно редким.

— Мы с вами две Феньки, — любила при встрече повторять Раневская. — Это два чрезвычайно редких и экзотических имени.

Однажды сразу после выхода фильма «Осторожно, бабушка!» Раневская позвонила в Ригу своей тезке и спросила, видела ли та фильм.

— Еще не видела, но сегодня же пойду и посмотрю!

— Так-так, — сказала Раневская. — Я, собственно, зачем звоню… Звоню, чтобы предупредить: ни в коем случае не ходите, не тратьте деньги на билет, фильм — редкое говно!

В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке, только появившейся на «Мосфильме», совет, который оказал значительное влияние на ее жизнь.

— Фаина, — сказал Эйзенштейн, — ты погибнешь, если не научишься требовать к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты погибнешь, и актриса из тебя не получится!

Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась. Узнав, что ее не утвердили на роль в «Иване Грозном», она пришла в негодование и на чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула:

— Лучше я буду продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!

Автору «Броненосца «Потемкин» незамедлительно донесли, и он отбил из Алма-Аты телеграмму: «Как идет продажа?»

— Знаете, каких больных не любят врачи? — допытывалась Раневская у коллег.

— Нытиков? — предположил кто-то.

— Нет, тех, кто умудряется выжить, несмотря на все их прогнозы.

Находясь уже в преклонном возрасте, Раневская тем не менее умела заставить людей подчиняться и выполнять ее требования. Однажды перед Московской Олимпиадой Раневская набрала номер директора театра и официальным тоном сообщила, что ей срочно нужна машина. Директор попробовал отказать, сославшись на то, что машина занята, но Раневская сурово перебила:

— Вы что же, не понимаете? Я должна объехать Москву и показать мальчику олимпийские объекты. Он хочет убедиться, что все в порядке…

Директор вынужден был отправить машину Раневской, хоть и не знал, какой такой еще мальчик желает проверить готовность объектов. А Мальчик — была кличка любимой собачки Фаины Георгиевны.

Раневская передавала рассказ Надежды Обуховой. Та получила письмо от ссыльного. Он писал: «Сейчас вбежал урка и крикнул: «Интеллигент, бежи скорей с барака. Надька жизни дает».

Это по радио передавали романсы в исполнении Обуховой.

— Фаина Георгиевна! Что ж вы не спрашиваете, как я живу?

— Роза, как вы живете?

— Ой, и не спрашивайте!

Как-то Раневская отправилась отдыхать в санаторий.

— Назначили мне лечащую докторшу, — вспоминала Фаина Георгиевна. — Пришла она, поздоровалась и сказала:

— Как я рада, что вы у нас лежите! Так приятно увидеть вас не на экране, а в жизни!

— Спасибо, — поблагодарила я. — Надеюсь, что в жизни меня смогут увидеть и после вашей больницы.

Врачиха захохотала и стала делать мне кардиограмму.

— Как у вас с сердцем? — поинтересовалась она. — Не болит?

— Нет, с сердцем, по-моему, все в порядке.

— Странно.

— Что странно?

— У вас должно болеть сердце. Я это вижу по кардиограмме.

— Но у меня оно не болит, — попыталась защищаться я.

— Этого не может быть, — утверждала докторша. — У вас оно должно болеть.

Наш спор закончился вничью, но, как только докторша ушла, я взялась рукой за сердце и почувствовала: кажется, и в самом деле оно начинает болеть.

— Что вам сказал врач по поводу предстоящей операции? — спросили Фаину Георгиевну.

— Успокаивал. Это у него двадцатая такая. Должно же, в конце концов, получиться.

— Склероз гораздо лучше геморроя, — как-то заявила Раневская.

— Чем же? — уточнил коллега актрисы по съемочной площадке.

— Геморрой и самой не видно, и жаловаться неудобно. А при склерозе ничего не болит и то и дело новости.

— Наркоз помогает врачам.

— Вы хотели сказать «больным», Фаина Георгиевна?

— Нет, именно врачам, милочка. Наркоз — единственный способ избежать советов больного во время операции.

Склероз — это тяжело, но еще хуже, когда при этом возникает понос: ищешь кабинку, а зачем — забыла.

— Фаина Георгиевна, вы были у врача? — осведомилась у Раневской коллега. — Что он вам сказал?

— Ничего не сказал. Не успел. Я так напугала его своими жалобами, что несчастного хватил удар.

Молодой коллега обратился к актрисе с вопросом:

— Фаина Георгиевна, я видел вас в больнице. Заболели?

Раневская не любила жаловаться на болячки, тем более малознакомым людям. Вот и на этот раз она решила отшутиться:

— Организм свой пугала.

— Что делали?

— Пугала организм. Водила его в больницу, чтобы посмотрел, что с ним будет, если вздумает заболеть.

— Фаина Георгиевна, вам нужно бросить курить. Ну соберите вы свою волю в кулак, — просил актрису режиссер Юрий Завадский.

Раневская вздохнула:

— Кулак слишком большой получится, могут не понять…

Фаина Георгиевна с удовольствием показывала приходившим к ней коллегам огромный транспарант, вывешенный на фронтоне больницы. Он состоял из нескольких частей. В результате получилось: «Само лечение опасно для здоровья!»

Знакомый Фаины Георгиевны постоянно жаловался на бессонницу:

— Всю ночь кручусь с боку на бок, не могу заснуть.

Раневская парировала:

— Если бы я крутилась, тоже не могла бы заснуть. Вы лежите спокойно.

После очередного пребывания в больнице Фаина Георгиевна изрекла:

— Неизлечимых болезней нет. Просто не все больные доживают до своего излечения.

На вопрос о состоянии здоровья Раневская со вздохом ответила:

— Ни состояния, ни здоровья. Одна симуляция.

Лучшее средство от кашля — касторка. Врачи об этом догадываются, но выписывать не рискуют.

После продолжительного лечения Фаина Раневская вышла из больницы.

— Фаина Георгиевна, ну как? — спросили актрису знакомые.

— Плохо!

— Что такое?

— То процедуры, то уколы, то осмотры. Совершенно некогда было поболеть!

Парадокс медицины: чтобы поставить человеку точный диагноз, нужно произвести вскрытие. Но так как вскрытию никто подвергаться не хочет, лечат по приблизительным диагнозам.

Как-то раз Фаина Георгиевна попала в больницу с переломом руки.

— Как же вас угораздило, дорогая вы моя? — сокрушалась пришедшая навестить Раневскую коллега.

— Да вот, спала и на тебе. Приснился сон, будто пришел ко мне Аркадий Райкин и говорит: «Ты в долгах, Фаина, а я заработал кучу денег» — и показывает шляпу с деньгами. Я тянусь, а он говорит: «Не стесняйся. Подходи ближе». Пошла я к нему за деньгами и упала с кровати. Вот, теперь рука сломана.

Это очень известный доктор, в его диагнозах только самые модные болезни, а в рецептах только самые дорогие лекарства.

— Фаина Георгиевна, какой диагноз вам поставили? — спросили актрису коллеги.

— ЧЕЗ.

Полдня думали, что это может быть такое. Спросить стеснялись, но любопытство оказалось сильнее стеснительности.

— Так что же это все-таки за таинственная болезнь такая? Как расшифровывается ЧЕЗ?

— ЧЕЗ? Черт Его Знает.

Об одном я помню точно: у меня склероз!

Раневская и Завадский

Он умрет от расширения фантазии. Пи-пи в трамвае — все, что он сделал в искусстве.

Раневская говорила:

— Завадский простудится только на моих похоронах.

Раневская вместе с другими актерами ждала прихода на репетицию Завадского, который только что к своему юбилею получил звание Героя Социалистического Труда.

После утомительного ожидания режиссера Раневская громко спросила:

— Ну, где же наша Гертруда?

Отзывчивость не была сильной стороной натуры Завадского. А долго притворяться он не хотел. Когда на гастролях у Раневской случился однажды сердечный приступ, Завадский лично повез ее в больницу. Ждал, пока снимут спазм, сделают уколы. На обратном пути спросил:

— Что они сказали, Фаина?

— Что-что. Грудная жаба.

Завадский огорчился, воскликнул:

— Какой ужас — грудная жаба!

И через минуту, залюбовавшись пейзажем за окном машины, стал напевать: «Грудная жаба, грудная жаба».

Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания «Мать-героиня».

Когда Завадский получил звание Героя Социалистического Труда, Раневская на следующий день позвонила Борису Михайловичу Поюровскому[5] и спросила:

— Вы уже поздравили?

— Да. А вы разве еще не поздравили?

— Нет, я не стала. Я, конечно, должна была это сделать, я его очень люблю, но не поздравила. Я его знаю дольше, чем вы. Он хотел быть народным артистом СССР — и стал им, хотел быть лауреатом Ленинской и Сталинской премий — и получил их. А теперь что он еще может хотеть? Разве что место на Новодевичьем кладбище. Ведь Нобелевскую премию театральным деятелям не дают, и он остался без цели в жизни. Это же самое страшное, когда у человека не остается никаких желаний. Я могу ему только соболезновать.

Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади.

Когда у Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала:

— Я не люблю мессу в бардаке.

Во время сложной репетиции одному из актеров никак не удается справиться с ролью. Завадский с воплем: «Пойду и повешусь!» — выбежал из зала. Все, кроме Фаины Георгиевны, заволновались. Раневская успокоила коллег:

— Не волнуйтесь. Он вернется… сам. Дело в том, что в это время Юрий Александрович всегда посещает т-туалет.

Юрий Завадский на собрании труппы:

— Сезон обещает быть хорошим.

Раневская шумно вздохнула:

— Но обещание опять не выполнит.

Завадский всегда разъяснит, к какому выводу актеры должны прийти своим умом.

Знаменитая балерина Галина Уланова, одна из жен Завадского, в детстве на вопрос о том, кем она хочет стать в будущем, уверенно отвечала: «Мальчиком!»

Услышав об этом, Раневская порадовалась:

— Хорошо все-таки, что ей не удалось стать мальчонкой, иначе Завадского обвинили бы в однополой любви.

В «Шторме» Билль-Белоцерковского Раневская играла «спекулянтку». Текст она сочинила сама — автор разрешил. После сцены Раневской — овация. «Шторм» долго шел в разных вариантах, но однажды Завадский ее «спекулянтку» из спектакля убрал. Раневская спросила у него:

— Почему?

Завадский ответил:

— Вы слишком хорошо играете свою роль, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура.

Раневская предложила:

— Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже.

— Ох, вы знаете, у Завадского такое горе!

— Какое горе?

— Он умер.

Однажды Юрий Завадский, режиссер Театра им. Моссовета, с которым у Раневской были далеко не безоблачные отношения, крикнул актрисе в запале:

— Фаина Георгиевна, вы своей игрой сожрали весь мой режиссерский замысел!

— То-то у меня ощущение, что я наелась дерьма! — парировала Раневская.

— Вон из театра! — крикнул Завадский.

Раневская, подойдя к авансцене, ответила ему:

— Вон из искусства!

— Доктор, в последнее время я очень озабочена своими умственными способностями, — жалуется Раневская психиатру.

— А в чем дело? Каковы симптомы?

— Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным…

Завадский родился не в рубашке, а в енотовой шубе.

Юрий Александрович Завадский в очередной раз произнес на репетиции характерную для него сентенцию и призвал коллектив подумать над каким-то вопросом:

— Одна голова хорошо, а.

— …с телом куда лучше! — успела вставить Раневская, мгновенно разрушив весь пафос выступления режиссера.

Завадский на собрании назидательно:

— Слово не воробей.

Раневская согласилась:

— Конечно! Оно голубь — нагадит так нагадит!

Завадский принялся рассуждать о необходимости профилактики гриппа и об обязанности каждого актера сделать прививку:

— Обещают, что этой зимой Москву снова свалит грипп.

Раневская тревожно:

— Постановление партии и правительства было, что ли?

На очередное замечание режиссера Завадского о том, что не мешало бы бросить курить, Фаина Раневская ответила:

— Венера тоже курила…

Пытаясь вспомнить хоть одну Венеру-актрису, Юрий Завадский озадаченно спросил:

— Какая Венера?

— Милосская.

— Кто это вам сказал?

Раневская пожала плечами:

— А почему же ей мужчины руки отбили?

Завадский со злорадным удовольствием пообещал:

— И вам отобьют, Фаина Георгиевна!

Актрису это ни капельки не смутило.

— На памятнике? Пусть отбивают. Только памятник для начала поставьте.

— Зачем вы так подробно расспрашивали Завадского, видит ли он в отпуске сны? — спросила одна актриса Фаину Георгиевну.

— Хочу присниться Юрию Александровичу и испортить ему весь отпуск.

Завадский Раневской:

— Я больше не буду вам ничего советовать, вы и без того умная, придумывайте это сумасшествие сами!

— Ну нет, мне без вашей помощи с ума не сойти!

Раневская и Ахматова

Я познакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла ее стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты — дарила меня дружбой до конца своих дней.

Одно время я записывала все, то она говорила. Она это заметила, попросила меня показать ей мои записи.

— Анна Андреевна, я растапливала дома печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала, а сколько там было замечательного, вы себе представить не можете, Анна Андреевна!

— Вам одиннадцать лет и никогда не будет двенадцать, — сказала она и долго смеялась.

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Фаину Раневскую написать воспоминания об Анне Ахматовой.

— Вы ведь, наверное, ее часто вспоминаете? — спросил он.

— Ахматову я вспоминаю ежесекундно, — ответила Раневская, — но написать о себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила:

— Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти — воспоминания друзей.

В Ташкенте Ахматова часто звала меня с ней гулять. Мы бродили по рынку, по старому городу. Ей нравился Ташкент, а за мной бежали дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня». Это очень надоедало, мешало мне слушать ее. К тому же я остро ненавидела роль, которая дала мне популярность. Я сказала об этом Анне Андреевне.

— «Сжала руки под темной вуалью» — это тоже моя Муля, — ответила она.

Я закричала:

— Не кощунствуйте!

Ахматова украсила время.

Сегодня у меня обедала Ахматова, величавая, величественная, ироничная и трагическая, веселая и вдруг такая печальная, что при ней неловко улыбнуться и говорить о пустяках. Как удалось ей удержаться от безумия — для меня непостижимо.

Говорит, что не хочет жить, и я ей абсолютно верю. Торопится уехать в Ленинград. Я спросила: зачем? Она ответила: «Чтобы нести свой крест». Я ей сказала: «Несите его здесь». Вышло грубо и неловко. Но она на меня не обижается никогда.

…Однажды в Ташкенте Анна Андреевна написала стихи о том, что, когда она умрет, ее пойдут провожать:

Соседки из жалости — два квартала, старухи, как водится, — до ворот.

Прочитала их мне, а я говорю:

— Анна Андреевна, из этого могла бы получиться чудесная песня для швейки. Вот сидит она, крутит ручку машинки и напевает. Анна Андреевна хохотала до слез, а потом просила:

— Фаина, исполните «Швейкину песню»!

Вот ведь какой человек: будь на ее месте не великий поэт, а средненький — обиделся бы на всю жизнь. А она была в восторге. Была вторая песня, мотив восточный: «Не любишь, не хочешь смотреть? О, как ты красив, проклятый!!!» — и опять она смеялась.

Когда я заставала ее на даче в одиночестве, она говорила: «Человека забыли».

Примечания

1

Любовь Орлова.

2

Это была П. Л. Вульф.

3

Алексей Щеглов — внук наставницы и самого близкого человека в жизни Фаины Раневской Павлы Вульф, семья которой была для Раневской родной. Актриса называла его эрзац-внуком.

4

К Михаилу Зощенко.

5

Б. М. Поюровский — театральный критик.

Content

Фаина Георгиевна Раневская
Все афоризмы Фаины Раневской

Как говорила Раневская

Байки о Раневской

Примечания