Сергей Валентинович Богачев

Охота на императора

Глава I

Виноград

В силу почтенного своего возраста старший камер-фурьер Матвей Маркович Фарафонтов переносил дальнюю дорогу с большим трудом. Одно утешение грело теперь душу потомственного «человека» – теплой осенью 1879 года двор Его Императорского Величества Александра Второго возвращался в столицу из летней резиденции в Крыму поездом. Однажды побывав на борту императорской яхты «Тигр», Матвей Маркович навсегда зарекся ступать на палубу любого корабля по собственному желанию. Исключительно служебная необходимость могла его заставить снова пережить тошнотворные приступы морской болезни. [1]

Покончив со всеми заботами, связанными с погрузкой в Симферополе багажа, канцелярии, запаса крымских фруктов, Фарафонтов, с присущей ему пунктуальностью, еще раз по списку проверил соответствие всех багажных ордеров и отправился к себе в вагон, чтобы спокойно ожидать отправления.

Ритуал перемещения двора через всю страну с севера на юг и обратно был уже многократно и до мелочей отточен ежегодными поездками в такую любимую императорской семьей Ливадию. Старший камер-фурьер Фарафонтов не без основания и с гордостью считал себя неотъемлемой и очень важной частью этого механизма. Шутка ли – одних бумаг и письменных принадлежностей он вез с собой два больших кофра, уж не говоря о гардеробе августейшей семьи и всего штата прислуги, занимавшем половину вагона. И все это следовало учесть, строгим глазом проверить погрузку, сохранность, и потом, по прибытии в Санкт-Петербург, перевезти в Зимний.

Конечно, ворчун Фарафонтов лукавил, когда, поглаживая роскошные седые бакенбарды, жаловался на сложности переездов своим немногочисленным родственникам и друзьям, непременно каждый раз по приезду устраивавшим ему форменный допрос на предмет «как же там Е.И.В и что носили этим летом при дворе». Все эти хлопоты и так входили в круг его обязанностей, но какова же разница – дышать при этом крымским воздухом или прятать шею в воротник от пронизывающих питерских сквозняков. [2]

Ни одного раза еще не случалось, чтобы Фарафонтов, в меру загоревший и неприлично счастливый, пожалел о своем многомесячном выезде. Ливадия с её прекрасным климатом, немыслимыми для холодного Петербурга растениями и цветами, с её видом на море и обратно полностью покорила душу и сознание стареющего профессионального дворцового служителя, видавшего до сих пор только низкие свинцовые тучи, да бесконечные дожди, зимой сменяющиеся снегом. Поначалу Матвей Маркович не подружился с крымским солнцем – оно его терзало своими жаркими лучами, вызывая на коже неприятный зуд и покраснение, но потом, пообщавшись с местными татарами при закупке фруктов, старший камер-фурьер понял, в чем хитрость. Относиться к светилу следовало как царственной особе – лучше находиться в тени. Теплом обласкает, но не обожжет.

Из Ливадии кортеж выехал утром, и целый день был потрачен на дорогу до вокзала Симферополя, где старшему камер-фурьеру предстояло, проявляя чудеса поворотливости, исполнить свои обязанности – все содержимое грузовых экипажей перекочевало в багажные вагоны с обязательной отметкой в ведомости.

– Михаил! Говоров! Ты где, Говоров? – старик в синей ливрее, несмотря на свои годы, обладал голосом командным, да таким, что любой боевой офицер позавидует.

В нижней части его списка, напротив записи «… винограда белых сортов три короба…» метка о погрузке отсутствовала.

– Где ты, разгильдяй? – заглянув через открытую дверь внутрь багажного вагона, Фарафонтов всеми своими ритмами сердца отчетливо ощутил, что находился на грани нервного срыва.

– Здесь я, Матвей Маркович! – раздался голос из глубины вагона, куда не распространялся тусклый свет газовых фонарей перрона.

– А виноград? Где виноград? – озабоченность старшего камер-фурьера могла быть сравнима разве что, с тревогой генерала, потерявшего в тылу обоз с провиантом и боезапасом для действующих частей.

– Так здесь, в аккурат рядом с персиками и грушами, господин старший камер-фурьер! – в подчинении Фарафонтова иначе, как на армейский манер, не докладывали, за тот порядок и держали старика на службе при дворе уже которое десятилетие.

– Экий же ты глупец, Говоров! Гофмейстер велел отдельно получить на вокзале три коробки других сортов! Привезли коробки?[3]

Появившись в проеме вагонной двери, слегка побледневший Говоров сообразил, о чём шла речь – мундкохи истребовали для собственного приготовления изюма три специальных сорта белого винограда, который доселе к столу не подавали. И виноград этот должен был прибыть к отправлению свитского поезда, к половине двенадцатого ночи.[4]

– Никак нет, я не принимал… – прежняя прохлада в голосе Говорова улетучивалась по мере того, как свирепел старший камер-фурьер.

Вокзальный колокол пробил два раза, что означало – до отправления свитского поезда осталось несколько минут.

На свой вопросительный взгляд Говоров, красноречиво выглянувший из багажного вагона, ответа не получил, лишь жестом Фарафонтов скомандовал отбыть своему подчиненному в вагон.

За спиной старика с грохотом закрылась дверь, а тот, словно ищейка, продолжал ходить взад-вперед по перрону, всё еще надеясь завидеть татар в фесках на голове и с коробками в руках.

Следующий колокол заставил Матвея Марковича распрощаться с надеждами на благополучный исход дела и дальнейшую карьеру старшего камер-фурьера. Один из двух паровозов, прицепленных к составу из четырнадцати вагонов, дал свисток, и свитский поезд медленно тронулся, набирая ход. Фарафонтов, стоя на подножке, все еще с надеждой разглядывал уходящий вправо перрон, на котором с одинаковым интервалом были выставлены в оцепление жандармы. Следующим будет отправляться поезд Его Величества и оцепление не снимут до тех пор, пока дым от его паровозов не исчезнет из вида.

– Желаете чайку, Матвей Маркович? – Говоров, уже который час наблюдал своего начальника сидящим у окна, рассеянным взглядом считавшего редкие и тусклые огоньки дальних деревень. Уж скоро и рассвет, а старик и не думает ложиться… А завтра весь день, до глубокой ночи опять на ногах.

– Спи, Говоров… Без тебя управлюсь…

– Вот это вы, Матвей Маркович, из-за того винограда так душу рвете? – Говоров долго не решался, но наконец-то спросил.

– Опять убеждаюсь, что дурень ты, Мишка… Не в винограде дело, не в изюме, и не в конфектах, что поварские задумали. Фарофонтов не выполнил обещание.

– Так, а что вы до татар тех?! – искренне изумился Говоров, скидывая ливрею. Уж никаких сил не было терпеть – сон брал своё.

– Поживешь с моё – поймёшь. Спи.

Старший камер-фурьер накинул на плечи шинель, прихватил папиросы, и, вопреки всем правилам, отправился на вагонную площадку дышать воздухом, тем более, что за окном показались первые приземистые домики окраин Мелитополя.

– Спички забыл, Матвей Маркович… – Говоров, неоднократно попадавший в немилость к своему старшему, всё же испытывал к нему немалое чувство благодарности.

Попасть в дворцовую прислугу человеку постороннему было практически невозможно. Знания передавались от отца к сыну, служили целыми династиями, начало которым, как у Фарафонтовых, положили еще царские крепостные, а Матвей Маркович однажды заприметил на каретном дворе Мишку Говорова, соседского сына, да и попросил перевести его к себе в подчинение – все же в тепле, да и кухня рядом.

– Чего не спишь-то, Мишка… – голос старика подобрел, но лицо по-прежнему, то ли от сумрачного освещения, то ли от печали его, имело землистый оттенок

– Нельзя так, Матвей Маркович. Нельзя так убиваться! Да что они, винограда не найдут? – Говоров зажег спичку, чтобы дать прикурить старику, но ему это сделать с первого раза не удалось – вагон от неожиданного торможения довольно резко качнулся, и поезд, следовавший и без того тихим ходом, остановился.

– Дай еще… – Фарафонтов, придержав рукой китель, приготовил папиросу.

– Да с дорогой душой, Матвей Маркович, курите на здоровье, – спичка, отдавая огонь табаку, на секунду осветила седые бакенбарды старика и сделала его морщины на лбу особенно глубокими.

– Пойми, Михаил… Они ж без нас, как без рук. Как думаешь, кто-то из Великих княжон себе корсет затянет? Аль государь экипаж запряжет?

– Ну, насчет княжон, я не скажу, я ж не фрейлина, в комнатах их не бывал, – Говоров рассмеялся тем провинциальным смехом, который так не любил Фарафонтов, за что сразу же получил затрещину.

– Прошу-с прощения покорнейше… – с лица Мишки все же не сходила улыбка. – А вот государь, так он что, не мужик, что ли? Не знает, с какой стороны к коню подойти?

– Да знает, конечно… Но не приличествует это царской особе. Нельзя так. У него не о сбруе, у него о делах голова болеть должна. А конфекты те кондитеры придумали для Марии Александровны, дай Бог ей здоровья. Поговаривают, на поправку пошла, скоро домой вернется из Каннов, так они и ломают голову, чем удивить императрицу.[5]

Глубоко затянувшись, Фарафонтов с удовольствием выпустил вниз сизую струю дыма так, как он это делал в молодости, поджав нижнюю губу.

– Чего это мы стоим в этих хамырях? – старший камер-фурьер, свесившись над ступеньками, осмотрел хвост поезда, благо – изгиб пути делал его видимым.

– Ну что может произойти? Да к поезду и не подойдет никто! – Мишка всегда восхищался, что по пути их следования, особенно, в населенных пунктах, вдоль полотна были расставлены полицейские.

– Их дело стоять, моё дело, чтобы пломбы на багажных вагонах были целы, – парировал Фарафонтов, разглядывая другой конец состава.

– Да что там можно приметить в такой темноте? Какие пломбы, Матвей Маркович?

– Ты на мне пенсне или очки когда-нибудь видел? Вот, то-то… А я на охоте глухарю в глаз попадал…

– А что, разве не дробью палили? – моментально расхохотавшись, сострил Говоров.

– А ну, цыц, засранец! Почто я тебя только подобрал с конюшни? Щас крутил бы хвосты кобылам, – гнев старшего камер-фурьера в этот момент показался Мишке несколько наигранным, не то, что в Симферополе.

– Глянь, Матвей Маркович, не иначе, литеру «А» пропускаем… Вперед нас только они ж могут проехать?

В свете прожектора первого паровоза, пролетевшего мимо, Фарафонтов успел разглядеть двери своих багажных вагонов, после чего, удовлетворенно заметил:

– Пломбы на месте. Давай еще спичку… – старший камер-фурьер потянулся за следующей папиросой.

Мимо, практически не притормаживая, по соседнему пути промчались два паровоза и десять синих вагонов с гербами над каждым окном.

– Ну, может, поспешает царь-батюшка, раз так летят… – Мишка с удовольствием ощущал себя причастным к делам государственным и иногда позволял себе проявить свою осведомленность прилюдно, как в этот раз. Следующая затрещина от старика не заставила себя долго ждать.

– Эй, там! На площадке! Чего высунулись? Не положено! – голос из темноты принадлежал, судя по форме, офицеру, сделавшему несколько шагов на свет.

– Ты б милок, так караулил минуток эдак пять назад, а теперича уж поздно выслуживаться… Проехал литерный, – Фарафонтов осадил жандарма, продолжая курить папиросу.

– О вашем поведении будет доложено по инстанциям! – продолжал моложавый голос усача из кустов.

– В рапо́рте своём напишешь – старший камер-фурьер Фарафонтов пломбы на багажных вагонах проверял, пользуясь внезапной остановкой поезда! Запомнил? Фа-ра-фон-тов! – последние слоги своей фамилии разозленный старик кричал изо всех сил, чтобы офицер расслышал её полностью среди лязга вагонов тронувшегося свитского поезда. Нарочито сильно хлопнув дверью, старший камер-фурьер демонстративно оставил последнее слово за собой, после чего, приказным жестом велел Говорову проследовать в купе и занять свое место:

– Пока язык за зубами не научишься держать, Мишка, толку с тебя не будет. Наше дело – смотреть, да прислуживать, а разговаривать будешь, когда спросят.

– Эх, Матвей Маркович… Ежели в отставку вас спровадят по приезду, так уж позаботьтесь, чтобы меня в конюшню обратно. Без вас, сожрут меня во дворце без соли и перца… – расстроенный Мишка повернулся спиной к своему начальнику и погнал от себя злые мысли, чтобы быстрее погрузиться в сон.

Все попытки старика успокоиться и заснуть не увенчались успехом. Он корил себя за то, что такое важное дело доверил Мишке – нужно было самому все перепроверить, подтвердить и убедиться. Теперь с кого спрос – конечно, с него самого. Матвей Маркович в красках представил себе лицо гофмейстера, когда тот узнает, что императрица не оценит вкуса новых конфект, созданных специально к её прибытию во дворец.

На волне этого расстройства Фарафонтов на следующий день просто загонял Мишку по составу, заставив его инвентаризировать весь багаж – в Харькове во время заливки воды в паровозы Говоров бегом отправился с ведомостями в багажный вагон, да там и остался, не успев выбраться до отправления свитского поезда.

«И поделом ему…» – Фарафонтов поймал себя на этой мысли и даже её устыдился, понимая, что годы берут своё и из строгого дворцового служителя он превращается в озлобленного брюзжащего старика, получающего удовольствие от собственной значимости. В любом случае, уже ничего изменить было нельзя. Мишке предстояло ехать в багажном вагоне, среди сундуков и кофров аж до Москвы, в которую они должны были прибыть уже затемно.

Оставшись наедине со своими волнениями, Фарафонтов посвятил себя мыслям об отставке, так как за весь день не придумал нужных слов, чтобы оправдаться в дальнейшем перед гофмейстером.

Первые московские крыши проплыли перед окном уже ближе к десяти часам вечера и, поддавшись велению совести, Матвей Маркович решил заварить чаю для своего младшего камер-фурьера Мишки Говорова. Все же, почти весь день просидеть в холодном вагоне – это испытание, одно успокоение – Мишка там остался по своей нерасторопности.

«Зато все в полной сохранности…» – наливая в заварник кипяток, Фарафонтов пытался сохранять равновесие, расставив широко ноги, чтобы компенсировать раскачивание притормаживающего состава. Машинисты всегда сбавляли ход перед мостом через Яузу, а значит – совсем скоро, через несколько минут, за окном появится вокзальная платформа.

«И сахару не пожалеть, а то малец обидится…» – рука Фарафонтова потянулась к дверце серванта. «Скрипит… Негоже это…».

До сахарницы Матвей Маркович дотянуться не успел. Какая-то сила бросила его сначала вперед, по ходу поезда, потом под потолок, и, в конце концов, Фарафонтов головой разбил стекло той самой дверцы, что, впрочем, не имело уже значения на фоне общего светопреставления, происходившего в вагоне.

Несколько случайных прохожих, наблюдавших этот фейерверк издалека, со стороны, сначала резко обернулись на свет яркой вспышки, но потом, почти сразу же, пригнулись от мощного удара взрывной волны, пронесшегося по окрестностям. Огненный шар подбросил в воздух один из вагонов, раскрошив его в щепки. Доски обшивки взлетели в воздух и приземлялись в рыхлый снег почти бесшумно. Белое поле вокруг насыпи железной дороги равномерно покрылось черными пятнами горящих обломков.

Адский грохот длился несколько секунд. Скрежет металла, хруст деревянных балок, звон падающей на голову посуды – старику показалось, что он оказался внутри жестяной коробки с леденцами, которую встряхнул безжалостный великан и он – всего лишь один из маленьких цветных шариков, летающих внутри.

Очень скоро все затихло. Там, где только что было окно, зиял пролом в стене, заполненный снегом вперемежку с грязью. Продолжали издавать звуки лишь слегка потрескивающие от напряжения фанерные листы внутренней обшивки.

Свет погас сразу же, так что Фарафонтов не смог оценить ситуацию моментально, сил хватило лишь на то, чтобы выбраться из-под дивана, привалившего его правую ногу, но еще большую, жгучую боль старик чувствовал в груди и боках. Похожее ощущение, но только в разы меньшее, он испытал в молодости, когда упал с лошади и сломал два ребра.

– Есть кто живой? – голос снаружи наверняка принадлежал жандармам из оцепления. – Отзовись!

Фарафонтов попытался было ответить, но не смог сделать глубокий вдох из-за той самой боли. Оставалось лишь выбираться наружу самому, но как? Другой ряд окон был обращен к небу, и добраться туда не представлялось возможным.

«И дверь запер на засов…» – взгляд Фарафонтова остановился на том месте, где с трудом угадывался выход на посадочную площадку. Приложив немало усилий, чтобы встать на ноги, Матвей Маркович вооружился отломившейся ножкой стола и несколькими ударами заставил засов опуститься.

– Есть! Есть живые! – снаружи услышали стук и принялись выбивать перекошенную дверь, благо, она открывалась внутрь. Старику оставалось только ждать.

Через пару минут дверь, отчаянно хрустевшая под ударами сапог, таки подалась и громко хлопнула под собственным весом.

– Ты где? Сколько вас? – жандарм снял фуражку и крикнул кому-то сзади – А ну, подсоби, тащим его!

Жандарм ухватился за лацканы ливреи камер-фурьера и дернул их на себя.

Зрелище, представшее перед страшим камер-фурьером после того, как его извлекли из лежавшего на боку вагона, напоминало поле брани. Два паровоза утащили за собой первый уцелевший багажный вагон и остановились почти перед самым мостом. Второй багажный, вернее то, что от него осталось, лежал на крыше. Колеса его продолжали вращаться по инерции с препротивным скрежетом, а под тем вагоном, из которого достали самого Фарафонтова, образовалась внушительных размеров воронка, из которой разило незнакомой для старика вонью. Вся эта картина сопровождалась паническими криками пассажиров, следовавших в дальних вагонах, женскими воплями и отрывистыми командами старших жандармов, командовавших оцеплению оказывать помощь.

– Погоди-ка, дружочек… мне туда надо… – Фарафонтов освободился от опеки своего спасителя и, держась за бок и хромая, побрел к разрушенному багажному вагону.

– Куда, куда? – жандарм попытался остановить старика в грязной, синей ливрее с золотыми кантами на воротнике, но ему это не удалось.

– Туда! Там Мишка мой! Отстань по-хорошему! Подсоби лучше! – Жандарму не оставалось ничего более, как прийти на помощь.

– Та погодь! Рухнет же! – бравый усач попытался здраво оценить ситуацию. Вагон лежал на разрушенной крыше, опираясь лишь на деревянные шпангоуты, потрескивавшие под весом рамы и колес, оказавшихся сверху.

– Пусти! – заорал старик, отталкивая пытавшегося удержать его жандарма, звание которого он даже не рассмотрел.

– Эх, дед… И меня еще погубишь… – синий мундир всё же аккуратно применил силу к бесполезному сейчас камер-фурьеру, пытавшемуся совладать с болью в теле, и одновременно рвавшемуся спасать Говорова, – Постой-ка, уважаемый… Я сам.

Жандарм двумя руками отодвинул его в сторону и, примерившись, выбрал один из проломов в стене лежащего на крыше багажного вагона, через который он мог бы проникнуть внутрь шаткой конструкции.

– Мишка! Миша! – Фарафонтов и не думал отступать и полез следом.

– Уйди, чума! Рухнет же! – скрежет угрожающе нарастал и усач, забравшийся внутрь, натужно кряхтел и матерился, будто кого-то тащил.

– Есть еще кто там? – вытащив Говорова, жандарм с трудом выбрался сам и только после этого одна из стен вагона, не выдержав напряжения, с треском сложилась, заставив начинающих собираться зевак пригнуться от резкого звука.

– Мишка! Мишка! – Фарафонтов бил своего подопечного по щекам, в надежде, что юноша подаст признаки жизни.

– Снегом его, снегом… – жандарм схватил полную горсть грязной, но холодной серой массы и растер Говорову лицо, после чего тот закашлялся и громко застонал.

– Так есть там еще кто? – жандарм, удовлетворенный удачной своей вылазкой, уже надевал на голову шапку с кокардой, достав её из-за пазухи.

– Нет… Бог миловал… – ответил Фарофонтов, держа в руках Мишкину голову.

– Я это… того… – сквозь кашель пытался выговорить помощник старшего камер-фурьера. – Ты, Матвей Маркович, сердце не рви… там внутри от фруктов токмо мармелад и остался. Какой там виноград был, хрен кто теперь разберет… Так что, спасены мы…

– Как был дурак, так и остался… Ничего, научишься еще честно служить… – Фарафонтов, облегченно выдохнув, лишь опустил голову. Во всей этой суматохе и шуме он не мог слышать разговоров ротозеев из ближайших домов, живо выдвигавших версии случившегося.

– Да как жахнет! Так мины на нашем редуте рвались, – убеждал всех одноногий, легко одетый старик.

– Та то, небось, вагон грюкнул, когда от паровоза оторвался! – спорил ним его сосед, успевший накинуть на плечи овчинный тулуп.

– Ты, паря, тута не умничай! Воронку тоже паровоз сделал? Вон! Доселе дымится! – не сдавался одноногий.

– Ой! А что ж с батюшкой амператором? – кудахтала деваха в цветастом ситцевом платке, накинутом поверх неаккуратно собранных волос.

– А к чему тут государь? – одноногий с убедительным видом оперся на культю и принялся навинчивать самокрутку. – Это ж свита, не видишь, чтоля… Царский-то поезд просвистел первым, его в дыму и не разглядеть было, так кочегары растопили, уххх!

– Ой, слава Богу! Бережет он нашего батюшку-императора, ох, бережет…

Любопытная невысокая девка в застиранном платке, закрывавшем большую часть высокого лба, повернулась лицом к монастырским куполам, осенила себя крестным знамением, подтянула обеими руками узелок платка и ретировалась с места происшествия, опустив взгляд себе под ноги…

Глава II

Маскарад

20 ноября 1879 г. Москва

– Треклятые штудентики… – дородного вида баба, пытаясь одновременно забраться на площадку вагона и при этом не уронить на платформу громадную плетеную корзину, бережно накрытую платком, без стеснения чертыхалась, посылая проклятия всему миру в общем и самым прогрессивным его представителям в частности.

– Нюра, Нюрочка, обнимай внучка, да про гостинцы не забудь! – слова тщедушного мужичка, провожавшего её в дорогу, потерялись на фоне вокзального шума, и пассажирка третьего класса с корзиной в руках с досадой махнула в его сторону. Проклятия, отчетливо читавшиеся на её губах, сыпались, словно из рога изобилия. Мужичонка кепку свою смял со всем усердием, будто это могло как-то успокоить его жену, разрывавшуюся между необходимостью срочно ехать в Петербург спасать заболевшего чахоткой внука и страхом предстоящей поездки.

Страх этот проник в широкую, но ранимую душу Нюры совершенно не в связи с перспективой похода на вокзал. Она уже давно не подпрыгивала от высоких и резких звуков паровозных свистков, с помощью мужа разобралась, что из трубы локомотива валит не дым, а пар, и потому пожара в дороге не случится (супруг торговки уже подготовил оправдательную речь на случай, если вскроется его бессовестный обман). Даже ко встрече со злодеями в питерской подворотне подготовилась основательно – зашила все семейный сбережения, предназначенные для спасения внука в тот предмет гардероба, который позволила бы снять с себя только через смертоубийство. Нет, Нюра не опасалась ни дальней дороги, ни каких-либо других испытаний. Больше всего она боялась не доехать, и тогда внучок Николаша, свет очей её, помрёт в холодном Петербурге, где-то в сумрачной палате больницы святой Марии-Магдалины на Васильевском острове.

Со вчерашнего дня по Москве пошли слухи, что на железной дороге случился взрыв, который устроили проклятые антихристы, чтобы убить государя. Слухи носились между рыночными рядами, да по дворам, обрастая ежечасно все новыми подробностями – будто там, на левом берегу Яузы, недалеко от железнодорожного моста, тела людские складывали рядами, да так, что конца этой скорбной ленте было не видать. Другие судачили, что Его Величество сам-то уцелел, но точно видели, как плакал, вынося на руках из горящих обломков поезда дражайшую супругу свою, Марию Александровну, всю окровавленную, в платье, изорванном взрывом чудовищной силы. Третьи жаловались, что якобы, стекол не стало на версту в округе и плотника ни одного теперь не найти – все заняты. Нет у тебя мужика – завешивай окно мешковиной, может, и дождешься на днях.

Лютую нелюбовь Нюры к «штудентикам», от которых, по её авторитетному мнению, пошли все беды, разделял весь рынок на Болоте, где она каждое утро надевала чистый передник и становилась за свою лавку, которая славилась особенным посолом квашеной капусты. [6]

Вести о тяжкой болезни внучка Коли и взрыве на железной дороге пришли почти одновременно, что ввело горластую лавочницу, которую тяжело чем-то напугать в принципе, в состояние ступора. Впервые Нюра ощутила неприятную сухость во рту и слабость в руках, в красках представив себе разорванные на клочья тела несчастных пассажиров, валяющиеся на склоне железнодорожной насыпи вперемежку с раскрытыми чемоданами, кофрами и дымящимися обломками состава.

Трижды перекрестившись, Нюра уселась на диван вагона третьего класса, что располагался прямо возле окна. Лавочница впервые путешествовала поездом и интуитивно заняла место, казавшееся ей более безопасным. Завидев на перроне мужа, так и не отпустившего кепку, торговка квашеной капустой невольно улыбнулась – сейчас он ей напомнил того растерянного кавалера, который когда-то давно так и не смог подобрать правильных слов для выражения терзающих его чувств. Нюра тогда взяла инициативу в свои руки и не отпускала её уже больше двадцати лет, а теперь вот, впервые им приходилось надолго расстаться, да еще и по такому неприятному поводу. В груди защемило, женщина попыталась подавить приступ грусти, сопровождаемый спонтанными слезами, да смогла только помахать мужу рукой, но в этот раз – по-доброму. Стало ей жаль своего благоверного, одиноко стоящего перед запотевшим окном вагона среди снующих с багажом грузчиков, опаздывающих пассажиров и редких военных, ищущих свой вагон.

– Позволите? – раздумья Нюры о хрупком семейном счастье прервал тихий и неуверенный голос слева, принадлежавший скромного вида барышне.

Не привыкшая к таким речевым оборотам лавочница оценивающе взглянула на юное создание в шляпке с дымчатой вуалью, чтобы принять решение, какой ответ дать на поставленный вопрос. Окатив это хрупкое существо с ног до головы взглядом, полным сочувствия, Нюра все же определилась, что в дальней дороге компания юной институтки гораздо лучше, чем, к примеру, вот этот поп, от которого так и прёт за версту луком да перваком. Пробормотав что-то вроде «…прости, Господи…» священнослужитель уже устроился на противоположной лавке, с трудом умещаясь на ней всеми своими одеяниями.

– Позволю, чего ж не позволить… Вижу, ты много места не займешь, – Нюра и не думала шутить, просто она здраво оценила телосложение и точеную фигуру девушки.

Барышня присела на край дивана так скромно, будто всю дорогу собиралась провести в позе птички, неподвижно сидящей на жердочке, чем вызвала у Нюры очередной приступ жалости.

– Так и будешь на краю висеть? Двигайся ближе, не укушу, – Нюра зычным своим голосом обратила на себя внимание не только уж было задремавшего священнослужителя, но и остальных пассажиров.

– Благодарю вас… – тихий голосок слился со звуком, который издал паровоз, оповещая окрестности о своем отправлении.

– Чего? – Нюра привыкла, что люди изъясняются громко, четко, торгуясь за каждую копейку, а если ты не в состоянии голос подать, так ты не иначе, как убогий или больной.

Смутившись, «институтка» опустила взгляд, взявшись обеими руками за маленькую сумочку. Другого багажа у нее с собой не было, этим она разительно отличалась от остальных пассажиров, на что Нюра сразу же обратила внимание.

– Случилось что? – лавочница прониклась состраданием, наблюдая, как большие серые глаза девушки наливаются слезами.

– Нет, нет… Ничего… – отвечала барышня, не поднимая взгляд.

Резкий толчок качнул пассажиров, дав им верный знак, что поезд тронулся и путешествие начинается.

– Ты, дитё, не держи в себе… Поплачь, если хочешь. Полегчает, вот сразу увидишь, – Нюра доверительно наклонилась к своей попутчице и разговаривала с ней теперь не громко, будто с близким человеком. Такую разительную перемену можно было бы пояснить только тем, что сама лавочница пребывала в крайней степени расстройства и напряжения, искала способ отвлечься от всех этих незнакомых звуков и ощущений, связанных с движением поезда.

Вокзальная платформа медленно поплыла в окне, фигуры провожающих, каждая из которых отбрасывала перекрестье теней от света фонарей, двигались все быстрее, наконец, мелькнул черный столб семафора, и барышня в шляпке искренне разрыдалась, припав к плечу Нюры.

– Спаси и сохрани… – священник, наблюдая эту картину и растерянный взгляд некогда нахрапистой рыночной торговки, покровительственно осенил рыдающую юную особу крестным знамением и тут же отвернулся к окну, впадая в дрему.

Обычно суровая, тертая судьбой и рыночными нравами, Нюра имела в своем словаре множество речевых оборотов на все случаи жизни. С колким взглядом и резким лексиконом лавочницы с Болота были знакомы и маклаки, и рыночные попрошайки, и даже городовой Палпалыч, набравшийся наглости на Троицу испросить изрядное количество «капусточки на дегустацию». Сама не находя тому объяснения, Нюра констатировала, что на этот случай жизни у неё заметить нечего. Все, что смогла сказать торговка, так это – «…да что ж такое..», после чего положила свою тяжелую ладонь на спину юного, всхлипывающего создания. [7]

– Золотко, ты хоть скажи, чего стряслось-то? – лавочницу уже не тревожил необычный и ритмичный стук колес под днищем вагона и тошнотворное его покачивание.

Ответа не последовало. Лишь череда затихающих тихих всхлипываний дала Нюре понять, что барышня начала справляться со своим нервным припадком.

– Простите меня за… – только «институтка» оторвала голову от мощного плеча торговки, как со скрипом отворилась дверь на площадку, где в проеме появился жандарм железнодорожной полиции, а за ним какой-то пожилой мужчина в картузе и хорошем, дорогом кафтане. Тот самый купец, который в деталях описал полиции хозяйку дома заговорщиков.

Дверь захлопнулась за вторым жандармом с пышными усами, что следовал последним.

Кинув взгляд на публику, уже обустроившуюся на своих местах, первый жандарм обернулся к гражданскому с вопросительным взглядом. Тот недоуменно пожал плечами, и они двинулись вдоль прохода между лавками, вглядываясь в лица всех пассажирок женского пола. Особенно внимательно женщин рассматривал именно этот мужчина в гражданской одежде.

Как только процессия дошла до третьего дивана, мужик в картузе нагнулся к торговке, чтобы поближе рассмотреть её лицо в тусклом свете свечей, освещавших салон вагона, но Нюра зло, как она это умеет, окатила взглядом и жандармов, и цивильного, их сопровождающего. Обычно такого внимания удостаивался её супруг, пришедши из трактира за полночь в будний день. Полный презрения взгляд означал одно – дитё рыдает, а вы здесь лишние.

– Простите за минутную слабость… Такого разочарования я никогда не испытывала… Два месяца я его ждала, я так надеялась, а он… – едва слышно пролепетала девушка, не отрываясь от промокшего от слез плеча лавочницы.

Услышав обрывки разговора за спиной, последний жандарм приостановился и слегка повернул влево голову, чтобы лучше разобрать суть их беседы. При этом он сделал вид, что считает именно в этот момент, между делом, накрутить свой бравый ус.

– Что, моя хорошая? – Нюра на фоне всех этих эмоциональных испытаний последнего получаса сама уже была готова разрыдаться.

– А он поехал другим поездом! Представляете? Я два месяца готовилась его встречать, а он взял, и сел в другой поезд! – барышня в шляпке опять ударилась в плач, растревожив только задремавшего священнослужителя.

Ничего не понимающая Нюра кольнула усатого жандарма своими карими глазами и тот, не выдержав напора торговки, предпочел с важным видом заняться какой-то мещанкой возрастом лет около двадцати пяти, возле которой остановился купец.

– Где проживаете? Паспорт предъявите! – за спиной Нюры и продолжавшей рыдать у нее на рукаве «институтки» жандармы принялись расспрашивать женщину с явно псковским диалектом.

– Ну, так чего ты душу теперь рвешь, доча? – Нюра настолько прониклась бедой своей внезапной подопечной, что теперь её уже интересовали подробности этой любовной истории.

Купец, внимательно разглядывавший их соседку за спиной, сморщился, раздраженный тем, что не может на фоне зычного Нюрыного голоса расслышать ноты голоса пассажирки, которую опрашивали жандармы. Он очень хотел услышать знакомые тона, но в её тихом говоре память не находила ни малейшего соответствия с голосом мещанки Марии Семёновны Сухоруковой, которую сейчас разыскивала вся московская жандармерия, Третье управление и он, Никита Тимофеевич Разумов, единственный человек, давший дознавателям внятное описание владелицы дома, причастной к покушению на Императора Всероссийского, Александра Второго…

Глава III

Заступник

21 ноября 1879 г. Санкт-Петербург.

– Я отброшу в сторону те чувства, что обуяли меня, когда узнал весть о взрыве. Мы братья, и ничего кроме тревоги и досады я ощутить не мог. Благо, по воле Божьей беда нас миновала.

– В очередной раз…

Великий князь Константин, пытавшийся в громадном окне своего рабочего кабинета разглядеть признаки приближающейся зимы, даже не обернулся. Скажи ему эту фразу кто-то другой, да ещё и таким панибратским тоном, Его Императорское Высочество взорвался бы вспышкой гнева, схожей по яркости с выбросом лавы из жерла Везувия, но младший брат императора Александра II, Председатель Государственного совета и бровью не повёл.

– Вы правы, капитан второго ранга… Господь милостив к августейшей семье… – руки, сложенные за спиной – это единственное, что видел адъютант. Он никак не мог наблюдать лицо своего патрона, мог лишь догадываться, какие там бушуют эмоции. Подтверждением тому служили два импульсивно сжавшихся кулака Его Высочества.

Совладав с разрушавшими логическое мышление и здравый смысл эмоциями, Константин Николаевич соблаговолил обернуться, но взгляда не поднял. Так и направился к своему обитому зеленым сукном столу.

– Вы присядьте, Леонид Павлович… – опираясь локтем на кресло, Великий князь принял необычную позу – двумя пальцами рук поглаживая бороду, смотрел куда-то в пустоту. – Знаете ли, событие не то, чтобы тревожное… Скорее – трагическое.

Адъютант молчал, ибо прекрасно понимал, что сейчас его шефу необходимо выговориться.

За десять лет, что прошли с того дня, когда пунцовый от стыда капитан получил от Великого князя вместо взыскания и трепки приказ переходить в адъютанты, Леонид Павлович Лузгин познал все тонкости характера Его Высочества. Взрывные эмоции и холодный, на грани пренебрежения, тон, фамильярность, граничащая с бестактностью, ирония и сарказм, Великого князя частенько доводили до истерики всякого придворного, некстати попавшегося под руку, особенно, если это была барышня.

С годами Великий князь Константин менялся, и, как многие подходящие к закату лет мужчины, не в лучшую сторону. Во взгляде вместо молодецкой искры все чаще можно было заметить некоторую задумчивую рассеянность, приказы Великий князь отдавал все больше жесткие, порой, невыполнимые, круг своего искреннего и доверительного общения сузил до минимума. Перемены в характере младшего брата императора приметили все при дворе. Многие при этом не брезговали лишний раз посплетничать и проявить свою информированность.

– Четвертый раз… – тихо сказал Великий князь, зачем-то взяв в руки перо. Лузгин тот час же обратил внимание именно на рассеянность взгляда шефа, что позволило ему сделать вывод, что обычная стройность мысли Председателя Государственного совета сейчас катастрофически разрушена.

– Не успел развеяться дым от бомбы, как фрейлины уже шепчутся о том же, что и раньше – Великий князь задумал недоброе, чтобы занять место брата и дать титулы всем своим внебрачным детям! У меня складывается такое впечатление, что они свою внешнюю серость пытаются всеми способами компенсировать злоязычием![8]

Голос хозяина кабинета к концу фразы становился всё громче и точкой в этой мысли стал крепкий удар кулаком о стол, от которого серебряная крышка массивной каменной чернильницы издала звонкий, высокий звук.

– Я? Я желаю смерти своему брату? Не Государю, брату своему! – Константин Николаевич, пребывая в приступе гнева (а Лузгин, в силу своей особой приближенности, имел возможность наблюдать это действо не единожды) моментально мог превратиться из добрейшей души обаятельного остряка в ястреба с колким взглядом хищника. Именно эта эволюция и произошла в один момент, заставив адъютанта предусмотрительно отложить пару вопросов, назревших в связи с ситуацией.

– Знаешь, капитан, что Его величество сказал, как только ступил на перрон Курского вокзала? – Константин Николаевич, заложив руки за спину, принялся нервно расхаживать по кабинету, опустив голову вниз, будто пытался прожечь паркет взглядом.

Лузгин лишь покачал головой из стороны в сторону, но Великий князь этого не увидел, он продолжал отбивать каблуками своих сапог отбивать постоянный ритм, где каждый звук удара подбоя о паркет раздавался ровно через секунду.

– Он спросил, зачем эти негодяи травят его, как дикого зверя! Понимаешь, капитан второго ранга Лузгин?! Травят, как дикого зверя. И куда приводят домыслы этих праздных, легкомысленных, сплетниц? Правильно, ко мне…

Адъютант прекрасно понимал, насколько глубока душевная рана его патрона, уже который год вынужденного доказывать свою преданность брату.

– Что там, под их шляпками творится, мне совершенно не нужно знать. Ничего для пользы дел государственных там не сыскать, но ты понимаешь, Лузгин, эти пигалицы в силу своей природной непосредственности на словах не экономят, а вот министры… Советники, генералы некоторые… Те же калачи тёртые, они своими опасениями и догадками делятся в кругу чрезвычайно узком… И там все еще хуже!

Вопросительный взгляд адъютанта Великий князь ощутил на своей спине.

– Да, да, Лёня… Государя подводят к мысли, что надвигается династический кризис!

Лузгин, в силу своей постоянной занятости, не имел доступа к светским приемам и развлечениям, где обычно при дворе происходил самый продуктивный обмен мнениями, свежими сплетнями и домыслами, но и он знал уже действительную причину этих слухов о судьбе династии и престола.

Константин Николаевич никогда не ограничивал себя в выражениях и остротах в кругу семьи. Когда-то больше всех доставалось наследнику Саше. Его большой, не по годам, рост, крупное телосложение, несуразные движения и походка, напоминавшая медвежью, являли собой повод для колких шуток со стороны дяди Кости. Теперь Саша, будучи генералом от кавалерии и командующим Петербургским военным округом, возвышался над строем, выделяясь не только ростом, но и осанкой, и поглядывал на дядю несколько свысока, держа в уме все те детские обиды, нанесенные ему пусть в кругу семьи, но все же, прилюдно.

Эти трения, конечно же, не могли остаться незамеченными при дворе, но своё нынешнее развитие интрига получила после того, как Великий князь Константин, пребывая в кругу своей неофициальной семьи, очередной раз пошутил, обратившись к кому-то из своих девочек: «Это кто у нас? А не хотите ли титул Великой княжны?». Фитиль интриги, зажженный невинной на первый взгляд шуткой, быстро выгорал, угрожая взорвать видимость спокойствия в доме Романовых. Скандал не разразился лишь потому, что сам государь Александр II имел вторую семью, и любые нападки на его брата в этом смысле он мог бы принять и на свой счет в том числе. [9]

– В их помутненных желанием выслужиться головах даже не укладывается, что помимо жажды власти могут существовать еще и братская любовь, уважение к семье и установленному порядку вещей. Иной раз я впадаю в отчаяние, от того, что «добрые» сторонние советчики имеют на племянника Сашу большее влияние, чем я. Благо, Его Величество имеет трезвый взгляд на вещи и понимает истинное положение дел. [10]

Выговорившись, Великий князь несколько успокоился. Из его глаз перестали сыпаться искры, а побелевшие от напряжения костяшки сжатых в кулак рук приобрели естественный оттенок. Лузгин по-прежнему молчал, ожидая, что вот-вот Константин Николаевич перейдет к главной теме разговора, из-за которой он и приказал адъютанту прибыть срочно из Кронштадта.

– Четвертое покушение… Второе за год… Отставим в сторону все эмоции и попытаемся взглянуть на ситуацию трезво, как полагается делать в ситуации сложной, если не критической. Не раз такая концентрация помогала нам разрешить задачи, казалось бы, безнадежные.

Поправив пенсне, Великий князь вернулся к столу, что означало переход к решительным действиям:

– Леонид Павлович, четвертое…

Лузгин понял, что пришла его пора вступить в диалог и от него требовалась оценка ситуации. Именно за способность спокойно и хладнокровно мыслить, быстро приходить к правильным выводам и предлагать решение Великий князь приблизил его к себе настолько, насколько это было возможно. Адъютанта при дворе никогда никто не видел. Он постоянно пропадал на объектах, подведомственных Морскому ведомству, а то и вообще исчезал из поля зрения штабистов и генералов. Только Великий князь всегда в точности знал, где его адъютант в данный момент добывает информацию, выполняет поручения или докапывается до истины.

– Ваше Высочество, всё, что я могу сказать, имея совершенно скудные и недостоверные сведения о вчерашнем происшествии, так это то, что мы столкнулись чем-то новым. Три прежних покушения были совершены из пистолетов. Теперь же – бомба. Стрелок может быть одиночкой, бомбист – никогда. Боюсь предположить, что охота на императора перешла в какую-то качественно новую фазу.

– Значит, думаешь, это всё-таки охота, и Его Величество не ошибается в своих предположениях…

– Я предпочту думать о худшем, чтобы потом ошибиться, Ваше Высочество.

– Здраво мыслите, капитан… – Великий князь достал из верхнего ящика стола синий бархатный платок и принялся тщательно протирать стекла пенсне, проверяя их и без того идеальную прозрачность взглядом под острым углом. В этот момент глаза его прищурились, скулы, скрытые аккуратно подстриженной растительностью, напряглись, и перед адъютантом опять предстал тот смелый, сильный и хитрый лис, с которым он когда-то волею случая познакомился в кабинете русского посла в Берне.

Подмеченной метаморфозой образа своего начальника адъютант остался удовлетворен, ибо подобные его откровения ставили капитана в неловкое положение. Да, с одной стороны, такое доверие, искренность из уст второго по значимости представителя царской семьи почётно и ценно, но с другой – Лузгин предпочёл бы от семейных тайн дома Романовых дистанцироваться, пусть, даже они давно и в подробностях известны всему Зимнему дворцу.

– Каракозов, – адъютант начал свою мысль, не обращая внимания на упражнения Великого князя с протиранием пенсне. Константин Николаевич таким образом часто приводил себя в состояние душевного равновесия, прекрасно понимая, что гнев и волнение – не лучшие советчики при анализе.

– А что Каракозов? – глядя на адъютанта сквозь увеличительные линзы, Великий князь нашел их идеально чистыми и аккуратно отточенным движением водрузил их на положенное место.

– Следствие показало, что одиночка. Его соратники по тайному обществу даже не знали, что он уехал стрелять в царя.

– Абсолютно точно. Повешен, – констатировал Великий князь.

– Березовский.

– Таак… – Константин Николаевич оперся правым локтем на свое кресло, несколько наклонившись вперед, чем выразил живую заинтересованность.

– Абсолютно точно, что одиночка. Кроме того, совершенный дилетант. Нашпиговал пистолет таким зарядом пороха, что себе чуть руку не оторвал. Не припомню, что с ним стало… – Лузгин действительно сейчас излагал мысли спонтанно, в том порядке, в котором они приходили ему в голову, совершенно ещё не понимая, к какому выводу он придет в итоге.

– Судили его по законам Франции, так как преступление случилось в Париже, и мы могли только наблюдать. Отбывает пожизненную каторгу где-то в колонии посередине Тихого океана, – ответил Великий князь.

– Соловьев, – адъютант сделал паузу, напрягая память, несмотря на то, что события, связанные с этим персонажем, произошли лишь в начале этого года. – Тоже одиночка.

– Повешен двадцать восьмого мая. Народу на казни собралось – тьма. Ты в это время в Варшаве был, в отъезде, – Константин Николаевич позвонил в колокольчик и тут же в дверях появился секретарь.

– Подайте чаю нам с капитаном. И лимон отдельно.

– Сей момент, Ваше Высочество. По Вашему распоряжению прибыл генерал-адъютант Дрентельн, прикажете ожидать? – справился секретарь.

– Замечательно. На ловца и зверь бежит. Очень вовремя. Генералу тоже чаю. Он любит без сахара, – скомандовал Великий князь Константин, тут же поприветствовав проследовавшего в кабинет шефа жандармов кивком головы. – Проходите, Александр Романович. Вы, как всегда, вовремя, как при Плевне. А Вы, Леонид Павлович, продолжайте свою мысль, не останавливайтесь.

– Ваше Высочество, я, собственно, закончил. Никого из упомянутых лиц не представляется возможным опросить. Подельников у них тоже нет. Потому мотивы можно анализировать только из материалов дел. Замечу только, что ни Каракозов, уж тем более, ни Березовкий, и ни Соловьев никогда бы не выбрали другое орудие для покушения. Они просто бы не справились со взрывным устройством, потому и выбрали пистолет.

– Что же Вы имеете в виду, капитан второго ранга? К какой мысли подводите? – Великий князь в присутствии генерала Дрентельна перешел на тон официальный.

– Ваше Высочество, в данном случае действовал не одиночка. Это была группа. Правда, что совершили подкоп под железнодорожный путь? – вопрос Лузгина был адресован скорее шефу жандармов, присоединившемуся к разговору, чему тот нисколько не удивился. О статусе Лузгина в штате адъютантов Великого князя генерал Дрентельн, поставленный на должность начальника Третьего отделения не так давно, был уже наслышан, однако, докладывать капитану второго ранга посчитал ниже своего достоинства, в связи с чем встал, и оправив мундир, доложил по старшинству:

– Ваше Высочество! Розыскные мероприятия проводятся. Описание заговорщиков имеется. В поездах и на вокзалах облавы. На трактах тоже проверки.

– И каковы результаты? – глядя поверх пенсне, поинтересовался Великий князь Константин.

– Пока похвастать нечем, Ваше Высочество! – командный голос генерала, всю свою жизнь честно служившего при штабах в армии, внес в диалог какое-то официальное напряжение, совершенно не способствуя размеренному ходу мысли собеседников, понимавших друг друга с полуслова.

– И как же они умудрились подкоп этот устроить? Куда железнодорожная жандармерия смотрела? – Константин Николаевич поймал себя на мысли, что версия Лузгина о множественном количестве заговорщиков уж очень быстро нашла свое подтверждение.

– Купили дом, Ваше Высочество. Копали из подпола.

Был бы Лузгин в другом обществе или в одиночестве, склонившись, как он это любил, над листом бумаги при свете свечи с пером в руке, скорее всего, он присвистнул бы от удивления, узнав такую подробность – купили дом. Трое ранее покушавшихся на жизнь государя денег на толковое оружие не смогли наскрести.

Не менее удивленным выглядел и сам Великий князь Константин. Взяв паузу на раздумье, он жестом попросил шефа жандармов сесть. Высокая фигура генерала, убеленного благородной сединой, вносила в камерный полумрак кабинета какое-то необъяснимое беспокойство и мешала думать над следующими практическими шагами.

– Вы, Лузгин, конечно же, не знали, что действует группа? – обратился хозяин кабинета к своему адъютанту.

– Никак нет, Ваше Высочество.

– Дрентельн… Мой адъютант, капитан второго ранга Лузгин с этой минуты прикомандирован к Третьему отделению для принятия в полном объеме мер по расследованию этого прескверного происшествия. Без содержания. Отчитываться Лузгин будет лично мне, уж не обессудьте.

И генерал, и капитан второго ранга стояли по стойке «смирно», понимая, что приказ подлежит немедленному исполнению.

– Вас, генерал, попрошу ввести адъютанта в курс дела, дать доступ к любым архивам и бумагам, а также к месту преступления. Капитан второго ранга имеет полномочия испрашивать отчетности у всех ваших подчиненных.

Генерал, обескураженный таким поворотом событий, всё же отличался военной дисциплиной и ни одним мускулом своего лица ни расстройства, ни, уж тем более, досады, не выказал.

– Вам, капитан второго ранга Лузгин, приказываю скорейшим образом приступить к выяснению обстоятельств дела, чтобы в дальнейшем иметь возможность работать в одной упряжке с Третьим отделением. Вопросы есть?

– Никак нет, Ваше Высочество! Одно только прошу. О полученном приказе обязан доложить Его Величеству! Прошу понять меня правильно… – ответил Дрентельн.

– Прошу разрешить оставить мундир на время следствия, – спокойным голосом изложил свой вопрос адъютант, что Дрентельн оценил должным образом – при погонах в этой связке тогда оставался только он, что выглядело уже не так унизительно.

Великий князь кивнул в знак согласия и позволил офицерам приступить к делу:

– О малейшем продвижении в ходе дела докладывать немедля. Исполняйте.

Лакей, показавшийся в дверях с подносом, полным чайных кружечек на блюдцах, вынужден был проявить чудеса ловкости, чтобы не уронить драгоценный сервиз тончайшего фарфора в тот момент, когда генерал-адъютант Дрентельн ринулся прочь из кабинета.

Глава IV

Открытия

23 ноября 1879 г. Москва.

Благовест Андроникова монастыря призвал к началу воскресного богослужения, пробиваясь сквозь густой утренний туман, делавший звон особенно гулким, сочным и протянутым. [11]

Лузгин и оба его сопровождающих, аккуратно пробираясь по краю разбитой узкими колесами телег дороги, пытались не вступить в покрывшуюся за ночь тонкой коркой льда грязную жижу. Карета их села осью на колею почти за версту отсюда и чертыхающийся кучер объявил своим важным пассажирам, что дальше кобыла не потянет, так что, господа хорошие, придется вам своим ходом добираться.

– Отродье это другого места и не могло выбрать, – перекрестившись в сторону монастырской колокольни, городовой Палпалыч прошептал «простигосподи» и перепрыгнул через подмерзшую сточную канаву, будто и не было тех трех десятков лет на государевой службе. Добавить цель визита.

Миновав несколько сгоревших дворов, от которых остались только каменные печные трубы, да горы почти полностью обугленных бревен, Лузгин и его спутники дошли до калитки, сбитой из грубо отесанной доски со щелями в два пальца.

– И действительно, странный выбор – поселиться среди пожарищ, – заметил адъютант, оглядывая окрестности поверх редкого и покосившегося от времени забора.

– Так они, Вашблагородь, в сентябре заехали. Тогда еще все цело было. Пожар потом случился. После него Потаповы съехали к кумовьям до весны, Тереховы, так те в Смоленск подались к матушке, а эти остались тут одни, так выходит…

Палпалыч, информированный начальством о том, что к ним приехала из Петербурга большая шишка для инспекции логова заговорщиков, посчитал необходимым обращаться к Лузгину с почетом, не смотря на то, что чина его толком не знал и о звании не ведал. Опытный взгляд городового сразу приметил в этом гражданском типе военную выправку, которую ни под каким шелковым цилиндром или распашным плащом не скроешь.

Бревенчатый дом, судя по темно-серому цвету потрескавшегося местами дерева, имел многолетнюю историю, но ничем, пожалуй, не выделялся из ряда остальных, уцелевших после пожара на улице, разве что, мезонином, обращенным в сторону железнодорожного полотна, проходившего от дома саженях, может, в двадцати или тридцати.

– Стояяять… – через шесть секунд после громкого скрипа проржавевших петель калитки из-за угла дома появилась голова жандарма, чуть ниже которой красноречиво выглядывал ствол револьвера.

– Очумел, Кирпичев? Свои, не видишь, что ли? – Палпалыч шагнул в строну из-за спины Лузгина, шедшего первым. – Где товарищ твой?

– В чулане, прикрывает. Нам в дом запрещено, – вытянувшись в струну, ответил жандарм, после чего в пол оборота громко крикнул куда-то назад, – Корнеев, это свои!

– Оставили засаду на всякий случай. Понимаю, что шансы мизерные, но вдруг кто-то появится… – в разговор вступил второй спутник адъютанта, чиновник третьей экспедиции Третьего отделения Собственной Его Величества канцелярии, Георгий Саввич Еремин.

Будучи возрастом лет около двадцати пяти, молодой сотрудник, отправленный на осмотр вместе с Лузгиным, всячески старался казаться старше. Тому способствовали не дешевый котелок на английский манер, белоснежная рубашка, воротник которой был закрыт аккуратно повязанным клетчатым шелковым платком и трость с ручкой слоновой кости в виде головы медведя. Густые брови и не по годам пышные усы, лихо подкрученные кончиками вверх, мощная фактура и строгий взгляд вместе со всем этим изысканным гардеробом действительно добавляли Георгию Саввичу десяток лет.

Лузгин, опираясь на свой метод исследования типажей, определил Еремина как человека грамотного, но недостаточно опытного. Именно недостаток опыта Георгий Саввич пытался компенсировать рвением к работе, любознательностью и трудолюбием.

– Вполне резонно… – отметил вслух Лузгин, обратив свое внимание на проломы в заборе, сквозь которые и внутренний двор за домом, и вход в сарай хорошо просматривались с дороги.

– Скажите, Павел Павлович, а что за пожар случился? – Лузгина не оставляло любопытство по поводу увиденных по соседству пепелищ.

– Да что могу доложить… – городовой многозначительно потрогал свой массивный подбородок, после чего продолжил. – Гореть начало у Терехова. Никто не скажет, почему. Может, печь. Домина их старая, еще дед ставил. Полыхнуло, да и через минут десять уже тушить было бесполезно. А ветер поднялся, дело к вечеру шло, тучи натянуло, но так и не пролилось ни капли. Только раздуло больше. В эту сторону дуло. Потом народ выбежал, кто с ведрами, кто с лопатами… И дом Потаповых не уберегли. Погорели. Благо, успели детей малых вывести, да сами спаслись.

– А что же их новые соседи, не побежали тушить? – Лузгин кивком головы указал в сторону уцелевшего дома с мезонином.

– Да нет, хозяйка вроде как, одна была.

– Мария Семеновна Сухорукова? – скорее констатировал, чем спрашивал адъютант.

– Так точно, Вашблагородь… Мужа её как звали, точно никто и не припомнил, на Сухорукова отзывался.

– Ну, ну… И что же было дальше?

– А как поняли, что Потаповский дом не спасти, так стали Сухоруковский забор поливать, да стену, что на ту сторону стоит, а эта Марья выскочила, будто умалишенная, волосы растрепанные, глазищи бешеные, фартук измазан, руки чуть не по локоть в муке, да как заорёт – уйдите, мол, люди! Те сначала подумали, что новые соседи из староверов, но нет. Она в дом убежала, потом вернулась быстро, а в руках икона православная. Прислонила её она перед собой, вот так…

Палпалыч, театрально приподняв подбородок, изобразил мещанку Сухорукову с образом, прижатым к груди:

– Ага… И прямо пошла на огонь, на людей с ведрами. И кричит им, мол, на всё воля Божья, не тронет нас огонь, нас молитва бережет. Люди говорят, вид у нее был – будто юродивая. Ан, нет… Так и простояла, пока у соседей пожар не затух почти.

– Интересно. И что, никто толком ее не запомнил? – Лузгина интересовали подробности.

– Да чего там, разве когда пожар, станет кто деваху какую-то разглядывать? Ну, говорят, росточком мала, будто дитё, лицо милое, но говор деревенский, может из псковских. А так – ну баба и баба.

– Георгий Саввич, что скажете? – обратился к Еремину капитан.

Чиновник Третьего отделения, пожав плечами, подтвердил правоту городового:

– Действительно, ничего примечательного. Сухоруковы вели замкнутый образ жизни, гостей к себе не ждали, сами тоже не напрашивались. В церкви их не встречали, в лавках ближайших не видели. Вот этот эпизод, когда она от пожара дом свой спасла, можно считать единственным, когда на людях надолго появилась. Детишек у Сухоруковых тоже не замечено, так что…

– Не густо, прямо скажем… Георгий Саввич, прошу вас, – Лузгин, сорвав печать со входной двери, пропустил вперед Еремина, и жестом приказал Палпалычу оставаться снаружи, чему тот в принципе даже обрадовался. Меньше вопросов – меньше неприятностей, уж очень большое опасение у него вызывал этот штатский, задававший вопросы кратко, четко, при этом глядя прямо в глаза, не оставляя шансов малейшему лукавству. Есть большое начальство, пусть разбираются. Его, Палпалыча дело – к месту провести, дом показать, о случившемся доложить, а вот на эти все заковыристые вопросы пусть Еремин отвечает. Ему еще долго служить, молодой еще.

В сенях, где среди прочего хлама адъютант приметил измазанные засохшей грязью глинистого цвета сапоги, стоял неприятный и затхлый запах, означавший, что дверь отворяли нечасто, и подвальная влага заполнила все пространство дома. Еремин, нисколько не смутившись, отодвинул занавеску, чтобы проследовать внутрь – их с Лузгиным интерес находился там, в подвале, откуда этот сырой запах и шёл, но, спустя полминуты, заметив, что прикомандированный штатский отстал, сыщик Третьего отделения вернулся и застал следующую картину.

Аккуратно взявшись за голенище сапога левой рукой в желтой кожаной перчатке, «вашблагородь» рассматривал подошву, после чего приставил сапог к своей туфле, оценивая разницу в размере:

– А муж этой Марии Семеновны, он крупный был?

– По описаниям соседей, так не выше вас, Леонид Павлович. Пожалуй, такого же роста. И шрамы у него на шее.

– Шрамы? Нож, петля? – Лузгин, аккуратно опустил сапог на место, продолжая осматриваться.

– Да нет. Такие, будто от ожогов, будто горящей папиросой пытали.

– Интересно. Наши персонажи становятся все более загадочными, – Адъютант отряхнул перчатки и проследовал в комнату.

– Люди сказывают, будто хозяин в шарфе и в сентябре ходил. Но, приметили всё же. Выселки, они как деревня, тут скрыться от людского глаза невозможно.

Сыщик, разглядывая помещение, откровенно скучал, всем своим видом показывая, что здесь все в мелочах осмотрено, исследовано и описано.

– Скажите, милейший Георгий Саввич, а людской глаз за все это время больше никого не приметил во дворе гостеприимной мещанки Сухоруковой?

– Никак нет-с. Не приметили.

– Смотрите, друг мой… – в словах Лузгина сквозила некая необъяснимая отцовская теплота и забота, ничего не имевшая с привычным для капитана издевательским тоном, который он использовал в общении с недалекими служаками и самонадеянными карьеристами. Этот молодой человек, что докладывал ему о проделанном расследовании, делал это с огнем в глазах, чем вызвал искреннее уважение капитана. При этом адъютант отдельно заметил для себя, что начинающий сыщик отчитывался за других, так как генерал Дрентельн посчитал нужным послать с Лузгиным не дознавателей, что руководили осмотром дома в первые часы после происшествия, а самого молодого сотрудника, служившего всего вторую неделю.

– Палпалыч ростом на пядь выше меня. Откинем предрассудки по поводу широкой кости, попытаемся оценить факты.[12]

Заинтересованно глядя на своего нового сослуживца, молодой человек достал папиросу и потянулся за спичками.

– Не нужно, Георгий Саввич. Поку́рите на улице. Позвольте мне подышать тем же воздухом, что и наши персонажи.

Еремин за короткое время своей службы в Третьем отделении успел свыкнуться с лексиконом специалистов, там работавших. Объектами внимания политического сыска считались преступники, арестанты, отступники, демоны, шаромыги, политические, сволота, кто угодно, но не персонажи. Персонаж – человек сюжета. Он его постоянная составляющая, константа, вокруг которой вертится вся интрига и замысловатый сценарий. Это слово Еремин услышал от Леонида Павловича уже второй раз за короткий промежуток времени, что означало лишь одно – новый сыщик, откомандированный им в помощь (так сказал генерал), мыслит иначе. Он не охотник. Он участвует в представлении в роли зрителя. Любой ушлый критик уступил бы в дотошности и скрупулезности этому зрителю.

«Интересно было бы глянуть, осыплется ли с нашего зрителя театральный лоск, когда представление переместится в партер…» – Георгий Саввич молча и без возражений воспринял замечание, позволив Лузгину играть сегодня первую скрипку. В конце концов, молодой сыщик столкнулся с неизвестной ему до сих пор манерой поведения и расследования, о которой не веяло плесенью близких к отставке по выслуге лет жандармов, филеров и следователей, слывших авторитетами третьей экспедиции, ведавшей политическими делами, разного рода сомнительными происшествиями, в том числе, на железных дорогах.

– У городового сапог больше моей туфли ровно настолько же, – Лузгин показал разницу в размере, приложив большой палец ко второй фаланге указательного. – А Сухоруков такого же роста как я. Не складывается. Имеем уже троих.

Молча кивнув, Еремин понял, что попал не на рутинную инспекцию, а на второй акт расследования. Никто из его коллег на эту подробность ранее внимания не обратил.

– Чего я голову ломаю? – Лузгин проследовал к буфету, где за створками, изнутри прикрытыми шторками с рюшами, аккуратной стопкой была сложена посуда. В стопке стояло десять глиняных мисок и столько же кружек.

– Десять? – искренне удивился Еремин.

– Ну, допустим, это не еще каземат, где число кружек равно количеству арестантов, но для двух супругов многовато, не находите?

– Соглашусь, Леонид Павлович. Минимум пятеро их должно было быть.

– Пятеро, это если они здесь постоянно находились. Могли быть и пришлые. Супругов откинем. Они, конечно, в подкопе не участвовали. Их миссия – прикрывать наверху, отводить подозрения и создавать видимость семейной идиллии. Давайте спустимся в подвал и оценим, насколько справедливы наши предположения. Судя по тому, что я увидел в огороде – работа проделана титаническая.

– А что в огороде вас заинтересовало? – Еремин напрочь забыл о папиросах.

– Конечно, нужно было бы куда-то девать выбранную землю. Предвижу, что в подполе увижу полноценную выработку, а не кротовую нору. По мере продвижения они раскидывали грунт вокруг дома. Никаких следов сельскохозяйственной деятельности. Забор покосился, ставни не крашены, скотины нет. У меня вопрос – где прошлогодняя полова? Уж не имеет смысла говорить о тропинках. Они похоронены под равномерным слоем земли, которая, кстати, существенно отличается цветом от той, что на соседских огородах. Я тут прикинул… Получается, что если я не ошибся в расстоянии до железнодорожного пути, и штрек достаточно расширить для одного, пусть даже, широкоплечего мужчины, конечно же, далеко не в полный его рост, то высота выработки должна быть не менее, чем вершков двадцать.

Еремин посчитал нужным не выказывать своего удивления, но тот факт, что за несколько минут пребывания на подворье Лузгин практически верно рассчитал высоту подземного коридора, вызвал его искренне восхищение.

– Что такое штрек? – все же лицо сыщика невольно выдало его последнюю эмоцию, и он замаскировал свою минутную слабость, задав вопрос, на который он действительно не знал ответа.

– Георгий Саввич, у шахтеров так называется горизонтальная выработка, которая не имеет прямого выхода на поверхность. Ведь подкоп начинается в подвале?

– Абсолютно верно, господин Лузгин. Откуда же вам известны такие подробности горного дела? До сих пор я считал, что мы с вами коллеги по ремеслу, а теперь уж, и не знаю, что думать…

– Имел возможность много лет назад изучить подробности металлургического производства, а в тех местах и горняки живут. Они там вообще одним делом занимаются.

– Преинтереснейше. Наш старший дознаватель в отчете писал, что обнаружен тоннель, – подробности терминологии вызвали живой интерес у молодого человека.

– Абсолютно неверное утверждение в части определения термина «тоннель». Примитивно рассуждая, стоя в одном его конце, можно увидеть свет с другой его стороны. Кстати, с тоннелями мне тоже приходилось иметь дело, по крайней мере, с их схемами и чертежами, – усмехнулся Лузгин. – А если начало под землей, то это сооружение правильно называть штреком. Давайте же убедимся воочию, мне не терпится!

Лузгин, совершенно не опасаясь испачкаться, взялся за кованое кольцо, лежавшее в углу на половых досках, и потянул за него. Петли не издали ни звука – землекопы обильно их смазали маслом. Под довольно тяжелой крышкой был полосой по периметру набит войлок – это позволяло захлопнуть люк практически бесшумно. Получив доступ к довольно широкой и основательно сбитой лестнице, обильно испачканной отпечатками грязных сапог, исследователь попросил своего молодого помощника зажечь свечу и посветить.

– Тут есть керосиновая лампа, – Георгий Саввич проникся методикой Лузгина и уже весь был в его распоряжении.

– Нет, попрошу вас, коллега… Вы видели здесь свечу? Она вон там, в углу стола стоит.

Потрудившись сделать несколько шагов, Еремин подал спустившемуся на несколько ступеней Лузгину подсвечник. После того, как его новый напарник исчез внизу, и от него осталась только тень, уж было собиравшийся проследовать следом, сыскарь услышал громкий вопрос из подвала: «Георгий Саввич! А вы дверь за собой плотно закрыли?».

Третьего дня Еремин присутствовал при скучном осмотре, где дознаватели не имели ни малейшего желания испачкать ни обувь, ни сюртуки. Никаких подобных вопросов не возникало. Сначала внутрь вломились полицейские, которые наследили, перевернули верх дном весь дом и чулан, после чего только был обнаружен лаз в подвал. Туда спускались по одному, и возвращались, восхищенно прицокивая языком. Старший дознаватель записал обмеры, составил протокол обыска, после чего, собственно, первичный осмотр был окончен. Зачем Лузгину эта дверь?

Вернувшись ко входу, Еремин тщательно закрыл и входную дверь, и вторую, что вела из сеней в комнаты.

– А что, открыто было?

– Так точно, немного открыто.

– И вы закрыли, коллега? Отлично. Значит, за этими досками больше ничего не скрыто.

Уже спустившийся вниз Еремин застал Лузгина за ощупыванием дерева, которыми были обиты стены.

– Знаете ли, вне зависимости от положения двери, пламя свечи не колыхалось. Движение воздуха отсутствует, значит, другого сообщения с поверхностью здесь нет.

– Какой смысл делать еще один ход для сообщения с поверхностью, если их целью было добраться до пути? – изумился младший дознаватель.

– Немного не грамотно. Если вы работаете под землей, то нужен свет. Это может быть либо обычная керосинка, либо свеча. Вы видели в наличии, либо в протоколе емкость из-под керосина?

– Никак нет…

– И я не припоминаю, но подсвечников, облитых воском, я заметил четыре. Пусть один проходит…

Заметив недоуменный взгляд своего молодого ученика (именно так теперь капитан воспринимал своего благодарного слушателя), Лузгин уточнил:

– Проходит, этот копает впереди всех. Там только один поместится.

– Так точно…

– Другой подтаскивает выработанный грунт. В это время тот, что копал, отдыхает, а двое потом поднимают наверх. Видели, ступени ведрами побиты? Пока эти двое поднимут, первый уже роет опять, ну или наступает для второго очередь копать. Так думаю…

– А что не грамотно?

– Вентиляции нет. Нужен был вентиляционный канал. Хотя бы за счет естественной тяги. И свечи бы горели ярче и дольше. Дышать было бы легче. Думаю, если бы они догадались о вентиляции, исполнили бы свой замысел быстрее.

– И какой из этого вывод? – спросил Еремин.

– Да никакого. Просто, наблюдения и мысли вслух. Если бы я нашел вентиляцию, то завтра, первым делом, занялся бы вашей клиентурой в Горном департаменте, а так, время сэкономили. Персонажи наши в горном деле дилетанты и действовали по наитию.

– Неожиданное умозаключение, – констатировал Георгий Саввич. Должен заметить, что у меня с каждым часом нашего знакомства возникает все больше вопросов. Ваш уклад мышления нетипичен для моих коллег, ваш способ изъясняться вызывает искренний интерес, ваше умение обращать внимание на мелкие подробности заражает желанием учиться. Кто вы, Леонид Павлович? Уж было подумал, что горный инженер, но выправка, какова выправка!

– Какие будут версии? – улыбка обнажила в колыхающемся пламени свечи белые зубы Лузгина, не испорченные табачным дымом.

– Я понял… Ответа не будет. Что ж… Оставляю за собой право догадываться самостоятельно. Прошу проследовать. Ваше любопытство сейчас же будет удовлетворено, – Еремин, взявшись двумя руками за деревянный щит, прикрывавший начало штрека, отодвинул его вправо. – Конечно, после взрыва это приспособление улетело к противоположной стене. Заговорщики учли, что взрывная волна распространится в сторону дома по…

– Штреку, – подсказал Лузгин.

– Так точно. И привалили его изнутри.

Сделав несколько шагов назад, Еремин указал на выбоины в побеленной подвальной стене, оставшиеся после прилета импровизированной деревянной перегородки.

– Браво, коллега. Вы выгодно отличаетесь цепкостью взгляда от своих престарелых коллег. Посветите, пожалуйста…

Еремин, протянув руку с подсвечником, похожим на маленькую кружку с ручкой, осветил начало штрека.

Медленно отмеряя шаги, Лузгин осматривался, оценивая мастерство копателей. Вне всякого сомнения, они двигались опытным путем. Начало выработки имело в разрезе прямоугольную форму, но вскоре, буквально спустя одну сажень, прямоугольник сменился на трапецию, позволявшую передвигаться среднего роста мужчине, очень сильно пригнув голову. Стены и потолок выработки обивались грубыми досками, сколоченными поперек, что не позволяло допустить осыпания.

Экскурсия по шахте была не долгой. Буквально через десяток саженей тусклое пламя свечи, страдающее от недостатка кислорода, все же позволило осмотреть завал, образовавшийся после взрыва. Из стены породы, схожей цветом с той, что разбросана на поверхности, ощетинившись, словно на баррикаде, торчали обломки досок.

– Больше здесь делать нечего. Я бы хотел подняться наверх, – Лузгин, пригнувшись, развернулся в обратную сторону.

– Каковы ваши выводы? – Еремин, задув свечу, указал путь на чердак.

– Да нет выводов. Все что считал нужным, я уже произнес. Видите ли, друг мой, выводы можно делать, владея лишь полноценной картиной. Сейчас я могу только догадываться, а это подразумевает большой процент погрешности. Давайте посмотрим мезонин, – все попытки Георгия Саввича разговорить, без сомнения, интересного собеседника, натыкались на некую стену. – Вы не припомните, с какой скоростью паровоз движется на подходе к мосту?

Адъютант, почти по пояс высунувшись в маленькое окно мезонина, пытался оценить перспективу, глядя на путь Курско – Московской железной дороги.

– Что вы, Леонид Павлович, мне лестно, конечно, но за этой справкой следует обратиться в дистанцию пути.

– Вооот… Ну, а если взять и поразмыслить, и не ждать справку еще две недели? – уколол Лузгин.

– Нет ответа, – Ермин без зазрения совести сдался.

– Да нам это не важно, Георгий Саввич! – рассмеялся Лузгин. Вон, справа мост через Яузу. Как бы паровоз не гнал, он всегда перед мостом снизит скорость, а видимость пути из этого окна, как вы можете заметить, очень далека. Так что, человек, обладающий хоть какой-то остротой зрения, без труда оценит ситуацию и правильно даст команду замкнуть провода взрывателя. Вы видели провода в штреке?

– Неет… – Еремин, глядя на «горного инженера» сквозь круглые стекла своих очков, искренне расстроился.

– Я тоже. Может, оборвали, я не знаю. Откопаем – посмотрим. Уверен, взрыватель приводился в действие электричеством. Никакие капсюли и химические фокусы на таком расстоянии результата не дадут. А уж, бикфордов шнур, так и подавно. Представьте: вы, Георгий Саввич, восседаете на чердаке…

Еремин, загоревшийся теми же зрительными образами, что и Лузгин, бесцеремонно отодвинул его от окна и принялся вглядываться в туман.

– Так вот, Георгий Саввич, справа идет состав. Пусть даже вы каким – то образом понимаете, в каком вагоне ваша цель. Как вы сообщите вниз, взрывнику?

– Только крикну.

– У вас на подачу команды зазор от трех до пяти секунд. А это – два вагона, даже если поезд сбавил ход.

– Отлично! То есть, шансов было не так уж много?

– Георгий Саввич, шансов вообще не было. Императорский состав пошел первым от самого Мелитополя. А информатор заговорщиков сообщил им, что император едет во втором поезде в четвертом вагоне.

Лузгин, запустив руку во внутренний карман, извлек бумагу, сложенную вчетверо. Тряхнув ее рукой, он передал телеграмму Еремину.

«Пшеница тут сто́ит по два рубля, мы продаем по четыре» – вслух зачитал стажер.

– Государь должен был ехать во втором поезде, в четвертом вагоне.

– Поразительно… Это настоящий заговор… – молодой человек платком промокнул внезапно покрывшийся каплями пота лоб.

– Мне приятно работать с умными людьми, Георгий Саввич. Итого, имеем что? Сколько их было?

– Здесь минимум, шестеро, и еще сообщник в…

– Симферополе. Телеграмма на этот адрес была отправлена оттуда. Имя отправителя вымышлено, конечно, но получатель – Сухорукова. Итого, шестерых персонажей мы уже видим.

– Примите мое восхищение. Леонид Павлович… – Еремин спрятал платок. – Вы не горный инженер. Как я могу к вам обращаться? Не ставьте меня в неловкое положение.

– Пусть я буду для вас капитаном. Ваши предположения имеют под собой основания. Горное и металлургическое дело я изучал факультативно, по мере необходимости. Учителя, кстати, у меня были замечательные!

– С вами приятно иметь дело. До сих пор бумаги, рапорты делали мою работу невыносимо скучной.

– Рад подкинуть вам еще развлечений, Георгий Саввич! – Лузгин подставил на место табурет, который он отодвинул перед тем, как выглянуть в окно. – Он же здесь стоял? Ваш старший дознаватель ничего не двигал?

– Никак нет, Леонид Павлович…

– Какого роста должен быть человек, который становится на табурет, чтобы дотянуться до окна?

Еремин оценил высоту от пола до оконного проема, затем приставил под него табурет.

– Немногим выше детского. Вершка на два ниже вас, господин капитан…

– С таким ростом, либо в штреке копать, либо с табурета выглядывать в окно. Я выбираю второе, вы как?

– Я соглашусь, конечно… По описанию соседей имеем показания, что Мария Семёновна Сухорукова была роста необычно малого.

– Отлично. Мы с вами уже начали разбирать роли и находить некоторые соответствия между персонажами и актерами. Меня еще кое-что раздражает… Там, внизу, белое пятно глаз режет. Давайте спустимся.

Увлеченный представлением, участником которого он стал, Еремин поторопился спуститься вниз вслед за Лузгиным, приметив в окне Палпалыча, курившего на улице папиросу так же, как и при первом досмотре.

Посчитав, что ему уже нужно принимать активное участие в досмотре, Еремин бодрым шагом ступил на лестницу, но, преодолев пару скрипучих и старых ступеней, остановился, чтобы присмотреться к обстановке.

Перила, со временем отполированные ладонями прежних хозяев, возрастом дерева приблизительно соответствовали почти всем предметам интерьера. Старый сундук, переживший, судя по всему, не одну хозяйку, покоился между входной дверью и печью, продавив за многие годы половые доски, а щеколда его, побитая волдырями ржавчины, казалось, помнила языки пламени пожара 1812 года.

Оконные рамы, изнутри тщательно оскобленные стеклом, плотно прилегали друг к другу, но давно не открывались – изнутри даже не нашлось ручек. Очевидно, что новые постояльцы, заехавшие осенью, берегли тепло, а прежняя хозяйка (мещанка в возрасте) берегла от сквозняков поясницу.

Большой стол из грубо отесанной, сучковатой доски при взгляде сверху производил впечатление лакированного, настолько гладкой была его поверхность, пропитанная пятнами от пищи и натертая холщовыми рукавами многих поколений.

Ровесниками стола можно было считать и обе лавки, ножки которых на углах своих от времени скруглились – скорее всего, детвора, пока не видят старшие, как обычно, частенько любила на них раскачиваться.

Печь, видевшая побелку несколько лет назад, была сложена добротно, но имела явные признаки разрушения – несколько трещин змейкой расползались у ее основания, возле подпечья.

Красный угол, по традиции расположенный по диагонали от печи на восточной стороне дома, тоже имел все признаки долголетия. Полочка, на которой аккуратно были выставлены лики Спасителя, Богородицы и святителя Николая, крепилась к стене много лет назад – следы побелки впитались в дерево по краю многими слоями.

Деревянный пол, вытоптанный у порога, возле печи и под столом, похоже, и вовсе ни разу не менялся. Его лишь шлифовали, придавая сухому дереву естественный оттенок, а помещению – большую свежесть.

Рассматривая серый от грязи, нанесенной из подвала, пол, Еремин зацепился взглядом за вызывающе светлое пятно. Под правую переднюю ножку этажерки, явно отличавшуюся длиной от остальных трех, была подложена сложенная в несколько раз картонка, дразнящая взгляд своей чистой белизной.

Лузгин едва поспел за своим расторопным коллегой, по дороге кинув взгляд на соседний с этажеркой подоконник, где на фоне нетронутой пыли в дневном свете отчетливо виднелся круглый отпечаток дна банки.

Еремин с победным возгласом: «Вот она!» нагнулся к полу и выдернул из-под ножки необычно белую, совершенно не испачканную в отличие от остального пола картонку, свернутую вчетверо.

Взгляд Лузгина тут же зацепился взглядом за стеклянную банку, стоящую на самой последней полке в углу.

Вытащив картонную подкладку, Еремин нарушил хрупкое равновесие конструкции: верхние крепления легко отошли от стены, этажерка под весом банки, заполненной какой-то прозрачной массой, начала падать.

– Эх! – громкий крик сбоку заставил стажера вздрогнуть.

Лузгин, подпрыгнув, схватил банку, которая, медленно наклонившись вместе с полкой, уже стала валиться на голову Георгия Саввича, после чего оставил ему самому возможность испытать на себе все прелести общения с неустойчивой мебелью. Этажерка, лишь для вида прикрепленная к стене, обрушилась на рефлекторно присевшего стажера, издавая пренеприятный треск и грохот.

– И что же там написано? – Лузгин держал банку на вытянутых руках, немного над собой, замерев в том положении, в котором он её поймал.

Не издавая ни звука, стажер расправил спину, подавив в себе желание взвыть от боли – гвоздь таки распорол ему бок вместе с новым пальто, которое намедни матушка подарила ему на день рождения.

Картонка представляла из себя сложенную в четверо крышку от коробки эклеров «Трюдо», с обратной стороны которой размашистым почерком был написан некий текст.

– Как думаете, Георгий Саввич, эклеры входили в меню псковской мещанки, что проживает в такой нужде? Огласите, коллега, это нам с вами записка… – по прежнему, держа на вытянутых руках банку с прозрачной, желтоватой и немного вязкой жидкостью, Лузгин заинтересованно заглядывал в картонку, исписанную карандашом.

Еремин громко и четко продекламировал содержимое записки: «Прочёл? Наши аплодисменты. До встречи», после чего вопросительно взглянул на капитана.

– Вот видите, Георгий Саввич, в нашем деле требуется осторожность, – Лузгин поднял банку так, чтобы рассмотреть донышко, покрытое по всей окружности рифленым рисунком. Такой же рисунок отпечатка виднелся на подоконнике – банка долгое время стояла именно там. Еремин сообразил это моментально, только капитан глянул в ту сторону. Лузгин аккуратно поставил банку на пол, после нагнулся, чтобы уловить запах.

– Холодно. Слишком холодно, не пахнет, – Лузгин коснулся поверхности маслянистой жидкости мизинцем, после чего решился её попробовать.

Моментально ощутив жгучий вкус, капитан, глядя на своего нового напарника, бесстрастно констатировал:

– Наша барышня любит не только эклеры… Это нитроглицерин.

Глава V

Инженер

Ретроспектива. Март 1876 г. Усун. Китай.

– Алекс! Чёрт возьми! У меня больше не осталось терпения! – Генри Харрис в порыве злости сорвал с себя кепи и с силой его бросил оземь.

На фоне восходящего солнца, только что заботливо бросившего свои лучи на громадные прямоугольники рисовых полей, расчерченных прямыми линиями грунтовых дорог, долговязая фигура худого англичанина отбрасывала неестественно длинную тень.

Низкий звук умирающего парового механизма, что использовался для перемещения породы и колотого камня, возвестил об остановке работ по возведению насыпи под железнодорожный путь. С каждой минутой простоя невиданной, дышащей паром, скрежечащей металлическими членами машины, лицо Генри Харриса становилось все мрачнее. Сзади прокладчики пути приблизились уже ближе, чем на милю. Караван буйволов, запряженных одноосными тележками, равномерной цепью тянулся в сторону, откуда возили камень. Насыпь, в которую погонщики скидывали груз, грозила через пару часов превратиться в громадную гору.

– Мистер Харрис, дайте мне тридцать минут и не останавливайте волов… – русский инженер, к которому гневно обратился Генри, не имел ни малейшего отношения, ни к работоспособности парового механизма, ни к организации работ.

Смотритель Харрис получил две недели назад от совета директоров компании «Jardine Matheson & Co» чрезвычайные полномочия в части руководства строительством во имя достижения поставленной цели. На 30 июня уже были запланированы торжества по поводу запуска первой в Китае железной дороги, связывающей Шанхай и Усун.

Всего-то шестнадцать миль, но они были первыми в истории этой страны. На прохождение оставшихся трех миль у Харриса оставалось немногим более месяца. На кону стояла его репутация и карьера, над которыми он сам бился многие годы, несмотря на возможность воспользоваться покровительством дядюшки, занимавшего в Лондоне высокий пост.

– Well, Alex… – почему-то Генри интуитивно доверял этому странному русскому, появившемуся в конторе почти год назад. [13]

Тогда соискатель должности инженера-геодезиста, представившийся Алексеем Буржановским, вид имел совершенно не презентабельный. Осунувшееся, сероватого оттенка лицо, потертое на лацканах пальто и, поношенное кепи английского типа. Поначалу странного русского никто всерьез не воспринял – острого недостатка в кадрах компания не испытывала. Лишь после того, как он в присутствии кого-то из канцелярии почти непринужденно заговорил с уборщиком по-китайски, его, предварительно убедившись в квалификации, определили в геодезическую службу. Длинную фамилию и непривычное имя клерки сократили до «Алекс Бурдж», что полностью устроило и даже порадовало нового сотрудника, полностью отдавшегося новой работе и борьбе с мошкой, в изобилии водившейся в это время года на рисовых полях в дельте великой «Длинной реки» – Янцзы.

Не злоупотребляя терпением своего супервайзера, Алекс, быстро спустился с насыпи, и, перепрыгивая с кочки на кочку, добрался до погонщиков волов, перекинувшись с их десятником несколькими словами. Пока Генри на повышенных тонах требовал от механика, убеждавшего его вчера, что машина в идеальном порядке, принять меры к экстренному устранению неисправности, погонщики, крича один другому, передали по колонне какое-то сообщение.[14]

– Я гарантирую! Если отсюда, – Генри указал на трубу парового механизма. – Если отсюда в течение часа не пойдет дым, и это чудовище не оживет, ты у меня с кайлом сдохнешь на этой стройке!

Погрузившийся по пояс в нутро железного зверя механик расслышал только последнюю часть угрозы. Так происходило каждый раз, когда новая машина ломалась. Во всем мире это был чуть ли не единственный экземпляр, способный делать экскавацию грунта.

– Алекс! Что происходит?! – Генри, спустя четверть часа обнаружил, что вдоль каравана волов быстро, практически бегом, двигалась шеренга из нескольких сотен китайцев в войлочных шапочках с плетеными корзинами за спиной.

Крикнув несколько слов их главному старцу, который появился возле насыпи в первых рядах, Алекс тут же отчитался перед супервайзером:

– Триста человек помогут нам не остановиться. Старейшина Ли командует этим людом, так что мы можем быть спокойны. Спустя шесть часов, когда эти устанут, им на смену придут новые.

Вокруг будущей насыпи железной дороги развернулось грандиозное движение. Какая-то неведомая сила (это был старик Ли) организовала разделение труда, поставила старших на каждом участке и контролировала происходящее, находясь рядом с русским инженером. На некоторое время цивилизация паровых машин, парализованная разрывом масляного шланга, была вынуждена отступить и признать совершенство древнего китайского способа выполнения поставленной задачи. Дисциплина и организованность, плюс нужное количество исполнителей, создавали эффект волшебства, перемещая битый камень в нужное место в нужные сроки.

Спустя час Генри, отмерил длину вновь отсыпанной основы под железнодорожный путь, после чего пришел в неописуемый восторг, свойственный лишь детям и курителям опума:

– Боже мой, Алекс! Да вы фокусник! Нужна ли нам эта паровая машина?

– Мистер Харрис, – Алекс снял кепи и платком промокнул лысеющую, коротко стриженую голову, – механизация нашей работы, это независимость от местного населения. Это сейчас мы обратились к их помощи, а при правильной постановке вопроса мы бы смогли даже завоевать их симпатии. К примеру, если бы помогли осушить болота…

Генри, не переставая восхищаться оперативностью и смекалкой русского инженера, несколько раз прошел насыпь, отдавая команды и распоряжения, будто почувствовал вкус удачи. Его настиг кураж, такой свойственный молодым авантюристам.

– Оставьте, Алекс, свои предрассудки! Вся эта свора людей с косичками интересует нас исключительно как рабочая сила и потребители опиума! Вы ведь понимаете, почему компания имеет шесть корветов и такой авторитет в акватории ближайших морей?

Мистер Генри Харрис, занимавший в компании далеко не последний пост, даже среди своих коллег выделялся высокомерностью и пренебрежительным отношением к китайцам. Молодой человек, не стесняясь в выражениях, восхвалял мощь и влиятельность своей фирмы, возникшей, по его мнению, исключительно благодаря британской решимости, деловой хватке и инстинкту колонизаторов.

На самом деле, времена, когда «Jardine Matheson & Co», обрела здесь безраздельную власть и заоблачные прибыли благодаря контрабанде опиума из Британской Индии, акционеры старались не слишком афишировать. Торговля отравой уже не соответствовала положительному имиджу солидной компании, претендующей в Китае на самые лакомые подряды, однако, полностью отказаться от опиумных караванов в «Jardine Matheson & Co» не решились. Курение опиума стало настолько распространенным, что, освободи англичане свою часть этого рынка, как тут же их место займут пронырливые французы или настырные голландцы. Опиум шел в Шанхай на бортах английских корветов, только теперь это происходило практически легально.

Спорить русскому геодезисту было не о чем. Волею судьбы, закинутый за тридевять земель от родного дома, он был вынужден лишь ограничиться предложениями. Подобное теплое отношение русского к местным Генри отнес на счет его слабостей, отметив для себя при этом, что было бы крайне опрометчиво потерять такого отличного геолога, инженера и организатора.

Мистер Харрис не единожды пытался влезть в душу русскому коллеге, пытаясь уяснить для себя причину его неожиданного появления в Шанхае. Каждый раз он упирался в стену молчания и недоброжелательности. По всему было видно – русский пришел сюда не по своей воле, а в силу каких-то странных обстоятельств. Ни виски, ни пиво, ни задушевные разговоры за полночь не позволили Генри добраться до истины. Как только он выводил русского на тему его прошлого, Алекс либо переводил беседу в шутку, либо устраивал состязание, кто больше выпьет, в котором непременно побеждал.

Только единожды, когда зашел разговор о способах геологической разведки, русский инженер в запале спора кинулся к планшету, пытаясь доказать свою точку зрения о том, что вовсе не обязательно зарываться в глубинные исследования. Достаточно знать причинно-следственную связь между образцами минералов и пород, обнаруженными на поверхности и содержимым недр. Генри тогда нашел аргументы русского очень самонадеянными и поверхностными и, тем более, не имеющими отношения к сути разговора – как и где лучше прокладывать трассу железной дороги. Алекс же, будто опомнившись, отложил свой потертый планшет в сторону и заметил лишь единственное – строить дорогу в местах, где под землей может находиться что-либо ценное, это преступная халатность. С таким же успехом можно проложить рельсы поверх раскопок древнего города или поселения, при этом потерять навсегда неизвестное знание или артефакт, способный раскрыть тайну возникновения цивилизации.

Практический и циничный склад ума мистера Харриса тогда помог ему сделать единственный вывод – планшет русского, это сейф с каким-то секретом внутри. Никогда Алекс его не оставляет без присмотра, носит на себе, перекинув через плечо, не расстается с ним даже в выходные дни.

К закату солнца непрерывная цепь китайцев, будто трудолюбивые муравьи снующих по единственно правильному маршруту, проделала работу, сопоставимую с производительностью парового экскаватора. Громоздкий механизм неожиданно натужно закряхтел, выпустил из трубы облако дыма и сердито заскрипел шарнирами, заставив мистера Харриса одновременно возрадоваться и поморщиться от этого препротивного звука.

– Алекс! На сегодня достаточно! Пусть идут домой! Мы больше не нуждаемся в их помощи, отпускайте! – смотритель жестом повелителя распорядился освободить строительную площадку.

Русский инженер промолвил старику Ли какую-то короткую фразу, после чего тот с видом, выражающим полную покорность, громко скомандовал и цепь носильщиков породы тут же сменила маршрут, черной ниточкой удаляясь в сумерках в направлении Шанхая.

– Как вам это удается, Алекс? Обычно такой подряд стоит приличных денег, – мистер Генри Харрис, провожая взглядом рабочих, пытался перекричать рокочущий привод механического монстра, опустившего ковш в пыльную груду камней.

Механик агрегата, он же его спаситель и повелитель, азартно натянув на глаза громадные очки, принялся энергично двигать рычаги, при этом издав победный клич сродни тому, что можно услышать от африканских туземцев, заставивших упасть слона. Работа продолжилась вопреки обстоятельствам и злому року.

Мистер Бурдж, не вдаваясь в подробности, жестом пригласил старика Ли взобраться наверх, чтобы закончить дело.

– Зачем он тут нужен? – в тоне Харриса сквозило не то, чтобы высокомерие, но опаска. Пребывая в Шанхае уже четвертый год, он не единожды сталкивался с коварством и непредсказуемостью китайцев, совершенно не питавших добрых чувств к иноземным пришельцам.

– Старик хочет удостовериться, что все договоренности в силе… – Алекс стал между китайцем и смотрителем, продемонстрировав свою готовность выступить переводчиком.

– О каких договоренностях речь? – Харрис недовольно скривил рот, всем своим видом показывая, что не имеет намерений вести какие-либо разговоры с ненавистными «узкоглазыми».

Старик, облаченный в тулуп, подбитый ватой, приблизился к англичанину и в знак почтения снял серую войлочную шапку, загнутые вверх поля которой напоминали крышу пагоды. Китаец, глядя на Харриса, возвышавшегося над ним на две головы, произнес длинное предложение.

– Ли говорит, что сегодняшняя помощь, это знак доверия и аванс с их стороны, – с некоторой задержкой, подбирая слова, перевел Алекс.

– Мистер Бурдж… что происходит? Вас кто-то уполномочивал на какие-то переговоры с китайцами? Или, быть может, вы стали главой компании «Жардин Мэтисон», а меня об этом не предупредили?

Старик Ли, не понимавший ни слова в разговоре англичан, с интересом вглядывался в лицо того, который показался ему главным и внимательно вслушивался в раздраженные интонации.

– Мистер Харрис… Когда я на месте устанавливал линию трассы, мной в инженерный департамент была подана бумага, в которой я детально описал необходимость переноса дороги на милю западнее. Уважаемый Ли – старейшина одного из многочисленных местных родов, просил не тревожить память предков и обойти их древнее кладбище, где покоятся останки не одного поколения из предков.

У мистера Харриса сложилось впечатление, что китаец вполне понимает, о чем они разговаривают с Алексом. Он принялся энергично кивать головой, поддерживая русского в каждом его слове, а затем, при первой же паузе, вставил своё слово.

– Память предков священна, покой их вечен, и тревожить их дух невозможно ни при каких обстоятельствах.

Алекс довел до Харриса краткий смысл сказанного китайцем, и от себя добавил:

– Старик Ли обещал, что они готовы пожертвовать частью рисовых полей, чтобы кладбище осталось нетронутым. Мне кажется, сегодня мы получили достойное подтверждение их добрых намерений. По крайней мере, канцелярия на мои предложения согласилась, и мой проект трассы в обход кладбища был проштампован к проведению работ. Странно, мистер Харрис, что вы о том не проинформированы должным образом.

В свете факелов, что уже зажгли вокруг экскаватора, глаза Харриса показались китайцу недобрыми.

– Это вы мне будете рассказывать, куда вести дорогу? У меня единственные командиры – это управляющий и здравый смысл. Я сказал, дорога пойдет прямо! У меня нет времени на эти ваши упражнения. Если китаец хочет денег за работу, он их получит, думаю, за пятьдесят рабочих вполне хватит.

Русский инженер не стал переводить сразу, а лишь обратился к смотрителю, пытаясь скрыть свое волнение:

– Мистер Харрис… Всего-то нужно удостовериться в моей правоте. Чертеж в конторе, на местности разбиты колья. Вы сейчас совершаете непростительную ошибку…

– Пятьдесят, и точка. Больше не дам!

– Я не о людях. То, что их было триста, в данный момент не имеет значения. Я о кладбище. Они этого не простят, – русский инженер пытался вразумить своего смотрителя, одновременно наблюдая, как взгляд старика Ли меняется с благостного на колкий, даже жестокий.

– Да кем он себя возомнил, чтобы меня прощать? Иисусом Христом? Пошел вон, узкоглазая тварь!

Последняя фраза Харриса, произнесенная тоном колонизатора и сопровождаемая красноречивым жестом, в переводе не нуждалась.

Старик Ли, погладив рукой свою жиденькую, но длинную бороду, тут же поднес ладонь к горлу, резко проведя по ней ребром. Харрис, уже отдававший команды механику, этого не заметил, а русский инженер не стал его расстраивать, он лишь поклонился старику, всем своим видом выражая сожаление…

Глава VI

Кармен

– Хотя фортуна вновь и вновь любезна…

Цыгане с присущим им темпераментом, стоя в пол-оборота к зрителям, эмоционально жестикулировали, медленно группой двигаясь к центру сцены.

– Беспечность – наш коварный враг! – продолжали их соплеменники со сцены.

– Помни, друг мой, что до края бездны…

Фраскита и Мерседес явно проигрывали красавице Кармен не только сценическими костюмами и размером алых цветков в пышных черных волосах, но и чертами лица. Лузгин с самого начала оперы обратил внимание, что подружки роковой цыганки явно более опытны, чтобы не сказать – староваты для своих образов. На их фоне главная героиня, выгодно отличавшаяся стройностью фигуры и красотой лица, держала на себе внимание зрительного зала, совершенно не напрягаясь.

– В горах один неверный шаг… – за время представления Лузгин, не отличавшийся искренней тягой к опере и глубоким знанием предмета, всё же приспособил свой слух и из общего хора уже выделял меццо-сопрано Кармен.

Сегодня случился один из тех редких дней, когда функции адъютанта предусматривали сопровождение Великого князя Константина в оперу. Лузгину была определена не совсем для него обычная миссия – от имени Константина Николаевича оказать знак внимания оперной диве Бриджид, исполнявшей партию Кармен в составе итальянской труппы. Великий князь, имевший репутацию большого ценителя искусства и женской красоты, не мог пропустить премьеру еще и потому, что был заинтригован восхищенными рекомендациями княжны Екатерины Михайловны Долгоруковой, к мнению которой он нередко прислушивался.

– Бесподобно… – Татьяна легким касанием руки обратила на себя внимание мужа, – правда ведь?

Десять лет назад Лузгин обещал своей будущей супруге, что больше никогда не будет неожиданно исчезать из её жизни, и он свое слово держал. Теперь всегда, когда приходилось отбывать куда-нибудь по поручению Великого князя, Леонид Павлович первым делом отправлялся домой и там, сложив руки перед собой, с некоторой нотой театральности умолял жену отпустить его. Татьяна же, согласно их ритуалу, принимала величественную позу, протягивала руку и после того, как её вечный поклонник прикладывался губами к тонким пальцам, позволяла ему подняться с колена и всегда давала одно и то же напутствие: «Оставьте, друг мой, свой скверный характер дома и не пытайтесь искать себе испытаний больше, чем сможете вынести. Помните: я запретила вам дуэли!» Лузгин всегда при этом почтенно кланялся, молчаливо и покорно принимая условия жены. Обстоятельства, при которых их роман из флирта превратился в любовь, оба помнили в красках и деталях.[15]

– Парижские критики утверждают, что опера несколько легкомысленна, как и её главная героиня… – слегка наклонившись к уху мужа, прошептала Татьяна.

– Да, я тоже читал… именно этот факт, похоже, и привлекает публику… Все эти люди собрались здесь, чтобы не только насладиться прекрасными голосами, но и познать историю порока и предательства… – ответил Лузгин.

Где-то сзади раздался осуждающий и трудноразличимый шепот, означавший, что чета Лузгиных позволила себе в храме искусства слишком много слов. Татьяна улыбнулась и слегка сжала руку супруга в знак согласия с его мнением – совместные выходы в свет, а уж в театр, так и подавно, в силу особенностей службы мужа были большой редкостью, так что некоторые мелкие проколы в вопросах этикета можно было считать вполне объяснимыми.

Искренне пораженный случившимся, Эскамильо на сцене удивленно рассматривал свою шляпу, продырявленную выстрелом и с недоуменным взглядом искал своего обидчика:

– Чуть точней – и гуляй с дырявой головой!

– Эскамильо?

– Клянусь! – диалог тенора и баритона заставил публику затаить дыхание. Сюжет набирал обороты.

– Поучать не берусь, но дам один совет: под пулю лезть не надо, когда нужды в том нет… – Хосе в своем наущении оказался столь убедителен, что Татьяна, повернувшись к мужу, лишь подняла брови в подтверждение полного согласия с услышанным.

– Я пули не боюсь! – Эскамильо парировал решительно, вскинув правую руку вверх, в сторону зала.

– Пусть не раз у виска шальная пуля свиснет! Страшна ль она тому, кто без ума влюблен?

Адъютант в свою очередь повернул голову в сторону жены, изобразив на своем лице вопрос, будто это он только что нараспев произнес со сцены эту реплику.

– Любовь в оценке знатока дороже жизни! – Эскамильо пропел этот известный всем постулат, после чего опустил взгляд в пол, всем своим видом показывая, что последнее слово осталось за ним. Татьяна же, поддержав немой диалог с Лузгиным, слегка пожала плечами, выразив сомнение в искренности своего героя.

– Значит ваша избранница здесь? – почти в отчаянии прокричал Хосе, а Татьяна продолжила взглядом допрашивать мужа, вторя вопросу со сцены – спонтанная пантомима между супругами, так кстати, уложившаяся в либретто оперы, обоим доставляла удовольствие.

Эскамильо, широко расставив ноги, уперся рукой в бок и тут же, не потратив лишней секунды на раздумья, ответил сержанту Хосе:

– Так и есть! Твоей догадкой восхищен!

Лузгин обеими руками изобразил триумфальный жест, означавший, что правда раскрылась, после чего, увлеченный экспромтом, позволил себе невиданную слабость – послал жене воздушный поцелуй.

– Кто же это? – неслось со сцены. Татьяна строго посмотрела на супруга, будто ожидая громкого ответа.

– Кармен!

Лузгин сдвинул брови, недовольно глянув на сцену – певцы, следуя сюжету, ушли в сторону от их с Татьяной истории.

Всё четвертое действие оперы Татьяна держала супруга за руку, искренне сопереживая развивающейся на сцене драме, и думала о том, что должна быть благодарна судьбе и Всевышнему. Да, господь не дал им детей, но и не обездолил любовью. Возможно, чувство это, так резко вспыхнувшее между ними десять лет назад, не во всем соответствовало её девичьим мечтам, но разве стало оно от того менее ярким? Частые разлуки вносили в её жизнь горьковатый привкус ревности, но сама себя она утешала тем, что все это от незнания и бездействия. Тем радостней и долгожданней была встреча, неизменно сопровождаемая цветами и ухаживаниями, будто в первый месяц их знакомства.

– Ты все-таки пойдешь со мной, чертова ведьма! – бедняга Хосе, ведомый обуявшей его ревностью, все еще испытывал иллюзии, что силой сможет удержать любимую цыганку.

Вееры в зале замелькали все чаще – скрывать волнение души дамская часть аудитории уже не могла. Мужчины, до сих пор сохранявшие невозмутимые лица и делавшие вид, что страсти эти их не трогают, так как не имеют отношения к реальной жизни за пределами стен театра, достали свои пенсне, чтобы в деталях разглядеть главную сцену скандальной постановки.

– Нет! Нет! Забери перстень свой, чтоб руки не марать мне! Вот! – правильные, совершенно не цыганского типа, черты лица Кармен исказились в приступе ярости и она, сорвав с пальца кольцо, бросила его к ногам своего назойливого поклонника.

– О, проклятье! – Хосе, разум которого не мог принять происходящего, достал бутафорский нож.

Апофеоз близился. Юные барышни, прибывшие в оперу в сопровождении родителей, как по команде ахнув, прикрыли полупрозрачными веерами лица, оставив только глаза, чтобы не пропустить самое интересное. Молодые офицеры, прибывшие сюда блеснуть мундиром перед юными барышнями, но имевшие денег только на билет в райке, снисходительно ухмылялись, понимая, что до такого развития сюжет не допустили бы, прервав его дуэлью еще где-нибудь во время второго действия. Матушки юных барышень, одетые в пышные, иногда не слишком соответствующие сегодняшней моде, платья, лишь вздыхали, завидуя Кармен, из-за которой вспыхнули такие страсти. Даже на заре их туманной юности представить себе такое можно было бы только в самых смелых и неприличных мечтах. Почтенные отцы семейств, обычно приглядывавшие за своими юными дочерями и непременно ходившие со своими супругами под руку, оценивали ситуацию рационально, взвешивая, насколько оправдано покушение на убийство, стоит ли овчинка выделки?[16]

Татьяна, рассмотрев в руках сержанта Хосе кинжал, беззвучно охнула, но на лице её читалась не жалость к цыганке, не восхищение решительностью ослепленного любовью испанца, а удовлетворение предстоящим актом справедливости. В понимании Татьяны Лузгиной, в девичестве – Данзас, женская добродетель – величина постоянная и совершенно необходимая для семейного счастья, а всякая сторонняя сила, посягнувшая на святой покой семьи должна быть покарана. В этом смысле Татьяна с мнением парижских критиков о распутности главной героини была полностью солидарна.

Лузгин, заранее озаботившийся изучением сюжета, понял, что представление подходит к концу, у актеров будет несколько минут на упоение славой, поклоны и осчастливливание воздушными поцелуями восторженной публики, после чего занавес закроется и ему чем-то нужно будет занять супругу, пока он спустится в гримерные помещения.

Попытка испуганной Кармен скрыться в декорациях, изображавших вход в цирк, как и ожидалось, оказалась неубедительной – Хосе в два прыжка настиг коварную красавицу и нанес ей два удара кинжалом. Стройное тело цыганки обмякло и безжизненно распласталось в ногах безутешного любовника.

– Да, теперь ты со мной, безропотное тело… О, Бог мой! Кармен! Что я сделал…

Тяжелый занавес, поскрипывая своими мудреными механизмами, медленно закрыл собой сцену и сержанта, рыдающего над трупом любимой.

Восхищенная публика разразилась щедрыми аплодисментами, быстро перешедшими в овацию. Как положено в этом месте представления, занавес открыли. Для артистов пришло время наслаждаться таким долгожданным моментом.

Грим ожившей Кармен едва заметно потек от слез актрисы, только что исполнившей на сцене одну из самых триумфальных сцен в карьере. Бриджид, скромно поправив розу в черном парике, в сопровождении Хосе, Эскамильо, своих подруг в пестрых юбках и остальных цыган сделала несколько шагов навстречу публике, после чего замерла в поклоне, приложив руку к сердцу.

– Браво! Браво! – из разных концов зала, раздавались восторженные возгласы почитателей солистки, многие из которых с трудом смогли попасть на оперу.

Труппа еще несколько раз кланялась, купаясь в славе и получая ту, такую необходимую для любого актера порцию признания и славы, без которой невозможно малейшее вдохновение, без которой угаснет самый яркий талант.

– Любовь моя, признаю, что в одиночестве я не получил бы такого удовольствия от этого шедевра, – Лузгин поцеловал руку жены, которая, опираясь на многолетний опыт, сразу же среагировала.

– Тебе нужно идти?

– Минутное дело… – Лузгин глазами искал капитана Завадского, служившего в Кронштадтском гарнизоне, которого он заприметил во время представления. – Александр Александрович! Друг мой!

Завадский, уставший уже аплодировать, но не решавшийся смазать восторженные чувства своей супруги, обернулся на оклик и жестом показал, что как только все закончится, он подойдет.

– Танюш… позволь тебе представить моего старого флотского друга! – Лузгин, поклонившись супруге капитана, пытался соблюсти все формальности, сдерживая радость от встречи со своим старинным другом.

– Под парусами еще вместе ходили! – воскликнул капитан, без стеснения обнимая Лузгина. – Сколько же лет мы не виделись? Десять? Пятнадцать? Уж и не припомню! Екатерина Алексеевна прошу любить и жаловать – Лёня Лузгин! Нет. Нет так. Капитан второго ранга, Леонид Павлович Лузгин с…

– С супругой, – адъютант время прервал неловкую паузу. – С супругой Татьяной Борисовной. И считать не хочу, сколько лет прошло. Как один день.

– Я прямо не знаю, неужели мы вот так расстанемся? – Капитан Завадский, искренне расплывшись в улыбке, уже вынашивал некоторые планы на вечер. – Лёня, мы не можем опять потеряться, да и встречу старых сослуживцев следовало бы отметить. Как вы относитесь к кухне Пьера Кюба?

Вопрос не подразумевал другого ответа, кроме положительного, так что, Лузгин долго не раздумывал:

– Татьяна Борисовна, изволите согласиться? Господин Кюба славится своим мастерством, абы кого не пригласят ко двору готовить банкеты для самого императора…

Выдержав положенную в таких случаях паузу, Татьяна Борисовна все же соизволила отреагировать, продолжая играть с любимым мужем в первое свидание:

– Отчего же не согласиться, тем более, в вашем обществе, Леонид Павлович… Вы только за службой своей не забудьте о своих обязательствах…

– Вот, смотри, Катюша, какие высокие отношения! Будто первый раз встретились! – восхищенно заметил Завадский.

– Татьяна Борисовна, я мигом! Саша… прошу тебя, не дай скучать моей дражайшей половине. Пока вы соберетесь и поймаете извозчика, я дела свои улажу и в вашем распоряжении, хоть до утра! – Лузгин искренне радовался встрече с Завадским, им было о чем поговорить и что вспомнить.

– Леонид, друг мой, на площади нас ожидает мой экипаж. Что вы, в самом деле, – Завадский, как в юности щелкнул каблуками, предложив дамам обе руки, после чего, заговорщицки моргнув старому другу, увлек их в фойе.

Лузгин, чтобы не терять даром времени, решил поспешить. Заранее припрятанная у распорядителя корзина цветов ждала его в целости и сохранности.

– Мадам не принимает! Мадам устала! – директор труппы перегородил своей грузной фигурой узкий проход служебного коридора, ведущего в гримерные комнаты. – Господа! Господа! Прошу вас, все презенты вы можете оставить мне, мадам Бриджид получит все в целости и сохранности!

Среди поклонников, штурмующих гримерную комнату звезды, Лузгин не приметил ни одной дамы – исключительно молодые офицеры, субтильного вида юноши, да напористые гимназисты, пыл которых мгновенно иссяк, только Лузгин зашёл с тыла:

– Равняйсь! Срррно!

Толпа страждущих получить автограф звезды тут же притихла и расступилась, оставив адъютанту проход, но корзина с цветами была настолько велика, что им и вовсе пришлось покинуть коридор – колючий взгляд капитана второго ранга, пребывавшего, фактически, при исполнении, не подразумевал каких-то споров и дискуссий.

– Дорогой Леонид Павлович, я вам чрезвычайно признателен! – пухлые руки итальянца с короткими мясистыми пальцами сложились в характерный жест – ладонями друг к другу, будто он собрался воздавать небесам молитву за то, что те послали ему почтенного гостя так вовремя.

– Это почему вам можно, а нам нельзя?! – из отступившей толпы поклонников раздался робкий голос какого-то юнца лет двадцати.

– Мадам ожидает… – убедительно отбил выпад адъютант. Страждущие, оценив здраво ситуацию, смирились с тем, что шансы лицезреть звезду у них мизерны и принялись под руководством итальянца аккуратно укладывать букеты и коробки с конфетами на специально подготовленный для этого небольшой столик на резных ножках.

– Прошу вас, господа, прошу… так бы давно… – директор труппы с потешным акцентом благодарил только что бушевавших и страстных поклонников за понимание и каждому лично гарантировал, что оперная дива получит все в лучшем виде. – Леонид Павлович, я думаю, вы можете войти. Госпожа Бриджид предупреждена…

Постучав два раза, Лузгин не стал дожидаться ответа и тут же проник внутрь.

– Да, да… войдите… – с некоторым запозданием отреагировала певица, сидевшая спиной к двери и лицом к зеркалу, в котором она прекрасно видела, что происходит.

– Мадам Бриджид…

– Мадемуазель. Джованни придумал это «мадам» для солидности. Сомнительный ход, но он считает, что так ему будет легче отбиваться от моих поклонников, – Бриджид разговаривала с таким легким и приятным акцентом, что Лузгин невольно вслушивался в каждое слово, пытаясь определить её родной язык.

– Мадемуазель Бриджид… Адъютант Великого князя Константина Николаевича, капитан второго ранга Лузгин, – офицер поймал себя на мысли, что уже очень давно ему не приходилось представляться по форме.

– Проходите же, капитан… – Бриджид резко развернулась, от чего её шелковый халат несколько распахнулся, обнажив прекрасное декольте.

– Великий князь просил передать свое искреннее восхищение вашим талантом и, в знак благодарности за доставленное публике удовольствие, доставить вам эти цветы.

Адъютант демонстративно приподнял корзину и замер в ожидании реакции ослепительной актрисы.

– Знаете ли, я опечалена…

– Чем же, мадемуазель? – Лузгин так и продолжал стоять с корзиной, ощущая себя полным идиотом, настолько непривычной и неприятной оказалась для него мизансцена, в центре которой он сейчас оказался.

– Может быть, это прозвучит самонадеянно, но я опечалена тем, что Великий князь не удостоил меня чести отблагодарить его лично… – Бриджид картинно исполнила книксен, без стеснения нагнувшись вперед, да так, чтобы Лузгин мог созерцать её скрытые под легким шелком прелести. – Передайте Его Высочеству мой низкий поклон и благодарность за оказанное внимание… О моей печали, пожалуй, говорить не стоит… [17]

Впервые за долгое время Лузгин почувствовал себя юнцом, не способным трезво мыслить в присутствии красивой женщины. Тому способствовал легкий полумрак, наглухо зашторенные окна, тонкий запах духов и пудры и платье Кармен, небрежно брошенное на кресло.

– Что же вы замерли, господин адъютант… поставьте же, – расхохоталась Бриджид, указав на пустой пристенный столик. – Есть ли у вас имя, адъютант?

Лузгин, будто очнувшись, поставил презент от князя на определенное хозяйкой будуара место и представился:

– Леонид.

– Лео. Будете просто Лео, – подойдя поближе, Бриджид с нескрываемым интересом принялась разглядывать визитера. – Знаете ли, у меня в этой стране совершенно нет человека, которому я могла бы доверять… все больше сумасшедшие поклонники. Джованни не в счет. Что может Джованни?

Бриджид закончила сеанс пристального изучения капитана и, будто сделав какие-то выводы, вернулась к зеркалу, по краям которого горели электрические лампы.

– Джованни ничего не может. Он только требует. От него слова доброго не услышишь. Я могу вам доверять, Лео?

– Можете, мада… мадемуазель…

– Ну что же, тогда будем считать, что я теперь в Петербурге не одинока…

Глава VII

Бульдог

Ретроспектива. Апрель 1876 г. Лондон.

Уставший после всех перипетий сегодняшнего дня и долгой дороги домой, уже немолодой, поседевший почти полностью за последние пару лет лорд, с видом человека, знающего толк в удовольствиях, расположился в кресле-качалке лицом к камину.

Мажордом, с обеда ожидавший хозяина, к его приезду положил в топку пару буковых поленьев и оставил их неспешно прогорать до вечера. Лорд, хотя и берег себя от простуды и старался держать ноги в сухости, крайне нервно относился к жаре в своем кабинете. Сказывались молодые годы, проведенные в составе экспедиционного корпуса в Индии, где юный Филипп, поражая командование своей храбростью и ненавистью к туземцам, порой граничащей с жестокостью, заслужил свои первые боевые награды за верную службу Британской короне.

– Овертон, дружище, сделайте милость, проверьте, не осталось ли в наших подвалах немного виски? – хозяин родового поместья в одном из тихих пригородов Лондона лукавил, когда задавал мажордому этот вопрос. Для старика Овертона, служившего их семье уже четвертый десяток лет, было бы крайне приятно лишний раз убедиться в своей значимости и полезности хотя бы раз в две недели, когда лорд, оставив все свои дела государственной важности, прибывал из шумного и суетливого Лондона домой, чтобы насладиться покоем и тишиной. А подвалы родового гнезда содержали запасы благородного виски, отборных вин и ароматных коньяков в количестве, способном удовлетворить недельную потребность экипажа броненосца, ударившегося в круглосуточный загул в связи с возвращением в родной порт.

– Сэр… Желаете виски с равнины или тот, что разливают на возвышенности? – слуга, идеально подготовивший поместье к приезду хозяина, и сам облачился во фрак, получая от этого нескрываемое удовольствие.

Прошли те времена, когда к его хозяевам в субботу съезжалась вся окрестная знать, чтобы обменяться последними слухами и новостями, а затем, попивая пунш, позволить себе пару партий в бридж. Теперь новости поступали телеграфом, гости прибывали поездом, даже зеленщик и почтальон, и те пересели на модные велосипеды конструкции Джеймса Старлея.

Мир менялся с непостижимой для сознания старика скоростью, но все это происходило за пределами «Хилсборо Мэдоу», куда Овертон заставлял себя выбираться лишь в случае крайней необходимости – если он сам нуждался в сердечных каплях или опять страдал воспалением глаз любимый бульдог лорда по кличке Оливер.

Не единожды гости имения, доверительно наклонив голову к седым бакенбардам мажордома, шепотом интересовались у старика Овертона: «Скажите, милейший… На условиях анонимности… Соответствуют ли действительности слухи о том, что имя вашего бульдога как-то связано с фигурой Кромвеля?»

– Что вы, право! Во-первых, это собака лорда, а во-вторых, Кромвель здесь совершенно не причём! – мажордом всегда отвечал нарочито громко, чтобы вогнать в краску невоспитанного посетителя. – Хозяин большой поклонник творчества Чарльза Диккенса, полное собрание сочинений которого вы можете заметить в библиотеке на четвертой полке справа. Будучи человеком прогрессивным, познавшим в молодости тонкости восточной мудрости, лорд считает, что имя – это путеводный маяк в судьбе любого божьего создания и надеется, что у его любимца жизнь в итоге сложится так же счастливо, как и у Оливера Твиста…

После такой длинной тирады, как правило, любопытный гость больше в доме не появлялся, а Овертон получал от лорда вознаграждение, равное месячному окладу.

Более всего в жизни хозяин «Хилсборо Мэдоу» не мог терпеть в людях чрезмерного любопытства и беспардонного вмешательства в уклад собственной жизни. Будучи в своем возрасте человеком неженатым и бездетным, Филипп полностью посвятил себя делам Адмиралтейства и службе королеве Виктории. Конкуренции в области любопытства, желании докопаться до чужих секретов и при этом тщательно оградить свои тайны, лорд не терпел на природном уровне.

– Буду признателен, Овертон… Пожалуй, на ваш выбор… – лорд, предпочитавший сигару трубке, не глядя на коробку, рукой достал оттуда кубинскую скрутку и не спеша, соблюдая ритуал, принялся наслаждаться запахом этого произведения искусства.

Спустя несколько минут, в течение которых лорд успел обдумать свои позиции в предстоящей завтра беседе с Первым лордом Адмиралтейства о ближайших планах на закладку броненосных кораблей, Овертон без стука вошел в кабинет, подав на подносе графин с виски, два низких стакана и вазу со льдом.

– По какой причине два стакана? – лорд, отрезав кончик сигары с помощью специальной гильотины, не смог заставить себя отвлечься от процедуры раскуривания сигары.

Дождавшись, когда после третьей затяжки лорд удовлетворенно выпустил тугую струю дыма, Овертон доложил:

– Сэр, к вам посетитель. Я подумал, что, прежде, чем вы распорядитесь гостя выгнать, стоит попробовать его выслушать. Мало ли, как Господь распорядился, и что там теперь у него в голове. Прибыл ваш племянник Генри Харрис… Прикажете впустить?

Камин продолжал размеренно потрескивать, выстреливая редкими, но яркими звездочками искр. Оливер, прикусив язык слегка налево и прищуривая правый больной глаз, от чего напоминал карибского пирата, завидевшего испанский галеон, посапывая, как все бульдоги, проследовал к хозяину и умостился на его ногу. Взгляд белого кобеля, покрытого редкими рыжими пятнами, не предвещал непрошеному визитеру ничего хорошего. Отвисшие нижние веки старого пса, его поседевшие щёки и тяжелое дыхание совершенно не давали повода усомниться в его решимости. Напротив – делали собаку еще более сосредоточенной и осторожной.

– Пожалуй… – лорд пригубил виски, которым Овертон успел наполнить стакан, – проводите его сюда…

– Будет исполнено, сэр… – мажордом, отвернувшись и проследовав к выходу, позволил себе улыбнуться. В имении, кроме хозяина, продолжателей фамилии не осталось, и Генри Харрис, сын покойной старшей сестры лорда, оставался во всей Британии единственным его родственником.

Оливер, недовольно зарычав, повернул морду в сторону двери. Когда та открылась, в кабинет шагнул молодой человек лет двадцати пяти, с необычно загоревшим и обветренным лицом, нетипичным для жителя островов. По таким приметам полиция обычно быстро в случае необходимости находила матросов, либо бывших колонизаторов, прибывших на родину из дальних краев с тропическим климатом.

Пес, ухватив носом воздух, ворвавшийся в помещение вместе с запахом чужака, сначала напрягся и зарычал, а потом, будто следуя неведомой команде, подсказанной памятью детства, сорвался с места и кинулся навстречу гостю, радостно повизгивая.

– А говорят, у собак память короткая… – лорд отпил маленький глоток из стакана, не повернув головы. – Он еще щенком был, когда ты, тоже щенок, колье Генриетты проиграл…

Генри не льстил себе, и не надеялся на душевную встречу с дядюшкой Филиппом. Тот досадный эпизод, когда совсем юного Харриса отрядили в Китай, чтобы не придавать огласке семейный скандал, связанный с пропажей фамильной драгоценности, занозой сидел в душе молодого человека. После смерти матушки Генриетты он вообще не имел ни малейшего представления, с каким лицом появится в родовое имение, хотя, много раз пытался себе вообразить эту, полную противоречивых эмоций сцену.

– Оливер… – Харрис почесал бульдога за ухом, а тот, словно вспомнив о своем почтенном возрасте, передумал падать на спину и подставлять старому знакомому, которого он не видел почти десять лет, свой беззащитный, розовый живот.

– Я вернулся, дядя Филипп… – игры с довольным встречей псом не могли продолжаться вечно. Генри должен был сказать нужные слова единственному своему родственнику, которому в принципе был обязан всем.

– Не скажу, что счастлив, – лорд по-прежнему не повернул голову в сторону племянника. – Боюсь даже представить обстоятельства, которые вынудили тебя на этот отчаянный шаг.

В кабинете воцарилась тишина. Лорд ожидал от племянника каких-то слов, а тот, не понимая, прощен ли, или следует еще каяться, молчал, глядя в пол.

Мудрый Оливер понял, что люди разговаривают о своем, и им нет дела до его искренних эмоций, после чего отправился поближе к камину греть пятнистые бока.

– Я могу рассказать о событиях последних недель своей жизни? Дядя Филипп, поверьте, я бы не посмел явиться просто так, с пустыми руками… Кроме того, обстоятельства…

Лорд, впервые за время их короткого диалога, обернувшись, дал понять, что готов переступить через собственную гордость и выслушать племянника. В конце концов, это его кровь, пусть даже и не совсем родная.

– Виски, – лорд указал взглядом на хрустальный графин.

Генри дрожащей рукой взял за горлышко графин и плеснул в стакан янтарного цвета жидкость, после чего лорд поднял свой в знак примирения. Старик Овертон был прав, когда предложил выслушать племянника. Годы лечат.

Выпив залпом, Генри посчитал возможным присесть на соседнее кресло.

– Я не тешу себя надеждой, Генри, что твоё появление несет для меня что-то хорошее. Ты никогда не заботился ни о семье, ни о том, какое место в этой семье ты занимаешь. Генри… Твоя мать долго не думала, когда имя тебе выбирала. У Генриетты мог появиться только Генри. Она похоронена на нашем кладбище…

– Я виноват перед вами, дядя Филипп. У меня только одна надежда – искупить этот грех.

– Оставь свои сопли для дешевых романистов, – обрезал лорд. – Я присматривал за твоими успехами в Шанхае, и, должен заметить, ты оказался серостью. Я ожидал большего. С другой стороны – спасибо, что не опорочил имя… Не отвлекайся на эмоции. Они вредят рассудку. Что там у тебя, помимо того, что ты без предупреждения уехал из Шанхая?

Последняя фраза убедила Генри, что дядя Филипп, несмотря на все сложности и очень долгую паузу в их общении не спускал с него глаз все это время.

– Я был вынужден спешно оставить Шанхай и первым же английским пароходом отбыть в Лондон.

– Это я уже понял. Чем вызван такой острый приступ ностальгии за родными краями?

С дядей Филиппом всегда было тяжело разговаривать, это Генри помнил с детства.

– Вопрос жизни и смерти.

– Генри… Мне всегда не нравилась твоя манера набивать себе цену. В сути вопроса я сам разберусь. Твоё дело – внятно и быстро рассказать, что произошло.

Оливер, пригревшись возле камина, задремал, и кабинет наполнил размеренный храп любимого бульдога лорда.

– Началось все с того, что железная дорога на Узун, строительство которой доверили контролировать мне, почти вплотную приблизилась к конечному пункту. Нам осталось пройти совсем не много, и мы отставали от графика, что совершенно недопустимо. Для меня это был вопрос чести.

Лорд, расплывшись в саркастичной улыбке и затянувшись между делом сигарой, негромко заметил:

– Чести? Когда и где ты познакомился с этим понятием, Генри?

– Вы, дядя Филипп, можете сейчас колоть меня взглядом, фразами, чем угодно. Сути дела это мало изменит. Я буду в ответ лишь молчать, так как виноват. Я не ударился в бега, я не искал спасения где-нибудь в Индии, хотя я могу себе это позволить. Я приехал к вам. Считайте, что это доклад. Возможно, Адмиралтейству в итоге мой визит окажется полезным.

– Продолжай, – лорд решил прекратить издевки над племянником хотя бы ради того, чтобы разобраться в сути дела.

– У меня был только один шанс не сбиться с графика – пустить дорогу напрямую, через китайское кладбище. Вы знаете, дядюшка, я никогда не ударялся в мистицизм, но, как только паровая машина своим ковшом коснулась забора, начали происходить странности. Сначала упал носом на рычаги механик. Мы подумали, что потерял сознание от жара, исходящего от парового котла, но нет. Бедняга так и не пришел в себя.

– Кровавая пена или так, затих и умер?

– Затих и умер.

– Прекрасно. Это что-то новое, – лорд впервые за все время выказал свою заинтересованность.

– Естественно, так как механизмом управлять было уже некому, то работы пришлось остановить, о чем немедленно мной было доложено в управление. Сменщик отсыпался в сеттльменте в Шанхае, где живут все наши. Каково же было мое удивление, когда я, прибыв домой, застал доктора Трэвора в состоянии сильнейшего волнения. Оказалось, что и второй механик скончался. Симптомы были те же. Внезапная потеря сознания, остановка дыхания, а затем – и сердца.[18]

– Надеюсь, доктор осмотрел тела обоих бедняг и удосужился провести сравнение?

– Абсолютно верно, и это повергло меня в состояние ужаса! Сбоку на шее оба имели след, будто от укуса какого-то насекомого. Маленькая красная точка с еле заметным розовым ореолом.

– А как доктор умудрился не заметить дротик? – лорд продолжал наслаждаться вкусом сигарного дыма в сочетании с изысканным вкусом шотландского виски.

Нисколько не удивившись проницательности дядюшки Филиппа, Генри продолжил:

– Трэвор прибыл по контракту за несколько недель до этого происшествия и, скорее всего, еще не ознакомился с тонкостями местного ремесла наемных убийц. Он нашел один из дротиков, после чего не дожил до утра, неосторожно зацепившись пальцем за острие.

Переложив одну ногу на другую, лорд, не выпуская сигары, заметил:

– Бьюсь об заклад, утром было продолжение…

– Абсолютно верно. Прибыв на место проведения работ, я застал следующую картину: ни одного китайца из числа нанятых рабочих на месте не обнаружилось, а там, где мы вчера оставили паровую машину, можно было наблюдать лишь кучу обгоревшего железа. Представляете, в какую панику я впал?

– Представляю! Конечно, представляю, мой дорогой племянник! Твоё лицо, которое я наблюдал, когда тебя уличили в краже колье покойной Генриетты, я вижу как сейчас. Перепуганный, губы дрожат, из глаз вот-вот прыснут слёзы… Ты хоть прямо там не разрыдался?

Генри, осушив второй стакан, предпочел не отвечать на уколы именитого родственника, а продолжил рассказ:

– В течение дня мне не удалось найти ни одного подрядчика из числа китайцев, и я распорядился выписать штрафников из местного гарнизона. Благо, полковник часто бывал в клубе по пятницам и мы знакомы лично.

– Там ты его в карты обдирал, Генри. А, между прочим, дорогой племянник, у старого вояки не только две юные дочери, требующие ежемесячно новые наряды, но и внебрачный сын. Ты думаешь, мисс Дороти из вашей канцелярии случайно отбыла в Лондон, сославшись на непереносимость азиатского климата? Нет… Она уехала рожать, поверив старому ловеласу, что тот будет ежемесячно слать ей содержание. А полковник просаживал львиную долю своего жалования в карты. Признайся, он же за долги пошел тебе на уступки?

Генри слыхивал о некоторых феноменальных способностях медиумов, способных проникать в сознание слабовольных собеседников и читать их мысли. Но, во-первых, Генри себя не считал слабовольным, а, во-вторых, он сейчас даже в уме не держал мысли о мотивах полковника.

– Я отвык от вашей проницательности, дядя Филипп. Может быть, я зря все это рассказываю, и вы знаете больше моего?

– Нет, нет… Продолжай, Генри. Мне очень интересно было бы услышать твою версию. Сказать честно, я думал, ты появишься на несколько дней раньше. Ты пропустил один пароход.

– Ежедневно я ощущал вашу отеческую заботу, дядя Филипп, – виски придал молодому человеку смелости и развязал язык.

– Не отвлекайся. Каким образом полковник отчитался об исчезновении такого количества арестантов с гарнизонной гауптвахты?

– Я не знаю, это его вопрос. Я ему карточный долг простил…

– А он и не отчитывался, Генри. После того, как ты тем же вечером сел на пароход в Шанхае, кстати, то, что ты выбрал судно под британским флагом, это похвальная предусмотрительность, иначе они тебя в море утопили бы, так вот… После твоего спешного отбытия полковник застрелился. Он не смог пояснить начальству скоропостижное отравление семидесяти солдат и матросов Её Величества, и не где-нибудь, а в поле возле китайского кладбища. Девочки остались сиротами, а мисс Дороти и её новорожденный окончательно потеряли надежду на счастливую и сытую жизнь.

– Но котел с обедом для штрафников прислали из гарнизона… – вяло пытался парировать Генри, понимая, что осведомленность дядюшки Филиппа не оставляет ему ни малейшего шанса сказать неправду.

– А вез этот котёл китаец. Ты тупица, Генри. Продолжай.

– Вечером, когда я уже шел из паба домой, мой взгляд зацепился за свет в моем окне. Прилично выпив, я, конечно, посчитал, что море мне по колено, после чего закатал рукава по локоть и ринулся навстречу злому року.

– Навстречу смерти своей ты ринулся… – лорд не мог отказать себе в удовольствии лишний раз уколоть племянника.

– Поднявшись по деревянной лестнице на второй этаж, я застал следующую картину. В открытом дверном проеме моей комнаты, головой в коридор, лежал русский инженер Алекс Бурдж с пробитой головой. Кровь из глубокой раны сочилась, пульсируя, а значит, он был еще жив, сердце билось. Все, что он мне успел сказать, так это, чтобы я не заходил, внутри вооруженный вор. После этих слов я услышал, что оконные створки хлопнули, движимые сквозняком. Внутри уже никого не было. Алекс скончался у меня на руках.

– Почему и как он оказался в твоей комнате?

– Наши жилища имеют смежную стену. Вполне возможно, он, зная, что я на службе, услышал шум и увидел открытую дверь. Да, точно… Рядом стоял его подсвечник на три свечи. Массивный такой, с ангелочками снизу. Этот свет я и приметил с улицы.

– Удивительно, что он услышал шорох. Обычно такие специалисты не позволяют себе детских проколов. Может быть, они посчитали твою фигуру слишком незначительной и послали практиканта?

– Кто?

– Триада. Если бы ты увидел их главного старика без одежды, скорее всего, удивился бы количеству и качеству рисунков на его теле. Как, кстати, его звали?

Ошарашенный Генри попытался напрячь память, чтобы не ошибиться с ответом, но ничего не смог из себя выдавить.

– Его зовут Ли, – вместо племянника ответил лорд.

– Откуда? Откуда вы, дядя Филипп, могли это узнать? – Харрис говорил уже с искренним восхищением.

Лорд предпочел не посвящать племянника в подробности своей работы и в график получения сводок о необычных происшествиях в колониях и в том числе, Шанхайском сеттльменте.

– Я все-таки не могу понять для себя… Исходя из этой истории, ты о чем приехал меня просить? Чтобы я тебя от триады спас? Или опять составил протекцию на работу в Шанхае?

– Нет, нет… я туда не вернусь. Русский погиб случайно. Убийца решил со мной расправиться и забрался в мои апартаменты. Не могу понять, почему так сложно…

– Это легко объяснимо. Значит, кто-то в триаде решил, что именно этот исполнитель должен убить тебя именно дома. Ему такой приказ отдали. Он должен был доказать свое мастерство.

– Ха! – не сдержался слегка охмелевший Генри. – Он на мне тренировался?

– Нет. Экзамен сдавал. Твой Алекс не только сам погиб, но еще и наемника этого за собой потянул. Скорее всего, неудачливый убийца не вынес позора и покончил с собой каким-нибудь неординарным способом. Так зачем же ты приехал, Генри?

Молодой человек, вернувшись в реальность после шторма мыслей, пронесшихся у него в голове, решил рассказать историю до конца.

– Прежде чем ретироваться, я зашел в комнату этого русского инженера – она была открыта. Меня давно терзало любопытство по поводу его планшета, который он всегда держал при себе.

Неспешно, с налетом театральности, Генри опустил руку во внутренний карман и извлек оттуда толстую связку сложенных в несколько раз бумаг. С торжествующим видом, словно получив от крупье нужную карту, Генри положил сверток перед своим дядей на журнальный столик.

– Что это?

– Посмотрите сами, дядя Филипп. Я не имею морального права давать оценку важности этих документов.

«Как был паршивым актёришкой, так и остался» – подумал лорд, развязывая черную тесьму.

Четверть часа лорд с увеличительным стеклом в правой руке тщательно исследовал все карты, бумаги, отчеты, составленные инженером Буржановским в адрес Министерства путей сообщения Российской империи, добравшись, наконец, до последнего письма.

«Настоящим сообщаем, что маршрут Транссибирской железнодорожной магистрали согласован Его Величеством. Вам предписано прибыть в Санкт-Петербург для составления сметы…»

– Можешь считать, что ты искупил свою вину, Генри… – лорд Клиффорд на этот раз улыбнулся племяннику искренне, после чего погрузился в раздумья, размеренно покачивая загнутым к верху кончиком домашней парчовой туфли.

Глава VIII

«Café de Paris»

– Господа, господа… мест нет! – швейцар на входе пытался соблюдать правила приличия и не пускать в ход руки, препятствуя страждущим попасть в ресторасьон, что располагался на углу Большой Гостиной и Кирпичного переулка.

Заведение славилось на всю столицу не только изысканной французской кухней, шикарным интерьером и отменным обслуживанием, но и тем, что нередко кредитовало своих постоянных клиентов из числа богемы. Подобная лояльность хозяина и возможность встретить среди завсегдатаев ценителей искусства, с которыми можно было за бокалом вина обменяться мнением по любому достойному внимания поводу, обеспечили ресторану завидную популярность.

Сегодня, однако, ажиотаж случился не по поводу внезапной премьеры нового блюда или невиданных скидок. Заведение подверглось легкому штурму со стороны поклонников госпожи Бриджид, прослышавших, что именно здесь будут давать обед в её честь по поводу первого выхода на сцену Большого Каменного театра.

– Закрыто! Все столы заказаны, мест нет! – голос швейцара уже слегка охрип.

– Какая неприятность… – Завадский, слегка обескураженный увиденным перед входом, уже обдумывал альтернативные варианты, но Лузгин, хитро моргнув Завадскому, стоявшему в стороне в обществе Татьяны и своей супруги, неспешно направился в сторону возвышавшегося над толпой швейцара.

– Милейший! – швейцар обратил внимание на громкий окрик и поднятую руку в желтой кожаной перчатке. Лицо его тут же приняло привычное благостное выражение и расплылось в доброжелательной улыбке.

– Леонид Павлович, дорогой! Милости прошу! Господин заказывал, отойдите, пожалуйста!

Отдав в гардероб свои шинели и пальто спутниц, господа офицеры оправили мундиры перед громадными зеркалами.

– Леонид, примите моё восхищение! – Завадский маленькой расческой поправил кончики усов. – Я так понимаю, ты здесь завсегдатай?

– Не совсем. По роду службы имел некоторое общение с господином Кюба, здешним поваром.

– Кажется, я начинаю понимать… Проныра Пьер таки добился статуса поставщика двора Его Величества?

– Александр, ваше любопытство переходит рамки приличия, – Лузгин, усмехнувшись, похлопал друга по спине и пригласил их спутниц первыми ступить на лестницу.

Официант, услужливо поклонившись, провел гостей в угол зала, где на этот случай был зарезервирован стол, покрытый белоснежной скатертью и сервированный на четырех персон.

– Прелестно, не находите? – Завадский, слывший с молодости не только повесой, но и гурманом, уже предвкушал предстоящее наслаждение.

Екатерина Алексеевна, согласно кивнув, отвлеклась от милого общения с Татьяной – за несколько минут знакомства им удалось припомнить обстоятельства, при которых они познакомились много лет назад. Обе числились лучшими выпускницами Смольного института благородных девиц с той лишь разницей, что шифр получили с интервалом в несколько лет.[19]

Прекрасное французское Бордо, паштет из гусиной печени, сыры, перепела, замоченные в шампанском – Завадский с видом профессионального дегустатора отдавал команды лакею, быстро пробегая взглядом меню.

– Саша, твое знание здешней кухни ставит меня в тупик, – Лузгин согласился с выбором, который дамы уже одобрили. – Удивительно, что мы встретились в опере, а не здесь…

– Не вгоняйте меня в краску, друг мой! Я женатый человек, и в одиночестве заведения не посещаю, не так ли, любимая? – Завадский взглядом обратился к супруге, получив в ответ благосклонную улыбку и руку для поцелуя.

– Вот-с, Леонид Павлович… – Татьяна так же подала руку, получила свой знак внимания и, понимая, что все её возможные упрёки бесполезны, предпочла погрузиться в воспоминания о Смольном в обществе своей старой знакомой.

Парижское кафе в центре Петербурга Лузгин считал своим любимым заведением, но исключительно с точки зрения практического использования в своей службе. Во всей столице было не сыскать более подходящего места, где встреча с нужным человеком не могла показаться специально подстроенной, что позволяло избегать лишних слухов и кривотолков. Конечно, такое служебное рвение Татьяна, порой, истолковывала превратно, но терзаниям своим никогда не позволяла вырваться наружу – воспитание не позволяло ей оскорбить мужа подозрением, тем более, что она никогда от Леонида не уловила ни одной ноты дамских духов.

Услужливый официант из числа отставных гвардейцев посматривал издалека за гостями, одновременно успевая помогать накрывать банкетный стол в центре зала.

– О твоих успехах я наслышан слишком скудно. Поговаривают, ты высот достиг при дворе, – Завадский не скрывал своей радости от встречи.

– Преувеличивают, – Лузгин недолюбливал французские вина, считая их причиной своей изжоги, потому попросил подать запотевший графинчик водочки с соответствующей напитку закуской, после чего поднял хрустальную рюмку. – Я все больше в путешествиях. Вот так вернусь, бывает, а в Петербурге новая мода на сюртуки. Или чего хуже – Татьяне Борисовне веер новый презентую, а оказывается, в европах такое уже выбрасывают. Никогда не успевал за всеми этими придворными новостями.

– Так чем же ты так занят? – Завадский щелкнул пальцами, и отставной гвардеец тут же наполнил дамам бокалы.

– Всё больше поисками ответов на вопросы.

– Леонид, друг мой, не томи! Могут ли быть секреты между старыми друзьями?

В зале произошло необычное оживление – прислуга выстроилась в линию, а метрдотель побежал вниз встречать гостей на банкет.

– Какие секреты? Служба моя настолько неинтересна, что ты даже представить себе не можешь.

– И всё же? – настойчивости и любопытству Завадского мог бы позавидовать самый ушлый дознаватель.

– Пообещай мне, бестактный капитан, что это последний вопрос! – Лузгин в шутку стукнул кулаком по столу.

– Пока в красках и подробностях не расскажешь – не отстану, – Завадский, словно наслаждаясь своей значимостью, характерным жестом заставил выйти из строя обслуживавшего их официанта. – Милейший, а подайте-ка и мне водочки!

– Сей момент, господин капитан-лейтенант! Вино пришлось не по вкусу?

– Что ты… Хочу быть в одной поре с другом своим… – Завадский обнял Лузгина, который никак не отреагировал на искреннее проявление дружбы – на лестнице в числе первых гостей, сияя лысиной, появился Джованни.

– А чей банкет? – поинтересовался Лузгин у официанта.

– В честь мадам Бриджид. Уверен, вы наслышаны о её оглушительном успехе в опере, – человек продемонстрировал завидную, как для лакея, информированность, после чего с быстротой юного посыльного исчез из поля зрения.

– Браво! Браво! – из тех счастливцев, которым фортуна позволила оказаться в этом зале, о предстоящем банкете с участием оперной дивы не знали только гости, попавшие за угловой столик – чета Завадских и их друзья. Все остальные встали, приветствуя Бриджид, директора труппы и ведущих актёров.

Раскланиваясь, и, благодаря публику за внимание, Джованни картинно уступил Бриджид путь, сопровождая её триумф реверансом, полным той приторной театральности, которую Лузгин так ненавидел.

Адъютант считал актеров самой сложной публикой в своей работе. Не единожды ему приходилось иметь с ними дело и всегда это стоило лишних нервов – все эти ужимки, цитирования, упоение собственной значимостью и постоянное лицедейство доводили капитана второго ранга до белого каления. Ему, человеку с прагматичным складом ума, претило это бесконечное их стремление к исключительности, сопровождаемое полной неприспособленностью к жизни за пределами сцены.

Окинув взглядом громадный зал, Бриджид, в знак признательности одарила присутствующих легким кивком, после чего обратила внимание на угловой столик, явно выбивавшийся из общей картины ликования по поводу её прибытия. Два военных беседовали между собой, не обращая ни малейшего внимания на её прибытие. При этом Татьяна демонстративно положила свою руку на плечо мужа, нашептывая ему что-то на ухо:

– Посмотри, Лёня… В миру Кармен – совсем обычная…

В действительности же, и без театрального грима правильные черты лица актрисы обращали на себя внимание окружающих. Природа её одарила естественной красотой щедро, будто нарочно создавая источник вдохновения для художников, режиссеров и почитателей. Немного вздернутый носик придавал её образу детскую задиристость, длинные и густые ресницы подчеркивали туманный и загадочный взгляд, а легкий румянец добавлял какую-то манящей невинности.

– Итальянке легко превратиться в цыганку… Хотя, гардероб, конечно, делает чудеса, – ответил Лузгин, возвращаясь к беседе с другом.

Бриджид, продолжая учтиво улыбаться поклонникам, всё же нашла секунду, чтобы испепелить Лузгина взглядом, полным не то страсти, не то – презрения.

– Мы приветствуем нашу достопочтенную гостью и имеем честь от имени заведения преподнести небольшой презент! – управляющий лично вышел встречать солистку оперы, и после его хлопка в зале появились два поваренка, облаченных в белоснежные колпаки, аккуратно катившие впереди себя накрытую скатертью тележку, на которой красовался трёхэтажный торт.

Появление шедевра кондитерского искусства, украшенного множеством розочек и фигуркой Кармен в красно-черном платье на самом верху, вызвало бурю восторга публики и приступ умиления у Джованни:

– Белиссимо! Как мило! – пухлые пальцы сложились привычный для итальянца умоляющий жест.

Обмен реверансами и комплиментами продолжался еще некоторое время, после чего Джованни взял на себя функции распорядителя банкета, рассаживая гостей и отдавая команды прислуге.

– Ничего в моей работе нет общего ни с морем, ни с такелажем, Саша… – в голосе друга Завадский уловил некоторую ноту тоски за прошлыми временами, когда они вместе ходили под парусом. – Служу в Третьем отделении…

– Вот это поворот! – капитан-лейтенант искренне удивился, после чего даже снял салфетку с воротника. – Уж не знаю, что и думать… Так это вас весь Петербург клянет на чём свет стоит! Мол, не доглядели, не уберегли государя, чистая случайность спасла…

– И ты туда же, дружище! Спокойно! Прикомандирован, «после того как»! Вот, буду «доглядывать», – остудил Завадского адъютант. – А ты, насколько я знаю, в Кронштадте?

– Так точно. В арсенале. За главного. Командую пока что.

– А что так?

– Поговаривают, военный губернатор племянника своего метит на мою должность. Нет, ну, открыто, конечно, ничего не говорит, да и по службе не изничтожает… Ты же знаешь, Лёня, мир не без добрых людей, обязательно найдется кто-нибудь информированный, да подселит эту червоточину сомнений… Ищу себе запасный вариант. Думаю податься в преподаватели. А что? Опыта достаточно, знаний тоже…

– Александр, я вас прямо не узнаю… – Лузгин протер уголки рта салфеткой, предпочитая трапезе обстоятельную беседу. – Давай-ка твои заслуги перед Отечеством поднимем на уровень, недоступный для нападок недоброжелателей.

Завадский изобразил полное недоумение, вместе с тем, продолжая внимательно прислушиваться к каждому слову Лузгина – в общем шуме соседствующего с ними банкета, где то и дело громко произносились оды солистке оперы, делать это становилось всё сложнее.

– Вот, к примеру, друг мой старинный, ответь… Насколько сложно изготовить нитроглицерин?

– Отвык я от тебя, Леня. Право, отвык… Эти твои неожиданные повороты, – улыбнулся Завадский. – Имея некоторые познания в химической науке, да еще – немного смелости и отчаянья, вполне можно.

– Это сложно? – интерес Лузгина переходил в практическую плоскость.

– Скажу так – прочесть «Таинственный остров» Жюля Верна в оригинале – этого не достаточно. Нужно знать температуру, после которой смесь взорвется. А что, обязательно изготавливать? Всё же, это рискованно… Я понимаю, Лёня, твою мысль. Ты копаешь дело тех бомбистов, о которых гудит вся Москва и весь Петербург?

– А динамит из нитроглицерина? Это насколько возможно? – Лузгин будто не расслышал вопроса Завадского и продолжал расспрашивать, что навело капитан-лейтенанта на мысль, что его предположение о роде деятельности Лузгина весьма близко к правде.

– Нужно лишь некоторое количество правильного наполнителя и, опять же, некоторые практические навыки. Лёня, разыскать таких умельцев – шансы мизерные. Сейчас любой более-менее любознательный студентик, добравшись до какого-нибудь научного журнала на французском, может найти публикации Нобеля и – вуаля! Если не струсит, то сделает…

– Какие будут предложения? – Лузгин уже который день искал зацепку, как выйти на след бомбистов, а тут Завадский с такой легкостью разрушает сюжет его поиска…

– Это просьба или приказ, Ваше высокоблагородие? – лицо Завадского на миг обрело каменное выражение.

– Саша… Ты прости мне мой тон. Не привык рядом с собой видеть единомышленников. Порой ловлю себя на мысли, что сам себе не верю, к каждой мысли придираюсь. Когда поиск истины превращается в профессию, это очень вредно и для характера, и для брака.

– Да уж… Куда подевался этот душа компании, Лёнька Лузгин… – Завадский тут же оттаял, – ну, во мне-то можешь по-прежнему, не сомневаться! Касательно предложений… У тебя, я так понимаю, времени в обрез?

– Так точно. Рассчитывать на то, что мои новые коллеги будут землю рыть в поисках заговорщиков, не приходится. Тихое болото в этом Третьем отделении. Они мыслят на уровне городового. Всё по приказу, да в хвост убегающей собаки. Мне нужна любая зацепка. Этот взрыв не последний. Так мыслю, – пока жены офицеров увлеченно судачили о модах, Лузгин позволил себе негромко поделиться с другом своими предположениями.

– М-да… – в тоне Завадского звучала если не обреченность, то искреннее сожаление, что им достались такие смутные времена. – Не преувеличиваешь?

– Саш, там такая работа проделана была… Они дом купили, ты же читал газеты?

– Я, если быть откровенным, списал это на фантазии редакторов. Тогда получается, что в финансах заговорщики ограничены не были?

– Получается так.

– Тогда и нитроглицерин для них купить – не самая большая проблема. С динамитом, скорее всего, было сложнее. Все же, взрывчатка находится под постоянным контролем. А много там ее было? – приятели вели разговор тихо, прерываясь на то время, когда походил официант.

– Да черт его знает… – в раздумье ответил Лузгин. – Скорее всего, не меньше пуда.

– Тогда проще сделать самим. И меньше вероятность попасться на скупке.

– Тоже так думаю… Лишние люди в цепочке.

– Ты вот о чем поразмысли, – Завадский почесал подбородок. Он всегда так делал еще с курсантских времен, когда пытался осилить поставленную задачу. – Им нужны были запалы. Запал в чулане изготовить невозможно. Или он будет совершенно ненадёжным.

Джованни встал, поднял бокал, но публика продолжала шуметь, издавая размеренный гул, звук которого напоминал рынок в базарный день – банкет перешел в ту стадию, когда каждый общался с соседом, в лучшем случае – это был человек напротив, но такая диспозиция лишь заставляла повышать голос. Директор труппы окинул суровым взглядом длинный стол, после чего вилкой постучал по бокалу. Звон хрусталя вернул приглашенных в реальность и мгновенно воцарилась полная тишина.

– Спасибо… – раздраженно произнес итальянец. Банкет шел по обычному для него сценарию – восторг, гомон, восторг, споры о теории оперного искусства, признания в любви приме, беспощадная критика, опять признания в любви.

– Джованни, аккуратней… – Бриджид, прекрасно знавшая вспыльчивую натуру директора труппы, прочла в этом его негромком «спасибо» предзнаменование бури.

– Да, конечно… Дорогие друзья! – замолчали не только гости за банкетным столом, но и все, кто находился в зале. – Буду говорить сейчас слова признательности!

Джованни, как положено человеку, имеющему непосредственное отношение к театральному искусству, выдержал долгую паузу, при этом уткнувшись взглядом в стол в ожидании полной тишины.

– Путь к триумфу был долог… Это были месяцы тяжелого труда, пота и творческих терзаний. Я благодарен каждому артисту нашей труппы, я целую каждого из музыкантов оркестра, я готов поклониться каждому портному…

Резким взмахом руки Джованни прервал попытки аплодировать его словам, после чего опять сосредоточился, поправив бабочку.

– Мадам Бриджид… – директор труппы, переложив бокал в другую руку, при этом прикоснувшись к пальцам певицы. – Нет вас – нет в Петербурге Кармен! Браво мадам Бриджид!

Повинуясь какому-то коллективному ритуалу, все присутствующие встали одновременно, осыпая при этом солистку комплиментами. Кто-то аплодировал, кто-то демонстративно высоко поднял хрусталь; некоторые, особо впечатлительные особы уже утирали слезу, а сама Бриджид, скромно опустив взгляд, приложила руку к сердцу и замерла в признательном поклоне.

Джованни жестом дирижера, командующего своему оркестру прервать выступление, остановил всю эту феерию, после чего, с нотой присущего ему драматизма, продолжил:

– Бесподобная Бриджид! Бриллиант в оперной короне мира!

Две солистки, певшие партии цыганок на одной сцене со звездой, не смогли сдержать эмоций и театрально закатили глаза.

«И еще все актеры невыносимо ревнивы к чужому успеху…» – подумал в эту секунду Лузгин, внимательно наблюдавший за сценой канонизации певицы.

– Да, да! Бриллиант! Алмаз высшей пробы! Но разве может драгоценный камень доставить восхищение, если он спрятан в шкатулке? Может ли взор восхищения оценить все его сияние, если камень спрятан в сейфе? Нет, конечно…

Гости за столом несколько поутихли, не понимая, куда клонит импресарио.

– В своих самых смелых мечтах я не мог рассчитывать, что госпожа Бриджид, имеющая обязательства перед лучшими сценами Европы, соблаговолит принять наше предложение и осчастливит здесь ценителей оперного искусства своим неповторимым меццо-сопрано…

Джованни многозначительно поправил бабочку.

– Дева Мария услышала мои молитвы и послала мне высочайшего покровителя, любящего оперу так же, как и я… Благодаря влиятельности Его Высочества, Великого князя Константина Николаевича, моя… Нет… Наша с вами мечта сбылась! Я прошу передать мой низкий поклон Его Высочеству.

Директор труппы, отодвинув стул, вышел из-за стола и направился в сторону Лузгина вместе с виновницей торжества.

– Господин адъютант! Прошу передать Его Высочеству нашу признательность и глубокое почтение. Великий князь в ряду дел государственной важности нашел место и для нашей скромной оперы.

Лузгин, явно не готовый к такому экспромту со стороны директора труппы, поднялся, чтобы пожать руку итальянцу, рядом с которым тут же оказалась Бриджид.

– Всегда в распоряжении Великого князя! Нам лестно, что он посетил премьерный выход госпожи Бриджид! Так и передайте, Леонид Павлович! Так и передайте! – Джованни тряс руку адъютанта, будто тот, как минимум, спас его труппу от банкротства.

– Так это вашему патрону я обязана своим фантастическим успехом в Петербурге? Не так ли, Лео?

Бриджид, приняв кокетливую позу, улыбнулась так, как это делала Кармен перед Доном Хосе в первом отделении, и подала для поцелуя руку в прозрачной белой перчатке.

Лузгин, однако же, целовать тонкие пальцы итальянки не стал, а всего лишь взял её ладонь, да после этого едва заметно кивнул.

– Его Высочество будет проинформирован о вашей признательности, Джованни. И о вашей тоже, мадам Бриджид…

– Лео, вы подзабыли… Не мадам, мадемуазель, – в каждом слове певицы сквозило раздражение. Капитан только час назад преподнес ей корзину цветов, и что она видит? Прекрасную его спутницу, окатившую её сейчас холодным взглядом. Кармен не могла оставить этот вызов без внимания.

– Госпожа Бриджид, примите наше восхищение вашим талантом… – Лузгин предпочел прервать разговор, пока маслянистый взгляд певицы, пожиравшей его глазами, не превратился в неприлично откровенный и страстный.

– Господин Лузгин! Сделайте нам честь! Присоединитесь вместе с вашим другом и прелестными спутницами к нашему застолью в честь госпожи Бриджид! – Джованни в своем порыве благодарности был неудержим.

– Благодарю, господин Олива… Я предпочту остаться в нашем узком кругу, у нас есть темы для беседы, – Лузгин назвал директора труппы по фамилии, зная, что тот этого не любил – форма его давно расставшейся с волосами головы действительно напоминала оливок.

– Очень жаль, Лео…

Бриджид демонстративно развернулась и проследовала к своим поклонникам, наполнившим уже бокалы для следующего тоста в её честь.

За угловым столом возникла неловкая пауза. Поправив рукава платья, Татьяна решила её прервать, обратившись к Завадской:

– Катенька, а не подскажете, Лео – это Лев?

– Насколько я понимаю, вы правы в своих предположениях, Татьяна, – Екатерина Алексеевна мысленно восхитилась хладнокровием своей сокурсницы, прекрасно понимая, что совладать с клокочущей внутри ревностью любящей женщине практически невозможно.

– Ну что же… не так уж и скверно… Подобный льву превратился в самого льва…[20]

В это время подпоясанный кушаком официант появился на лестнице с громадным букетом, который он тут же, вместе с запиской, передал Джованни.

– Великолепной Бриджид от лейтенанта Крапова… – немного охмелевший от вина и успеха, Джованни зачитал записку громко, не стесняясь в интонациях.

– Это не ваш букет, Джованни… Вы ведете себя, как прапорщик… – взбешенная Бриджид вырвала букет и вернула его официанту. – Поставьте в вазу! Я заберу домой!

Записка же, вырванная из рук импресарио, тут же оказалась под тем краем платья, куда женщины прячут самое сокровенное.

– Крапов? Эх, чертяка… – негромко произнес Завадский.

– Лео… – Татьяна грациозно положила подбородок на согнутую кисть руки. – Мне кажется, у вас появился конкурент… Постарайтесь на этот раз обойтись без дуэли.

Глава IX

Приговор

Подняв воротник, он вынужден был опустить голову, спасаясь от хлесткого ветра. Казалось, что резкие порывы, несущие с собой заряды колючего снега, пытались сбить с ног и повалить на мостовую, чтобы потом окончательно засыпать с головой.

Такая погода, однако, Михеева не печалила. Напротив, сопротивляясь напору снежной бури, он двигался мелкими шагами, почти не отрывая ног от покрывшегося тонкой коркой льда тротуара, имел возможность обернуться, не вызывая подозрений. К десяти часам вечера прохожих на Ямской можно было по пальцам пересчитать. Редкие силуэты с трудом различались в снежной туче, которая, казалось, полностью опустилась на землю.

Добравшись до Кузнечного переулка, Михеев неслучайно поскользнулся, после чего, кинув назад взгляд, удовлетворенно осмотрел пустую улицу.

Последние месяцы, в те редкие разы, когда он выбирался из своего убежища на воздух, приходилось часто хитрить, меняя одежду, а в ясные дни Михеев заставлял себя клеить накладную бороду, нафталиновый запах которой раздражал его больше, чем самодеятельность некоторых его единомышленников.

Высокая дубовая дверь с массивными чугунными ручками в виде колонн, через большие стекла которой лился теплый свет, подалась на удивление легко, не издав ни звука. Михеев, используя шапку, в парадном с усердием сбил с пальто весь снег и несколько раз громко топнул сапогами, чтобы не оставлять на чистом полу мокрых следов, но не из уважения к прислуге, а исключительно из соображений безопасности. Меньше всего он сейчас хотел, чтобы в конце его маршрута, какой-то любопытный и наблюдательный персонаж определил ту дверь, за которой его ждали.

Два коротких стука, после паузы – еще два. В квартире под номером восемнадцать послышалось некоторое оживление, после чего изнутри сняли цепочку, ключом провернули замок, и створка двери открылась, издав неприятный, немного свистящий звук.

Михеев, сделал шаг внутрь и закрыл за собой дверь, испытав крайнюю степень раздражения:

– А ведь смазать петли – минутное дело!

Двое мужчин и женщина, уже который час ожидавшие своего товарища, несмотря на этот его укор, вздохнули с облегчением. Любое опоздание напрягало нервную систему и заставляло гнать от себя тревожные мысли.

– Дай, я сам! – Михеев отстранил юношу с пышной прической от ящика специального стола, к которому намертво была прикручена швейная машина «Wheeler & Wilson», после чего, что-то там обнаружив, вернулся ко входу.

Довольный результатом, Михеев несколько раз пошевелил дверь, которая теперь открывалась бесшумно, и вернул на место маленькую маслёнку с длинным носиком.

– Доброй ночи, господа кружковцы… – Михеев подошел к аккуратно сложено стопе наволочек и пощупал материал. – И что, берут?

Вопрос был адресован миниатюрной, миловидной барышне с высоким лбом и ясным взором, одетой в передник и длинное синее платье до щиколоток.

Настоящей ее фамилии никто из присутствующих не знал. В этом кругу подобное любопытство не приветствовалось – каждый выбирал себе имя и фамилию по вкусу и в зависимости от обстоятельств. Достаточно было того, что их объединяла общая идея и стремления. Остальное считалось условностями – тем полезней были эти псевдонимы на случай провала. Даже имея желание, любой их соратник, попавшийся в руки чиновников Третьего отделения, мог назвать исключительно вымышленные имена.

Пару месяцев назад, представившись женой мелкого польского коммерсанта, Льва Выговского и назвавшись Софьей, миловидная барышня пожаловалась владелице доходного дома, жене купца второй гильдии, прусской подданной Розалии-Анне Густавовне Клинкострем, что дела у супруга идут не слишком бойко и ей придется подшивать постельное белье, чтобы гарантировано иметь деньги на квартирную плату. Розалия Густавовна против того не возражала, тем более, что американская швейная машина новой постоялицы работала совершенно бесшумно, а редкие гости Софьи и ее мужа беспокойства соседям не доставляли.

– Не так уж… – ответила хозяйка квартиры Михееву, вытащив из камина несколько угольков, чтобы раздуть самовар. – Но, на варенье хватит!

Софья подошла к серванту, откуда достала вазочку с малиновым вареньем, запах которого мгновенно окутал зал её квартиры.

– Следует иногда позволять себе отойти от аскетичного образа жизни, тем более – в таком близком обществе, – Выговская пригласила всех к столу, расставив предварительно чашки с блюдцами.

Любому, случайно появившемуся в дверях свидетелю этой встречи можно было бы подумать, что здесь происходит заседание какого-то благотворительного общества. Разговор шел о сборе средств, о новых подписках на благое дело и источниках финансирования. Иллюзия благотворительности сохранялась до тех пор, пока слово не взял Михеев.

Встав, и по привычке, заложив руки за спину, он принялся ходить по комнате, глядя то в пол, то на своих единомышленников:

– Необходимо резюмировать итоги нашей работы за последнее время…

Присутствующие на тайном собрании заговорщики поставили чашки в блюдца и сосредоточились, на время забыв о вкуснейшем малиновом варенье.

– В исполнении приговора, вынесенного нашим обществом деспоту и угнетателю, самодержцу всея Руси Александру Второму, мы не продвинулись ни на шаг. Как вы все знаете, подрыв поезда оказался неудачным – мы подняли на воздух лишь два вагона с фруктами. Потому как поезд доехал до Москвы, вы тоже понимаете, что наша засада в Александровске так же не увенчалась успехом. Взрывное устройство, заложенное под полотном, не сработало. Случайность это, или кто-то из наших преднамеренно повредил провода, или что-то ещё, мне также не понятно, как и вам.[21]

– Как же это тошно, даже в мыслях допускать, что рядом с тобой притаился предатель… – Софья поправила передник, и Михеев очередной раз восхитился её способностями к перевоплощению – перед ним сидела настоящая белошвейка.

– Я не утверждаю. В этом предстоит разобраться. Кстати, Софья… Примите наше восхищение. Вы так искусно улизнули от облавы на вокзале, как вам это удалось?

– То была не я. То была студентка Смольного, пребывавшая в гостях у тетушки и уставшая от московской суеты. Барышня от тоски нестерпимо захотела домой, в Петербург, – ответила Выговская, скромно улыбнувшись.

Человек, которого Розалия Густавовна знала, как супруга Софьи, тут же восхищенно вскинул руки и не постеснялся отдать должное своей «жене»:

– Мастерская работа… Каждый раз поражаюсь её хладнокровию… Многим из нас следует брать пример с Софьи!

– Оставьте, Лев! – железным тоном, не терпящим пререканий, парировала белошвейка. – Мы здесь собрались не для этого. У каждого свои способности. Именно из-за вашей повышенной чувствительности и экстраординарной нервозности Комитет не доверил вам эпизод в Александровске.

– И что же? Где результат? – с некоторой нотой злости огрызнулся мелкий коммерсант Лев Выговский.

– Прекратить склоки! Немедленно! – голос Михеева приобрел тот металлический оттенок, который незамедлительно ставил на место любую пылкую натуру из числа членов их тайной организации.

– Я продолжу… – сказал Михеев, после чего Выговский успокоился. Выговская предпочла направить взгляд в окно, уже почти полностью облепленное снегом, а пылкий юноша с пышной прической позволил себе сделать вид, что к этому взрыву эмоций отношения не имеет, для чего он без всякого стеснения подвинул к себе вазочку с вареньем и принялся обмакивать туда баранку.

На самом деле, визит Михеева имел для Комитета, представленного здесь полностью, значение ключевое. Неудача на московской железной дороге настолько больно ударила по оптимизму и уверенности в своих силах, что теперь только он, Александр Михеев, руководитель и вдохновитель всего движения заговорщиков мог вернуть их в чувство и направить в продуктивное русло все их мысли и действия.

– Первым делом требую от всех присутствующих вернуться к самообладанию, – из общего числа кружковцев Михеев обладал тем самым даром, который присущ совершенно немногим людям, способным вести за собой других. Как только он начинал говорить (а делал это он совершенно не громко) остальные замолкали и не смели вставить ни слова до окончания его речи.

Михеев сейчас тщательно взвешивал каждое слово. Напряжение, связанное с их нелегальным положением и неопределенностью планов вносило ненужную нервозность.

– Второе… – Михеев достал папиросу и чиркнул спичкой. – У нас появился достойный соперник.

Три пары глаз впились в него вопросительным взглядом.

– Некто Лузгин. Капитан второго ранга. Прикомандирован к третьему отделению по приказу Великого князя Константина.

– С какой целью? – Софья поднялась со своего места, взяла из комода пачку папирос, одну из них вставила в длинный мундштук и демонстративно подошла к Михееву.

– С целью расследования взрыва свитского поезда, – Михеев, похлопав себя по карманам, нашел спички и поднес огонь белошвейке.

– Всего-то? – проронила Софья, глядя на горящую спичку. – Что же он там найдет? Подкоп?

Спичка в крупных пальцах Михеева горела все ярче, но Софья не торопилась подносить папиросу.

– Пусть ищет. Почему ты считаешь его опасным?

Михеев продолжал держать спичку, и лишь тогда, когда пламя уже вплотную подобралось к его пальцам, Софья неспешно наклонила мундштук и остатки огонька перекочевали на кончик ее папиросы. Такие эксперименты с председателем Комитета доставляли ей удовольствие. Это все, что она могла позволить себе, страдая от любви к «каменному эгоисту», которым она его считала. Без малейшей надежды на взаимность, она все же, иногда, проверяла его способность жертвовать собой ради неё. Пусть даже, в таких пустяках.

– Ко всему, этот капитан, еще и адъютант Великого князя. Очень похоже, что младший Романов всерьез встревожен, раз подослал в отделение своего человека.

– Ну что ж… Опасения его не напрасны. Мы не остановимся. Кстати, Саша… – Выговская редко называла Михеева по имени, только тогда, когда ей нужно было подчеркнуть свою особую, как она считала, приближенность. – Могу я поинтересоваться, откуда у нас такие подробные сведения?

Михеев, недовольно поморщившись, выбросил остаток спички в пепельницу, стоявшую на столе.

– Ответа не будет. Это совершенно не нужная вам информация. Давайте исходить из того, что каждый из нас будет знать только то, что необходимо для выполнения задачи. Вам самим так будет легче, поверьте. Источник достоверный.

Никто, кроме Софьи не мог пререкаться с Михеевым, а она, понимая, что в некоторой степени владеет его умом, будто пыталась каждый раз довести его до срыва. Влюбленная женщина мыслит категориями, ей самой не всегда понятными – один взгляд в ее сторону может превратиться в логическую цепочку, финалом которой должно стать какое-либо испытание для ее рыцаря.

– Конечно, мы тебе верим, дорогой Саша… – Софья, обойдя стул, манерно затянулась. – Что прикажешь? Для нас этот капитан стал непреодолимым препятствием? На этот случай у нас есть бесстрашный Гера… – белошвейка указала взглядом на щуплого студента. – Гера владеет холодным оружием в совершенстве…

– Не о том я. – Михеев, раздраженный своей минутной слабостью и тем, что позволил Софье пустить в ход свои женские уловки и перехватить инициативу, затушил свою папиросу.

– Готовим следующую акцию. В этот раз мне будет нужно минимум вашей помощи. Софья, Гера… Изучите пути передвижения царя по Петербургу. Это на случай, если у меня что-то сорвется. Тогда ваше выступление будет следующим.

– Не понимаю, для чего мы здесь нужны, если знать нам ничего не следует, вопросов задавать нельзя… – Софья вспылила, не совладав с эмоциями.

Михеев, неторопливо опустив руку во внутренний карман, извлек из него толстую пачку банкнот разного достоинства, перевязанную бечевкой, и положил ее на стол рядом с вареньем:

– Финансовый вопрос я решил. Это на первое время. Ищите место, из которого можно подложить бомбу под мостовую. Где он ездит, каким маршрутом, в какое время, на чем… Когда определимся с адресом, проработаем легенду. Лев, тебе на улице особо не мелькать. Арендовать будешь ты. Гера. Готовь взрывчатку и запалы. Софья. Прошу тебя, будь осторожней. Ты слишком красива, на тебя часто обращают внимание. Жандармы из поезда описали тебя детально, но твоя идеальная дворянская речь совершенно сбила их с толку.

– А ты, Саша, в это время будешь сам приводить приговор Комитета в исполнение? – после слов Михеева в свой адрес она была готова взлететь от счастья, но чувство это было моментально и безнадежно потушено тревогой за любимого человека.

– Если мне удастся, тебе не придется рисковать собой. Для меня это важно. Всё. Расходимся. Я первый.

Только Михеев ступил в сторону двери, как её сильно дернули со стороны коридора, да так, что захрустели петли.

– Хозяйка, откройте! – басовитый голос с той стороны не предвещал ничего хорошего.

Гера тут же продемонстрировал чудеса ловкости. Он совершенно бесшумно ретировался с кожаного дивана в соседнюю комнату, ступая на цыпочках, будто крадущийся кот. Лев поправил шелковый нашейный платок, закрывавший его шрамы на шее, возникшие от детской болезни, тронул рукой сеточку на волосах, запахнул шелковый халат и уселся возле самовара, взяв в правую руку блюдце с чаем, а в левую кусочек сахара. Михеев снял шапку, резким движением бросил ее на полку при входе и в два шага оказался возле швейной машины.

– Откройте, любезная! – бас звучал настойчиво и громко.

Софья, нисколько не выдав волнения, взяла в руку заварник для чая и, держа его в левой руке, направилась отпирать дверь.

Тень громадного гостя в овчинном тулупе легла в зал, не оставив места на полу.

– Что ж вы, Софья Никаноровна, так медлите? – мужик ввалился внутрь, издавая специфический запах самогона, который тут же заместил собой малиновый аромат варенья. За плечами у него висела вязанка дубовых дров высшего качества, аккуратно перевязанная толстой веревкой. – Чай, не молод я уже!

Мужик, не снимая сапог, прошел к камину и аккуратно положил перед камином вязанку:

– Отборные! Как заказывали! Трещать в камине будут – гарантию даю!

Белошвейка не повела и бровью.

– Апполинарий Герасимович! Премного благодарна за дрова, желаете чайку?

– Что вы, любезная, Софья Никаноровна! Мне бы чарочку… Ну, и как договаривались…

Выговская, достав из кармана передника медяк, вручила его истопнику, после чего направилась к серванту, из которого достала графинчик и рюмочку.

– Сонечка, и мне бы на ночь не повредило… – Лев, отвлекшись от утренней газеты, посмотрел на истопника поверх очков, и отвесил декоративную улыбку.

– А я на работе не принимаю… – Михеев что-то усердно прикручивал, не отрывая взгляда от швейной машины.

Истопник погладил седую бороду, грубыми пальцами аккуратно взял за ножку рюмочку, наполненную наливочкой, и вопросительно взглянул на хозяина, перед которым Софья, демонстративно стукнув о стол, поставила хрустальный графинчик.

– Не серчайте, Софья Никаноровна… – здоровяк производил впечатление виноватого школяра. – Одному пить – прямой путь в могилу, а на дворе такое творится! Пурга метет…

– Давайте, Апполинарий Герасимович… – Лев подошел к истопнику, чтобы чокнуться согласно традиции. – Ваше здоровье…

Оба опрокинули ореховую настоечку, после чего хозяин, удовлетворенный благополучным поворотом дел, вернулся к прочтению газеты; истопник, удовлетворенно крякнув, пробормотал: «Хороша, чертовка… Премного благодарствую»; Софья, как положено хозяйке, сразу же навела порядок и поставила графин на место, а Гера, стоявший за занавеской с револьвером наготове, опять заткнул его за пояс.

– А что ж за машина невиданная такая? – истопник уж было попытался поучаствовать в ремонте, но Михеев безапелляционно отшил его:

– Эка невидаль! Полный Питер ужо этих механизмов. Ишь, по ночам шастаю, в любую погоду! От, такое…

– Ааа… ну ладно, хозяева… премного благодарствую. Ежели чаво, так у меня в сухом месте запас еще имеется. Токмо свисните…

– Дык на вас и надёжа, Апполинарий Герасимович… Совершенно на вас… Как эту спалим, сразу к вам, – благодарно отвечала белошвейка.

Откланявшись несколько раз, истопник покинул квартиру, после чего Лев глубоко выдохнул, а Гера предпочел до полного разрешения ситуации оставаться в соседней комнате – он не услышал последних слов гостя и стука закрывающейся двери.

– Саша… – Софья, позволив себе дать волю чувствам, прильнула к нему, откинув всякие условности. Казалось, вот-вот ее громадные, серо-голубые глаза наполнятся слезами. – Не делай так больше… тебе нужно было вместе со Львом… Туда…

Впервые за время их общения Михеев позволил себе прикоснуться к Софье, обняв ее за плечи:

– Сонечка… – Михеев говорил тихо, так, чтобы слушала только она. – Если бы это были жандармы, я бы знал. Говорю же, источник есть… Надежный. Агент. Ну, до встречи…

Михеев приветственным жестом попрощался со Львом и накинул на голову промокшую от снега шапку, направившись к выходу:

– Апполинарий… Надо же…

Глава X

Охота

(ретроспектива)

Этим пасмурным ноябрьским утром по всей округе «Хилсборо Мэдоу» землевладельцы загнали свой скот в хлева, позакрывали ворота пастбищ, а их дети сами заняли удобные позиции на чердаках для наблюдения за предстоящей охотой лорда Клиффорда, организованной в честь его какого-то знатного гостя.

Владения лорда достаточно велики, чтобы целый день гонять лису, но кто же знает, куда инстинкт самосохранения забросит спасающуюся от гончих рыжую бестию. Лиса границ не знает, а отара, случайно оказавшаяся на пути своры, может стать нежеланной помехой. Закрытые же ворота, напротив, добавляли колорита и эффектности гонке – всадники на разгоряченных и прекрасно подготовленных конях красиво брали препятствия, от чего сами получали несказанное удовольствие.

Члены охотничьего клуба и те счастливцы, которым повезло получить приглашение на лисью охоту от достопочтенного лорда, загодя подготовили необходимую амуницию и явились к месту сбора во всей красе, согласно ритуалу.

По праву организатора охоты и хозяина своры, Филипп Клиффорд явился в сопровождении своего гостя точно к назначенному времени – тильбюри лорда, запряженная отличным жеребцом гнедой масти доставила их к месту сбора ровно без пяти восемь.[22]

– Филипп, как же я отвык от этого… Из всего британского последние несколько лет рядом со мной были только чай, виски и пробковый шлем. Вы представить себе не можете, насколько я благодарен, – мистер Арчибальд Кретч все утро не уставал рассыпаться в комплиментах. Десять дней отдыха, которые он впервые смог себе позволить за четыре года службы в должности управляющего «Jardine Matheson & Co» только начинались, и его старинный друг, Филипп Клиффорд, такой же холостяк, как и он сам, не позволял Кретчу скучать ни минуты.

– Арчи, прекратите, иначе я стану вспоминать, чем я вам обязан, обмен любезностями затянется, и мы пропустим главное – начало охоты, – ответил лорд, лихо спрыгивая с повозки, словно и не было тех десятков лет, что сединой убелили его виски.

Свора первоклассных фоксхаундов числом хвостов не меньше пятидесяти сбилась в плотную стаю. Собаки водили носом, уже пытаясь уловить резкий лисий запах и тихонько поскуливали, возбужденные охотничьим инстинктом.

– Господа! Рад приветствовать всех на нашей охоте! Надеюсь, в этот раз нам повезет, и мы добудем трофей! Мои егеря об этом позаботились и завалили все норы в округе, – Клиффорд вставил ногу в стремя и запрыгнул на своего любимого гунтера по кличке Марс, что послужило сигналом для начала движения кавалькады.[23]

Колонна охотников, пикеров и выжлятников, возглавляемая лордом и его сворой гончих неспешно двигалась к поляне на холме, с которой должно было начаться действо.

– А по какой причине Генри оказался от участия? – после вчерашнего возлияния Арчибальд Кретч допускал, что его бывший подчиненный, племянник лорда, пребывал не в самом лучшем состоянии духа и здоровья.

– Как вы могли убедиться, Арчи, мой единственный на земле родственник – не самый крепкий выпивоха. Возможно, это одна из немногих его положительных сторон.

На самом деле, все обстояло несколько иначе. Утром лорд нашел своего племянника в полубессознательном состоянии, лежащим на полу в своей спальне с блаженной улыбкой на лице и широко раскинутыми в стороны руками, в одной из которых покоилась опиумная трубка. Дворецкому Овертону было поручено приглядывать за молодым человеком, чтобы к вечеру тот мог хотя бы разговаривать.

– М-да… Я как мог, контролировал его в Китае до тех пор, пока не началось строительство дороги, – сэр Арчибальд, отвыкший от верховой езды пытался не отставать от Клиффорда, возглавлявшего процессию.

– Арчи, ни я, ни вы ему свою голову не приставим. Все что смог, я сделал. Вы тоже. Так что, теперь все зависит от самого Генри. Кстати, он привез кое-что интересное! – Клиффорд говорил достаточно громко, чтобы его слова можно было расслышать сквозь лай множества гончих.

– Что же это? – заинтересовался Кретч.

– Некий документ, о котором вам будет полезно знать… Если вы припомните обстоятельства, при которых Генри покинул Шанхай, то вполне объяснимо, почему он его не предоставил для ознакомления. Хотя, я не уверен, что вы сразу бы сделали правильные выводы.

– Вы меня заинтриговали, Филипп…

– Да, Арчи… Я вчера, в обществе наших картежников предпочел не поднимать эту тему. То ли дело, сегодня – охота, свежий воздух, никаких лишних ушей…

– Я весь во внимании, Филипп! – Кретч, немного отстав, пришпорил коня.

– Не сейчас, друг мой… Мы начинаем. Давайте займемся лисой. О делах потом, – лорд привел кавалькаду на нужное место.

– Сэр! Можем приступать! – один из егерей, ответственных за правильную организацию лисьей охоты доложил лорду о готовности. Туман, сквозь который едва пробивались лучи утреннего солнца, крупными каплями садился на еще зеленую траву, что было отличным знаком – запах лисы оставит четкий след и собаки его скорее всего удержат.

Все всадники, облаченные в алые френчи, белые лосиные рейтузы и черные шлемы, крепче взялись за узду, выпрямили спины и разъехались по поляне.

Лорд Клиффорд достал старинный, помятый в сотнях выездов рожок, перешедший ему по наследству еще от деда, и дал горн, означавший начало охоты.

– Телли хо! – прокричал лорд и выжлятники скомандовали своре идти вперед, после чего бесстрашные трехцветные фоксхаунды, подняв хвосты с белыми кончиками, рассеялись впереди всадников, прочесывая прилегающие к опушке кусты. В это время за дальним холмом старший егерь выпустил лису. [24][25]

Свора ушла в лес, густой и непроходимый, конные охотники не спеша стали его огибать, следуя вдоль дороги.

Каждый всадник внимательно прислушивался к поведению собак. По их звонкому голосу в определенный момент можно было определить, взяли они след или нет.

Первые две мили собаки шли резво, поднимая местами куропаток, но псы были настолько натренированы, что ни какая помеха не могла отвлечь их от поиска нужного следа.

Темп скачек постепенно увеличивался. Стая вышла на поле, рассеявшись по всей его ширине. Собаки рыскали, почти вспахивая мокрыми носами землю, но след так и не брали.

– Неужели случится неудача? – Арчи, расстроенным таким поведением собак, согласно этикету не опережал лорда, а держался немного, на половину корпуса позади.

– Не может быть, мой друг! Последние два раза лиса уходила! Не может все время не везти! – заметил лорд, пришпорив коня. – За мной! Между холмами каменная ограда, она не перепрыгнет а, скорее всего, пойдет вдоль…

Кретчу пришлось поверить лорду на слово. Шел третий час загона, перемежающийся то лихим галопом, то долгими остановками.

Конные охотники разделились на две группы, так же, как и фоксхаунды. Одни пошли по верху оврага, разделяющего холмы, а вторые, во главе с Клиффордом и его спутником спустились вниз.

Небольшой ручей, протекавший внизу, существенной преграды собой не представлял, но скользкий глинистый склон и узкий проход в кустарнике замедлил движение красных френчей.

– Берегись! – Клиффорд, перебравшись на другую сторону, обернулся и увидел, как неосторожно поднявшегося в седле Арчибальда по лицу хлестнула крупная ветвь.

– Пустое! – Кретч даже не вытер появившуюся на рассеченном лбу кровь. Его тревожил резвый лай гончей, первой перебравшейся через ручей. Спустя несколько минут, когда они с лордом и еще несколько красных френчей, пришпоривая коней, с трудом поднимались по крутому склону, одиночный лай получил поддержку стаи, превратившись в радостный хор: фоксахаунды погнали лису.

Взобравшись наверх, охотники обратили свой взор на густую поросль вдоль поля. Там, в зарослях кустарника, перемежавшегося одиночными деревьями и валежником, мелькали белые кончики хвостов гончих.

Лай собак сменился скулящим повизгиванием, и Арчибальд не сдержался – шестое чувство подсказало ему, что собаки потеряли след и сейчас самое время прийти им на помощь.

– Куда?! – вскрикнул егерь. Вырваться вперед хозяина охоты считалось грубейшим нарушением на грани оскорбления.

– Не мешай ему, – лорд остановил егеря, уже схватившегося за горн. – Пусть наслаждается. Мы с тобой еще не один десяток загоним, а ему эта лиса дороже корвета будет.

– Как скажете, сэр… – повиновался егерь.

– Телли хо! – вскрикнул лорд и показал остальным охотникам, что можно присоединиться к его гостю.

В этот момент наперерез скачущему по пахоте коню Арчибальда, выскочила рыжая молния. На фоне желто-серой листвы её выдала белая с черным кантом кисточка хвоста. Кретч осадил гунтера, чтобы тот не растоптал лису, предпринявшую лобовую атаку. Это был единственный шанс хищницы на спасение от десятков клыков гончих.

Конь споткнулся, резко остановился, и Арчибальд, не удержавшись в седле, вылетел из него, пытаясь ухватиться за шею гунтера. Наездник, сделав кульбит, упал плашмя на землю. Благо – рыхлое поле пропиталось дождевой влагой.

Лиса неслась по полю, уходя от облавы – ее заперли на открытом пространстве с трех сторон. Подоспели те всадники, что шли по верху оврага. Гончие выбрались из зарослей и бросились врассыпную – собаки работали глазами, и каждая пыталась предугадать траекторию движения рыжего хвоста, метавшегося зигзагами между всадниками и собаками.

Арчибальд, едва справившись с помутнением сознания, попытался поднять голову, но ему удалось только перевернуться на бок. Контуры леса, алые френчи, громко лающие гончие, сбившиеся в один большой, движущийся шар, в центре которого оказалась лиса – все имело расплывчатые очертания. Горн егеря, возвестивший об окончании охоты, усилил головную боль, пульсирующую в висках.

– Арчи, вы можете встать? – Клиффорд уже спешился и подбежал к своему гостю.

Кретч, собравшись с силами, встал на ноги и снял шлем:

– Крепкий…

Клиффорд облегченно выдохнул. В один момент ему показалось, что гунтер, поднимаясь с передних ног, ударил наездника копытом.

– Ну что же! Согласно правилам, охотник, который оказался возле добычи ближе всех в тот момент, когда её взяли гончие, объявляется победителем и получает лисий хвост! – торжественно объявил Клиффорд. – Сегодня этим человеком стал наш самоотверженный и бесстрашный гость, сэр Арчибальд Кретч! А всех гостей и членов клуба я приглашаю в «Хилсборо Мэдоу», где уже накрыты столы для пиршества! И по традиции, первый тост во здравие королевы произнесет наш победитель – мой удачливый друг!

После ритуальных поздравлений, слов благодарности хозяину своры и угодий, охотники отправились каждый в свою сторону, чтобы потом, через несколько часов, при параде прибыть в имение лорда на пиршество.

– Сэр, может мне пригнать экипаж? – озабоченный состоянием гостя егерь осматривал грязную спину и окровавленный лоб Кретча.

– Не стоит, Вильям. Ведите собак домой. У нас есть достаточно времени, чтобы не спеша добраться своим ходом. Не так ли, Арчибальд?

Гость вставил ногу в стремя и решительно поднялся в седло:

– Каждый трофей имеет свою цену. Думаю, хвост обошелся мне не дорого!

Низкие тучи поплыли над уже облысевшими макушками деревьев, накрыв окрестности равномерным серым полотном цвета грубой льняной ткани. Мелкая морось – еще не дождь, но уже не опустившийся туман, освежила ноябрьский воздух, одновременно заставив пахоту источать тот приятный запах чернозема, который так любят земледельцы. Редкие крики лесных птиц перебивал своей дробью дятел, гулко и часто барабанивший клювом в сухой ствол и эхо разносило этот треск во влажном воздухе, многократно его повторяя.

Кони ступали по влажной траве бесшумно, будто обутые в войлочные сапожки и всадники двигались молча, наслаждаясь тишиной и покоем осеннего леса. Только когда охотники преодолели ручей и вышли на другую сторону оврага, Арчибальд посчитал возможным вернуться к их утреннему разговору.

– Вы не выглядите умиротворенным, Филипп! – отметил Кретч, понаблюдав некоторое время за лордом.

– А вы, как обычно, наблюдательны, друг мой… – Клиффорд заставил коня ускорить шаг и сровнялся со своим гостем. – Завтра отбываю в Лондон, в Адмиралтейство. Мой дом в вашем полном распоряжении вместе с Овертоном и винными погребами. Вам стоит отдохнуть. Дальняя дорога и сразу такая неординарная охота – это даже для вашего могучего организма слишком большая нагрузка.

– Спасибо, Филипп… Но вы меня утром заинтриговали… Расскажите же об этом документе.

– Точно. Совсем задумался… – ответил лорд. – Первым делом, благодарю за моего непутевого племянника. Черт его знает, как бы сложилась его судьба, если бы не ваша опека, мой друг…

– Не стоит благодарности.

– Стоит, стоит. Уж я-то знаю. Возможно, в минуту просветления, а может благодаря воле случая, Генри добыл ценные бумаги, имеющие отношение в том числе, и к будущему вашей компании, – с показным безразличием сказал Клиффорд.

– Вот как? Очень интересно.

– Да… Он привез отчеты о геологических исследованиях русских на Дальнем востоке.

– Но это черт знает где, причем тут можем быть мы? – удивился сэр Арчибальд.

Клиффорд пришпорил коня, заставив его перепрыгнуть невысокую каменную стену, разделявшую пастбища. Когда гость нагнал его, лорд продолжил:

– Я тщательно изучил все бумаги. Там письма, доклады, черновики, карты… Русские задумали большой проект, который может в корне изменить военную и экономическую ситуацию на тысячи миль вокруг Владивостока, а это и ваши владения тоже. Теперь интересно?

– Крайне интересно, Филипп. Обязуюсь больше не задавать глупых вопросов. Продолжайте, я весь во внимании.

– Арчи, они собрались строить железную дорогу. Они хотят соединить рельсами Москву и Владивосток.

– Хм… – Кретч задумался, пытаясь осмыслить полученную новость. – Считаете это возможным?

Теперь пришла очередь Клиффорда ухмыльнуться:

– Исходя из личного опыта, могу вас уверить: русские ленивы и медлительны, но! Когда им действительно нужно, они в состоянии напрячься настолько, что справятся практически с любой задачей. И даже, если они не будут знать путь достижения цели, то они попрут напролом. Как в этом случае.

– Боюсь даже себе представить, сколько для этого нужно золота… Это не может быть дезинформацией? – Кретч, понимая, что такое строительство железнодорожного пути, пытался оценить расстояние и умножить его на среднюю стоимость мили.

– Нет, Арчи… Я проверил. Такие планы действительно имеются.

Арчибальд Кретч снял белоснежный нашейный платок и приложил его к ране на голове, которая саднила все больше и больше. Кровотечение прекратилось, платок остался практически чистым и гость лорда вернулся к беседе:

– Восхищаюсь. Искренне.

– Русскими? – Клиффорд вскинул бровь.

– Нет. Вами, друг мой. Где у вас нет ушей и глаз?

Клиффорд перевел коня на медленный шаг, чтобы попутно успеть насладиться красотами осеннего пейзажа.

– Не преувеличивайте. От меня мало что зависит. Работает система. Механизм. И потому я спокоен. Придет на мое место другой, ничего не изменится, – Клиффорд поправил рожок, чтобы тот не выпал.

– Хорошо… – задумчиво произнес сэр Арчибальд. – Принимаем планы русских за истину. Как скоро, по вашему мнению, этот проект может быть реализован?

Лорд, ненадолго задумавшись, проводил взглядом сову, низко пролетевшую над всадниками.

– Тяжело прогнозировать. Во многом это зависит от нас. Забей все норы в округе – лису возьмем. Оставь все как есть – она всех обманет и уйдет.

– Но для этого нужно хотя бы знать, где эти норы находятся, – Кретч привык манере лорда изъясняться иносказательно и всегда ему в этом подыгрывал.

– Арчи… Давайте исходить из того, что я знаю об охоте все… Мы никогда не оставим Россию без внимания. Подобная беспечность с нашей стороны невозможна. Вы же неплохо информированы о зоне интересов Адмиралтейства?

– Безусловно, сэр Клиффорд. Считаю наши отношения образцом сотрудничества во благо короны, – выпрямив спину, официальным тоном, заметил Арчибальд.

«Ну, не только во благо короны…» – саркастично в уме заметил лорд, но на лице его никак эта мысль не отразилась.

– Было бы неплохо поддерживать этот уровень, Арчи. У меня есть некоторые идеи, реализация которых, как минимум, надолго отсрочит реализацию претензий русских на Дальний восток.

Клиффорд замолчал, заставив Кретча самому прийти к той мысли, которая от него требовалась.

– Зная область вашей деятельности, сэр Клиффорд, могу допустить, что эти идеи, как минимум, очень неординарны. Соответствует ли их оригинальность стоимости их реализации? Мне не нужны подробности. Мне нужно знать лишь ответ на два вопроса: можем ли мы с вашей помощью сделать так, чтобы эта магистраль не была построена и во сколько нам обойдутся ваши заботы?

Довольный своими дипломатическими способностями, лорд некоторое время молчал, а затем, подчеркнуто сухо огласил свой вердикт:

– Это очень сложная комбинация, требующая участия большого количества агентов, осведомителей и провокаторов. Все они люди алчные, с совестью имеют мало общего. По моим оценкам, для создания продуктивного механизма, который будет в состоянии саботировать нужные нам процессы необходимо пять тысяч фунтов.

– Почему так мало, Филипп? – удивился сэр Крэтч.

– В месяц, Арчи… В месяц. На протяжении нескольких лет.

Пришла очередь задуматься гостю лорда. Он размышлял не о том, нужно ли платить эти деньги. Он уже готовился к разговору с акционерами и продумывал аргументы, почему они должны согласиться выделять шесть, семь, а может и десять тысяч фунтов стерлингов ежемесячно на поддержание проекта, суть которого до них донести невозможно в силу его особой секретности.

– Я готов к таким расходам. Прошу вас, Филипп, в меру моей компетенции раскрыть карты и подготовить аргументацию для совета директоров. Уверен, мои компаньоны – люди здравомыслящие и в состоянии оценить уровень потерь в случае, если русским удастся проложить рельсы во Владивосток…

– За этим дело не станет, мой друг, – невозмутимо ответил лорд. – Но, прошу вас, давайте вернемся к этому вопросу по моему возвращению из Лондона. Мне ваше общество ценно тем, что я могу хоть иногда не думать о службе. Сегодня пируем в честь удачной охоты и вашего первого лисьего хвоста!

«Действительно, удачный день, удачная охота… мне достался неплохой трофей…» – подумал лорд Клиффорд, искренне улыбаясь своему гостю.

Глава XI

Шарф

– А ну, пошла! – кучер в мундире жандарма проклинал дворников, расчищавших снег на тротуарах, после чего тот непременно оказывался вдоль дороги. – Бесово отродье! Вам бы разик толкануть эту гробеняку!

Тюремная карета увязла правыми колесами в рыхлой куче снега на повороте с набережной Фонтанки в сторону Преображенской. Спустя минут пять возница в синей шинели корпуса жандармов таки сжалился над своей кобылой – хлестать ее дальше было делом бесполезным. Лошадь, пытаясь вытянуть тяжелую, обитую железом карету, беспомощно скользила подковами по мостовой, издавая храпящие, недовольные звуки.[26]

– Ну что, подсобит кто? – недовольно крикнул в сторону прохожих жандарм, слезая с козел.

Женщины неторопливо проходили мимо, с любопытством рассматривали вблизи чёрный тюремный экипаж, в мыслях соболезнуя его невольным пассажирам, а мужчины, напротив – изображали чрезвычайную занятость и ускоряли шаг, передернувшись при мысли, что зарекаться от тюрьмы и сумы не принято.

– За что ж мне проклятье такое? – бурчал рядовой, пытаясь сапогами раскидать снег перед узким колесом кареты. – Хорошо, хоть не весь этап набился…

Этим ясным морозным утром конвой получил приказ срочно отправить тюремный экипаж за единственным заключенным, которого доставили поездом из Одессы для проведения допроса в Третьем отделении. Еще перед посадкой в вагон подследственного заковали в наручники, поэтому сопровождение кареты конными жандармами начальство посчитало излишней роскошью, и гонять коней по такому лютому морозу ради единственного арестанта шестидесяти пяти лет отроду, не стали.

После нескольких попыток освободить колеса, почти по самую ось увязшие в сугробе, жандарм вспомнил о своем свистке, на протяжный и высокий звук которого из подворотни тут же выбежал грузный, усатый городовой.

– Что стряслось? Что? – полицейский тут же подскочил к задней двери кареты, которая оказалась надежно запертой.

– Ну давай, служивый, помогай… Сам не сдюжаю, – жандарм развел руками и рукоятью кнута указал на колеса.

– Раз, два… В раскачечку! – довольный своей находчивостью, возница хлестнул кобылу и расплылся в улыбке, представляя, как там, позади кареты, пыхтит от натуги городовой. Вечная конкуренция между ведомствами в этот раз закончилась в пользу жандармерии.

– Спасибо, браток! – сжалился над городовым жандарм, после чего, освободившаяся из снежной ловушки карета продолжила свой путь, до конца которого оставалось проехать буквально несколько домов.

Неспешным шагом уставшая кобыла притащила экипаж с зарешеченными маленькими окошками к высокой арке, встроенной в высокую стену, отгораживающую внутренний двор тюрьмы Третьего отделения от тротуара Пантелеймоновской улицы.

– Открывай, Сенька! – громогласный крик возничего заставил караульного выйти из своей полосатой будки и поднять шлагбаум, перекрывавший въезд во двор.

– Чё везешь, Михей? – гаркнул в ответ караульный, с трудом выговаривая слова замёрзшими губами – через несколько минут его уже должны были сменить.

– Знамо чё! Арестант мороженый! Одна штука! – зычный и грубый смех жандармов увенчал этот взрыв остроумия и тощая кобыла, поматывая ушами, потащила свои оглобли во двор.

Услышанный сквозь зарешеченные, но не застекленные окна кареты, этот диалог внушил узнику робкую надежду на скорое завершение его мучений. Промерзшие наручники скоро снимут, и прекратится это нестерпимое жжение холодного металла о растертые раны на руках.

* * *

– Горянский… Федор Дмитриевич, – дознаватель вслух зачитал титульный лист дела, прибывшего вместе с арестованным, после чего перевернул страницу. – Тэкссс… Одесса, Екатерининская, 4. Вероисповедания христианского. Служит в Императорском Новороссийском университете. Историко-филологический факультет. Преподаватель. Практикует литературную деятельность.

Тучный пожилой мужчина в сером пальто, накинутом поверх суконной рубахи, в которой его и взяли в Одессе, с силой растирал кисти своих освобожденных от наручников рук, все еще дрожа от холода.

– Пишете? – чиновник Третьей экспедиции Георгий Саввич Еремин пристально взглянул на арестованного, пытаясь зафиксировать для себя его выражение лица в тот момент, кода он говорит правду.

Литератор, изможденный пребыванием в одесском тюремном замке и долгим этапом, будто не услышал вопроса и продолжал разглядывать свои покрасневшие руки.

– Горянский! – дознаватель устало посмотрел на публициста и достал папиросу. – Курить желаете?

Впервые за последний месяц старик почувствовал себя спокойно. Бежевые стены кабинета, большие окна без решеток, такое непривычное тепло и много солнечного света.

Обстановка, в которой он волею судьбы оказался, настолько контрастировала с темно-зелеными тонами коридоров одесской тюрьмы, с ее спёртым, влажным воздухом, что на мгновение литератор ощутил облегчение:

– Буду… Мне бы еще… воды.

Еремин потрудился встать, чтобы наполнить водой из графина стеклянный стакан.

Выпив за несколько больших и жадных глотков всю воду, Горянский, с трудом преодолев боль в суставах, прикурил от спички, которую ему поднес дознаватель.

– Где я? – спросил пожилой мужчина, осмотревшись по сторонам.

– В Третьем отделении, в Петербурге, – затушив спичку, ответил Еремин.

Лузгин утром передал ему ключ и посоветовал воспользоваться своим кабинетом на втором этаже, окна которого выходили на юго-запад, на набережную Фонтанки, от чего во второй половине дня натертый до блеска паркетный пол щедро заливался солнечным светом. Сам же адъютант пообещал спешно закончить свои дела в Кронштадте и прибыть как можно скорее для участия в допросе.

– Зачем меня сюда привезли? – пробормотал Горянский. – Неужели нельзя был повесить меня дома?

– Не будьте таким пессимистом, Федор Дмитриевич. Обвинение серьезное, да… но! Многое зависит от вашего поведения, от вашей искренности и чистосердечности, – Еремин тоже закурил, после чего сел за стол и принялся изучать папку с делом арестованного. – Так вы пишете?

– Уже нет. Теперь не знаю даже, смогу ли держать перо, – Горянский продемонстрировал свои дрожащие руки с неестественно согнутыми от переохлаждения пальцами.

– Тэксс… – Еремин часто барабанил пальцами по крышке стола, будто примеряясь, с какой стороны подступиться к филологу. – Императорский университет… Императорский, понимаете, Федор Дмитриевич. Как же вас так угораздило…

Горянский, докурив папиросу, затушил ее о край пепельницы и принял смиренную позу, положив руки на колени. Из первого своего тюремного опыта в Одессе он извлек важный урок – с этими людьми о чем-то спорить, и уж тем более, что-то доказывать – дело совершенно неблагодарное. Его все равно не поймут.

«Скрытный. На вопросы отвечает неохотно. Склонен к нервическим припадкам» – эту пометку, сделанную на второй странице аккуратным почерком какого-то полицейского чина из Одессы, Георгий Саввич зачитывать вслух не стал, но принял информацию к сведению.

– За что арестованы? – дознаватель неожиданно громко закричал, да так, что филолог вздрогнул.

– Там же все детально написано, господин жандарм… – Горянский, сохраняя остатки душевного равновесия, снял коричневый шерстяной шарф, который ему в последний момент успела накинуть на шею супруга.

Еремин встал, обошел стол и наклонился к арестованному так близко, что кожей почувствовал его тревожное дыхание:

– Мы не жандармы. Запомните, профессор, или как там вас… Мы – не жандармы. Вам бы лучше не запираться. Каторга покажется вам манной небесной по сравнению с тем, что я вам могу устроить в карцере.

Отведя голову назад, Горянский, чтобы не видеть злобного прищура дознавателя, закрыл глаза.

– Императорский университет! – продолжал кричать Еремин, вернувшись на место. – И ты, старый, плешивый писака, решил собрать деньги для организации покушения на императора?!

Открыв глаза, филолог продолжал смотреть прямо перед собой. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.

– Вы знаете, господин дознаватель… Этот вопрос мне задавали уже ровно одну тысячу раз. Мне нечего добавить к сказанному, – громко и четко доложил старик.

Еремину слышать одесский диалект арестованного было крайне непривычно, и он усмотрел в этой фразе издевательский тон.

– Сгною! Заживо сгною! – Георгий Саввич снова ударил кулаком по столу.

– Что здесь происходит? – через секунду после того, как чайная ложка на столе, за которым сидел Еремин, подпрыгнула в стакане от удара по столу, открылась дверь, и Лузгин, на ходу снимающий пальто, окатил своего коллегу ледяным взглядом.

– Как вы быстро управились, Леонид Павлович! – Еремин поразительно изменился в лице и этот факт не ускользнул от внимания арестованного.

Адъютант повесил верхнюю одежду в шкаф, после чего с нотой раздражения обратился к коллеге:

– Позволите?

Еремин быстро поднялся со стула и передислоцировался ближе к дивану, чтобы уступить место хозяину кабинета и громко доложить:

– Арестованный Горянский. Федор Дмитриевич. Лингвист. Этапирован из Одессы.

– Не лингвист. Я филолог. Эта наука гораздо шире, – без стеснения поправил подследственный.

В интонации Еремина сквозила некоторая нота смущения. Этого этапа они с Лузгиным ждали уже который день, причем, ему, Еремину, в тактике дознания была отведена роль второстепенная. Лузгин составил перечень вопросов, детально пояснил начинающему дознавателю, как они будут выводить подозреваемого на чистую воду, и почему не следует давить на одесского интеллигента.

Отправившись в Кронштадт, к Завадскому, Леонид Павлович обратил внимание на застрявшую в снегу тюремную карету, долгое время колебался, и всё-таки приказал кучеру с половины пути возвращаться назад в отделение. Интуиция не подвела адъютанта. Это была та самая карета, которую они ждали.

– Еремин… – Леонид Павлович подвинул в его сторону чернильницу и письменный прибор. – Будете вести протокол.

Разительная перемена в поведении молодого дознавателя удивила и несколько даже обрадовала Горянского, да и человек в желтой перчатке вел себя совершенно иначе.

– Лузгин. Леонид Павлович, – представился адъютант, что вообще для арестованного стало полной неожиданностью. Те полицейские и жандармские чины, в руки которых ему довелось попасть в Одессе, такой манеры не имели. – Мне нужно в деталях исследовать обстоятельства вашего дела.

– Да, да… Я уже понял… Вы тут главный… – смиренно сказал филолог, поправляя аккуратно сложенный на коленях шарф.

– Георгий Саввич… – Лузгин, перелистывая страницы дела, не отрывался от текста.

– Да, Леонид Павлович, – Еремин изобразил на лице полное внимание.

– Будьте так добры… – Лузгин перевернул следующую страницу. – Принесите чайку.

Еремин молча положил перо и направился к двери, где вынужден был удивленно обернуться, услышав вслед еще одну фразу:

– Три стакана, пожалуйста. И сахару не жалейте. Вы вприкуску чай пьете?

Такое же удивление испытал Горянский, когда не сразу понял, что этот вопрос был адресован ему.

* * *

– Вы себе не представляете, господин дознаватель, с чем имеете дело…

Ближе к ночи филолог, которого Лузгин отпоил чаем и накормил кровяной колбасой, принесенной Ереминым из лавки неподалеку, уже не только пришел в себя, но и вел дискуссию, изменив своему правилу. В Лузгине он впервые за долгое время нашел достойного собеседника.

– Просветите может быть?

– Да, я поддался мгновенной и необоснованной слабости. Пошел, как слепая лошадь, на поводу у моды, если хотите… Так себя ведут безусые юнцы…

Лузгин делал вид, что читает протоколы допросов арестованного и постоянно кивал ему в ответ, чтобы не прервать этот порыв откровения.

– Я ведь работаю с этими юнцами. Я ежедневно слышу, чем они живут, какие мысли бродят в их головах. Да разве столько студенты? А журналисты? Адвокатура?

Адъютант поднял голову и оторвал взгляд от папки, в которой он нашел ответы на многие свои вопросы.

– Неужели цареубийство разрешит все вопросы этой публики?

– Такое есть мнение, да… Двадцать четыре года! Четверть века! Четверть века для страны потеряны! – филолог для себя решил, что если обозначит мотивы своего поступка, то это в какой-то части облегчит его участь.

– Уж так и потеряны… – Лузгин пытался побороть в себе усталость, а одессит только вошел в раж. – Одно то, что крестьяне свободу получили…

– И что же, что? Сколько поместий разорилось? – парировал Горянский.

– Вы бы сделали иначе?

Арестованный задумался, перебирая руками шарф:

– Освободил бы. Но и разорений тоже не допустил. Хорошо… Если такая свобода – благо, то почему то там, то здесь бунтуют крестьяне? Царь не ищет ответов. Он назначает генерал-губернаторов, верных ему до корней волос. А что делают те? Только давление, только жесткое давление. Выслужиться. Всех к ногтю. Тут же доложить и искать милости. Как же вы не видите?

Лузгин двумя пальцами прижал внутренние уголки глаз – у него неожиданно случился приступ головной боли. Конечно, слова арестованного филолога для адъютанта новостью не являлись. Что уж тут говорить, если крамольные слова в адрес императора звучали даже из уст некоторых героев турецкой войны.

Найти заговорщиков, готовых к отчаянному действию в такой густой заварке из недовольства, сатиры и роптания сейчас представлялось капитану второго ранга затеей малоперспективной. Ну, попался этот странный, немного наивный в своей романтичности литератор на организации подписки на сбор денег для покушения. Таких литераторов, действительно, много. Стало модно не только критиковать царя, но и призывать к возмущению, к протесту. А что же Третье отделение? Этим вопросом Лузгин задавался каждый день. На всю Россию – семьдесят шесть чиновников, погрязших в бумагах, рапортах и доносах.

– Допустим, что ваш план удачно свершился. Подчеркиваю – допустим. Каков будет ваш следующий шаг? – взгляд Лузгина выражал искреннее любопытство.

Филолог принял расслабленную позу, глядя в потолок и после глубокого вдоха ответил:

– А я не знаю. Для этого есть светлые умы, которые знают, как поступить. На своем месте я сделал все, что мог.

– Федор Дмитриевич… А вас не посещали опасения, что неуправляемая империя может просто погибнуть под собственным весом? – если бы Лузгин понимал, каковы конечные цели заговорщиков, то можно было бы развить еще одну ветку расследования – от обратного, в поиске тех, кому это нужно.

– Посещали. Но, разве такого рода потрясения не есть фундамент для прогресса? Посмотрите… Уж скоро сто лет стукнет, как Бастилия пала. И какой рывок сделала Франция! Какое развитие искусств, наук, какое вдохновение!

Еремин усердно скрипел пером, конспектируя речи Горянского, и записи эти уже никак не представляли собой протокол, скорее – интервью прогрессивного интеллигента.

– А как же армия? Как быть с внешними врагами? – капитан, мысливший всегда категориями логическими, стройно укладывая причинно-следственные связи в цепь событий, недоумевал, насколько далек профессор от реальности и вместе с тем, насколько он увлечен своей идеей.

– Боже мой! Как же вы слепы! – всплеснул руками Горянский. – Поезд пошел под откос? Его взорвали! Думаете, здесь без них не обошлось?

Очевидный оптимизм филолога доставил адъютанту некоторое разочарование. Профессору грозит если не виселица, то каторга, а он с таким умилением восторгается случившимся.

– Внешние враги перестанут быть врагами, как только увидят, что Россия стала на правильные рельсы реформ. Зачем им на нас нападать, если мы не будем представлять угрозы? И будет мир, будет развитие, будет хлеб для всех! – эмоционально продолжил филолог.

– А зачем им сильная Россия? – Лузгин поймал себя на мысли, что военный и интеллигент никогда не придут к общему знаменателю.

– А за тем, что когда мы выйдем из своего дремучего леса, мы сможем стать им не только друзьями, но и компаньонами! Как много нужно сделать, и сколько лет нам понадобится, чтобы сделать это самим…

Через минуту обдумывания услышанного, Лузгин решил этот бессмысленный спор прекращать. В конце концов, задача перед ним стоит предельно понятная и простая – докопаться до истины, найти тайных заговорщиков.

– М-да… очевидно, что существует общественное недовольство, и оно принимает агрессивные формы, если такие люди как вы, Федор Дмитриевич, решаются на подобные действия. Отставим в сторону утопические идеи и вернемся к нашему делу…

Еремин достал чистый лист бумаги, приготовившись заполнять протокол по форме.

– Из ваших показаний следует, что по организованной вами подписке на сбор денег удалось собрать полторы тысячи рублей. Я не ошибаюсь? – Лузгин извлек из папки исписанный лист и отложил его в сторону.

Филолог тут же сник. Адъютант слишком резко вернул его в реальность.

– Федор Дмитриевич… Вы производите впечатление человека не только образованного, но и здравомыслящего. Давайте взвесим ваши шансы на оправдательный приговор.

Во взгляде профессора появилась надежда.

– Их нет… – Лузгин взглянул на арестованного с сочувствием. – Если только мы не представим дело следующим образом…

Еремин перестал записывать, понимая, что сейчас беседа проходит в неофициальной манере.

– Моё предложение состоит в следующем… – Лузгин достал папиросу и неспешно закурил. – Сейчас вы искренне и подробно рассказываете мне, кому, с чьей подачи вы передали деньги.

Горянский слушал каждое слово капитана. Впервые ему поступило предложение не выбрать способ своей гибели, а получить свободу.

– Мы проверяем ваши показания…

Казалось, сердце филолога сейчас разорвется, настолько красным стало его испещренное старческими морщинами лицо.

– И если окажется, что вы были со мной честны, если окажется, что ваши слова – правда и я найду этих мерзавцев, то мы с Георгием Саввичем…

Лузгин красноречиво взглянул на коллегу, который смиренно кивнул в ответ, совершенно не понимая, что сейчас скажет капитан.

– Мы с Георгием Саввичем попытаемся обставить дело так, будто вы были агентом Третьего отделения в Одессе.

Горянский шарфом промокнул выступившую на лбу испарину:

– А как же я потом вернусь? Это же… Как я людям буду в глаза смотреть…

– В противном случае вы не вернетесь домой никогда. Учитывая ваш почтенный возраст и состояние здоровья… Думаю, любой приговор можно будет считать смертельным.

Профессор, зажав руки между колен, стал покачиваться вперед-назад, не веря в свою удачу. Руки его задрожали, как днем, когда Еремин предложил ему первую папиросу.

Ему предстояло выбрать, куда вернуться. Можно остаться при своих взглядах и с триумфом отправиться в сырую камеру, набитую разным несчастным людом, где из-за спертости воздуха приходилось дышать часто и глубоко, будто только вынырнул из воды. А если согласиться? И почему это будет считаться предательством? Предательством кого или чего? Тогда с опущенной головой придется идти домой на Екатерининскую, потом быстро, чтобы на широкой лестнице с кованными перилами не повстречать соседей, подняться на третий этаж и… Пить чай. Пить его с сахаром, глядя в окно. Все остальное – муки совести, план действий, коллеги на кафедре, это все потом. Сначала – чай и сахар.

– Вы знаете… вы знаете… вы наверно правы… Мне вас Бог послал… Я скажу, я все скажу…

Капитан налил в стакан воду, не исключая, что она может срочно понадобиться, настолько взволнованным выглядел филолог.

– Дама… Замечательная, красивая дама… Это она… Деньги нужно было передать дворнику…

Горянский схватился за сердце и согнулся вперед со стонущим звуком.

– Доктора! Срочно доктора! – крикнул Лузгин, открыв дверь в коридор.

– Нельзя было… Следовало дать ему отдохнуть, – расстроено заметил Лузгин после того, как врач привел арестанта в чувство нашатырем и запретил ему пребывать в волнительных чувствах, пока не успокоится ритм сердца.

Допрос был отложен до завтра. Караулу внутренней тюрьмы было поручено изыскать для вновь прибывшего арестанта еще один соломенный тюфяк. Еремин, глядя на часы, решил, что отчет о следствии для генерала составит дома, на что капитан справедливо заметил – Дрентельн на месте, и даже более того, принимает доклады от сыщиков и им стоит поторопиться, чтобы успеть выспаться.

С рассветом, когда Лузгин прибыл на набережную Фонтанки для продолжения следствия, бледный Еремин встретил его внизу, в парадном, и сообщил, что ночью филолог, помещенный для успокоения сердца в одиночную камеру, покончил жизнь самоубийством. Повесился на коричневом шарфе…

Глава XII

Букет

Как только ландо с откинутым верхом приблизилось к ступеням, что ведут к колоннаде театра, томившаяся в ожидании публика облегченно вздохнула.

Дамы первым делом с пристрастием изучили гардероб статной пассажирки – лаконичный фасон темно-синей, почти черной шляпки с белым пушистым пером слева, бархатное пальто, отороченное соболиным мехом, и в тон ему выполненное манто вызвали восхищение у всех без исключения.

–Я точно знаю, что этот фасон шляпки сейчас в Лондоне необычайно популярен… – шептала своей спутнице дама в летах.

– А шпилька какая… В жемчугах… – отвечала ей подруга.

– Браво!!! Браво! – оживился хор поклонников мужскими и юношескими голосами.

Конечно, мадемуазель Бриджид из соображений здравого смысла могла воспользоваться для этой поездки крытым экипажем – снег грозил сорваться с низких свинцовых туч в любой момент, но тогда пришлось бы принести в жертву эффектное появление у театра. В свой день рождения звезда итальянской оперы позволить себе такой промах не могла, тем более, Джованни с посыльным сообщил о нескольких десятках почитателей её таланта, мерзнущих на улице уже больше часа.

– Примите наши сердечные, наши искренние и многочисленные поздравления! – самый пронырливый поклонник в потертом цилиндре, из-под которого темной полоской вниз устремились к помятому воротничку жидкие бакенбарды, бесцеремонно отодвинул плечом своих конкурентов и первым подал руку певице, чтобы помочь ей выйти из экипажа.

– Шарман… – Бриджид, томно опустив веки, насладилась запахом нежных цветов, полученных от решительного поклонника, после чего медленно и снисходительно подала ему руку в перчатке из кожи тончайшей выделки.

Молодой человек, не веря в свое счастье, элегантно сделал шаг назад, чтобы позволить своему кумиру спуститься на землю и оказаться рядом с ним, после чего припал к тонким пальцам и не отрывался от пропитанной дорогим ароматом перчатки до тех пор, пока не был оттеснен другими почитателями таланта оперной звезды.

– La mia stella! – Джованни, в спешке накидывая пальто, мчался вниз по ступеням. Он так захлопотался, что пропустил момент появления примы. – Позвольте! Позвольте, господа![27]

Прорваться сквозь плотную толпу обожателей импресарио смог не с первой попытки. Никто из приветствующих именинницу театралов не собирался пропускать вперед тучного, немного неуклюжего мужчину, появившегося позже всех. Итальянцу пришлось употребить весь свой южный темперамент, подкрепив его на родном языке потоком слов далеко не театрального содержания. Только после того, как Бриджид привстала на носочки и призывно помахала ему рукой, публика расступилась, и Джованни добрался до цели.

– Дорогой мой Джованни, – проворковала на итальянском Бриджид, улыбаясь очередной волне обожателей, одаривавших ее букетами и подарками в маленьких коробочках. – Следующий раз, если ты оставишь меня наедине с этой ордой, я за кулисами тебя растерзаю!

Добродушный толстяк, получая в руки каждый следующий букет, изобразил радость вселенского масштаба и ответил, не поворачивая головы:

– Неблагодарная стерва… Если ты меня растерзаешь, то кто же будет тебе хвосты заносить? Ты опоздала на час! И еще я уверен, что при таком твоем поведении следующего раза не будет…

– Спасибо, спасибо любимые мои! Это бесценно! – Бриджид не уставала передавать Джованни букеты.

– Друзья мои, мадам ожидают в театре! Прошу вас, отпустите нашу Кармен! – Джованни едва не потерял равновесие, но удержался, не уронив ни один из букетов. – Давайте дадим нашей любимице возможность подготовиться к вечернему представлению!

Получив обильную порцию комплиментов от последних в очереди почитателей её таланта, Бриджид раскланялась и, раздавая воздушные поцелуи в обществе Джованни скрылась за высокими дверями театра.

Завидев скопление людей, капитан второго ранга Лузгин велел кучеру остановиться. Корзина отборных белых роз, заботливо упакованная в громадную коробку, стояла на узком сидении кареты, и при каждом ее движении пытаясь свалиться на пол. Цветы предназначались солистке оперы, и вручить их капитан должен был от имени Великого князя Константина,

Среди пестрого скопления театралов Лузгин узнал оперную приму по белому перу на шляпке. Именно вокруг него толпились люди, именно оно было центром этого импровизированного собрания. Спустя некоторое время перо постепенно начало продвигаться ко входу в театр, сопровождаемое поредевшей толпой. И только Бриджид исчезла из их поля зрения, все страждущие, удовлетворенные тем, что прикоснулись к предмету своего обожания, неспешно беседуя, потянулись в разные стороны, освободив место для кареты адъютанта.

Театр без зрителей, это место странное, пустынное и немного сумрачное. Голубые дорожки, широкими полосами проложенные по блестящему от мастики паркету, бесцеремонно накрыты серым помятым полотном. Потушенные газовые рожки с их витиеватыми медными виноградными гроздьями в полутьме фойе совершенно не заметны на фоне белоснежной лепнины на стенах. Даже идеально чистые зеркала, каждый вечер видавшие перед собой изысканный гардероб первых красавиц Петербурга, и те тускнеют в отсутствие света.

Сегодня был не такой день. В честь именинницы Джованни распорядился свернуть полотна, поставить вдоль дорожек массивные напольные подсвечники высотой с человеческий рост и украсить путь примадонны в театр вазонами с красными гвоздиками. Вся труппа встречала ее в фойе, и как только открылась дверь, аплодисменты эхом отразились от потолка и высоких стен.

Это было похоже на торжественный вход правительницы в свои владения. В колыхающемся пламени десятков свечей её встречали римские патриции в белоснежных туниках с лавровыми венками на головах, облаченные в праздничные греческие одежды женщины с оливковыми ветвями в руках, и два арапа в парчовых жилетах и широченных алых штанах. В ход пошло все содержимое костюмерной, и никто особо не заботился о сюжетном соответствии или исторической правдивости.

Все это действо вызвало у Бриджид море эмоций. Все, что она смогла сделать, это прикрыть лицо руками, сдерживая наплыв чувства благодарности, и подкатывающие слезы.

Один из арапов, бесшумно подкравшихся сзади с опахалами из павлиньих перьев, учтиво кашлянул, обратив на себя внимание. На фоне черного грима неестественно розовые губы и голубые глаза выдавали в нем одного из актеров второго плана. Бриджид восхитилась так искренне и по-детски, что чернокожие слуги с трудом смогли сдержать улыбку. Они лишь взглядом показали ей, что нужно двигаться прямо по дорожке. Тут же подскочил актер в лакейской ливрее и услужливо помог имениннице снять верхнюю одежду и тут же накинул на нее королевскую мантию в цвет ее платья.

– Ах, да… Мои верные подданные! – Бриджид вошла в роль и стала подыгрывать своей труппе. – Нет большего счастья, чем видеть вас всех в добром здравии! В честь праздника все приглашены на торжество в нашем узком кругу, которое состоится здесь же, в театре, после того, как последний зритель покинет этот храм искусства, – прима сделала рукой картинный жест, – полный наслаждения от нашего с вами сегодняшнего спектакля!

По мере продвижения к трону, установленному в конце дорожки, Бриджид отвечала на каждый поклон, позволяя мужчинам приложиться к руке.

– Займи же подобающее тебе место, примадонна! – громко воскликнул Джованни, широким жестом указав на трон. – И прими же наши скромные дары!

Арапы заняли места по обе стороны царского трона, увенчанного каким-то гербом из папье-маше и все «подданные», после того, как Бриджид эффектно расправила складки платья, по очереди возложили к ее ногам множество картонных коробочек разного размера, перевязанных яркими лентами.

– Многая лета, многая, многая лета! – хор, состоявший из римлян, гречанок и двух арапов с лакеем, запел русскую здравицу, после чего Бриджид совершенно не смогла справиться с чувствами и позволила слезе сорваться на пурпурное платье.

Именно в таком трогательном виде и застал именинницу Лузгин, справедливо посчитавший нужным немного задержаться на улице. Перед ним была расстелена дорожка, ведущая к трону и после хлопка входной двери вся труппа, обернувшись, расступилась, чтобы дать дорогу офицеру в парадной форме с громадной корзиной роз.

– Белиссимо… – Джованни умиленно наклонил голову и сделал такой театральный вздох, будто стал свидетелем сцены признания в четвертом действии «Кармен».

Не делая паузы, адъютант четким военным шагом проследовал к трону, на котором восседала Бриджид. Конечно, заходя в театр, он не имел представления, что станет частью представления, но, раз уж так совпало, следовало держать марку.

В ответ на вопросительный взгляд примы Джованни удивленно развел руками, дав ей понять, что такое триумфальное появление Лузгина частью сценария не является.

– От имени! И по поручению! – Лузгин выдержал паузу. – Великого князя Константина Николаевича, имею честь вручить вам эти прекрасные розы!

Корзина, содержавшая не один десяток благоухающих бутонов, встала у ног Бриджид, лицо которой едва тронула улыбка. Такой знак внимания, да еще и при всей труппе! Воистину, сегодня ее день.

Певица, легонько приподняв подол своего платья, посмотрела вниз, выразив желание спуститься на землю, в чем ей тут же помогли услужливые арапы.

– Единственное, о чем я жалею, капитан, так это о том, что вы сейчас меня покинете… – почти прошептала Бриджид, подавая адъютанту руку.

– Ну что Вы, я не настолько дурно воспитан, мадемуазель… Тем более, что я поручение Великого князя не выполнил до конца…

Бриджид, развернувшись лицом к труппе, благодарно поклонилась коллегам за этот праздник и, одаривая их воздушными поцелуями, напомнила:

– Сегодня после спектакля, мои дорогие, всех жду! Всех без исключения!

– Наша бесподобная прима вынуждена откланяться! – Джованни по праву конферансье поставил точку в поздравительной церемонии, и вся приветственная процессия удалилась так красиво и синхронно, будто они репетировали не одну неделю.

– Ну же… Вы собираетесь выполнить поручение вашего патрона? – проворковала Бриджид в сторону Лузгина, улыбнувшись так, как это делает женщина, задумавшая коварную интригу. После этого она без тени смущения ухватила адъютанта под локоть и увлекла его за собой. Джованни, раздавший все указания, присоединился к паре уже на лестнице.

– Слушай меня, старый подхалим… – эта фраза на сицилийском диалекте слетела с губ звезды в адрес идущего позади директора труппы. – Я не должна его упустить. У нас есть шампанское?

Джованни лишь утвердительно кивнул, немного отстав на лестнице.

В знакомой гримерной Лузгин отметил для себя некоторые изменения. Будуар переехал к другой стене, чтобы свет из окна падал слева, платяной шкаф увеличился в размерах еще на одну секцию и господствующее положение теперь занимал обитый желтым шелком диван.

– У вас хороший вкус, – констатировал Лузгин, разглядывая орнамент из нитей плюща на резной спинке, – угадывается почерк Карла Росси.

– Да, скупость Джованни спасовала перед моей настойчивостью, – сказала Бриджид, скидывая с себя мантию. – Уровень моих поклонников не подразумевает здесь лавок из струганных досок.

Певица подошла к любимому зеркалу, перед которым она обычно накладывала грим и, опершись одной рукой на столик, принялась поправлять примятую шляпкой прическу. Лузгин не смог отвести взгляд от точеного изгиба её тонкой талии, подчеркнутой изящным покроем платья и вызывающей, нескромной позы.

– Ну что же вы медлите, Лео? Выполняйте же поручение Великого князя… – Бриджид, ощутив на себе взгляд адъютанта, боковым зрением заметила, что он замешкался, разглядывая прелести её фигуры.

– Да, да… – капитан второго ранга будто очнулся, приподнял для торжественности подбородок, после чего извлек из кармана небольшую чёрную бархатную коробочку. – Его Высочество велел предать своё восхищение вашей красотой и талантом, и вручить от его имени сей скромный презент.

Бриджид, будто маленькая девочка, хлопая в ладоши, подскочила к адъютанту и выхватила коробочку. Открыв её, прима издала восторженный возглас:

– Какая прелесть!

Кружась так, что подол её платья стал похож на колокол, Бриджид в два оборота оказалась опять возле зеркала и приложила к своему напудренному декольте небольшой кулон – жемчужину, обрамленную золотым окладом.

– Не поможете? – певица никак не могла застегнуть сзади на шее миниатюрный замок.

Первое же прикосновение адъютанта к её шее вызвало волну дрожи, сдержать которую темпераментная итальянка не смогла. Или не захотела.

– Больше великий князь ничего не просил передать? – Бриджид слегка повернула голову в сторону стоявшего сзади капитана, но в этот момент скрипнули петли входной двери.

– О, простите… – Джованни без стука вошел в гримерную комнату, держа впереди себя поднос с открытой бутылкой шампанского «Louis Roederer» и тремя бокалами на высокой ножке.

Не подавая ни единого признака смущения, Бриджид поправила цепочку на шее, и будто невзначай коснулась руки адъютанта. Джованни предусмотрительно наклонился над маленьким столиком, чтобы не быть свидетелем этой сцены и принялся разливать шампанское в бокалы.

С трудом укротив пену, импресарио виновато улыбнулся:

– Работа официанта не для меня, это давно подмечено. Господин адъютант, прошу вас, по праву гостя, произнесите тост!

Лузгин выбрал ближайший к себе бокал, взялся за ножку и рассмотрел благородный напиток на свет:

– Ваш талант, мадемуазель Бриджид, подобен вот этим пузырькам воздуха. Он искристый и живой, колючий и дорогой. Я уверен, что театральные Боги не зря подняли вас на этот Олимп, поставили рядом с собой. Такой дар получают только избранные. У шампанского единственный недостаток: оно быстро выветривается, превращаясь в обычное сухое вино. Так пусть доля эта не коснется вас, дорогая Бриджид. Ваш голос волшебен, ваш образ незабываем. Пусть аплодисменты благодарных поклонников не умолкают…

Хрусталь оказался очень звонким. Бокалы Джованни принес самые дорогие, предназначенные для гостей исключительных, потому и задержался.

Сделав для приличия небольшой глоток, Бриджид благодарно кивнула своему гостю. Джованни, испытывающий с давних пор слабость к игристому вину, против сяких правил приличия осушил бокал в несколько глотков и, удовлетворенно выдохнув, поставил бокал мимо стола.

Лузгин слышал такую версию, что качество хрусталя можно определить по величине осколков. Если это так, то бокал оказался действительно очень дорогим – мелкая крошка разлетелась в стороны, оставив на месте падения лишь часть его ножки.

– Как у вас говорят? – Бриджид щелкнула пальцами, пытаясь вспомнить поговорку.

– На счастье. Так говорят. О разбитой посуде жалеть не принято, – ответил Лузгин, раздумывавший о том, как правильно ретироваться так, чтобы не обидеть именинницу. Ситуация разворачивалась не в ту сторону, которую он планировал.

Чертыхаясь и размахивая руками, Джованни, трижды извинился, и мелкими шажками, переступая через осколки на носках, двинулся в сторону двери. От внимания адъютанта не ускользнул тот факт, что импресарио, опершись на пристенный столик, подхватил с собой картонную табличку с надписью «не беспокоить».

– Он неисправим, этот сицилиец… – улыбнулась Бриджид, отпивая из бокала. – Но, за что я его люблю, так это за талант организатора. Не знаю, как он это делает, но у него везде есть знакомства. Джованни какой-то вездесущий!

Адъютант ухмыльнулся и поставил бокал на столик, но певица сразу же запротестовала:

– Нет, нет… Нагреется, что вы! Наполняйте бокалы! Здесь ведь нет больше мужчин!

Лузгин взял в руки прохладную бутылку и осмотрел ее с нескрываемым любопытством:

– Редкий сорт. И очень дорогой. Такие я видел только при дворе.

– Вы наблюдательны, адъютант, – певица, не вставая с дивана, протянула в его сторону руку с пустым бокалом. – Именно оттуда. Ваш шеф одарил после премьеры. Говорят, был в восхищении…

Зная стоимость одной бутылки и тот факт, что она была придумана специально для императорского стола, адъютант сделал для себя вывод, что Великий князь, с юношества славившийся если не легкомысленностью, то романтичностью в отношении к дамам, опять на старости лет дал сердечную слабину. Вместе с тем, упрекнуть его тоже было не в чем. Все знаки внимания младший брат императора оказывал солистке итальянской оперы исключительно через своего адъютанта, что не противоречило правилам этикета. Даже на покровительство не тянуло.

Разлив шампанское, Лузгин предпочел не садиться рядом со звездой оперной сцены, а расположиться в кресле напротив, обитом таким же желтым в крупный светлый горох шелком.

– С первого момента нашего знакомства я заинтригован, мадемуазель Бриджид…

– Оставьте, Лео ваши формальности. Мне кажется, мы давно можем считать друг друга друзьями.

– Да… по какой причине вы так искусно владеете русским? Этот легкий акцент делает вас настолько загадочной…

– Не делаю из этого секрета. Мой отец русский. И дома, на Сицилии, мы часто разговаривали на русском. Маме, конечно, это далось с трудом, и поначалу она злилась, но потом все вошло в привычку.

– Дивная история, – заметил адъютант. – Как же вашего папиньку занесло в такие далекие края?

– Все просто. Купцом он был. Вроде разорился. А на Сицилии скрылся от кредиторов. Потом любовь. До сумасшествия, как это у нас положено. Мой сицилийский дед по матери даже пытался угрожать моему отцу, но тот не сдался. Я по батюшке Евгеньевна. Бриджид Евгеньевна. А если еще точнее, Бричитта. Так что не удивляйтесь…

Попивая шаманское, Бриджид покачивала ногой, выказывая некоторое нетерпение, и это бросилось Лузгину в глаза.

– А какими судьбами вас занесло сюда, в наши холодные края? Мне тяжело представить, что нужно пообещать человеку, чтобы он променял солнце южной Италии на Петербуржские тучи… – спросил адъютант, расстегнув верхнюю пуговицу своего мундира.

– О, Лео… Судя по всему, вы не знаете, что такое бедность. Это такое тягучее чувство, которое преследует из поколения в поколение людей, не способных попрощаться со своими личными камнями.

– Камнями? – удивился Лузгин.

– Да, камнями… Из которых сложена ваша лачуга. Пусть их несколько десятков, но они твои. Таков был мой отец. Вот его такая жизнь устроила. А меня – нет. Я никого не спрашивала. Сбежала в Рим, а там оказалось, что папины гены наградили меня и слухом, и голосом… Если бы вы знали, Лео, как он пел… особенно, когда граппа созреет.

– Вы говорите об отце, будто…

– Опять эти формальности, Лео. Давайте уже на «ты». Сколько можно делать вид, что моё присутствие не будоражит твое воображение… Да, отец скончался и я даже не знаю, где он похоронен, – Бриджид опять протянула руку с бокалом и её требование шампанского было тут же удовлетворено.

– Я не перестаю удивляться превратностям судьбы. До сих пор я был уверен, что по миру носит только моряков, купцов и аферистов, однако, я был не прав, – адъютант опять присел в кресле напротив, заставив Бриджид недовольно поморщиться. – Вы же здесь не совсем на гастролях. У Джованни, как я знаю, большие планы, не так ли?

Итальянка, слегка захмелевшая от шампанского, расправила воланы своего платья, немного приспустив один из рукавов.

– Вы все больше об опере, Лео… Давайте, я разом отвечу на ваши вопросы и мы вспомним о том, что сегодня мой день, я хочу праздника! Проныра Джованни заручился поддержкой Великого князя. Вы же понимаете, что труппа не смогла бы прибыть сюда на все готовое без протекции. Гастроли в русской провинции нас не прокормили бы, а что уж говорить о нашем директоре. Он понимает толк в своей работе и очень, очень любит деньги! – Бриджид взяла бокал и допила его, не дожидаясь, пока адъютант скажет тост. – Прежде, чем привезти нас в Петербург, Джованни потрудился… разыскал нужных людей… Особенно помогла княгиня Долгорукова. Она замолвила словечко за нас перед Великим князем. Кстати, вы бы… Ты бы присел поближе, Лео…

Адъютант находился на перепутье. С одной стороны, откровения солистки оперы были ему нужны для понимания тех интриг, о которых он не мог знать, но с другой стороны, эти знания точно в нынешней ситуации имеют свою цену. А он не мог её заплатить.

Не дождавшись ответа, Бриджид сама встала, и в один момент капитану показалось, что перед ним разворачивается сцена соблазнения из оперы Бизе, за тем исключением, что на Кармен надета не красная длинная юбка, а пурпурное платье. Бриджид так взмахнула подолом, что сбила со столика свой бокал, и теперь весь пол был усеян стеклом. Те три шага, что нужно было сделать до кресла, итальянка проделала медленно, страстно, словно акула, танцующая в воде вокруг своей будущей жертвы. Стекло под её каблуками хрустело, нещадно царапая дорогой паркет, но Бриджид до этого не было никакого дела. Для себя она решила, что пора брать в свои руки то, чего она хочет.

– Нельзя! Нельзя я говорю! Figlio di puttana! Здесь я главный! – высокий голос директора труппы за дверью смешался с глухим звуком подсвечника, упавшего в коридоре на ковровую дорожку.[28]

Дверь открылась настолько резко, что ручка её хрустнула.

– И что я вижу? Я так и думал! – молодой морской офицер в чине лейтенанта с букетом, пострадавшем в схватке с Джованни, хозяйским взглядом окинул гримерную комнату.

– Какая же я неловкая… – Бриджид, поправляя платье, сделала два шага назад, к дивану, а Лузгин в полумраке вглядывался в лицо этого нежданного гостя, пытаясь уловить знакомые черты.

– Алексей, как понимать ваше экспрессивное появление? – итальянка, пытаясь сохранить равновесие и стройность речи, предпочла присесть на диван.

Лейтенант, недолго думая, подошел к ней вплотную и бросил букет рядом на пол:

– Я так и знал… Меня предупреждали, что ты меня используешь! Мне говорили, что страсть твоя – всего лишь представление!

– Mamma mia… – отряхивая пыль со своего фрака, Джованни с трудом ввалился в помещение. Его сердце требовало кислорода, от чего дыхание стало глубоким и шумным.

– Алексей, я все объясню, это всего лишь, официальный визит, Лео посланец…

– Я не хочу знать, кто такой этот твой Лео! Я хочу знать, чем заслужил такое к себе отношение! Тебе мало, что я ради тебя пожертвовал всем? Отвечать, когда я спрашиваю! – молодой человек кричал так громко, что на шум сбежались все, кто был в коридоре неподалеку.

Бриджид несколько секунд молчала, опустив взгляд, но потом всё же вдохнула и нашла в себе силы негромко ответить:

– Я верна тебе… Ты ошибаешься…

Лейтенант, пребывая в истерическом состоянии души, замахнулся на итальянку. Это движение оказалось слишком легкомысленным, тем более, что он находился спиной к адъютанту. От короткого и резкого удара в поясницу лейтенант негромко крякнул и поплыл. Второй удар в шею его обездвижил и лишил чувств.

Адъютант, не обращая внимания ни на всхлипывающую Бриджид, ни на держащегося за сердце Джованни, ни на актеров, схватившихся за голову в коридоре, аккуратно подхватил лейтенанта и не дал ему упасть на усеянный осколками пол.

– Через несколько минут можно его взбрызнуть водой, и он придет в себя. А сейчас – лучше не трогайте его, – Лузгин уложил свою жертву на диван. – Не объясняйте ничего, мадемуазель Бриджид… Вам передо мной оправдываться не пристало. Я вынужден откланяться. Должен заметить, что шампанское я бы еще немного охладил…

Адъютант оставил певицу наедине со своей, такой внезапно появившейся проблемой и в обществе Джованни покинул гримерную. Всю дорогу до фойе они проделали молча. Директор труппы семенил сзади, совершенно не понимая, радоваться или плакать.

– Господин импресарио… – обратился Лузгин к Джованни, не поворачивая головы.

– Да, да, ваше высокопревосходительство, я весь во внимании… – итальянец замер в подобострастном полупоклоне.

– Я в состоянии различить итальянскую речь и сицилийское наречие.

Адъютант надел шинель, вторую желтую перчатку и вышел из театра прочь, напрягая память, чтобы вспомнить черты лица лейтенанта: «Где же я его видел?».

Глава XIII

Решение (ретроспектива)

Кучер выпрямил спину, потянул на себя поводья и пара лошадей, неспешно отбивавших подковами звонкие звуки о мостовую, остановилась напротив черной двери с номером 10.

Спустя несколько секунд джентльмены неспешно вышли из кареты, надев цилиндры – мелкий лондонский дождь этим безветренным днем не грозил гардеробу пассажиров, тем более, что до места назначения им нужно было проделать всего несколько шагов.

– Господа, прошу вас проследовать в парадную колонную гостиную, – секретарь принял от уважаемых посетителей головные уборы и трости, передал их своему помощнику и указал путь, который оба и без того прекрасно знали.

Обоим джентльменам ранее не раз приходилось наносить визиты в резиденцию премьер-министра, но еще ни разу им не представлялся повод сделать это совместно.

Первый лорд Адмиралтейства сэр Уильям Генри Смит в силу своих служебных обязанностей регулярно принимал участие в заседаниях правительства Её Величества, обычно занимая за большим столом место недалеко от камина. На шестом десятке лет бывшего продавца книг, сделавшего головокружительную карьеру за немыслимо короткое время, тревожила развивающаяся подагра, и он терпеть не мог сырости и сквозняков. Сохранять респектабельный вид, прямую осанку и твердую походку с годами сэру Уильяму Смиту стало все сложнее, но с этой задачей он все же достойно справлялся, напрягая всю силу своей недюжинной воли.

Спутник Первого лорда Адмиралтейства, Лорд Клиффорд, считая публичность злейшим врагом своего ремесла, сторонился всякого рода официальных мероприятий, на которых мог попасть в поле зрения прессы. По этой причине его высокую и худощавую фигуру можно было заметить исключительно в районе Ripley Building.[29]

Неброская внешность типичного англичанина и скромный гардероб делали его неприметным среди прочих представителей высшей касты, многих из которых он справедливо называл павлинами. Филипп Клиффорд никогда не афишировал ни своих возможностей, ни своих целей, ни способов, которыми он их достигает. Тайное влияние на политику союзников короны, и уж тем более, её врагов, не подразумевает шумных парламентских дискуссий. На то оно и тайное. Чем спокойней – тем надежней.

То факт, что лорд Клиффорд оказался в столь почтенном месте в обществе своего шефа, скорее можно было считать неизбежной данью субординации. Старый разведчик не мог лично доложить премьеру суть вопроса, но он сам выступил с инициативой о докладе. Темы подобного уровня требовали соответствующих высоких санкций к действию. Всякий экспромт с его стороны мог бы трагически и непредсказуемо изменить ход истории.

– Прошу вас… достопочтенный сэр Дизраэли заканчивает разбирать корреспонденцию. Его уже уведомили о вашем прибытии… – секретарь пригласил визитеров к диванам возле камина, потрескивавшего дубовыми поленьями.

– Очень кстати… – сэр Уильям Генри Смит всем своим видом выражал наслаждение – настолько он любил, чтобы ноги находились в тепле. Первый лорд Адмиралтейства занял место на том краю дивана, что находился ближе к огню, после чего, удовлетворенно покряхтывая, протянул к нему ноги.

Лорд Клиффорд, скрывая усмешку, предпочел расположиться напротив. Сэр Смит вызывал у него какие угодно эмоции – от восторга интеллектом до восхищения красноречием, но в этом списке не значилось уважения к таланту военачальника и стратега.

– Сэр Уильям… Вам передали мой бальзам? – Клиффорд не так давно обратил внимание на изменившуюся походку шефа и навел некоторые справки, что было делом не сложным.

– О, да! Я благодарен вам, Филипп. Конечно, эта мазь настолько дурно пахнет, что мои домашние вынуждены покидать комнату, когда я принимаю процедуры, но результат того стоит! – Первый лорд выразительно посмотрел на свои туфли, под которыми скрывались воспаленные суставы. – Кстати, я до сих пор не разобрался, как вы узнали о моей проблеме… Доктор Стивенсон не отличается болтливостью, и мне было бы крайне неприятно в нем разочароваться.

Клиффорд выдержал паузу, осмотрев портреты государственных деятелей, висевших над камином и по его сторонам, после чего нехотя ответил:

– И не нужно. Почтенный Стивенсон хранит врачебные тайны как сфинкс. Конечно, в силу возраста, он стал несколько рассеян, и содержит свои записи как попало, но разве этот недостаток может идти в сравнение с его талантом эскулапа?

На лице сэра Уильяма Генри Смита застыла недовольная ухмылка. Этот Клиффорд никогда не вызывал у него доверия. Менялись Первые лорды, а Филипп все оставался при кресле, выдавая информацию и предложения дозировано, в нужный момент усиливая свои позиции. Лорд Клиффорд производил впечатление непотопляемого флагмана призрачной флотилии, появляющейся из тумана столь внезапно, что один вид её флагов мог изменить ход событий и волю случая.

– Господа, прошу принять извинения за задержку! – одна из угловых дверей неслышно отворилась, после чего из-за колонны в зал быстрым шагом вошел хозяин резиденции.

Несмотря на свой почтенный возраст, переваливший за семьдесят, сэр Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд, премьер-министр и первый лорд казначейства, не производил впечатления человека, сдавшегося на милость времени. Конечно, правильные черты лица, делавшие его в юности похожим на эллина, со временем уже тронули морщины. Естественно, что седина обесцветила не свойственную англичанам смоль его волнистых волос. Мешки под глазами указывали на неминуемые признаки старения и руки, покрывшиеся пигментными пятнами, графа не молодили, но взгляд оставался таким же живым и заинтересованным.

– Дела, дела… Бесконечные заботы… – Дизраэли жестом прервал попытку визитеров подняться в знак почтения – его поверхностное отношение к условностям этикета было всем известно. – Итак, господа, я в вашем распоряжении.

Премьер обошел диван, стоявший прямо напротив обрамленного лепниной камина, сел, закинув ногу на ногу, и оба собеседника вместе с портретом королевы оказались в поле его зрения:

– Лорд Клиффорд, я ознакомился с вашим докладом. Должен заметить – вы проделали титаническую работу.

Легкий кивок Клиффорда означал готовность и далее преданно служить королеве.

– Полученный мной отчет содержит множество цифр, из которых выделить тенденцию может только глубокий знаток темы. Насколько я информирован со слов почтенного Первого лорда, Россия – ваш конек, – Дизраэли постукивал пальцами по колену. Расслабленная поза премьера никак не соответствовала его статусу, разговор приобретал неформальный оттенок.

Сэр Уильям Смит поправил нашейный платок, и без того идеально уложенный поверх шелковой рубашки и вступил в беседу.

– Достопочтенный сэр Бенджамин, вы абсолютно правы. Лорд Клиффорд незаменим на своем месте, это показало время. Однако, я бы не ограничивал область его деятельности одной лишь Россией. Наша агентура успешно действует в Константинополе, Шанхае, при всех европейских дворах, да и дела наши местные лорд не оставляет без внимания, – Первый лорд Адмиралтейства одарил Клиффорда красноречивым взглядом, в котором сквозила благодарность за чудодейственную мазь.

– Тогда я хотел бы получить некоторые комментарии, – ответил Дизраэли. – Скажите, Филипп…

Обращение к Клиффорду по имени резануло слух Первого лорда. Премьер, несмотря на всю свою раскрепощенность, так обращался только к лицам особо приближенным, пользующимся полным его доверием. Когда же Филипп успел попасть в этот круг? Похоже, что старый лис Клиффорд вхож к премьеру и нынешний визит – скорее дань субординации. Первый лорд, перебирая в голове мотивы лорда к встрече, учел и еще один момент – скорее всего, Клиффорд хочет заручиться поддержкой Дизраэли в реализации его планов, которые, кстати, еще не раскрыты. И вот тогда ему потребуется помощь Адмиралтейства. Да что же затеял этот хитрец?

– Насколько реальны планы русских по поводу этой железной дороги во Владивосток? – закончил свою мысль граф.

Клиффорд не замедлил с ответом:

– Это вопрос времени. С технической стороны, имея доступ к паровозам, имея возможность катать свой рельс, русские медлить не станут. Они пройдут всю трассу ногами, и, я уверяю вас, построят магистраль. Дефицита в людских ресурсов у них нет. Там сложности с казной.

– Вы настолько детально информированы о планах русского царя? Меня гложет любопытство: насколько достоверны ваши источники? – премьер посмотрел на лорда так, будто учитель проверяет ученика на честность.

– Абсолютно, сэр… Наши источники в России надежны, и многие из них, само собой, имеют Британский паспорт, – ответил лорд.

– Подождите… – Дизраэли изменился в лице, будто увлекся решением головоломки. – Дайте угадаю. Помнится, лет десять назад одним из первых успеха добился там некто мистер Джон Джеймс Хьюз из Уэльса. Он входит в число ваших источников?

Лорд многозначительно промолчал, невыразительно поморщившись и кивнув головой. История с Хьюзом в его личном реестре побед не значилась.

Поначалу предполагалось, что поворотливый валлиец, так неожиданно ворвавшийся со своим караваном волов, груженных механизмами и инструментами, на юг Екатеринославской губернии, не осилит поставленную задачу. По крайней мере, сам Клиффорд считал авантюрой попытку возвести в этих жарких степях металлургический завод, но любая неудача английского металлурга, пусть даже и временная, играла ему на руку.

Тогда лорд оставил успех предприятия на откуп акционерам и самому управляющему, оказавшемуся, как и все валлийцы, человеком упрямым и амбициозным. Даже те меры, которые Клиффорд принял для саботажа запуска домны в срок, оказались недостаточными – у Хьюза не оставалось пути назад, на родину, на кон он поставил не только деньги акционеров и свой капитал, свое имя. Этот фактор Клиффорд недооценил.

Хьюз не пошел на прямое и открытое сотрудничество с британским Адмиралтейством, и всю информацию о ходе дел на заводе приходилось черпать из донесений английского персонала завода.

Спустя девять месяцев после аварийной остановки домны, она была отремонтирована и запущена заново. Великий князь Константин получил о том отчет, и Русское Техническое общество его рассмотрело с положительным для английского промышленника результатом. В итоге сэр Хью Чайлдерс, первый лорд Адмиралтейства в то время, был несколько разочарован – русские получали перспективу иметь свой рельс и бронированный лист в нужном количестве.

Взвесив свои аргументы, Клиффорд сформулировал ответ на вопрос премьера довольно уклончиво:

– Господин Хьюз достиг определенных успехов в деле рельсового производства и литья чугуна. В интересах акционеров, среди которых также есть немалое число знатных подданных Её Величества, мы посчитали невозможным откровенно требовать от него саботажа железоделательного производства. К тому же, за прошедшее время мистер Хьюз в значительной степени обрусел. Невозможно оставаться абсолютным англичанином, когда ты ежедневно на протяжении десяти лет существуешь в чужеродной среде, дающей тебе коммерческую прибыль.

– Уж не хотите ли вы, лорд, сказать, что все наши колонисты теперь «недостаточные англичане», как вы выразились? – легкий прищур Дизраэли не ушел от внимания Клиффорда. Он прекрасно знал, что мало кому удавалось победить графа в споре, особенно, когда дело касалось внутренней политики и нравов.

– В некоторой мере, сэр… Мы получили из колоний не только несметные богатства, но и опиум, к примеру. О том, как человек может потерять свою силу воли и жажду жизни, я знаю на примере одного из членов моей семьи. А эти качества для англичанина ключевые. В то время, пока мы покоряли Индию и другие колонии, русские постоянно воевали. Они отстаивали свои земли, завоевывали новые, сталкиваясь с противником на западе и юге. Они умеют обращать в свою веру и делают это настолько незаметно, что иной раз я задумывался, а справедливо ли наши предки долгое время относили их к варварам. Заметьте, сэр… Им удается относительно бескровно справиться со всеми возмущениями, возникающими на окраинах.

– Польша? – премьер заинтересованно взглянул на собеседника.

– Да, к примеру. А после их последней войны с турками, русские получили невиданную поддержку среди славян на Балканах. Их считают освободителями, не иначе! Я в некоторой степени удивлен, что удалось подписать Берлинский трактат. Конечно, мы в свое время, пользуясь скромными возможностями нашей агентуры, донесли до российской дипломатии факт закулисной поддержки турецкого султана. Скорее всего, русский царь здраво взвесил свои возможности в части военного противостояния английскому флоту, и пока что согласился на уступки, но это временно…

– Вы еще не упомянули Кавказ… Из услышанного мне представляется, что у вас должны быть некие предложения, не изложенные в докладе, я не ошибаюсь в истинных целях вашего визита? Ведь не пришли же вы, лорд, за моим отзывом о прочитанном? – Дизраэли слыл человеком с чрезвычайно развитой интуицией и нестандартным мышлением. Его собеседникам порой могло показаться, что он нелогичен и перескакивает с темы на тему, но граф , будучи еще и достойным литератором, всего лишь, собирал кусочки мозаики, которые в определенный момент выстраивались в его уме в общую картину.

– Бумага не все стерпит, сэр. Вы правы. За последние годы я укрепился в мысли, что Британская Корона обречена на вечное соперничество с русскими. Столица «мастерской мира» находится в Лондоне. И было бы наивно полагать, что в Петербурге – столица подмастерьев.

– Ммм-да… – негромко согласился с лордом премьер, – вы заметили, что многие из ваших источников имеют Британский паспорт. Значит ли это, что существуют информаторы из числа русских?

– Есть такой источник. При дворе. Самое интересное, что он даже не догадывается о своей роли. Мы получаем сведения через наших концессионеров в ходе обмена мнениями о коммерческих перспективах различных проектов. Источник доверяет нашим людям, он лоббирует их интересы и заинтересован материально, ответил лорд и после краткого раздумья продолжил мысль. – Конечно, мне не хотелось бы в один прекрасный момент открыть для себя истину, что русские достигли нашего уровня и готовы соперничать с нами на равных. Этот процесс должен находиться под нашим контролем.

Дизраэли встал, обошел обитый голубым шелком диван и, опершись на его резную лакированную спинку, принял привычную для него позу. Стоя граф ощущал некоторое превосходство над собеседником, даже в том случае, если предмета для дискуссии не существовало.

– Как вы понимаете, лорд, мне тоже этого хочется наименее всего. Я просил бы вас быть более предметным в своих рассуждениях. Через десять минут мне нужно отбыть в аббатство.

– Попытаюсь, однако, не упустить главного, – без тени смущения парировал Клиффорд. – Итак… все наши попытки локально влиять на прогресс инженерной мысли в России обречены на неуспех. В этой гонке победителей не будет. Мы придумаем более мощный паровой движитель, русские его усовершенствуют, мы будем биться за рудные месторождения в Азии, русские доберутся до своих, на юге и Урале. Нужно полностью изменить тактику этого противостояния.

– Как вы это видите? – спросил Дизраэли, обратив внимание на откровенно каменное выражение лица обычно эмоционального Первого лорда Адмиралтейства. Сэр Уильям Генри Смит явно чувствовал себя не в своей тарелке в то время, когда в диалоге солировал Клиффорд.

– Только хаос и всякого рода возмущения масс смогут остановить прогресс в России. Они там уже спонтанно происходят. Мы должны возглавить смуту, при этом я гарантирую, что сами смутьяны не будут иметь представления, откуда деньги. В идеале – нужно обезглавить Россию. Хоть на время.

Дизраэли отреагировал молниеносно:

– На трон взойдет следующий. Корона имеет интересное свойство – она не терпит неопределенности. Законами, заговорами, кровью, так или иначе, она найдет своего хозяина. И не важно, какой страны эта корона.

– Простите мне мою дерзость, достопочтенный сэр, но это важно… Её Величество, королева Виктория с Божьей помощью правит больше сорока лет, но значит ли это, что она действительно правит? Англичане с помощью Парламента приведут к власти нового премьер-министра, если нынешний не отличится дальновидностью или победами. Что могут русские? Ничего. Вы правы – на место старого царя придет новый. Считается, что без царя русские не в состоянии головы поднять. Ими должен кто-то править, кто-то должен разрешать все их конфликты и противоречия. Но это всего лишь, заблуждение. Так вот, моя мысль состоит в следующем: действительно, сегодня лишить Россию головы, этого не достаточно. Александр Второй задумал созвать представительский орган, который отображал бы мнение всех слоев общества. Нам достоверно известно, что он настроен учитывать это мнение. Это значит, что если мы не поторопимся, то нам придется иметь дело не с одним человеком, обличенным властью, а с целым собранием. Я не могу гарантировать, что нам удастся повлиять на его решения, а если и будет такая возможность, то это будет стоить баснословных денег. Кроме того, существует риск, что этот представительский орган получит со временем достаточные полномочия для того, чтобы нивелировать ошибки монарха. И во внешней политике, и во внутренней. До сих пор Россия двигалась вперед рывками. Она полностью зависела от того, что на уме у царя, какие у него цели и как он видит их реализацию. Если они создадут свой парламент, то все может пойти иначе. Быстрее и качественно лучше.

Дизраэли оторвал руки от дивана и попытался совладать с собой. Слова, сказанные лордом Клиффордом, прозвучали, словно пуля просвистела возле уха. Неслыханная дерзость, действительно… Но не так ли уж он не прав? Королева? Да. Символ и традиция. Но в чьих руках сила? Кто в действительности управляет флотом и войсками? Кто издает законы? Собравшись с мыслями, премьер выдвинул свой аргумент:

– Её величество, Александрина Виктория, королева Соединенного королевства и Ирландии при рождении первую часть своего имени получила в честь российского императора Александра первого, её крестного отца…

– Тут же возражу, достопочтенный сэр… – Клиффорд вошел в раж и теперь отстаивал свои позиции, словно русские на Малаховом кургане в первую турецкую кампанию. – На сердце Её величества Александрины Виктории остался шрам от Александра Второго, его племянника. Пусть он тогда был только лишь наследником своего царственного отца, но все же… Он глубоко ранил романтические чувства Её величества, не отказавшись от русского престола. Вы думаете, она об этом забыла?

Сер Уильям Генри Смит уже смирился со своей участью статиста и предпочел не вмешиваться в дискуссию двух знатоков исторических нюансов, от которых он был далёк, как Луна от Земли, он лишь внимательно слушал, чтобы запомнить резюме.

– Сер, когда над здравым смыслом и трезвым расчетом начинают преобладать эмоции, я считаю дело провальным. Обо всех ли делах в колониях информирована Её Величество? На всё ли она может повлиять? И, в конце концов… Достопочтимый сэр Дизраэли, это же вы вручили Её Величеству корону Императрицы Индии! И она её приняла, рассчитывая на вас лично… Так давайте же не будем вмешивать венценосную особу в грязь мелкой политики. Оставим эту участь себе, а Её Величество пусть пожинает плоды наших стараний…

– Вы ходите по краю, Клиффорд, но ваши аргументы весомы, – Дизраэли задумался, взвешивая шансы на успех этой интриги. – Кого вы видите на русском троне?

– Человека, лояльного королевству, который неоднократно доказал это своими действиями. Англичане по его протекции еще не упустили в России ни одной концессии, – уверенно ответил лорд. – При этом спешу заметить, сэр… И Её Величество, и кабинет, и пресса будут иметь полную уверенность, что происходят естественные процессы. Брожения и недовольство. А исполнители в случае провала не смогут даже указать, откуда у них появились деньги.

– Осталось дело за малым, лорд… Найти эти деньги, – скептическая ухмылка графа, казалось, полностью разрушила план Клиффорда.

– За этим дело не станет, достопочтенный сэр Дизраэли. Деньги есть в нужном количестве. И вам не придется за них отчитываться. Вам придется только лишь пожинать славу покорителя России.

Глава XIV

Свеча

Пламя свечи, установленной на серебряном подсвечнике, покрывшемся потеками расплавленного воска, затрепетало в попытках уцепиться за остатки черного, обугленного фитиля, пару раз прощально колыхнулось и затухло, не найдя себе опоры.

В темноте комнаты раздался звук открывающегося ящика стола.

Лузгин уже третью ночь подряд проводил за пером и бумагой, пытаясь упорядочить свои мысли и накопившуюся информацию. Адъютант настолько погряз в размышлениях, что не успел поменять последнюю горящую свечу.

Свой кабинет он знал на ощупь – каждая вещь имела своё, четко определенное место, на виду не было ничего лишнего, что могло бы отвлечь от работы, везде царил военный порядок.

Достав шведскую спичку, Лузгин чиркнул ею о шершавый бок коробки и та, тихо зашипев, вернула в кабинет свет. За несколько секунд, не глядя в ящик, капитан достал оттуда новую свечу, и водрузил ее в подсвечник. Казус со свечей никак не прервал хода его мыслей за тем исключением, что на короткое время конспект, который адъютант знал уже наизусть, стал невидимым.

Затекшая от долгого сидения поясница требовала к себе внимания, обозначившись ноющей болью. Напольные часы гулко ударили три раза, чем обратили на себя внимание хозяина.

«Стоило на месяц записаться в чиновники, и сразу теряю форму… Нужно непременно вернуться хотя бы к верховой езде, иначе совсем скоро я превращусь в бесформенное пыльное чудовище, кряхтящее при каждом усаживании в кресло…» – констатировал для себя Лузгин, заложив руки за голову и откинувшись на спинку коричневого кресла.

В глазах появилась неприятная резь. Много часов подряд адъютант, склонившись над полированным столом, рисовал стрелки, делал бессвязные записи, что-то зачеркивал, похрустывая пером, ставил вопросы на полях.

Постепенно рой мыслей, до сих пор никак не систематизированных, успокаивался, превращаясь в план, которого нужно было придерживаться в дальнейшем расследовании.

Лузгин любил работать ночью – чем дальше за полночь, тем меньше лишних звуков, мешавших сконцентрироваться. Где-то к часу, когда тишина становилась идеальной, как в театре перед первым взмахом руки дирижера, адъютант вступал сам с собой в дискуссию, намеренно ставя вопросы, на которые пока не находилось ответов. «Милая Танечка», как её ласково звал капитан, первое время тревожилась по поводу этой странности своего супруга, но со временем успокоилась, и ночные диалоги адъютанта с вымышленным оппонентом стали для нее делом обыденным.

Почти беззвучно цепь идеально настроенных часов Габю прошелестела по их шестерням и чугунная гирька в виде продолговатой шишки заняла верхнее положение – Лузгин на минуту позволил себе отвлечься и вернуться в реальность, чтобы не позволить равномерно отбивающему щелчки маятнику остановиться.

– Итак… Начнем сначала… – Лузгин дождался, пока за окном затихнет шум колес запоздалого экипажа, который он проводил взглядом сквозь покрывшиеся изморозью стекла, после чего с удовольствием потянулся, разгоняя застоявшуюся кровь.

«Никакой заговор не возможен без нескольких условий: организатор, мотив, исполнители, деньги, конспирация» – рассуждал капитан в мыслях, пощадив глубокий сон милой супруги.

Картонная коробочка с этикеткой «Безопасныя спички фабрики В.А.Лапшина» крутилась в пальцах капитана, словно крылья мельницы в ветреную погоду. Сделав несколько шагов к столу, Лузгин высыпал спички рядом с мелко исписанными листами бумаги и неспешно принялся разбирать кучу хаотично разбросанных палочек, укладывая их на место в идеальном порядке, одна к одной, так, чтобы между ними не оставалось свободного пространства.

Лузгин любил это занятие. С помощью спичек он не столько разрабатывал левую руку, травмированную когда-то в Кронштадте, сколько упорядочивал мысли, наслаждаясь идеальным порядком, который при этом устанавливался в спичечной коробке и в его уме.

Заговорщиков несколько. Сколько точно – не известно. Осмотр места преступления на железной дороге позволяет считать, что не более десяти, а это уже группа единомышленников, которым нужен общий мотив.

Что может объединять людей? Что заставит их подчиняться своему лидеру или группе лидеров на пути к достижению общей цели? И цель эта криминальна, а путь этот может и на виселицу привести.

Может быть, они родственники? В семье всегда есть главный, старший человек. Слово его, как правило – закон.

– Нет… – вслух сам себе ответил Лузгин.

В числе этой группы точно есть одна женщина весьма юного возраста. Остальные – мужчины. В большой семье должна быть мать, которая будет ухаживать за своими родственниками, кормить их ежедневно, обстирывать. Соседи показали, что труба их печи дымила не часто. Дом оставляет впечатление какой-то заброшенности, временности.

Лузгин, глядя на кучу спичек, молча кивал головой, соглашаясь со своей правильной формулировкой. Именно так. Это было временное жилье, которого не касалась рука любящей свое родовое гнездо хозяйки.

Версию родства заговорщиков адъютант отмел.

А если их объединяют деньги? Некто один, главный, кто отвечает за кассу и распределяет финансы…

– Дворник? – опять вслух произнес капитан, оторвавшись от спичек. Через секунду он уже пересматривал ту часть своих записей, которые касались допроса одесского литератора.

Допустим… Дворник нанимает копачей, ставит им задачу…

– Нет, это нелепо.

Лузгин опять принялся укладывать спички, погрузившись в раздумья. Заговорщики очень тщательно соблюдали правила конспирации. В доме хранился нитроглицерин, там нашли электрическую батарею. Довольно странный комплект для мещанской семьи, да и задача выкопать тоннель такова, что любой пришлый работник заподозрит неладное.

«Остается только ненависть. Ничто так не может сплотить людей в выполнении любой, даже сверхсложной задачи, как ненависть. В нашем случае – это ненависть к императору» – резюмировал Лузгин, уложив последний ряд спичек в картонную коробку.

Опустив руки в карманы своего домашнего костюма, капитан насладился идеальным видом палочек, после чего безжалостно высыпал их опять на стол.

«Уже месяц как тебе понятно, что это организованная группа, собравшаяся для того, чтобы убить императора… Ты ходишь по кругу, капитан…» – недовольный продуктивностью своей мысли, Лузгин нажатием пальцев переломил одну из спичек. Теперь она была полностью непригодна для установления идеального порядка в коробке и отправилась в корзину.

Убить императора. Зачем? Неужели Дворник считает себя неуловимым и бессмертным? Он будет убивать каждого следующего царя?

– Нет… Им нужен именно Александр второй… Только Александр второй… – прошептал Лузгин.

Он резко встал из-за стола, и рубанул по воздуху рукой, от чего пламя свечи, поддавшись движению воздуха, заколыхалось, меняя свой цвет с желтого на голубоватый.

Хорошо… Ненависть к императору. Личная? Вряд ли… Скорее, это неприятие его действий. Каких?

В душе Лузгина начинало скапливаться необъяснимое раздражение и злость. Ход его мысли уже который раз приводил адъютанта в тупик. За четверть века своего правления деятельный император затеял столько реформ, что если исследовать их последствия, если искать группу людей, обиженных или ущемленных этими последствиями, то жизни не хватит, чтобы докопаться до истины.

Совладав с собой, Лузгин взял следующую спичку.

Убить императора… Убить его из ненависти за сделанное. На трон придет другой. Этот другой, в понимании заговорщиков, должен что-то делать иначе. Допустим, это будет более деятельный человек со свежими мыслями, твердой рукой и ясным представлением о справедливости. Где гарантия, что эти представления совпадают с их видением будущего? Никакой гарантии. Если только они не знают, кто придет к власти. Или тот, кто их подталкивает к решительным действиям, этого не знает. И тогда у заговорщиков вообще могут быть одни цели, а у силы, их поддерживающей и организующей – другие.

Картина начала вырисовываться. Лузгину показалось, что он разорвал замкнутый круг, по которому ходил уж которую неделю.

«Инакомыслие сейчас не преступление» – подумал Лузгин, вспоминая шефа, Великого князя Константина, известного своими либеральными взглядами. Мода на крамольные речи распространилась по всем петербуржским салонам и студенческим аудиториям, но между мыслью и действием целая пропасть.

Решиться на грех цареубийства, поставить себя вне закона, пожертвовать ради конспирации спокойной и сытой жизнью, семьей, будущим… «Похоже, в этом брожении успела образоваться закрытая каста убийц, не знающих страха…» – Лузгин остановился в размышлениях, поймав себя на мысли, что уходит постоянно в философию, мешающую предметному рассуждению. На это нет времени.

Из десятка преступников известны двое: барышня, не обделенная красотой, решимостью, театральными талантами и мужчина, отвечавший за деньги. Дворник.

Способ совершения покушения очень трудоемкий и дорогой. Если вы на нелегальном положении, то вам постоянно будут нужны наличные. Со способом их получения Лузгин примерно разобрался. Это добровольные пожертвования, как те, что собирал Дмитрий Федорович Горянский в Одессе. Литератору удалось передать группе полторы тысячи рублей, что очень мало для их бюджета. Только за дом было заплачено две с половиной тысячи. Если учесть перемещения по стране, закупку химикатов или уже сразу динамита, если посчитать, сколько необходимо на обустройство типографии, разного рода подкупы и взятки, то сумма получалась более, чем приличная – не менее пятидесяти тысяч рублей.

Наивный Горянский полагал, что делает доброе дело и рассекретился. Сколько подобных литераторов еще может быть в крупных городах? Почему ни один их них не попался? Наверняка теперь, после ареста одессита, Дворник насторожится и оборвет контакты с подобными персонажами, если они вообще существуют. А деньги нужны постоянно… значит, существует и другой, более надежный источник.

Красивая женщина подсказала Горянскому, как применить собранные пожертвования, указала адресата. Тогда можно считать, что известен третий член группы.

– Нет…

В доме была одна и молоденькая. Значит исполнители и те, кто их финансирует, разделены. Эта женщина из другой касты, она дирижирует и находится в тени. Вступает в контакт с Дворником только в случае необходимости. А может быть, вообще не видится с ним. Что мешает наладить передачу денег без личного свидания, которое может быть слишком рискованным? Женщина не скрывается, она на виду, на людях, а Дворник прячется.

– Да… Как и где теперь её искать? – в голосе Лузгина опять сквозило раздражение.

Больше всего сейчас Лузгин корил себя за сердобольность и легкомыслие. Ни в коем случае не следовало отправлять Горянского в камеру. Нужно было вытянуть из него все, что ему было известно. Теперь следствие имело лишь довольно расплывчатый портрет женщины, знавшей Дворника лично – рост выше среднего, статная, с прекрасной фигурой и пронзительно красивыми глазами. Над верхней губой, ближе к уголку рта слева имела маленькую родинку. Одета по последней моде и, без сомнения, принадлежит к высшим кругам общества.

После допроса Лузгин и Еремин делали доклад Дрентельну в присутствии всех чиновников, имевших к делу непосредственное отношение. Начальник третьего отделения одобрил план работы с арестованным на завтра и отпустил всех с Богом, отдыхать. А утром в камере нашли уже охладевший труп литератора.

Первое, что бросилось в глаза Лузгину, так это то, что тело профессора висело на шарфе, практически касаясь ногами пола. Шарф растянулся. Мог ли старик, пребывающий в расстроенных чувствах, уже решившийся на откровения, пойти на самоубийство? И если даже такое решение было им принято в одиночной камере, почему он этот шарф не распустил на нитки? Там было вполне достаточно шерсти, чтобы свить вполне приличной толщины веревку.

Очень сомнительным выглядел и выбор места крепления шарфа – внутренняя решетка, закрывавшая маленькое окно на высоте немногим более человеческого роста. Арестанту нужно было забраться на табурет, потянуться к самому верхнему пруту решетки и намертво там привязать один конец шарфа, после чего он сделал петлю и накинул на шею. За это время, не единожды потянув шарф, Горянский должен был понять, насколько сильно он тянется.

Табурет отлетел в сторону неестественно далеко, пусть даже арестованный, пребывая в агонии, и мог пнуть его ногой.

И руки. Даже решившись на подобный шаг, висельник рефлекторно ухватится за петлю, когда она затянется, если только кисти его не опутаны. Руки Горянского находились за спиной. Между поясницей и зеленой стеной камеры. Нужно иметь недюжинную силу воли, чтобы, задыхаясь, продолжать их там держать. Лузгин внимательно и долго рассматривал запястья покойного, но на фоне кровоподтеков от наручников ему не удалось установить точно, были ли они связаны в тот момент, когда табурет отлетел в сторону.

На утро караул сменился, и ночная смена побывала на допросе у Лузгина. Никто ничего не видел и не слышал. Посторонних в коридоре не было. Так оборвалась единственная ниточка, потянув за которую, Лузгин мог найти Дворника.

– Ну хорошо… Зайдем с другого конца… – все свои сомнения и отчаяния Лузгин предпочитал гасить активной деятельностью.

Адъютант сел в кресло и открыл учебное пособие по минному делу по делу для офицеров, где он прошлой ночью сделал несколько нужных закладок. Пролистав несколько страниц, Лузгин остановился на той, где схематично изображался искровой запал высокого сопротивления поручика Дрейера. Вроде бы, ничего сложного… Деревянный пенал с выдвижной крышкой. Места крепления проводов пронизывают его насквозь, образуя внутри два контакта. Полость между ними заполнена воспламенительным составом. Но что это за состав? Из чего он изготовлен? Самому проводить эксперименты в условиях ограниченной свободы передвижения? А если в нужный момент запал не сработает, что тогда? Два месяца горных работ насмарку? Нет… Им нужно действовать наверняка, и они так и поступили.

Итак… Гальваническая батарея, провод, взрыватель, динамит… Из всего этого набора обывателю, пусть даже и очень подкованному технически, в чулане сложнее всего сделать взрыватель. Допустим, что у них есть один или несколько человек, разбирающихся в химических процессах, и динамит они изготовили сами. Пусть так. В конце концов, Завадский прав – нет смысла рисковать и скупать взрывчатку у военных, если можно, имея навык, её изготовить. А вот, запалы…

Если Дворник должен быть аккуратным в своих движениях и соблюдать конспиративные правила, то станет ли он искать эти запалы сам? Нет, конечно. Для этого нужно вступить в контакт с военными инженерного корпуса. Где искать запалы? У саперов, конечно…

В проеме двери забрезжил тусклый свет и тихие шаги отвлекли Лузгина от диалога с самим собой.

– Я тоже не могу заснуть уже которую ночь, Лёня… – Татьяна, накинувшая на плечи пуховый платок, выглядела не лучшим образом – подпухшие веки и покрасневшие глаза, синяки под которыми усиливались тенью от свечи, совершенно бледная кожа на лице и дрожащие руки.

– Милая Таня… – Лузгин отложил в сторону книгу и шагнул навстречу жене, нежно обняв её за плечи. – От чего же тебе не спится?

Не сопротивляясь сильным рукам мужа, Татьяна расплакалась, словно дитё, уткнувшись носом в его грудь.

– Ну, ну же, милок мой… Прекрати, что с тобой? – капитан не отпускал жену и та плакала, уже не сдерживая эмоций.

Сквозь всхлипывание женщины стали прорываться отдельные нечленораздельные слова:

– Я… я должна была… я должна была бы сейчас…

– Что же случилось, моя хорошая? – Лузгин совершенно был обескуражен таким поведением супруги и не знал, что и думать – вечером они отужинали с вином, она шутила и хохотала, а теперь вот такое…

– Я должна была бы сейчас качать детскую колыбель, а не ходить по дому как привидение… За что Господь так меня наказывает? Он дал мне любовь, но не дал ребенка…

Лузгин вздохнул с некоторым облегчением. Из первых слов супруги ему показалось, что произошло нечто экстраординарное, о чем он не знает, но причина такой резкой перемены настроения любимой жены оказалась ему таки известна. Бесплодность их брака с каждым годом превращалась во всё большую проблему и причиняла Татьяне Борисовне все больше страдания.

Поначалу Татьяна относила это всё на счет длительных отъездов мужа, на их редкие встречи. Когда это случалось, каждый раз после возвращения капитана домой, она на следующий день, если встречала кого-то из семьи купца второй гильдии Ерофеева, что жил через стенку от их спальни, была вынуждена скромно опускать взгляд, чтобы скрыть румянец, настолько бурными были их свидания после разлуки.

Со временем Татьяна уговорила мужа найти хорошего доктора, чтобы он мог что-то посоветовать, но после приема дамский врач Березовиков только развел руками, восхитившись её женственными формами и прекрасной фигурой. По его мнению, все в организме зрелой уже женщины было готово к зачатию, следовало только соблюдать диету, чтобы не терять форму.

– Значит, всему свое время, любовь моя… Значит, оно еще не настало, только и всего. Это крестьянская девка может посидеть на лавке, где сижывал ее любимец, да и понести потом… Ты же у нас голубых кровей, так что, только любовью можно решить эту сложность…

–Любовью? – всхлипывала Татьяна. – Я уж думала, что после Кармен потеряла тебя… Видел бы ты, Лёня, как горел твой взгляд в ресторации…

– Ты ревнуешь, любовь моя? Ты ревнуешь? – Лузгин держал в своих ладонях ее мокрое от слез лицо и корил себя за то, что так глубоко погрузился в расследование, оставив Татьяну наедине с ее переживаниями.

– Да! Я ревную! Я пребываю в бешенстве! – Татьяна принялась колотить мужа в грудь нелепо, по-женски сложенными кулаками. – Мои часы тикают и я бесплодна! Ты бросишь меня! Она красива и молода, эта мушка над губой, ты только туда и смотрел, ты пожирал её глазами!

«Мушка… черт возьми, родинка над губой… и акцент… Горянский говорил о легком акценте, заставляющем трепетать любое мужское сердце… Но родинка у Бриджид справа… А литератор говорил – слева… слева от него или на её левой щеке?» – вихрь мыслей пронесся у Лузгина в голове, заставив ее кружиться. Через долю секунды капитан четко определил причину этого головокружения – Татьяна прильнула к его губам как тогда, после дуэли, в которой он убил её обидчика, победа в которой стала началом их бурного романа…

– Мушка, говоришь? – Лузгин после долгого поцелуя с трудом отдышался. – Я не для того стрелялся с этим аферистом Павловым, чтобы спустя десять лет разменять свою любовь на родинку какой-то легкомысленной иностранки. Поверь, Кармен будет наказана за свое вероломство! Все как в опере. А что до колыбели… Настоящий офицер на Господа надеется, но сам не плошает!

Капитан подхватил свою миниатюрную жену на руки и, не прерывая поцелуя, понес ее в спальню. «Черт с ней, со свечкой… Еще купим…» – до рассвета Лузгину больше о делах думать было некогда…

Глава XV

Молоток

Обычно чинный и благородный генерал от инфантерии Дрентельн преобразился кардинально. Аксельбанты его мундира покачивались в такт каждому всплеску гнева, которому предшествовал глубокий вдох. Бывший гренадер и блестящий пехотный офицер в статусе начальника Третьего отделения чувствовал себя крайне некомфортно, но перечить указу государя не смел, и исполнял свой долг со всей надлежащей щепетильностью.

Лузгин уже давно приметил, что генерал порой ощущает некоторую беспомощность перед обстоятельствами, в которые он попал волею судеб и императора. Дрентельн привык иметь четко поставленную задачу, понимать, что делает, и отдавать команды дивизии, а не паре десятков сыскарей, да роте шпиков. Пребывавший в его подчинении корпус жандармов самолюбия генерала не тешил – синюю форму в народе недолюбливали.

– И что же это получается, господа?! – генерал громко выдохнул и громадным кулаком попытался ударить по зеленому столу, но в последний момент опустил его медленно и беззвучно. – Уж и Рождество скоро, а мы все топчемся на месте…

Дрентельн с раздражением дернул ящик стола, у которого оторвалась ручка. Совладав с собой, генерал все же открыл его, после чего молча извлек серый листок почтовой бумаги, на котором с одной стороны имелся оттиск типографского набора.

– Полюбуйтесь… – генерал надел пенсне, отдалил бумагу на нужное расстояние, чтобы четко видеть мелкие буквы и облокотился на стол. – Александр второй – главный столп реакции, главный виновник судебных убийств…

Присутствующие в кабинете генерала чиновники Третьего отделения сидели с каменными лицами, ни в коем случае не пытаясь вызвать на себя гнев шефа жандармов, который, сделав паузу, чтобы отдышаться, продолжил зачитывать вслух текст крамольной листовки:

– … сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении… Если бы Александр второй, отказавшись от власти, передал ее Учредительному собранию, тогда только мы оставили бы в покое Александра второго, и простили бы ему все его преступления.

Дрентельн бросил листок на стол, заставив его эффектно вращаться.

– Каково, а? Они бы его простили! Еремин!

Молодой человек, мгновенно покрывшись розовыми пятнами от прилившей к лицу крови, встал и вытянулся в струну.

– Каковы ваши успехи в поиске типографии? Это ваш фронт!

– Нечем пока что похвастать, Ваше высокопревосходительство. Подключены все полицейские управления и агентура. Ищем.

– Пока вы ищете, государь… – генерал Дрентельн едва заметным кивком головы указал на то место, где за его спиной висел портрет императора в парадной форме маслом. – Государь раз в неделю испрашивает отчет, и каждый раз я вынужден, словно какой-то гимназист, моргать, краснеть… Вот, как вы сейчас… Садитесь…

«Назначить теоретика, штабного генерала, да еще и не имевшего настоящего боевого опыта, на должность главного контрразведчика – это непростительный промах императора. Чего уж теперь удивляться…» – раздумывал Лузгин, пока Дрентельн чихвостил остальных, каждого по своему направлению.

– Капитан второго ранга Лузгин! – обращение генерала вывело адъютанта из раздумий, и поднялся со своего места. – Леонид Павлович, с вас особый спрос, учитывая, каким образом вы сюда попали… Будьте так любезны пояснить, каким образом вам удалось потерять единственного свидетеля по делу…

– Подозреваемого, Ваше высокопревосходительство.

– Хорошо, подозреваемого, – недовольно поморщился генерал. – Вам есть что сказать?

– Так точно, Ваше высокопревосходительство! – по-военному четко отрапортовал Лузгин. – Свои соображения по этому поводу я доложу лично, с вашего позволения!

– Ах, вот, как! – опять вспылил Дрентельн. Ему категорически было неприятно иметь в подчинении строптивого капитана второго ранга, приставленного к следствию для наблюдения. С первого дня Лузгин вызывал у него раздражение и неприятие.

– Имею некоторые мысли по нашим дальнейшим действиям, Ваше высокопревосходительство… – Лузгин перешел на более тихий тон разговора.

– Докладывайте, – генерал только сейчас вспомнил о пенсне, которое мешало разглядеть Лузгина, находившегося от его стола дальше всех.

– Господа, я уверен, что заговорщики, потерпевшие неудачу при подрыве царского поезда, сейчас не оплакивают свою неудачу, а ищут новые способы воплощения задуманного, – Лузгин говорил четко и внятно, как полагается офицеру на докладе. Этой своей манерой и выправкой адъютант разительно отличался от многих своих коллег, чем вызывал больше зависти, чем восторга.

– Чем вы можете это подтвердить, капитан второго ранга? – Дрентельн едва сдерживался.

– Логикой. Если бы я потратил два месяца на проходку минной галереи и потерпел неудачу, то это меня только подвигло бы к анализу своих ошибок. Я искал бы другой, менее хлопотный способ. Тем более, динамит уже есть, люди тоже… остается только определить место и время.

В глазах генерала читался вопрос и он его, спустя несколько секунд раздумий, озвучил:

– И что же вам подсказывает ваша логика? Где? Когда?

– Его величество совершает после последнего покушения минимум поездок, а если и делает их, то спонтанно. Жандармерия и полиция контролируют пути следования царского экипажа, что создает дополнительные хлопоты. Я бы на их месте подумал о том, как устроить взрыв во дворце…

– В Зимнем? – брови генерала от удивления поднялись так высоко, что и без того его большие глаза совершенно округлились.

– Так точно, Ваше высокоблагородие. Другой зимней резиденции у императора нет.

Генерал встал, заложил руки за спину и стал ходить по кабинету, так отбивая каблуками сапог шаги, что каждый присутствующий ощутил дрожь, передаваемую через пол.

– Ну, знаете ли… Это слишком… Там исключено присутствие посторонних.

– Но у них есть цель! – громко заметил капитан второго ранга.

– Но это дом императора, его крепость, если хотите! – возмутился генерал.

– Именно потому они могут там ударить. Это будет неожиданно и для нас, и для государя, – заметил адъютант, поймав на себе восхищенные взгляды сыщиков.

– Дворец охраняется!

– Железная дорога тоже охранялась. Проверялись все дворы вдоль пути, жандармы обходили колею, и не раз. Что это изменило? – спокойный тон Лузгина контрастировал с громким басом генерала.

– Что вы предлагаете, Лузгин? Дворец? Это решительно невозможно!

– Нужно немедленно осмотреть все помещения Зимнего и удостовериться, что вы правы, Ваше высокопревосходительство.

Стоя напротив окна и наблюдая за движением на другой стороне набережной Фонтанки, Дрентельн испытывал смешанные чувства. С одной стороны, Лузгин хоть что-то предлагал. С другой – генерал в лицах пытался себе представить, как он доложит Его величеству о том, что во дворце будет проведен обыск.

– Там императрица Мария Александровна… Она совершенно в разбитом состоянии… Ей противопоказано беспокоиться, там… – генерал запнулся, остановив поток своей речи на том месте, о котором и так все знали. Уже три года на третьем этаже, прямо над императорскими покоями, жила его фаворитка, а по сути – вторая жена, роман с которой длился четырнадцать лет, княгиня Екатерина Михайловна Долгорукова. Трое их совместных детей бывали во дворце все чаще днем, и каждый вечер их отвозили в особняк на Конюшенной, чтобы не создать неловкой ситуации, если вдруг государь возжелает получить от Екатерины Михайловны страстное «bingerles».[30]

Лузгин имел свои представления о приличиях, но даже не пытался осудить императора, которого он считал человеком в своем роде несчастным – много лет тому приходилось искать равновесие в отношениях с законной супругой, со взрослыми уже детьми и фавориткой, овладевшей им полностью – от тела и до рассудка. Куда уж тут, сравнивать семейные проблемы адъютанта и государя!

– Нам необходимо обыскать дворец. Предлагаю сделать это под видом ревизии, аккуратно, не поднимая шума. Включите меня в комиссию. Моему появлению во дворце никто не удивится, – адъютант решил больше не терзать генерала своими неожиданными предложениями и сразу раскрыл карты.

Дрентельн по-прежнему не отходил от окна. Там, склонив голову перед хлестким ветром, редкие прохожие сопротивлялись снежным зарядам, и только городовой, приставленный начальством для наблюдения за этим кварталом, никуда не спешил, а только лишь переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться.

– Всем работать… – тихо сказал Дрентельн. – Найдите мне эту чертову типографию!

Сыщики встали, будто по команде, и направились к дубовой двери, только Лузгин не шелохнулся.

– Вам нужно отдельное указание, капитан второго ранга? – Дрентельн в окне увидел отражение адъютанта, оставшегося в кабинете.

– Ваше высокопревосходительство… Вы позволите быть мне искренним?

Обернувшись, генерал окинул Лузгина ледяным взглядом и продолжал молчать, что капитан воспринял как начало диалога.

– Я просил доклада наедине, потому что больше не считаю возможным информировать кого-то из коллег ни о своих умозаключениях, ни, уж тем более, о планах. Возможно, тогда дело сдвинется с мертвой точки.

Уловив в интонации адъютанта ноту откровения, генерал посчитал, что ему нужно перетерпеть еще несколько минут и выслушать своего нового сыщика:

– Сегодня вы, Леонид Павлович, не перестаете меня удивлять. Вы прикомандированы в Третье отделение якобы для помощи. В моем понимании – для надсмотра. И теперь вы говорите, что сами справитесь. Извольте объясниться…

– Вы меня не правильно поняли, господин генерал, – Лузгин из дальнего угла подошел к столу, но не сел в кресло для посетителей, а стал рядом с Дрентельном и тоже принялся разглядывать городового. – Ваше замечание по поводу гибели литератора совершенно справедливо. Я должен был предвидеть нечто подобное. Сплошные неудачи и провалы, и теперь, вот еще это убийство…

– Убийство? Во внутренней тюрьме, в одиночной камере? – сегодня генерал решил уже ничему не удивляться. Ему хотелось объясниться с адъютантом Великого князя, который своим рвением и сумасбродными планами полностью подрывал его авторитет.

– Именно. Его задушили шарфом, а потом подвесили на решетке.

– Кто? – в голосе генерала сквозило некоторое смирение, свойственное людям, уставшим от всего вокруг.

– Я пока не знаю. Только он дал нам ниточку, только раскрылся, только я доложил вам об этом в присутствии десятка человек, как той же ночью… Я прошу вас принимать мои доклады лично.

– Что вы этим хотите сказать? – генерал, осмысливая услышанное, подошел к секретеру, на котором, поблескивая лакированными боками, стоял трубочный набор, и, не повернув головы, развязал кисет с крупно порезанным табаком.

– Хочу сказать, что велика вероятность того, что заговорщики не только информированы о деятельности отделения, но и противостоят дознанию, используя своего человека в вашем штате.

Набив трубку меньше чем на половину, генерал поднес к обугленной горловине своей любимой трубки горящую спичку, и кабинет наполнился ароматом отменного табака.

– Вы кого-то подозреваете? – спичка, прогоревшая наполовину, отправилась в хрустальную пепельницу.

– Я буду наблюдать. Что-то должно измениться. Если мы ближайшее время продвинемся, то это может значить только одно – вы из списка подозреваемых исключены.

Прикрыв трубку двумя пальцами, генерал её энергично раскуривал, будто не обращая внимания на неслыханную дерзость капитана:

– Хорошо… Но, знаете ли… Я считаю, что ваше участие в ревизии будет лишним. Оно придаст нервозности. Есть во дворце люди, которые смогут это сделать спокойно, не вызывая никаких подозрений. Если в отделении завелся предатель, то он уже слышал вашу идею с осмотром дворца. И мою реакцию на это сумасшествие тоже слышал. Давайте на публике продолжим наше противостояние. Официально – я испрошу у государя санкцию на тщательный осмотр, и доведем до сведения личного состава, что нам было в этом отказано. А Зимний мы осмотрим втайне…

* * *

Матвей Маркович Фарафонтов четвертое утро подряд, стоя у дворцовых ворот, ведущих к черному входу, проклинал, на чем свет стоит, всех святых, отвечавших за погоду. Его суставы и душа ежедневно и отчаянно просились назад, в Ливадию. Туда, где тепло и сухо, где южное солнце взращивает краснобокие персики и тугие гроздья винограда, где назойливые цикады трещат в самый зной, чтобы затихнуть и дать слуху покой только к закату.

Даже трагическое крушение их поезда, в котором чуть не погиб он сам и его помощник Мишка Говоров, не отбило у старшего камер-фурьера Фарафонтова острое желание под любым предлогом вернуться в Крым. Михаил Маркович даже подумывал написать прошение на перевод в летнюю резиденцию, но, надо же такому случиться, имел неосторожность поделиться своими чаяниями с чиновником Третьего отделения Лузгиным, который опрашивал его после железнодорожной катастрофы.

Леонид Павлович показался старику Фарафонтову личностью незаурядной. Никаких этих напыщенных, полных официоза фраз, ни единой ноты чванства или высокомерия – капитана второго ранга, как он представился, совершенно невозможно было поставить в один ряд со служаками дворцовой полиции или с любым из начальствующих жандармов. Лузгина интересовали любые мелочи, даже не имевшие прямого отношения к дознанию. К примеру, чем по вечерам трапезничает Е.И.В., или как государь предпочитает проводить время перед отходом ко сну, а уж тема, связанная с княжной Долгоруковой, так вообще не для протокола.

Каким-то непостижимым образом скрытный и замкнутый Фарафонтов разоткровенничался с этим Лузгиным, а потом и вовсе включил его в тот круг людей, которым можно довериться. Леонид Павлович частенько захаживал во дворец, чтобы перекинуться со старшим камер-фурьером несколькими словами, особенно последнее время. Все больше спрашивал о придворных новостях и сплетнях, о кухне, лейб-гвардейцах, о конюхах и птичниках, обо всем спрашивал.

– Уж не записали ли вы, почтенный Леонид Павлович, меня в свою агентуру? – однажды набравшись смелости, спросил его Фарафонтов.

– Мы оба служим Его императорскому величеству. Вы по-своему, я по-своему. Какая уж тут агентура? Секретов ведь мы из наших бесед не делаем, да и денег вы за помощь не получаете, – с некоторым налетом обиды ответил Лузгин.

– Так может, лучше бы вам у гофмейстера справиться? Все же, больше моего знает. Начальство всё-таки.

– Не хочу. Гофмейстер доложит по службе о моем интересе, и понесутся по коридорам слухи, да кривотолки. Потом объясняться с дворцовой полицией, с министерством внутренних дел, и начнется… Хочешь завалить работу – собери двух генералов на совет, как говорится…

– Кривотолки и так уже по коридорам витают, Леонид Павлович. После досмотра служебных помещений, разве что глухой и слепой во дворце не знают, что бомбу искали. Этот ваш Еремин, будь он не ладен, настращал всех так, что у поварят губы до сих пор дрожат.

– Эх, стервец… Просили же его тактичней быть… – с сожалением заметил адъютант.

– А что, и правда бомба может во дворце быть? – с беспокойством спросил Фарафонтов.

– На то и ищем, чтобы не случилось такого позора, как на железной дороге, – уклончиво парировал капитан. Доверительные отношения со старшим камер-фурьером он ценил, но границы дозволенного в беседе все же, соблюдал.

– Болею я тут… невмоготу мне больше. Все нервы истрепал. Хорошо фрейлинам – знай, носи себе шифр, да по приемам разъезжай. Чем там думать? Нечем. Тогда и волноваться нечем, – Фарафонтов испытывал к фрейлинам отдельную неприязнь, потому как считал их существами легкомысленными и сварливыми, единственной целью которых было покрутиться при дворе, да найти себе достойную партию. – Хочу в летнюю резиденцию податься. Какой порядок я бы там навел! Я же знаю каждый сервиз, каждый уголок, каждое дерево в парке! Не посодействуете, Леонид Павлович? [31]

Обычно холодные серые глаза камер-фурьера светились такой надеждой и признательностью, что Лузгин вынужден был всерьез задуматься, как помочь пожилому служаке провести последние годы своей дворцовой карьеры на южном берегу Крыма:

– Обещаю, что похлопочу. Это в моих силах…

– Вот, не ошибался я в вас, Леонид Павлович, – улыбка тронула тонкие губы старшего камер-фурьера, и он достал из внутреннего кармана прошение о переводе. – Или, может, на кого другого написать, повыше? Что посоветуете?

Лузгин взял листок бумаги, исцарапанный пером, прочел его и уверенно ответил:

– Прошение не понадобится, дорогой Матвей Маркович… Все сделаем в приказном порядке. Только не время сейчас… Давайте весной, а? Вот справимся с делами во дворце и обещаю – в апреле уже будете приборы в Ливадии пересчитывать.

Отложенная мечта, конечно, оптимизма Фарафонтову не добавила. С другой стороны – старший камер-фурьер отлично понимал: подай он прошение от своего имени, без всякого покровительства, шансов на то, чтобы сменить Петербуржские туманы на черноморский бриз, будет минимум. Куда ему тягаться с теми пронырами, что имеют протекцию.

И вот теперь, пребывая в надеждах о светлом будущем, Фарафонтов который день подряд со свойственной ему основательностью проводил каждое утро по нескольку часов у черного входа. Он здоровался с каждой прачкой, с каждым полотером, потом оценивал их внешний вид и следил, не топорщатся ли карманы.

Осмотр помещений дворца, который сделал Еремин (Фарафонтов был у него гидом) совершенно ничего не дал, кроме возникших тревожных слухов. Для очистки совести Лузгин попросил старшего камер-фурьера, служившего при императорской семье уже не один десяток лет, посмотреть за приходящими в хозяйственную часть. Капитана интересовало, кто идет на службу со свертками, сумками или мешками. Отдельно был организован досмотр всех коробов и корзин от поставщиков двора Его величества и всяких посылок, доставляемых курьерами. Переворачивали даже зелень и свертки с сырами прочей снедью, прежде чем отдать их на кухню, что вызывало бурю возмущения у кухмейстеров и кондитеров.

– Мое почтение, Матвей Маркович! – плотник Стёпка Батышков, парень видный, с густой шевелюрой и плотной бородой, быстрым шагом, почти бегом, прошел в ворота. – Что это вы тут торчите который день?

– Порядок навожу… камер-фурьеров своих гоняю. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь не опоздал! Гофмейстер выговор мне сделал. А чего мне за них отвечать? – Фарафонтов окинул столяра взглядом. Ничего лишнего. Карманы плотно прилегают, руки свободны. На пуговице, по последней моде, висит небольшой узелок с едой для обеда.

– Так застудишься, Матвей Маркович! Хоть бы внутри стоял… – сердобольный столяр широко улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы.

Табаком Стёпка не баловался, спиртным от него никогда не пахло, да и работа у него спорилась: Батышкову два раза говорить было не нужно. А уж, как полировал, стервец! Любой лак после его руки становился, словно зеркало – блестел отсветами, и можно было рассмотреть себя, будто в зеркале. Статный и остроумный, Степан стал желанной мишенью для многих барышень, служивших во дворце, но попытки их обратить на себя внимание оказались безуспешны – столяр вел себя во отношении слабого пола сдержано. Тем более, что старший вахмистр Гуляев прочил ему свою дочь Прасковью – красавицу и умелицу.

– Продрог уже… – Фарафонтов, потирая покрасневшие на холодном ветру руки, хлопнул Стёпку по плечу. – Пошли, сил моих уже нет…

– Так, а всех посчитал? – сквозь смех произнес Стёпка, замедлив шаг, чтобы пропустить вперед закоченевшего камер-фурьера.

– Всех, всех… – у Фарафонтова уже зуб на зуб не попадал.

«Ну ничего… Еще немного, и в Ливадию…» – Матвей Маркович в красках представил себе свой любимый угол пляжа, где волны, разбиваясь о валун, раскидывали брызги и пену на несколько метров вокруг.

– Там тебе, Степан, задание будет. Стол красного дерева в кабинете Его величества полировать. Мои охламоны вчера на него графин уронили. Хрусталь к чертям, на коврах вода, стол изодран осколками. Ну как их после этого не казнить, а?

– Не переживай, Матвей Маркович! Будет стол как новый, я как раз, пасту вчера свежую принес, как знал, что тебе помочь нужно будет! Откладывай пока свою казнь! – Степан сегодня проспал, потому поторапливался и слова эти крикнул старшему камер-фурьеру, убегая вниз по лестнице, ведущей в подвал, где под караульным помещением находилась плотницкая.

«Гуляев не дурак, что Степку за Прасковью сватает, с таким девка не пропадет, и руки откуда надо растут, и голова на месте…» – Фарафонтов дышал на руки, пытаясь совладать с мелкой дрожью, напавшей на него от холода.

«Нет, хватит уже… Сколько можно… Ничего не нашли, ничего не носят, ничего не будет… Надо бы капитану успокоиться…» – наслаждаясь теплом, старший камер-фурьер отправился восвояси, наводить порядки в сложном дворцовом хозяйстве.

Степан же, резво скинув не по погоде легкое пальтишко, взялся за ревизию своего плотницкого ящика, где, согласно его привычки, инструмент должен быть разложен идеально настолько, что даже при резвом шаге не издаст ни звука. Для себя Степан Батышков дано определил, что как бы там ни сложилось, он не пропадет. Самое его большое богатство – это сильные руки, четкий глазомер и умение быть невидимым для хозяев. Был Степка, оторвиголова, да весь вышел, а на том месте, где он беззвучно работал – чистота идеальная, да полировка первоклассная, достойная дворца Его императорского величества. Слава о его полировке пошла еще с того времени, как его взяли плотничать на императорскую яхту.

– Да сейчас, сейчас… Запоздал, не видите, что-ли… Идите, не ждите, мне все равно в другую сторону! – громко сказал Степан двум остановившимся в дверях плотникам, что сегодня работали с ним в одну смену. – Сейчас… Идите, а то достанется на орехи…

Махнув рукой, пожилые мужики развернулись, задев стену доской, которую нужно было оттащить на чердак, чертыхнулись, да и отправились работать.

Проводив их взглядом, Степан взялся за ручку плотницкого ящика, потрусил его так, чтобы убедиться в полной беззвучности, после чего, удовлетворенный результатом, подошел к своему сундуку, стоявшему вдоль стены возле колонны. Крышка не издала ни малейшего звука, из сундука пахнуло застоявшимся воздухом, насыщенным неприятным запахом пота и затхлости, исходившим от грязной одежды, которую Батышков складывал туда после рабочего дня для последующей стирки.

Аккуратно развязав узелок с обедом, который столяр принес, привязанным к пуговице пальто, плотник извлек оттуда около фунта динамита и, прислушиваясь к посторонним шумам на лестнице, осторожно уложил его под грязные вещи, где на дне сундука покоилось уже почти два пуда взрывчатки.[32][33]

С каждым днем Батышков приближался к своей цели – два с половиной пуда динамита, которые должны были пробить не только потолок над плотницкой, но и разворотить караульное помещение вместе с гвардейцами, а затем силой взрыва пробить перекрытие, служившее полом в желтой столовой. Дело оставалось за малым – отследить тот момент, когда император там окажется для обеда, который у него, согласно заведенному ритуалу, длился сорок минут.

Поднимаясь по широкой лестнице, застеленной синей ковровой дорожкой, Степан Батышков очередной раз размышлял об убойной силе заряда. Сводчатый кирпичный потолок мастерской мог существенно погасить ударную волну, стоит попробовать взрывом разрушить саму колонну. Было бы время – пронес бы еще хотя бы пуд, но, во-первых, тайная лаборатория не успевает изготавливать динамит в нужных количествах, а во-вторых, во дворце началась какая-то тревожная суета. Фарафонтов водил ревизоров по всем подсобкам, даже к прачкам заглянули. Благо, проверяющий оказался парнем брезгливым, и открывать попахивающий сундук не стал, лишь почему-то красноречиво покосившись на его хозяина.

«Еще неделя-другая, и может быть поздно… Нужно поторопиться…» – плотник поднялся на второй этаж юго-западного ризалита Зимнего дворца и, по привычке не издавая лишнего шума, прошел длинным коридором, где его с нетерпением уже ожидал камердинер.

– Слава богу, наконец-то… У тебя есть час, пока Его величество отсутствует… – камердинер провел Степана в рабочий кабинет Его величества, и показал круглый стол, для бумаг, поцарапанный осколками хрусталя.

– И всего-то? – Плотник поставил свой ящик на мягкий ковер, заглушавший звуки шагов и провел кончиками пальцев по краю крышки. – Меньше часа…

– Очень хорошо. Приступай, а я через четверть часа вернусь… – камердинер, удовлетворенный заключением Степана, для себя отметил, что Фарафонтов был прав, когда настоял, чтобы именно Батышков занялся этим делом.

До сих пор Степану не приходилось бывать в этом кабинете и, оставшись в одиночестве, он потратил некоторое время на изучение богатой обстановки.

Основательное, круглое кожаное кресло на четырех ножках, было уже далеко не новым, о чем свидетельствовала вмятина на том месте, где годами сидел Его величество, работая за столом, уставленном маленькими портретами членов императорской семьи. На видном месте, установленный напротив стола, притягивал к себе внимание мраморный бюст покойного наследника, Великого князя Николая Александровича. Все стены и колонны увешаны картинами. Разными, в овальных и прямоугольных рамах. Пейзажи, портреты. Многих их этих людей Степан не узнал, его взгляд зацепился только за изображение покойного императора Николая Первого и здравствующей императрицы Марии Александровны. Книги, на полках много книг.

Вся обстановка говорила о том, что это место предназначено не только для сосредоточенной работы, но и для помощи хозяину сохранить воспоминания, лишний раз повидаться с нынче покойными и здравствующими родственниками. Может быть, спросить у них совета. Может быть, попросить прощения…

«Так я его вознесу до небес, своего императора…» – Степан отогнал от себя чудны́е мысли, сосредоточившись на своей работе.

Нежная бархатистая ткань закреплена на специально подготовленную колодку, ручка которой идеально ложится в ладонь, паста с воском и хитрой добавкой легким мазком нанесена на неглубокий шрам от осколков графина, дело выеденного яйца не стоит… Так… не зацепить вот это место, где прилегает зеленая ткань… Вроде ладится…

Столяр поменял кусочек ткани, чтобы довести поверхность до совершенно идеального состояния. Осматривая на свет поврежденное место, Батышков удовлетворенно улыбнулся и прицокнул языком, довольный сам собой – когда Степан работал с деревом и лаком, он увлекался настолько, что терял связь с внешним миром.

Звук закрывшегося ящичка секретера, на котором стоял мраморный бюст, заставил Батышкова вздрогнуть и резко обернуться.

– Не обращайте внимания, я на минуту… Вы так увлеченно работаете, будто художник… я посчитал невозможным вас отвлечь…

Высокого роста, с пышными усами, соединяющимися с бакенбардами, император стоял к Степану в пол оборота, держа в руках какую-то бумагу желтоватого оттенка. Взгляд строгий, но не колючий. Мундир зеленоватого оттенка с двумя рядами пуговиц, идеально отглаженные брюки одной складкой легли на матовые туфли.

Вот она, мишень охоты, объявленной Комитетом прошлым летом. Вот он, зверь, которого нужно свалить одним ударом. Неслыханная удача… Сколько сил стоило копать эту минную галерею, сколько времени ушло, и все даром… А он вот, стоит в двух шагах. Без охраны.

– Ваше величество, я… – Степан опустил правую руку под стол, где в столярном ящике сверху лежал молоток с короткой рукоятью, которую он приспособил для себя.

– Не робейте… Вы хотели о чем-то спросить? Я вас помню. Вы столяр с яхты. Степан. У меня отличная память на лица, так чего же вы хотели? Обидел кто?

До белых костяшек Батышков сжал деревянную рукоять молотка. Один рывок и он возле цели. Еще секунда – и удар острым концом сверху, по голове. Потом еще один – в висок, когда упадет. Лишь бы не закричал. Оглушить сразу.

– Ваше величество… – Степан напряг мышцы ног, чтобы за один прыжок успеть достать жертву и опустил взгляд, чтобы определить, где стоит угол ящика. Не хватало в такой решительный момент споткнуться и позорно упасть ему под ноги с молотком в руках.

– Отставить смущение! – Александр второй подошел к журнальному столику, над краем которого уже полчаса корпел Степан, и погладил рукой восстановленную полировку. – Отличная работа. Ну что же, если вам нечего сказать, то слово будет за мной. Романовы ценят мастеров своего дела. Так у нас заведено.

Степан так и не смог заставить себя подняться с колена и нанести удар по голове государя.

«… и скромен к тому же…» – уходя в приемную, Александр Второй решил распорядиться, чтобы прилежному и талантливому мастеру выписали премию в сто рублей…

Глава XVI

Рундук

«И воздух здесь другой…» – на этой мысли поймал себя капитан второго ранга, наслаждаясь западным ветром, который, несмотря на холод, все же доносил запах Балтийского моря. То резкий и колючий, будто бурная и шипучая пена шампанского, то влажный и тягучий как осенний туман, воздух Кронштадта всегда оставался для него родным и желанным. Особенно любил его адъютант, когда тот становился свежим и солоноватым, словно прохладная сельтерская, но для этого ощущения нужно было ждать мая.

На острове Котлин Лузгин оказывался редко. Исключительно по делам служебной необходимости. Именно такой случай представился адъютанту сегодня. Вчера вечером Дрентельн вызвал его в свой кабинет и показал агентурное донесение, в котором значилось, что в Кронштадте, некто из преподавателей минного офицерского класса прячет на территории учебного заведения десять взрывателей. «Поторопитесь, иначе он их унесет» – такими словами заканчивалось донесение. Выдвигаться следовало поспешно, но для того, чтобы не создавать лишний ажиотаж, было решено, что адъютант отправится в Крондштадт в одиночестве. В конце концов – это военный гарнизон и в случае необходимости он сможет обратиться в комендатуру за помощью.

Прибыв в Ораниенбаум ранним утром, капитан сговорился с местным возницей доехать на полозьях по льду до причалов Кронштадта за приемлемую сумму и, закутавшись в толстый и тяжелый, видавший виды овчинный тулуп гигантских размеров, взгромоздился в сани. Знакомый дух старой овчины, состоявший из густой смеси запахов табака, затхлости и какой-то травы от моли, ударил в нос, как только адъютант поднял высоченный воротник, предназначенный для защиты пассажира от пронизывающего и холодного ветра.

«Ничего не меняется в нашем царстве-государстве…» – Лузгин помнил этот запах еще с тех давних времен, когда, будучи еще юным офицером, нес службу в крепости Кронштадт. Пожалуй, в гарнизоне не нашлось бы ни одного из лейтенантов, который не имел бы связей среди племени суровых бородачей-извозчиков, за пару копеек переправлявших на другой берег, как только мелководье покроется достаточно толстым льдом. Для своих клиентов каждый уважающий себя возница держал в санях несколько таких тулупов, специально пошитых по меркам, позволявшим надевать их поверх шинелей и любой другой зимней одежды.

Другого способа добраться из гарнизона до цивилизации с наступлением морозов не существовало. Конечно, приходилось делать крюк через Ораниенбаум, но когда сложности останавливали целеустремленных молодых офицеров? Они их только раззадоривали.

Лузгин, поежившись, запахнул длинные полы тулупа и вслух рассмеялся, поймав на себе удивленный взгляд извозчика.

– Трогай! – громко скомандовал адъютант не переставая улыбаться. Его память достала с дальней верхней полки воспоминаний образ закоченевшего, покрытого равномерным слоем снега Завадского, прибывшего в расположение части в сопровождении караула.

Тогда Александэ́р, как его прозвали в гарнизоне, чудом избежал гауптвахты. Комендант сжалился над ним исключительно по причине его жалкого, но вместе с тем и сурового вида – раскрасневшееся от ветра лицо молодого офицера было не в состоянии выразить ни одной эмоции, от чего казалось совершенно неестественным.

Ведомый зовом сердца и природы, Завадский получил увольнение и отправился на свидание к своей будущей супруге Катеньке. И не куда-нибудь, а в Петербург. Счастливые часов не наблюдают, как известно, и молодой человек, вернувшись в Ораниенбаум глубокой ночью, с прискорбием был вынужден констатировать, что ни одного извозчика на условленном месте не оказалось. Как истинный морской офицер, Завадский не стал отчаиваться и просчитал все шансы, после чего понял, что если он ускорит шаг почти до бега, то успеет к назначенному часу в гарнизон. Для этого ему предстояло преодолеть по заснеженной равнине замерзшей Невской губы около семи верст. Одного не учел Александэ́р – в кромешной тьме он не заметил, что вьюга завалила сошки, указывавшие на кратчайший путь в Кронштадт, он сбился с дороги, после чего опоздал на два с четвертью часа.

Утром, по прибытии в крепость, своим заснеженным видом Завадский вызвал искренний смех сослуживцев и легкую улыбку контр-адмирала Лесовского. При уточнении обстоятельств опоздания в часть за проявленную самоотверженность и примерное, но не увенчавшееся успехом стремление к соблюдению Устава, лейтенант Завадский был освобожден от гауптвахты и возможности испрашивать увольнения сроком на полгода. Александэ́р – Ледниковый, так теперь его величали в гарнизоне офицеры, непременно при этом улыбаясь во все тридцать два зуба.

Коренастый конь вороной масти, запряженный в сани, тянул медленно, нехотя пробивая себе тропу сквозь толстый слой свежего снега. То ли ленился, то ли уже стар был, но путь до Кронштадта сани проделали без малого за два часа.

Лузгин, согревшись в тулупе, изменил свои планы на пешую прогулку к месту назначения, и окликнул возницу:

– До Миниховых казарм дотянешь?

– А чего-ж не дотянуть-то, дотащим… Солдатики вон, только принялись снег раскидывать… А нас пропустят? – вопросительный взгляд возницы, брошенный из-под косматых бровей через плечо красноречиво намекал на страдания коня, неистовый холод и дополнительное вознаграждение.

– Деньгами не обижу! Пропустят… – громко подбодрил старика Лузгин.

По еще не разбитой полозьями и колесами заснеженной каменной мостовой конь плёлся еще медленней, скользя подковами по булыжнику, а адъютант с любопытством разглядывал знакомые с юности фасады казенных зданий. Серый камень и окна с западной стороны обильно залепило снегом, от чего аскетичная архитектура крепости приобрела вид более светлый и жизнерадостный чем обычно.

Резкие порывы ветра заставляли раскачиваться высокие деревья, и сухой от морозного воздуха снег срывался с ветвей большими комьями, рассыпаясь в воздухе на тысячи ярких, искрящихся в низком солнце снежинок. Деловитые офицеры, следовавшие быстрым и уверенным шагом по своим военным делам, только и успевали уворачиваться от этой осыпи, рассерженно сбивая снег с погон. Дородная, румяная бабенка, явно кухарского вида, в переднике поверх полушубка и ярком, цветастом платке, проезжавшая в розвальнях навстречу, собой закрыла от этого снегопада корзину с хлебом и прочей провизией, разразившись громким хохотом. Не по погоде одетый дьячок поскользнулся, но сумел сохранить равновесие и свою драгоценную ношу – книги из церковной библиотеки.

Завернув за угол, возница издал громогласное «Тпррр…», будто предстояло ему остановить не уставшего от оглоблей одинокого старого жеребца, а буйную тройку, не знавшую преград.

Поднявшись на второй этаж по узкой и почти не освещенной лестнице, адъютант быстро сориентировался по табличкам и проследовал в другое крыло, где перед стеклянной дверью столкнулся с вахтенным матросом.

– Я разыскиваю капитана второго ранга Гурьева Федора Сергеевича, – показав удостоверение третьего отделения, Лузгин снял все сомнения дежурного.

– Его высокоблагородие отсутствует! – подчеркнуто официально отчеканил матрос, подтверждая давнюю мысль Лузгина о том, что политический сыск не снискал доверия и уважения не только гражданского населения разного сословия, но и в среде военных. Впрочем, все больше вникая в кухню Третьего отделения, адъютант не рассчитывал на нечто другое.

– Что же… Неприятная неожиданность… Дело мое отлагательства не терпит… – задумчиво произнес Лузгин.

Предупреждать начальника минного класса о том, что он явится к нему с официальным визитом по щекотливому делу, было бы верхом легкомыслия. Важна первая реакция после заданного вопроса. Куда направит взгляд – в пол, в сторону, или вовсе не отведет. Будет ли слышно волнение в голосе, куда денет руки, как спешно будет отвечать – от всего этого зависела дальнейшая тактика поведения Лузгина с начальником минного класса, капитаном второго ранга Гурьевым.

Чтобы не подчеркивать «родство по крови» и давать собеседнику фору, Лузгин предпочел военный мундир не надевать и прибыл в гражданском.

– И что же, господин капитан второго ранга планирует сегодня быть на службе? – с нотой раздражения спросил Лузгин дежурного, который постоянно отвлекался на снующих мимо поста слушателей курсов.

– Это одному Господу известно… Его высокоблагородие с ночи остался с супругой. Она вот-вот должна разродиться третьим ребенком.

– Дай Бог, чтобы сегодняшний день для господина капитана второго ранга закончился на мажорной ноте… Я бы его подождал. Где я могу это сделать? – адъютант пришел к здравому решению, что искать начальника класса по всему Кронштадту было бы не разумно. Тем более, что разговор предстоял обстоятельный, не терпящий посторонних ушей и эмоций. Пока еще не допрос, конечно, а там, кто его знает, как повернется…

Матрос замялся на некоторое время, но потом все же указал на ближайшую дверь справа с надписью «Класс самоходных мин»:

– Как только его высокоблагородие появится, ему о Вас будет немедленно доложено. Там лекций сегодня не проводят, кабинет начальника закрыт и приемной у нас нет.

«А потом ты получишь по шапке за то, что пустил меня в этот класс…» – Лузгин не стал отказываться от предложения, так как перспектива ожидания в коридоре без единого стула его не прельщала – «Эх, разгильдяи…».

Учебный класс произвел на адъютанта впечатление. Просторное помещение с большими окнами и стенами, выкрашенными в бежевый цвет, было уставлено учебными пособиями. На стенах размещались схемы, чертежи и фотографии в рамках. Добротные шкафы со стеклянными дверцами плотно уставлены разной толщины книгами. На дальней стене – выкрашенная в угольно-черный цвет доска.

Восемь электрических ламп, свисающих с потолка и накрытых жестяными конусами, преодолевая вечерний сумрак, щедро излучали свет, позволяя адъютанту изучить экспонаты в подробностях.

Самоходная мина Уайтхеда впечатлила капитана второго ранга, заставив его проявить любопытство, свойственное следователю. Сигарообразный корпус со снятой боевой частью, установленный на деревянных козелках, блестел идеально надраенным металлом, уже давно не видевшим соленой воды.

Хвостовик торпеды, обращенный винтом к стене, отстегнули от большого серого тела самоходной мины, что позволяло в деталях рассмотреть внутреннее устройство хитрого механизма, заставлявшего её двигаться под водой со скоростью больше десяти узлов.

«Удивительно, как у нас это получается…» – Лузгин, читая технические характеристики торпеды, припомнил пышные как у казаков седые усы инженера Александровского. Иван Федорович когда-то со всей страстью отдался работе над своим изобретением – самоходной торпедой, и заставил эту адскую машину двигаться под водой. Идея эта казалась в Адмиралтействе поначалу утопичной, что существенно подорвало оптимизм и энтузиазм Александровского, но стоило австрияку Уайтхеду создать подобный снаряд, как тут же министерство им заинтересовалось. И вот теперь в минном классе для русских морских офицеров стоит агрегат, изготовленный в Европе, хотя первый образец этого вида оружия был создан и испытан в России.

«А я мог ведь быть отважным морским волком, ставить броненосец против волны, палить из пушек по неприятелю, ходить под жарким солнцем, с триумфом возвращаться в родную гавань…» – Лузгин, ожидая начальника минного офицерского класса, с завистью профессионала рассматривал учебные пособия.

Последний раз Лузгин ходил в морской поход, будучи лейтенантом. Молодой, но ответственный и грамотный офицер своей деятельной, дисциплинированной натурой приглянулся командующему эскадрой Лесовскому, назначившему лейтенанта своим флаг-офицером.

Долгий переход в Нью-Йорк наконец-то напоминал настоящую боевую задачу и лейтенант Лузгин, до сих пор несший исключительно сторожевую службу на Балтике, частенько вглядывался в линию горизонта в попытках завидеть там дым из труб вражеских кораблей.

Надежды лейтенанта не оправдались. Присутствие Атлантической эскадры русских возле восточных берегов Америки охладило пыл англичан и французов, готовых было вмешаться в ход Гражданской войны между штатами и до боевого столкновения дело не дошло, о чём горячий и голодный до подвигов флаг-офицер Лузгин сожалел потом долгие годы.

Эскадра вернулась в Кронштадт. Судьба так и не дала возможности молодому лейтенанту проявить свою храбрость, граничащую с безрассудством, в настоящей баталии, в открытом бою, но затем с лихвой компенсировала этот свой просчет. Проведя несколько лет на службе в Кронштадте, Лузгин, благодаря своей смекалке и воле случая, сорвал операцию Главного штаба по дезинформации англичан, и тот день стал в его судьбе решающим – вместо опалы и наказания молодой офицер был пожалован в адъютанты Великого князя Константина.

Ностальгия за морским бризом и океанскими волнами быстро отошла на второй план. Мысли капитана переключились на расследование, как только он нашел взглядом боевую часть торпеды. Нагруженная порохом, она была в состоянии вывести из строя бронированный корабль. Наука, подчиняясь стремлению человеческой мысли, движется вперед, рождая не только нужные для цивилизации вещи и механизмы, но и новые, более совершенные средства ведения войны. Его скрытый враг, цель его поиска – неведомая до сих пор организация, тоже идет в ногу со временем: нож и револьвер ушли в прошлое. Динамит – адское изобретение Альфреда Нобеля, обладающее невиданной убойной силой, стал их инструментом в достижении цели.

Прохаживаясь вдоль учебных пособий для морских офицеров, Лузгин восторгался прогрессом в инженерном деле. Под стеклянными колпаками, в военном порядке равномерно расставленные на столах вдоль окон, отсвечивали блестящим металлом агрегаты торпеды.

Пока адъютант носился по окраинам империи, да изредка посещал Европу с поручениями Великого князя Константина, кто-то изобретал и строил, испытывал и совершенствовал новые, невиданные устройства, способные заставить любого дипломата пересмотреть свою точку зрения. Правду говорят – любой, самый искусный дипломат станет всего лишь бессильным и бесполезным сотрясателем воздуха, если за его спиной не стоит армада кораблей, сотни тысяч штыков и достаточное количество стволов артиллерийских орудий.

Адъютант заставил свой мозг вернуться к анализу. Чем же так не угодил Александр Второй заговорщикам? Почему именно его они избрали своей целью? Что это – попытка изменить ход истории или же примитивная борьба за трон и все сопутствующие власти преференции?

Ответов на свои вопросы Лузгин не находил уж который день.

Имея доступ ко всем придворным сплетням и слухам, однажды адъютант сделал для себя неприятное открытие – челядь давно не испытывает трепета перед самодержцем и живет по инерции, пытаясь сохранить за собой свой личный кусочек счастья и влияния.

Вдохновение восхождением на трон нового царя растворилось в дворцовых коридорах уже очень давно. Он правил четверть века, поначалу явив собой прямую противоположность своему деспотичному батюшке, Николаю Первому. Первое, что сделал новый император – это помиловал и позволил вернуться в столицы ссыльным декабристам. Это ли не знак доброй воли и попытка к примирению? Стоны прогрессивных литераторов о притеснениях звучали все тише – цензура смягчилась настолько, что теперь только ленивый не высказывал своего мнения.

Крамола за эту четверть века вошла в моду. Как среди массы любителей дешевых салонных сплетен отыскать того единственного, в чьих речах та ниточка, которая весь клубок распутает?

Весь Петербург увлеченно обсуждает подробности личной жизни императора, его разбитое состояние духа и противоречия с наследником. В этой стране, в этих дворцах не осталось тайн и секретов. Любое действие, а уж тем более – бездействие государя вызывает вал осуждения, будто уколоть его как можно больнее стало уместным при любом случае.

Громкие команды за окном отвлекли Лузгина от размышлений. Такие знакомые звуки строевых команд – унтер-офицер вел роту в казарму. Грудь вперед, шинели в линию, дыхание в такт, на морозе клубы пара появлялись синхронно. Все просто и понятно – здесь расположение, там – форты, здесь свои, недруг за Маркизовой лужей. Заряжай – цельсь – пли… На флоте все четко и определенно. Флаг определяет цель. Его же нынешняя цель флагов не поднимает, себя никак не обозначает и в открытое противостояние не вступает. Такой вот невидимый соперник…

Рота, в такт команд офицера, выдавливая на морозе громкий скрип из свежего ночного снега, удалилась за дальний угол Миниховой казармы и улица опять погрузилась в тишину. В Кронштадте все так. Подчинено делам военным. Нет флотских, нет артиллеристов – нет жизни, так повелось на острове Котлин сначала, и Лузгин с удовольствием считал себя частью этой жизни. Пусть даже, и в прошлом.

Сквозь низкие, вот-вот грозившие просыпаться снегом, свинцового цвета тучи, на миг пробился луч света, заставивший сверкнуть искрами крутые бока сугробов. Тут же, словно исправив свою ошибку, балтийский ветер закрыл это маленькое оконце света еще более темным пятном, и заряд метели сыпанул в теплое стекло аудитории щедрую порцию мелкого и белого, словно первоклассная мука, снега.

«Ну допустим…» – Лузгин, наблюдая за свойственными этому времени года причудами погоды, заложил руки за спину и принялся покачиваться с каблука на носок, как он это делал всегда, если не получалось прийти к правильным выводам.

Допустим, у самодержца есть враги внешние и внутренние. С внешними не сложно. Тяжело сказать, кто не желает зла России. Австрия, Франция, Англия, конечно… Пруссаки, связанные с русским двором кровными узами через своих принцесс, так те, пожалуй, открыто ничего предпринимать не станут… Любой монарх Европы станет действовать в первую очередь так, как продиктует ему государственная целесообразность. Да, будут лавировать, искать союзников, вступать в секретные переговоры, но всегда – исключительно в своих интересах. Так было всегда и будет впредь. Кому из них выгодно посадить на русский престол своего человека? Да любому… В разной степени, правда… Пруссаки в этом точно остро не нуждаются, хотя… императрица Мария Александровна, урожденная принцесса Гессенская, находится в прескверном состоянии духа и здоровья. И наследник, Великий князь Александр Александрович, он в какой степени пруссак, а в какой степени русский? Если измерять «русскость» по крови, то кто такие Романовы, каждое поколение которых получало вливание иностранной крови?

«Нет. Эдак, я зароюсь окончательно…» – глядя в окно на неспешно проезжающего возницу, триумфально восседавшего на аккуратно уложенных в сани березовых поленьях, Лузгин раздраженно потер лоб, заставляя себя сосредоточиться.

Бесконечные хитросплетения родственных связей европейских монархов доводили Лузгина до исступления. Там половина из них родственники, но разве этот факт как-то повлиял на прочность их слова? А романтические круизы наследников по европам в поисках невест? Все эти позывы сердца, вечно никак не сочетающиеся с реальностью… Как могла бы повернуться история Старого света и самой России, если бы Александр Второй, много лет назад пребывая в таком путешествии в статусе наследника, таки нашел бы в себе силы отстоять перед харизматичным отцом свою любовь к юной королеве Великобритании Виктории?

Тогда государственные мужи в Петербурге и Лондоне, прослышавшие о внезапно проскочившей между молодой Британской королевой и русским наследником искре приложили все силы, чтобы из нее не разгорелся пожар страсти. Удалось им это лишь отчасти. Александрина – Виктория, получившая первую часть своего имени в честь победителя Наполеона и дядюшки своего возлюбленного – русского царя Александра Первого, посчитала этот визит знамением и млела лишь при одном только появлении в зале для балов статного голубоглазого русского цесаревича. Молодость в страсти своей слепа и непоследовательна…

С тех пор, как будущий российский государь, не осмелившись ослушаться батюшку, привез себе жену из Пруссии, королева Виктория запретила упоминать его имя и, как это часто бывает у разъяренных женщин, ненависть её стала не менее сильной и яркой, чем любовь… Александрина-Виктория повелела подданным забыть первую часть своего имени…

« Еще минут тридцать ожидания, и в Петербург возвращаться смысла не будет…» – Лузгин, стоя перед окном, пытался побороть нарастающее раздражение.

«Отставим в сторону дела сердечные. Тем более – дела давно минувших дел. Здесь нужно искать. Дома. А кто за ниточки дергает – потом разберемся…» – адъютант сначала присел за стол для курсантов, но все же не усидел и принялся нервно ходить по классу. Всегда система в его мыслях появлялась в движении.

«Наследник…» – капитан сам удивился простоте решения этой головоломки.

Читая листовки таинственной революционной организации, Лузгин диву давался, насколько наивны их чаяния. Из воззваний, неожиданно и регулярно появлявшихся в публичных местах, следовало, что если деспот и тиран падет, следом всё само собой чудесным образом образуется. Чего не мог взять в толк адъютант, так это куда денется в этот момент армия, жандармерия, Третье отделение и флот со всеми их генералами, сыскарями и арсеналами.

Пусть даже, если у вас есть цель, ради которой вы готовы пожертвовать свободой или жизнью, она же должна иметь какую-то законченную, оформленную конструкцию. Разве можно пожертвовать собой, не понимая, что эта жертва, безусловно, приведет к торжеству твоих идей, взглядов, к победе, наконец? Но из прокламаций следовало, что исключительно смерть Александра Второго приведет к народному прозрению. А дальше что? Логически совершенный ум адъютанта в этом месте упирался в тупик. Кто будет править?

Уже который день подряд капитан искал из этого тупика выход. Его противник однозначно бесстрашен и фанатичен настолько же, насколько наивен. Лузгин триста раз на день пытался поставить себя на место заговорщиков и определить их цепь шагов, но дальше «удачного» покушения он не мог продвинуться ни на аршин. Все трагические истории Романовых, полные заговоров и предательств, борьбы и убийств заканчивались передачей трона. Держава и скипетр, переходя к новому государю или государыне, на время успокаивали смуту, заставляя подданных замереть в ожидании перемен к лучшему, но лишь на время. От полугода до нескольких десятилетий. Случалось по-разному, но никогда трон российских государей не пустовал.

«Я тебя сгною!» – сквозь приоткрытую дверь послышался громкий бас и тут же в класс тяжелым шагом ступил представительный офицер в запорошенной шинели.

– Это вы меня ожидаете? – бас разглядывал спину визитера из-под густых, еще не поседевших бровей. – Чем обязан?

Не торопясь поворачиваться, Лузгин продолжал рассматривать отражение начальника минного класса в оконном стекле. Приблизительно таким он себе его и представлял.

– Федор Сергеевич, можно ли вас поздравить с прибавлением в семействе? – адъютант резко развернулся, продемонстрировав обезоруживающую улыбку.

Выражение лица капитана второго ранга тут же изменилось, брови его умилительно приподнялись, от чего высокий лоб прорезала глубокая морщина.

– Да, можно и поздравить… Но я таки этого… – начальник кивнул в сторону вахтенного матроса. – Я его определю на пару дней в каземат. За длинный язык и неисполнение Устава. Вы как здесь оказались и как вас величать?

– Мальчик или девочка? – Лузгин подошел ближе, почти вплотную.

– Мальчик. Наконец-то у меня есть наследник, – нехотя ответил начальник.

– Мои поздравления! Позвольте представиться… Лузгин. Леонид Павлович. Третье отделение. Я не думаю, что у этого матроса уж слишком длинный язык… Оставьте его в покое. Парень увидел удостоверение личности, немного оторопел, так бывает в большинстве случаев. Вот вы сейчас тоже замкнулись, замолчали…

– К вашим услугам! Капитан второго ранга Гурьев. Так чем же всё-таки обязан?

– Судя по всему, приглашать меня в кабинет вы не намерены. Ну хорошо… Тогда я пропускаю увертюру и перехожу к делу. Я не хотел бы оскорблять ваши чувства, господин капитан второго ранга, но мне нужно тщательно осмотреть все помещения минного класса.

– У меня есть свое начальство в Петербурге… – попытался сконцентрироваться Гурьев. – С какой целью, позволите уточнить? Это обыск? Тогда предъявите соответствующие бумаги.

– Остановимся на том, что у меня особые полномочия. Сейчас защитить честь своего мундира вам можно только, отбросив в сторону все эти условности. Я не вправе посвящать вас в подробности, но замечу – лучше сделать осмотр спокойно, не привлекая внимания ваших коллег. Не подтвердятся мои опасения – отлично. Найду чего – тогда и спрос будет.

Гурьев сел за ближайший стол для курсантов и положил на него фуражку:

– Я готов. Мне скрывать нечего. Желаете начать с моего кабинета?

Адъютант, приложивший с самого начала их диалога усилия к тому, чтобы найти общий язык, теперь жалел об этом. Не следовало уточнять его причастность к третьему отделению. Это вызывает только раздражение и замкнутость.

– Пожалуй, нет… Будет правильным вашим кабинетом закончить. Этот класс я уже осмотрел. Кроме самодвижущихся мин – ничего интересного. Скажите, а почему в классах так пусто? – заинтересованно спросил Лузгин.

– Сегодня не учебный день. Суббота. Офицеры занимаются самообразованием. У нас превосходная библиотека и они имеют доступ к литературе с правом выноса. Желаете взглянуть? – Гурьев уже справился со своим спонтанным негодованием и решил вести беседу в конструктивном русле.

– А преподаватели? – Лузгин не успокаивался.

– В случае необходимости могут находиться на территории. Это не возбороняется.

Библиотека действительно производила впечатление. Сотни томов по разным разделам инженерных и общих наук, от химии до электротехники аккуратно, по-военному четко были расставлены в соответствии с предметами в алфавитном порядке.

– Вижу, к образованию у вас подход основательный… – восхитился адъютант, рассматривая однотипные корешки книг. Полки были сделаны настолько узкими, что ничего больше книги на них поместиться не могло, и тратить время на изучение внутренностей книжных шкафов не было необходимости.

– Да, цвет современной науки считает необходимым и возможным оказывать нам практическую помощь… – Гурьев изменился в лице, и было невозможно не заметить, что он говорит о деле своей жизни, настолько увлеченно он выглядел. – К примеру, Дмитрий Иванович Менделеев пожертвовал курс химии и способствовал организации кабинета. Вообще сказать, я вижу за этим заведением будущее нашей военной инженерии…

Лузгин прослушал краткий экскурс об истории минного класса с неподдельным интересом, но в конце, всё же вынужден был уточнить:

– Вы интересный собеседник, господин капитан второго ранга, горите своим делом, и в связи с этим у меня есть один вопрос…

– Я слушаю, – тоном преподавателя ответил Гурьев.

– Возможно, это не касается частностей, но, как пример… Первый самодвижущийся пороховой снаряд испытал инженер Александров. Как так получается, что у вас выставлена торпеда Уайтхеда? Она и правда лучше? Почему мы пользуемся изобретениями наших противников, да еще и платим за это большие деньги. Неужели своих недостаточно? – Лузгин жестом пригласил собеседника продолжить дискуссию по пути в следующее помещение.

Гурьев нахмурился, явно обдумывая, в какой форме дать ответ и, спустя некоторое время, уже в коридоре, констатировал:

– Слышу укор в вашем вопросе. Работы над агрегатом прекращены по приказу морского ведомства. Их сначала посчитали преждевременными, а затем министерство склонилось в пользу покупки готовой модели Уайтхеда. Уверен, вы, господин Лузгин, и без меня знаете, в чьем ведении находится Морское министерство. Мог ли я спорить с Великим князем Константином Николаевичем? Нашел бы я нужные аргументы? Это было бы сродни, как плюнуть в колодец, вы меня понимаете?

– Без сомнения, понимаю… – констатировал адъютант. – Вернемся к делу. Где работают преподаватели? Мне нужно взглянуть на их рабочие места.

Начальник молча проследовал в коридор и затем на право. На фоне окна в конце коридора его мощная фигура почти полностью заслонила собой тусклый дневной свет.

– Пожалуйте! – Гурьев резко дернул ручку двери, но та оказалась запертой. – Странно… Одну минуту…

Кабинет начальника минного класса располагался напротив, и поиски запасного ключа заняли не более двух минут. Демонстративно оставив дверь открытой, Федор Сергеевич, находившийся в поле зрения Лузгина, принялся нарочито громко стучать ящиками, переворачивать их содержимое. Делал это капитан второго ранга до тех пор, пока не нашел небольшую деревянную коробку.

– Вот! – громко объявил Гурьев, триумфально держа перед собой ключ. При этом он посмотрел на хронометр, показывавший без четверти десять. – Обычно в это время уже должно быть открыто. У вахтенного матроса есть ящик для ключей, и он должен отпереть в девять утра.

Никаких признаков смятения или волнения начальник не подавал. Замок открыл уверенным привычным движением, не глядя на скважину.

– Вот… – подчеркнуто широким жестом Гурьев пригласил адъютанта войти в преподавательскую.

Осмотревшись, Лузгин быстро изучил содержимое шкафов с чертежами и учебными пособиями, после чего принялся за ящики столов. Стараясь не издавать громких звуков, капитан действовал быстро, со сноровкой ушлого сыскаря. Меньше всего сейчас ему было нужно, чтобы в помещении появились случайные свидетели.

Как и положено, в военной части везде царил идеальный порядок. Половина ящиков оказались и вовсе пустыми.

– А что здесь? – Лузгин указал на выкрашенную в белый цвет двустворчатую дверь, размером явно меньше входной.

– Кладовая, она же служит гардеробом для верхней одежды офицеров. Она не закрыта. Извольте… – Гурьев демонстративно одним пальцем толкнул половинку двери, и та открылась, издав петлями довольно громкий скрип.

Крючки для шинелей были все пусты, потому Лузгину в глаза сразу бросились несколько рундуков, аккуратно стоящих под стеной.

На свой вопросительный взгляд капитан получил исчерпывающий ответ:

– Для личных вещей и пособий, состоящих на штучном учете.

– Взрыватели к таковым относятся? – открывая первый рундук, Лузгин повернулся так, чтобы не заслонять собой свет.

– Безусловно. Но последние несколько месяцев мы их с арсенала не выписывали. Вообще ничего, что следовало бы хранить ответственно, в них сейчас быть не может. Потому они и открыты. У нас, видите ли, полное доверие. Чужие здесь не ходят.

Второй рундук тоже интереса для Лузгина не представлял. В нем находилась лишь подзорная труба и несколько образцов канатов, аккуратно прикрепленных к планшетам. Третий же был и вовсе пуст, но на дне его лежала полушерстяная тельняшка. Потянувшись вниз, Лузгин её приподнял, и оказалось, что она прикрывала собой аккуратно сложенные шесть деревянных прямоугольных коробочек.

– Это не ученое пособие, не муляж. Это рабочий экземпляр… – Лузгин, сделав шаг навстречу начальнику, аккуратно отодвинув верхнюю крышку, обнажившую внутренности детонатора.

Адъютант сверлил взглядом начальника минного класса, а тот, словно студент перед убеленным сединами профессором, хватал воздух, не находясь, что ответить.

– Уфф… – громко выдохнул Гурьев, показав всем своим видом полное недоумение.

– Господин капитан второго ранга… Вы знаете, чей это рундук? – Лузгин в один момент уложил взрыватель на место и накрыл его полосатой рубахой.

– Да… Мне нужно подумать… – начальник растерялся и принялся тереть ладонью лоб, будто пытаясь извлечь оттуда затерявшиеся мысли. – Я должен доложить коменданту…

– Давайте сделаем так… Я сейчас отлучусь. Не более чем на час. Вы напрягите память, – Лузгин бережно прикрыл створку двери, и теперь ничто в помещении не указывало на его визит. – И к моему приходу я в вашем кабинете нахожу хозяина этого рундука в вашей компании. Вызовите его под каким-нибудь предлогом. Преподаватели ведь здесь расквартированы? Естественно, ни одним движением бровей вы не должны выдать свое знание о нашей находке. Вам все понятно? Коменданту доложите после того, как я задам несколько вопросов.

Гурьев лишь нашел в себе силы молча кивнуть.

– Господин капитан второго ранга! Соберитесь, черт возьми! От вашего самообладания сейчас зависит и ваша карьера! В конце концов, мне еще рапо́рт писать и в нем я должен указать вашу роль в расследовании. До скорой встречи… – громко отчитал начальника минного класса адъютант, поймав себя на мысли, что прокололся и выдал свое морское прошлое, сделав ударение на второй слог.

Лузгин, не теряя времени, решительно отправился в коридор. Громкий удаляющийся стук его каблуков о деревянные лаги позволил Гурьеву, застывшему в нерешительности, составить полное представление о натуре своего незваного посетителя – это походка человека, не привыкшего останавливаться.

– Милейший… – вахтенный матрос не сразу сориентировался, такое обращение резануло слух, но он не отнес его к себе.

На всякий случай оглянувшись, матрос рефлекторно вытянулся в стойку «смирно».

– А вот, ключ от преподавательской, он – почему не у вас? Ведь вы дверь не открыли вовремя…

– Откуда вы…

– Но вы ведь не открыли в девять ноль-ноль?

– Нет ключа. Вчера уж часов после десяти столяр приходил, замок справлял… Все бухтел, что поздно прислали, что дома за столом уже должен быть, торопился очень. Да и унес ключ… А я не сообразил… А что, беда прям? – незнакомец, перед которым так нервничал начальник, наверняка был какой-то шишкой, от того матросик стал нервно заикаться.

– Ты вот что… Доложи господину капитану второго ранга Гурьеву, пока не поздно. Он и так не в духе…

Оставив матроса наедине со своими мыслями, Лузгин, на ходу застегивая пальто, вспоминал какой дорогой быстрее добраться до гарнизонной канцелярии.

Выскочив на улицу, адъютант к удивлению своему чуть не сбил с ног возницу, курившего самокрутку:

– А я как покумекал, так и понял, что вам, господин хороший, назад в Петербург надо будет. Поехали чтоль?

– Ну, не в Петербург, а так, пока по крепости. Но ты кстати, старик! Домой потом поедем. Считай, договорились!

Эффектно, насколько это возможно было с учетом возраста его коня, старик подогнал сани к штабу, где с отдельного входа располагалась канцелярия гарнизона.

– Не положено! – пожилой чиновник из гражданских, поправил пенсне и отказал Лузгину в его просьбе, даже не поднимая взгляда.

Адъютант, пребывавший в состоянии, сродни тому, что всадник испытывает во время погони, всеми силами сдержал поток своих эмоций, правильно рассудив, что человек за этой конторкой всего лишь исполняет свои обязанности.

– Дело не касается списков личного состава. Я ищу вольнонаёмного. Он гражданский, поэтому имею право, – делопроизводитель был вынужден изменить свою точку зрения на вопрос, как только рассмотрел предъявленное удостоверение Третьего отделения.

– Так бы и сказали… – чиновник переписал все данные Лузгина, после чего, явно не торопясь, переспросил, – Как вы там говорили?

– Битюгов. Механические мастерские.

Пожилой клерк, явно страдавший от ревматизма несколько минут не спеша и основательно перебирал картотеку, после чего безапелляционным тоном ответил:

– Нет такого. И не было.

– Это точно? – Лузгин пристально посмотрел на старика в пенсне.

– Точнее и быть может. Такого человека в Кронштадте не видели.

– Он может быть плотником.

– Я проверил все службы, где набирают вольнонаемных. Их раз-два и обчелся. Мне больше нечего добавить, – чиновник уселся за свой стол и продолжил перебирать бумаги, одарив просителя справки взглядом, означавшим только одно – здесь Лузгину больше делать нечего.

На обратном пути в минный класс адъютант попросил извозчика не торопиться. Следовало дать Гурьеву время, чтобы тот исполнил отведенную роль. Все же, некоторый элемент неожиданности всегда дает свои плоды.

Бледный матрос на вахте встретил Лузгина, вытянувшись в струну:

– Его высокоблагородие велел сообщить, что он готов и ожидает вас в кабинете…

– Отлично… – пробормотал адъютант, расстегивая на ходу пальто.

Без стука и предупреждения Лузгин резко открыл дверь кабинета начальника минного офицерского класса:

– Ну что же, начнем!

От неожиданности Гурьев даже привстал из-за своего стола, а его собеседник в офицерской форме, сидевший к двери спиной, с улыбкой повернул голову, заслышав знакомый голос.

– Завадский? – адъютант от неожиданности присвистнул и остановился как вкопанный…

Глава XVII

Провал

– Пропажи шрифтов при инспекции типографий не обнаружено. Для печати прокламаций используется обычная почтовая бумага, происхождение которой установить не удалось.

Еремин платком собрал со лба мелкие капли пота, выступившего не то от жары, не то от волнения. Дознаватель стоял навытяжку перед т-образным столом, на другом краю которого под портретом императора Александра Второго в парадном мундире восседал шеф жандармов, генерал от инфантерии Дрентельн.

«Чертов истопник…» – Георгий Саввич почувствовал, как крупная капля пота, медленно пробираясь между лопаток, опускалась вниз по позвоночнику, создавая нестерпимые неудобства.

– Я крайне разочарован, Георгий Саввич… – генерал, опираясь на стол кулаками, расставил локти, от чего его синий мундир вздыбился под эполетами с инициалами правящего императора, а верхняя пуговица, казалось, вот-вот сорвется с нитки и отстрелится, словно пуля.

Дрентельн, издав на выдохе тигриный рык, поднялся со своего кресла с высокой спинкой, прошитой нитями крест-накрест, заложил руки за спину и сделал несколько шагов в направлении своего подчиненного. Спустя несколько секунд, окинув Еремина взглядом с головы до ног, генерал будто передумал, сдержал какие-то слова, готовые сию секунду вылететь из-под его пышных седых усов.

Взгромоздившись опять на кресло, Дрентельн взял в руку карандаш и принялся его вертеть пальцами правой руки, словно иллюзионист. Взгляд его, полный суровости и напряжения, следил за деревянной палочкой до тех пор, пока пальцы не запнулись в этой лихой карусели. Неудачу в жонглировании генерал компенсировал резким движением, сопровождавшемся хрустом поломанного карандаша.

Капля пота добралась уже до поясницы Георгия Саввича Еремина, старшего дознавателя Третьего отделения Его императорского Величества личной канцелярии.

– Капитан второго ранга Лузгин… – обычно красноречивый и эмоциональный Дрентельн выговаривал слова медленно, оставляя себе время на обдумывание следующей мысли. Впервые ему, генералу и жандарму, приходилось пребывать в такой щекотливой ситуации, где на кону стояла не только карьера, но и честь его подразделения.

– Ваше высокопревосходительство… – Лузгин, занимавший ближнее к генеральскому столу место, поднялся и кивнул головой.

Продолжавший истекать потом Еремин пришел в совершенное напряжение. Во-первых, Лузгин никогда не надевал свой мундир, всегда прибывал на службе в гражданском. Во-вторых, за все время службы капитана в отделении, он ни разу не проявлял настолько подчеркнутого уважения к генералу. Их отношения всегда были образцом сухости и официоза. И третье – Георгий Саввич сейчас чувствовал себя по другую сторону баррикад, будто генерал и капитан играли постановку, и не факт, что ему, Еремину, не была отведена в ней какая-то действующая роль.

– Садитесь, Еремин! – жест генерала указал на дальний от него стул.

Георгий Саввич не соразмерил вес мебели и издал о натертый до блеска паркет неприятный, скрежещущий звук, от которого генерал вынужден был поморщиться.

– Вы, Леонид Павлович, можете пояснить причины столь явного провала в ходе расследования? Вот это всё… – генерал от возмущения не мог подобрать правильное слово и завершил свою мысль обобщающим жестом обеих рук.

– Разрешите доложить? – Лузгин, немного наклонившись вперед, взял в руки коричневую кожаную папку и открыл ее, переложив внутри лист бумаги исписанной стороной к себе.

– Докладывайте… – в руках генерала появился следующий карандаш.

– Спустя три месяца службы в отделении, по требованию Его Высочества Великого князя Константина, я составил детальную пояснительную записку о ходе следствия, которая уже передана для рассмотрения Его Высочеству.

Генерал Дрентельн сам еженедельно и в красках докладывал Великому князю о дознании, испытывая на себе его гнев и милость, отвечал на вопросы и просил содействия в некоторых вопросах. При этом несколько раз на аудиенциях присутствовал с ним и Лузгин, в миссию которого входило вовремя давать справочную информацию и детализировать некоторые подробности, которые мог упустить генерал.

Еремин же в этих словах сделал открытие, ответившее на многие его вопросы – почему капитан не отчитывается генералу, почему действует на свое усмотрение и последнее время вообще ни с кем не делится своими выводами и планами.

– Однако, Ваше высокопревосходительство, в моем докладе есть раздел, который я посчитал невозможным представить к докладу до тех пор, пока не будет получена ясность здесь, в нашем отделении.

Слова капитана «…в нашем отделении» вызвали у Дрентельна улыбку, которую ему едва удалось скрыть, а у Еремина следующий приступ потения – до сих пор его коллега никогда не отличался любовью к политическому сыску и жандармам.

Кивок генерала, крутившего карандаш в руках, означал, что Лузгин может продолжать. Оба внимательно следили за каждым движением мышц лица Еремина, уже интуитивно ощущавшего себя подсудимым.

Конечно, капитан не мог себе позволить экспромтов в таком щепетильном деле. Прежде чем с санкции Дрентельна был устроен этот спектакль, адъютант доложил ему о своих выводах и предъявил аргументы.

– Георгий Саввич… У меня есть несколько вопросов, которые мне необходимо задать, чтобы совершенно исключить ошибку. Я буду признателен за искренность…

– Это допрос, Ваше высокопревосходительство? – Георгий Саввич нервным движением расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, дернув ее пару раз с несоизмеримо большим усилием.

Генерал промолчал, лишь вопросительно подняв брови в адрес докладчика.

– Господин Еремин… Поясните пожалуйста, что вас подвигло на убийство литератора Горянского Дмитрия Федоровича… – голос Лузгина звучал ровно, спокойно, будто речь шла о краже ватрушек из лавки на набережной.

Внешне Георгий Саввич сохранил полное самообладание, но внутри у него похолодело, ноги стали ватными, а неприятное головокружение заставило прищурить глаза:

– Как вы смеете, капитан… что за чушь? Как только правда восторжествует, мы будем стреляться!

– Непременно, Георгий Саввич, непременно… У меня есть опыт, и, как видите, стою перед вами… – ответил Лузгин, перевернув страницу в своей папке, а Дрентельн улыбки уже сдержать не смог – в один из редких моментов откровения Великий князь Константин как-то пожаловался ему на своего отчаянного адъютанта, чуть было не провалившего своей дуэлью целую международную комбинацию.

– Перед тем, как вы определитесь с оружием… – Лузгин демонстративно медленно разглядывал свои записи, дав возможность генералу оценить реакцию Еремина. – Я хотел бы знать… Да, вот… Я хотел бы знать, Георгий Саввич, за какие такие заслуги вы прошлой осенью великодушно отпустили студента Тимофея Нестрецова, задержанного за распространение прокламаций в Императорском университете?

– Его оговорили… Я опрашивал профессоров, и те отозвались о Нестерцове крайне положительно… – Еремин едва заметно опустил голову и понизил голос, что означало крайнюю степень сосредоточенности.

– У меня другие данные, Ваше высокоблагородие. – Лузгин достал бумагу, которую передал генералу для прочтения. – За студента Нестерцова Тимофея хлопотал ротмистр Ивантеев. Показания, отобранные у него сегодня утром, находятся перед вами.

Георгий Саввич даже не догадывался, насколько бледным стало его лицо, из-за чего его подкрученные усы казались еще более темными.

– Еремин от благодарности за услугу отказался категорически со словами «сочтемся еще», – продолжил Лузгин, обратившись к генералу. – Нестерцов – это пасынок ротмистра Ивантеева. Старший сын его нынешней супруги, именно поэтому у них разные фамилии и великодушный шаг дознавателя не мог вызвать никакого подозрения.

– Все в материалах дела этого… – Еремин показательно запнулся. – Нестерцова.

– Каким-то непостижимым образом Ивантеев именно в день прибытия этапа из Одессы, когда Горянский начал давать показания, ночью сам сменил караульного и лично… лично заступил на вахту, – Лузгин сделал паузу.

Торжествующий и разъяренный одновременно, взгляд генерала подразумевал для Еремина если не четвертование, то, как минимум, казнь через повешение:

– И кого же ротмистр впустил ночью в тюремный коридор и снабдил ключом от восьмой камеры, где содержался Горянский?

В воздухе повисла пауза. Еремин смотрел в пол, генерал сверлил взглядом предателя, а Лузгин перекладывал бумаги, глядя в папку.

– Ваше высокопревосходительство… ротмистр показал, что господин Еремин вышел из камеры через пятнадцать минут. Посторонних шумов он не слышал. Уже не важно, видел ли ротмистр повешенного заключенного в окошко после того, как закрыл дверь ключом. Он молчал до сегодняшнего дня. Говорят, его благоверная женушка бросила… С него-то что… Взятки гладки. Он приказ выполнил, камеру дознавателю открыл, потом закрыл, а судьба пасынка его теперь не тревожит, похоже.

– Эх, бабьё… Все беды от них… – тихо произнес Еремин, поправляя рукав прилипшей от пота рубашки.

– Эпизод номер два! – Лузгин обратил внимание, что Еремин пребывал в расстроенных чувствах и уже не противоречил. – Минный класс в Кронштадте.

– Интересно, интересно… – генерал придвинулся ближе ко столу. Час назад капитан ему докладывал только о ротмистре.

– Несколько дней назад я преднамеренно оставил на своем столе выполненный от руки схематический рисунок запала конструкции поручика Дрейера. Вот эта схема, Ваше высокоблагородие… – Лузгин подошел к генералу и положил перед ним на стол наспех выполненный рисунок с комментариями ниже.

Происходящее для Георгия Саввича теперь уж очень напоминало судебный процесс, где Лузгин выступал в роли обвинителя, а генерал выполнял обязанности присяжного.

«Вот кого нужно было Дворнику отдать… Эх, знал бы где упадешь, соломки б подстелил…» – Еремин с ненавистью посмотрел в спину капитана, да так, что тот вынужден был обернуться:

– Вы понимаете, о чем пойдет речь, коллега?

– Не понимаю. Из всего, что вы тут наговорили, любой начинающий адвокат сделает себе карьеру и станет знаменитостью. Продолжайте, если есть, что сказать… – Еремин совладал с собой, и голосу его вернулась прежняя твердость.

– Кстати, не пытайтесь бежать, за дверью караул… – генерал Дрентельн впервые прервал адъютанта, – продолжайте…

– Ко мне в кабинет, Ваше высокопревосходительство, коллеги заходят крайне редко. Они считаю меня нелюдимым, и в некоторой степени сторонятся. Однако, не все так плохо. Я прикрыл записи под чертежом краем папки, на которой лежало перо. Прочитать мой конспект, не нарушив положения его – невозможно. Каждый раз, когда ко мне заходил кто-то из коллег, я под любым предлогом оставлял его в кабинете в одиночестве на несколько минут. Гостей у меня за два дня испытаний было пятеро. Попов, Тихий, Красильников и Желудев к папке не прикасались.

Георгий Саввич смотрел на Лузгина исподлобья, двигая желваками, будто не было у него на свете сейчас большего врага.

– И вот, Ваше высокоблагородие, под предлогом одолжить чаю, ко мне прибыл господин Еремин… Мне срочно нужно было сбегать в канцелярию, но вернулся я довольно быстро. Георгий Саввич даже не удосужился положить перо сверху папки. Оно лежало рядом. Окно закрыто, сквозняк исключен. Я терпеть не могу сквозняки, они мешают тонкой работе…

Генерал с любопытством разглядывал бумагу с чертежом, используя большую лупу с медной ручкой.

– Там написано: «Динамит изготовят сами. Запалы – никогда. Искать недостачу запалов по арсеналам и саперным батальонам.»

– Прелюбопытно… – Дрентельн громко ударил металлической оправой лупы о стол и поправил воротник. – Что следовало за этим?

– Далее, Ваше высокопревосходительство… Я, перед тем, как побывать в Кронштадте, полюбопытствовал, кто же этот бесценный агент, который сообщил так кстати очень нужную мне информацию? Оказалось, это некто Битюгов, вольнонаемный из гарнизонных механических мастерских.

– Леонид Павлович, – прервал адъютанта генерал, – о каком количестве запалов идет речь?

– Десять. Из них шесть – нашли у Завадского.

– И какова же судьба остальных четырех? – генерал встал и, сдерживая приступ гнева, подошел к Еремину, нависнув над ним, словно гора.

– Это нам предстоит выяснить у этого господина… Вернемся к агенту. Этот механик прилежно снабжал Третье отделение информацией и на связи с ним находился лично Георгий Саввич. Даже премии ему ходатайствовал. Вся его занятость связана с этим вездесущим Битюговым, только механик никогда и ничего не сообщал ни о шрифтах, ни о типографском станке. Странно, не правда ли, Георгий Саввич?

– И что же? – Раскачиваясь на каблуках, генерал держал по привычке руки за спиной.

– Как оказалось, в мастерских гарнизона Кронштадта вольнонаемных не набирали. Битюгова вообще не видели на острове Котлин и понятия не имеют, что это за человек… Однако, кто-то же подложил оставшиеся взрыватели в рундук Завадского. Этот человек, проникший туда под видом плотника, так торопился уйти, что забыл отдать ключ. Топорная работа, коллега, топорная…

Генерал, посчитав для себя ситуацию предельно ясной, в два шага преодолел расстояние до двери, с раздражением дернул ручку на себя и прошипел:

– Караул… Ко мне. Этого в восьмую камеру. Она ему знакома.

Два рядовых из конвойной роты с винтовками за спиной стали позади Еремина, заставив его заложить руки назад.

– Пшел… – толчок в спину выглядел унизительно, но арестованный попытался сохранить достоинство и плечом толкнул обидчика. – А ну, вперед! – Второй удар прикладом в спину оказался гораздо сильнее, и Еремин еле устоял на ногах.

– В камеру! – продолжал лютовать генерал, пока дверь не закрылась. – А о ваших неординарных способностях к следствию я доложу Великому князю лично, Леонид Павлович!

– Премного благодарен, Ваше высокоблагородие, – быстро ответил Лузгин, стремясь к двери. – Если позволите…

Оглянувшись в коридоре, адъютант побежал налево, нагоняя уходящий в сторону лестницы караул.

– Георгий! Сними грех с души, – Лузгин приноровился идти в такт с арестованным Ереминым. – Один в Александровске, один в Москве. Где еще два взрывателя?

Солдаты, пытаясь не задеть капитана, приподняли штыки. Еремин, опустив голову, молча брел вперед, не замечая своего бывшего коллегу

– Еремин! Облегчи душу! Где взрыватели? Георгий! В Зимнем? Где? – Лузгин схватил его за лацканы и сильно потряс.

– Не положено! – один из рядовых угрожающе повел штыком, и Лузгин вынужденно сделал несколько шагов назад, едва не споткнувшись о досточку паркета, выпавшую из своего места.

Еремин на секунду задумался, остановился возле кованых перил, ведущих вниз, и, сцепив зубы, процедил адъютанту:

– Не успеешь!

Спустя секунду оба конвойных ринулись к нему, пытаясь ухватить за ноги, но Еремин, не выпуская рук из-за спины, перевалился через лакированные перила головой вниз.

Глухой звук упавшего тела эхом разнесся по лестничным площадкам, сопровождаемый быстрым стуком подбоек на сапогах и потоком брани. На клетчатом плиточном полу первого этажа в растекающейся луже багровой и густой крови лежал единственный человек, который мог указать точное место и время следующего покушения…

* * *

Впервые Лузгин ощутил острый приступ беспомощности.

– Эх, мать твою! – конвойные, придерживая фуражки, ринулись вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Внизу часто хлопала дверь, периодически впуская в полумрак фойе полосу уличного света, освещавшую труп дознавателя Еремина и жандармов, забегающих из внутреннего двора на свисток дежурного.

«Значит, они готовятся… Не успеешь… О чем я его спросил?» – Лузгин стоял на месте, уставившись в одну точку на стене и слегка приподняв подбородок. «Зимний… Точно. Взрыватель во дворце…» – адъютант вздрогнул от голоса за спиной.

– Ну вот, Леонид Павлович, и конец… – генерал не торопился спуститься вниз, где тело разбившегося чиновника уже накрыли шторой.

– Это не конец, Александр Романович, это только начало, – задумавшийся Лузгин повернулся к генералу. – Телеграфируйте срочно в Зимний. Дворцовой полиции. Пусть уведут государя. В генштаб, к примеру. Иначе они, – Лузгин кивнул в сторону лестницы, – его взорвут.

Дрентельн, отчаянно уставший от событий последнего дня, пальцем провел по краю седых усов, держа другую руку за спиной. Движения его были неторопливы, размерены, будто он уже смирился с тем, что нужно начинать следствие заново.

– Вы, голубчик, ополоумели… Заслуги ваши неоспоримы, но надо же и меру знать. Как возможно мне команды отдавать Его величеству? Это категорически невозможно, да и есть ли гарантии, что вы не ошибаетесь? Почему именно сей момент? Что за паника? Представьте себе, что по моей телеграмме Его величество меняет свой график, как я буду затем объясняться? Это Иркутск в лучшем случае. Отправят острог после пожара восстанавливать.

– Я откланиваюсь. Нет времени доказывать, – Лузгин сорвался с места и побежал за шинелью, оставив генерала наедине с унылыми раздумьями.

Спиной ощущая удивленные взгляды синих мундиров, беспомощно толпившихся в парадном на первом этаже вокруг трупа, адъютант толкнул тяжелую дверь и мигом оказался на людной улице. Сбив с ног какого-то мастерового с ящиком инструментов, капитан даже не обернулся, только услышал в свой адрес отборные проклятия.

– Куда?! – бородатый возница рванул вожжи на себя, осадив коней фельдъегерской кареты, вздыбившихся перед неожиданным препятствием.

– На Дворцовую набережную! – крикнул Лузгин, запрыгивая на козлы.

– Не положено! У меня почта! – возница в мундире фельдъегерской службы потянулся было к сабле, но Лузгин успел достать из внутреннего кармана шинели номерной жетон Третьего отделения.

– Тебе орден дадут, милок! Гони, гони! Не до споров сейчас! – адъютант выхватил у кучера вожжи, вздернул их, и кони понесли в сторону цепного моста через Фонтанку.

Круто войдя в левый поворот, карета оторвалась парой колес от мостовой, но устояла и подхлестываемые адъютантом кони помчали по Пантелеймоновской, разгоняя зазевавшихся пешеходов. Возница вцепился в поручень, причитая и ругаясь, а Лузгин только его и успокаивал:

– Не дрейфь, служивый! Дело важное, уж не серчай!

«Кто меня там послушает? Да меня сначала скрутят, а потом еще два дня будут разбираться…» – промелькнуло в голове у Лузгина, придерживавшего одной рукой фуражку.

– Направо! Направо сворачивай! В Мраморный, со двора! – громко скомандовал капитан, указывая рукой и привстав на козлах.[34]

– Да сядь, ваше высокоблагородие! Сядь, не то опрокинемся! – кучер правой рукой вцепился в рукав капитана и резко дернул вниз.

Со всеми заносами и поворотами, с руганью и криком на едва ползущего посреди улицы, дремлющего на своих дровнях бородатого истопника, капитан уложился в восемь минут, чтобы проделать путь от третьего отделения до Мраморного дворца. К его великому счастью, когда вошедший в раж фельдъегерь ворвался на площадку возле восточного подъезда, туда только прибыл экипаж Великого князя.

– Стой, стой! – скомандовал коням кучер фельдъегерской кареты.

Великий князь Константин, принявший этот возглас на свой адрес, остановился у самой двери, удивленно обернувшись.

– Всё, что ль? – кучер поправил покосившуюся овчинную шапку, едва не утраченную в этой скачке, и придававшую ему бравый вид.

Лузгин, лишь кивнув в ответ, махнул рукой и побежал к двери.

«Лихой паря… Лихой…» – фельдъегерь демонстративно встал на козлах и отвесил поклон в сторону Великого князя, переставшего что-либо понимать: сначала этот дикий крик, а потом Лузгин, словно курсант, мчится по рыхлому снегу в распахнутой шинели, придерживая на бегу фуражку.

– Ваше высочество… Дело срочное! – запыхавшийся адъютант, пару раз поскользнувшись, вмиг оказался у двери. – Во дворце бомба…

Великий князь, не позволил дрогнуть ни одному мускулу на своем лице, а лишь отпустил дверь, которая тут же закрылась:

– Нужно увести людей…

– Нет… – быстро отдышался Лузгин. – Бомба не в вашем дворце. В Зимнем.

– Когда? – быстро сориентировавшись, спросил Великий князь.

– Не знаю точно. Скоро. Сегодня. Может быть, сейчас…

– Ваши предположения имеют серьёзные основания? – к удивлению адъютанта, Великий князь не проявлял признаков волнения.

– Вполне. О том сказал подозреваемый к участию в заговоре дознаватель Третьего отделения Еремин, – капитан ощущал, как в такт его пульсу утекают такие драгоценные секунды. – Сказал, не успею обезвредить.

Серые глаза Великого князя сверлили адъютанта как тогда, десять лет назад при передаче секретной депеши в Берне:[35]

– Вы уверены, что заговорщик не блефует?

– Уверен, – капитан все меньше понимал, чем руководствуется его шеф, испрашивая подробностей вместо того, чтобы спасти старшего брата – государя.

– Допросите его еще раз и немедля доложите о результатах. С пристрастием допросите. Дрентельн умеет, – Великий князь явно испытывал раздражение.

– Не представляется возможным, Ваше высочество. Приставился подозреваемый. Следует немедля вывести Его величество из дворца.

На лице Великого князя под бакенбардами просматривалось движение желваков. Константин Николаевич пытался совладать с эмоциями и принять единственно правильное решение:

– Вы же докладывали, что Зимний дворец досмотрен…

– Покойный мой коллега его и досматривал. Но там есть мой человек, который его сопровождал. Камер-фурер Фарафонтов. Если предатель сознательно прошел мимо динамита, то мы можем быстро этот маршрут пройти заново с большим пристрастием, но нет никакой гарантии, что не рванет…

Четверка коней княжеской кареты нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, испуская мокрыми ноздрями клубы пара, словно ожидая приказа к движению. Великий князь кинул взгляд на своих любимых красавцев, раздумывая, как лучше поступить, чтобы не обидеть брата.

– Его величество крайне болезненно отреагировал на факт обыска дворца, – заметил Великий князь, доставая золотой хронометр Фаберже на тонкой, но прочной цепочке. – Через семь минут Его величество принимает принца Гессен-Дармштадтского… Даже если вы, капитан, и успеете, то не сможете ворваться к обеду с такой вестью. И никто не сможет. Тем более, что мы не понимаем, блефовал ли это ваш… Реакция Его величества будет весьма предсказуемой. Посему…[36]

Лузгин напряженно слушал шефа, сжимая кулак левой руки в желтой перчатке.

– Посему берите мою карету и мчите во дворец. Я распоряжусь срочно телеграфировать в дворцовую полицию, и вас будут ждать с черного хода. Не будем создавать ненужный ажиотаж. За это время они найдут камер-фурьера Фарафонтова и вы вместе осмотрите помещения, прилегающие к Желтой столовой. Именно там государь будет принимать гостя. Всё. С Богом.

Отдав честь, адъютант молниеносно оказался в карете Великого князя, обитой изнутри бежевым шелком. Кучер щелкнул хлыстом, и четверка лошадей понеслась в сторону Дворцовой площади.

Спустя семь минут Фарафонтов, встревоженный срочным вызовом к черному ходу, и раздраженный тем, что его отвлекают от важнейшей работы, встретил на лестнице Лузгина.

– Как это следует понимать, Леонид Павлович? Вы хотите, чтобы меня разжаловали, и я никогда не смог бы уехать в Ливадию? – в голосе старшего камер-фурьера сквозила обида. – Что за срочность?

– Напротив, мой друг… Сейчас представилась редкая возможность отличиться, – Лузгин взял камер-фурьера под локоть и, быстро ступая по мраморным ступеням, повел его в подвал. – Где его величество?

– Ну как, где… В малом фельдмаршальском зале, ожидает принца Гессенского…

– Куда они проследуют на обед? Где сервировали стол?– Лузгин не давал старшему камер-фурьеру опомниться и сыпал вопросами.

– В Желтой столовой.

* * *

Городовой на Дворцовой площади, с трудом сдерживая озноб, от которого не спасал и толстый форменный тулуп, среди праздно шатающейся публики и спешащих домой со службы чиновников приметил одиноко стоящего недалеко от Триумфальной арки мужчину в жиденьком пальто, но в справных валенках.

– Ждешь кого?

Мужчина, пытаясь дышать в шарф, которым была прикрыта нижняя часть его лица, ответил:

– Свояка жду… Не торопится что-то…

– Так иди, в арку стань, там хоть не дует, – сердобольный городовой, не снимая рукавицы, махнул в сторону, противоположную от Зимнего дворца.

– Да пойду я… навстречу… – ответил мужчина и не спеша пошел прочь от городового.

– Чудно́й…

* * *

Император Александр Второй, пребывая не в самом лучшем расположении духа, прохаживался вдоль картин Малого фельдмаршальского зала в ожидании гостя.

Каждый шаг императора, в одиночестве размышлявшего о своей многочисленной семье, каждый удар каблуков его начищенных до блеска сапог многократным эхом гулко отдавал в сводчатые потолки.

Тревога в сердце императора поселилась с тех пор, как взорвался свитский поезд. В него стреляли три раза, но пули проходили мимо, повинуясь какому-то провидению. Теперь, когда в дело пошел динамит, Его императорское величество чувствовал себя спокойно только здесь, в Зимнем дворце, да летом в Ливадии. Да и ладно, он, но как же родные… Что будет с ними, если замысел его врагов осуществится?

Императрица Мария Александровна, так та, вообще очень плоха. Как заболела чахоткой, так всё хуже и хуже. Лечение в Европе не помогло, дав лишь кратковременное облегчение, а взрыв на железной дороге подкосил её окончательно.

Вот и сейчас, когда приедет её брат Александр, они вдвоем отобедают, а потом пойдут к кровати императрицы, чтобы подержать её за руку и сказать тёплые слова.

Сын Александр, наследник и его надежда, сторонится и все больше осуждает, не столько за дела государственные, сколько за присутствие во дворце Екатерины Михайловны.

Интересно, по какой причине принц запаздывает…

* * *

Человек в сером пальто, завидев «свояка», не спеша описал по площади дугу, будто передумав идти ко дворцу. Встреча их была не похожа на встречу родственников – руки не подали, по плечу друг друга не хлопали, только обменялись едва заметными кивками, продолжая идти рядом.

– Минуты две…

– Запал электрический?

– Не… Как я тебе батарею протащу, да и замедлитель могли заметить. Его установить – целая история. Шнур поджег. Да и запалы еще пригодятся…

– А если кто из твоих плотников потушит?

– Не думай лишнего. Все сидят в трактире, я им стол накрыл по поводу дня рождения. Ждут меня. А дверь в подвал заперта. Надежно.

* * *

– Фарафонтов, что под Желтой столовой? – Лузгин бежал по коридору, постоянно оглядываясь на отстающего старика.

– Караульное помещение, – запыхавшийся камер-фурьер ощутил острую боль справа под ребром и вынужден был сбавить шаг, что бы потом, увидев, как Лузгин обернулся, опять пуститься в бег трусцой.

– Быстрее, быстрее, Матвей Маркович… Что в подвале, под караульной?

– Плотницкая.

– Вы там были с ревизором?

– Были, – напрягая последние силы, Фарафонтов старался не отставать, каждое слово ему давалось с трудом. – Вот, за углом караульная, дальше лестница, два поворота вправо и потом вниз.

– Фарафонтов! Беги в плотницкую, да перешерсти там все. Увидишь провод – руби. Увидишь запальный шнур – руби. Я караулкой займусь, она ближе всего к столовой! – Лузгин, не дожидаясь ответа, свернул в сторону гауптвахты.

Часовой преградил путь адъютанту:

– Стой.

– Третье отделение. Мне нужно осмотреть помещение. Срочно.

– Не положено, – караульный в мундире лейб-гвардии Финляндского полка стоял на своем, глядя мимо капитана в противоположную стену.

– Если ты сейчас меня не пустишь…

– Только с разрешения старшего караула. Иначе заколю, – голос служивого в точности гарантировал, что он исполнит свою угрозу.

– Хорошо, чертяка… Там ваших много? – Лузгин для себя попытался в деталях прояснить ситуацию.

– Шестьдесят шесть штыков.

* * *

– Расходимся… – Дворник не стал жать руку плотнику Батышкову. Им как можно быстрее нужно было оказаться подальше друг от друга и от стены дворца.

Городовой в тулупе, дойдя до Александровской колонны, глазами зацепился за знакомую фигуру мужчину в пальто и шарфом до носа, который целеустремленно шел в сторону арки.

« Где этот сменщик…» – городовой переключил свое внимание на левое крыло дворца, из-за угла которого должен был появиться долгожданный развод.

Сначала стекла окон первого этажа вспучились, образовав осколками полусферы, брошенные взрывной волной в сторону площади.

Городовой, смотревший в это время как раз в нужное место голубого фасада, успел только сделать большой вдох. Остальное он запомнил в мелочах, потому как время остановилось, чтобы каждая деталь врезалась ему в память.

Огненная стена нашла себе выход, и снизу вверх, сквозь прямоугольники оконных проемов устремилась на волю, извергая жар и пламя, унося с собой обломки деревянных рам.

Мощный звук взрыва поначалу поглотил крики людей, и казалось, они бегут прочь, просто открыв рты, но потом грохот резко прекратился, улетев в черное небо, и с разных концов площади были слышны только плач, женские вопли и хруст огня, пожирающего то место за стеной дворца, где когда-то была дворцовая гауптвахта.

Александр второй, сделав несколько шагов к портрету Багратиона, ощутил, как задрожал пол. Картины с изображениями полководцев качнулись, поддавшись толчкам от стен дворца. Площадь и Александрийская колонна на мгновение осветились желтым заревом, будто в момент праздничного фейерверка, заставившего, однако, людей на площади не радостно прыгать от радости, а падать лицом в снег. Пребывавшие в панике придворные и служители в темноте неосвещенных коридоров не обратили внимания, что мимо них бежал император. Все куда-то бежали, стремясь к свету и свежему воздуху, и никто не заметил, что Александр второй мчался не в покои своей дражайшей супруги, императрицы Марии Александровны, в бессознательном состоянии страдавшей от приступа. Государь бежал на третий этаж, в покои своей настоящей и последней любви, он бежал к княжне Екатерине Долгоруковой…

Лузгин, столкнувшийся с неожиданным препятствием в лице непреклонного часового, принял толчок взрывной волны спиной. От вылетевшей в сторону коридора двери его спас лейб-гвардеец, принявший на себя всю мощь удара. Оглушенный, с разбитым о стену лицом, адъютант не сразу разобрался, в какой стороне эпицентр взрыва. Клубы коричневой кирпичной пыли, смешанной с гарью, не позволяли осмотреться. Только через минуту, когда Лузгин нашел в себе силы приподняться и вытереть кровь, мелкими струйками стекавшую из ушей и носа, ему удалось подползти к краю провала, образовавшемуся между подвалом и первым этажом.

Душа старшего камер-фурьера Фарафонтова, едва успевшего подойти к закрытой на ключ двери плотницкой, наверно теперь сверху смотрела на все происходящее. Она видела, как капитан пытается докричаться до Фарафонтова сквозь стоны еще живых, но покалеченных гвардейцев, как император утешает на плече свою возлюбленную, убирая поцелуями с её лица каждую слезинку, как плотник Батышков торопливо уходит в Триумфальную арку.

Душа старшего камер-фурьера Фарафонтова, взлетев над всей этой адской суетой, посчитала это зрелище слишком трагическим и жестоким.

Душа старшего камер-фурьера Фарафонтова ненавидела эту зиму, этих людей, этот дворец, она страстно хотела туда, где тепло и спокойно. В Ливадию…

Глава XVIII

Шляпка

Александр II устало выдохнул и присел в свое любимое кресло с высокими подлокотниками.

Сегодня он поймал себя на мысли, что не желал бы такой судьбы никому из своих врагов. Хотел ли он смерти своей? Конечно, нет, но насколько же мучительным было её ожидание.

Таинственная сила, о которой докладывал Дрентельн и неоднократно говорил Костя, достала его в собственном дворце. Есть ли теперь в его империи место, где он сможет чувствовать себя спокойно? Пожалуй, только в объятиях своей любимой Катеньки.

Эта мысль тяготила еще больше, и речь шла даже не о всеобщей неприязни двора и Романовых к его любовнице. Гнев этот не разделял лишь его младший брат Костя, понимавший, что такое страсть в крови мужчин их рода, знавший, как она закипает при виде объекта страсти. Не в состоянии провести без своего обожаемого Ангела ни дня, император поселил ее во дворце, где имел возможность видеться с ней и детьми. Как же быть теперь? Если охота идет на него, то они тоже в опасности.

Последние дни прошли для него в неестественном нервном напряжении. После взрыва он физически, спиной ощущал на себе взгляды окружающих, и не было больше в них ни восхищения, ни преданности, ни подобострастия. Только сочувствие и жалость. Жалость к нему, Императору Всероссийскому, Царю Польскому и Великому князю Финляндскому.

Император расстегнул позолоченную верхнюю пуговицу своего мундира и, как ему показалось, дышать стало легче. Последние дни он никак не мог надышаться. Нигде не оставлял запах дыма, газа и пыли. Как сразу после взрыва. Вот и вчера на Смоленском кладбище, куда он приехал отдать почести погибшим солдатам караула лейб-гвардии Финляндского полка, он полной грудью втягивал морозный воздух, и ему было все мало… Как только одиннадцать гробов опустили в братскую могилу, почетный караул дал залп из винтовок и после этого дышать стало совершенно не возможно. Большого усилия стоило ему подавить ком в горле, не выказать ни страха, ни растерянности. Император видом своим должен внушать подданным уверенность в завтрашнем дне, в силе своей власти, но покинул он кладбище со взглядом опущенным, будто его вина была в том, что эти одиннадцать героев турецкой кампании погибли в самом безопасном месте в России – в караульном помещении его личной дворцовой охраны.

«Они хотят, чтобы я дал слабину…» – император резко вскочил с кресла, озлобленный самой этой мыслью.

«Они хотят, чтобы власть стала для меня тяжкой ношей, чтобы я сдался… Нет уж. Я донесу эту ношу до своего конца, каким бы он ни был. Хотя бы, ради Ангела моего…» – Александр второй, сделав несколько шагов по кабинету, ощутил прилив сил и решимости. В конце концов, он не остался один на один с опасностью, у него есть Костя, который способен в любой ситуации сохранять хладнокровие и стройность мысли, а уж в его преданности сомневаться не приходится.

– Саша, я здесь! Наконец-то добрался… – голос брата заставил императора отвлечься от мрачных мыслей и наблюдения за пургой, которая разыгралась за окном. Великий князь Константин подошел к государю и удостоился его родственных объятий.

– Коко, дорогой мой! – держа брата за плечи, император смотрел прямо ему в глаза. – Надеюсь, ты пришел с благими вестями. Сейчас сюда прибудет Лорис-Меликов, наш хитрый лис… Я вызвал его из Харькова. И нам нужно что-то решать. Срочно нужно что-то решать.

Константин отметил для себя, что во взгляде брата что-то преобразилось. Исчезла та тоскливая поволока, которую он наблюдал последнее время. Такому преображению Великий князь, несомненно, был рад. Он который месяц никак не мог подобрать нужные слова, чтобы вернуть государя к прежнему состоянию духа, которое так необходимо для принятия волевых решений.

– Саша, твой выбор верный. Наш армянин в меру дипломатичен, в меру суров, и главное – он не раздражает публику. Ты хочешь его забрать сюда?

– Да. Я просил его подумать и подготовиться. Так что, если хочешь, тоже задавай ему вопросы, – ответил император. – Решение примем после разговора. Я очень не хотел бы разочароваться! Поэтому, меньше официоза. Никаких залов и секретарей. Разговаривать будем здесь…

«Все же, он боится… он не хочет лишний раз передвигаться по дворцу» – подумал Константин, пристально вглядываясь в своего дорогого Сашу в поисках той самой поволоки во взгляде.

– Что? Что ты сейчас подумал? – знакомое чувство жалостливого взгляда заставило императора повысить голос. – Уж не думаешь ли ты, что я в панике?

– Никак нет, Ваше величество! – отрапортовал Константин без тени сарказма. – Я сам не люблю это эхо дворцовых залов. Мешает сосредоточиться. Будто сам с собой разговариваешь. И потом – большие столы не позволяют рассмотреть глаза собеседника, а в них можно прочесть очень многое.

– То-то… – умиротворенно заключил Александр, удовлетворенный поддержкой брата. – Но, как ты помнишь, глазки-то у Лориса маленькие, даже не знаю, удалось кому-нибудь в них что-то прочесть.

Константина всегда умиляла легкая картавость брата, особенно заметная, когда он своим громким голосом пытался острить.

– Ваше величество, граф Лорис-Меликов прибыл по вашему распоряжению! – доложил секретарь, неслышно появившийся в дверях кабинета.

– И вот еще, что мне подходит, так это его пунктуальность, – Александр второй указал брату на часы, стоявшие рядом с мраморным бюстиком на секретере. Минутная стрелка сделала последний рывок в вертикальное положение и звук двух протяжных ударов механизма о колокольчик сообщил о том, что настало время аудиенции.

– Я в вашем распоряжении, Ваше величество! – продолговатое лицо графа с пышными усами и бакенбардами, крупный нос и высокий рост всегда выделяли его среди прочих в строю, а кавказское происхождение выдавал легкий акцент и цепкий взгляд. Граф щелкнул каблуками и кивнул сначала своему императору, а затем – Великому князю.

– Проходите, Михаил Тариэлович… – император, судя по тону, действительно желал, чтобы совещание это носило характер неформальный. Ему нужен был совет и план действий от людей, которым он абсолютно доверяет. – Как добрались? Как у вас там в Харькове?

– Спасибо, Ваше величество, путь мой был не быстрым – почти два дня поездом, так что времени подумать в одиночестве о происходящем у меня хватило. Я готов представить свои соображения. Что касается Харькова – смута его практически не коснулась.

– Да, да… Я наслышан. А у нас тут, как видите… – Александр привычным движением провел указательным пальцем правой руки по идеально уложенным усам, и глянул в окно.

– Да, Ваше величество… Непогода… Метет… – граф славился своими иносказательными речевыми оборотами.

Александр второй предложил своим гостям занять места на креслах, а сам, заложив руки за спину, стал прохаживаться между столом и камином.

– Господа… События последнего времени заставили меня собрать вас здесь, в узком кругу. Очевидно, что государственная машина буксует, если террор вышел на такой уровень. У меня два вопроса: что мы должны сделать, чтобы снести голову этой гидре, и главное – как не допустить, чтобы в будущем у нее не выросли новые. Граф, прошу вас…

Лорис-Меликов, будучи человеком военным, мыслил кратко и четко. Так же он излагал свои мысли. Поднявшись с кресла, одернул мундир и изложил свое мнение:

– Ваше величество, мой опыт подсказывает, что если барану не запрещать пастись на лугах, то он и не будет бить рогами по закрытым воротам. Если позволить вольнодумцам высказывать свои идеи, они в своих спорах настолько увлекутся поиском истины, что им будет не до террора. А там глядишь, и здравое зерно появится. Я предлагаю гайки не затягивать. Россия сейчас напоминает большой паровой котел, готовый вот-вот взорваться от переизбытка давления. Наша задача позволить пару выйти.

– Детальней, – император понимал ход мысли графа, но имел большие сомнения в его правоте.

– Первое, что я бы сделал – это послабил цензуру. Пусть пишут. Это станет знаком, что государь готов их слушать. Тем самым мы выбьем почву из-под ног заговорщиков, готовых к активным действиям. Они будут в меньшинстве и поддержки от своих единомышленников в таком случае не получат.

Император еле заметно кивнул головой.

– Второе. Нужно идею представительского собрания все-таки довести до логического завершения. Следует проработать высочайший манифест. Все сословия должны быть учтены. Государь слышит своих подданных, как я уже сказал выше. В абсолютном большинстве своем народ почитает своего государя. Надеется на него, как на последнюю инстанцию справедливости, так что, если этот народ будет знать, что император с ним советуется в той или иной степени, то и почвы для возмущения не будет.

– В ваших словах есть логика, граф… – заметил царь.

– В последующем вы сможете опереться на этих людей, на общины, которые они представляют. Пусть своими устами несут в провинцию ваши мысли и чаяния. И, конечно, когда основа под ногами заговорщиков начнет трескаться и идти по швам, следует не дать чиновникам провалить ваши благие начинания. Для этого придется быстро изменить многие законы и пожертвовать некоторыми главными фигурами. В образовании, например…

– Я смотрю, граф, вы основательно подготовились. Мне отрадно осознавать, что ваша точка зрения совпадает со многими идеями моего брата. Не так ли, Великий князь?

Константин утвердительно кивнул. Он до сих пор не сказал ни слова, лишь внимательно слушал, ожидая своего часа.

– Хорошо, это в общих чертах. Я попрошу вас, граф, изложить свои мысли детально по всем направлениям в докладе. Хватит ли вам недели, чтобы упорядочить и сформулировать эти идеи в форме, годной для воплощения?

– Два дня, Ваше величество, – граф очередной раз доказал, что именно он нужен государю в ситуациях экстренных и неординарных. Как, к примеру, с укрощением чумы в Астраханской губернии.

– Надеюсь, что в эти два дня злоумышленники до меня не доберутся, и мы ваш план примем как руководство к действию, – Александр второй попытался пошутить, но слова его были восприняты собеседниками серьезно.

– Да, Ваше величество… – Великий князь Константин поспешил выразить свои сомнения, пока разговор не перешел в другое русло. – В первую очередь нужно задуматься о мерах безопасности для вас и членов императорской семьи. У меня есть некоторые соображения по этому поводу.

Император не перебил брата, а лишь потянулся к сигарному ящику.

– Я проявил некоторую инициативу и позволил себе провести собственное исследование на предмет прилежности работы Третьего отделения. С прошлой осени туда был прикомандирован мой личный адъютант, капитан второго ранга Лузгин. И, должен заметить, Ваше величество, доклад он составил разгромный.

Александр второй раздраженно ударил по гильотине и кончик сигары отлетел в дальний угол стола. Беспомощные докладные начальника жандармов, заканчивающиеся фразами «не удалось», «не установлено», «не считается возможным» доводили его до исступления, но в свое время только генерал Дрентельн согласился занять пост убитого террористами Мезенцова.

– Я приведу лишь некоторые факты, достойные внимания, – ровным тоном продолжил Великий князь.

– Я слушаю… – император держал в руках незажженную сигару.

– Во время следствия по делу взрыва на железной дороге в Третье отделение попал ценный свидетель, собиравший деньги для заговорщиков. Он был убит прямо в камере после допроса.

Лорис-Меликов изменился в лице. Его опыт общения с пленными не допускал подобной безответственности.

– Дворец, Ваше величество, за несколько дней до взрыва был осмотрен сотрудниками Третьего отделения в поисках мины. Как теперь понятно, очень поверхностно.

Граф выглядел уже крайне изумленным. В его уме не укладывалось, как можно не заметить два пуда динамита.

– Далее… – Великий князь докладывал неспешно, опасаясь упустить нужные подробности. – Долгое время было совершенно не ясно, по какой причине заговорщики всегда оказывались на шаг впереди агентов. Те всегда появлялись на адресе, когда там было уже пусто, все усилия по поиску типографии были тщетны, дознавателей и шпиков будто водили по ложному следу.

– И что же? – император зажег большую спичку, раскуривая сигару.

– Оказалось, что агент преступников находился в числе людей, причастных к расследованию. Выяснилось это, к сожалению, слишком поздно…

– Прекрасно… и мы хотим быть спокойными за жизнь нашего царя? И мы хотим делать реформы? – Лорис-Меликов не смог скрывать больше своего возмущения.

Великий князь сделал небольшую паузу, будто приводил мысли в порядок или вспоминал забытые факты:

– Да, Ваше величество… Еще полный беспорядок в делопроизводстве, левая рука не знает, что делает правая, попустительство к халатности и разгильдяйству со стороны начальства, «мертвые души» в агентуре, дезинформация в донесениях… Конечно, по сравнению со взрывом во дворце, это мелочи, но всему виной ущербная система. По состоянию на сегодняшний день я могу констатировать, что политический сыск оказался полностью несостоятельным. Ничего больше, чем отвечать на челобитные из губерний, у них не получается.

– В то время, как предупредить – главная их миссия! – граф не скрывал своего раздражения. – Я догадывался, что что-то неладно, но чтобы настолько… Прошу прощения, Ваше величество… – Лорис-Меликов осекся, понимая, что второй раз перебил Великого князя.

Император раскурил сигару и выпустил сизое облако дыма. За тем он над чем-то задумался и тут же ответил:

– Вы правы, граф. Судя по вашему опыту, можно предположить, что вы имеете свое видение вопроса. А не хотите ли вы, Михаил Тариэлович, взять политический сыск под свое крыло? Тогда за предлагаемое вами послабление цензуры и спрос будет только с вас…

– Я не вижу в этом особых сложностей, Ваше величество. Вполне логично предположить, что всякий повар для своего бульона курицу сам выбирает, – в своем стиле ответил Лорис-Меликов.

– Великий князь, эти все факты стали известны благодаря вашему адъютанту? Можно не сомневаться в достоверности изложенных вами фактов? Дело идет о Дрентельне, а он мне в некотором смысле дорог.

– Я ему доверяю, как себе, Ваше величество. Если помните, благодаря стараниям адъютанта Лузгина был изобличен один из министров… На скачках.[37]

– Как же, как же, припоминаю… – чуть улыбнувшись, ответил император.

Дальнейший разговор затянулся на два с четвертью часа и граф Лорис – Меликов нисколько не пожалел, что был вынужден оставить все и явиться по вызову императора как можно скорее. Судя по всему, ему отводилась очень значимая роль, и для ее исполнения государь был готов наделить его чрезвычайными полномочиями. Оставалось лишь изложить свой план детально на бумаге.

* * *

Вернувшись в Мраморный дворец, Великий князь Константин застал Лузгина в приемной в обществе английского промышленника Джона Хьюза, прибывшего с отчетом о деятельности «Новороссийского общества». После определенных событий управляющий предпочитал делать это лично, не доверяя переписку почте.

– Замечательная компания! – поправив пенсне на переносице, хозяин дворца как обычно, попытался сострить, но выглядело это как-то натужно.

История отношений двух человек, ожидавших Константина Николаевича в приемной, отражала суть поговорки «от любви до ненависти…», только в обратном порядке – «от ненависти до любви». То, что десять лет назад начиналось с подозрений и взаимного недоверия, по результатам расследования адъютанта переросло в плодотворный и взаимовыгодный деловой союз. Хьюз получал от Лузгина консультации по актуальным для его дела вопросам, а капитан, в свою очередь, имел доступ к реальному положению дел и планам акционерного общества.

Капитан принял стойку «смирно» в ожидании указаний, и седовласый Хьюз поднялся со стула настолько быстро, насколько позволяли его больные ноги.

– Господин Хьюз, сегодня приема не будет, у меня много срочной работы, – Великий князь заметил в руках промышленника довольно толстую папку в кожаном переплете.

– Тогда позвольте оставить мои соображения по поводу перспектив сбыта рельса, Ваше высочество. Как вы знаете, я постоянно нахожусь в гостинице «Англетер» и в любое удобное время я в вашем распоряжении, – учтиво ответил валлиец, отдавая документы.

Гулкие шаги в коридоре, сопровождаемые глухим кашлем заядлого курильщика заставили Лузгина переключить внимание на входную дверь.

– Добрый вечер, господа, – граф Лорис-Меликов, проследовал в рабочий кабинет Великого князя без остановки и принятых в таком случае учтивостей, из чего адъютант сделал вывод, что генерал с его шефом расстался совершенно недавно. Озабоченный вид и молчаливость обычно многословного и остроумного Харьковского губернатора свидетельствовали о том, что за дверью кабинета будут приниматься какие-то важные и тяжелые решения, соответствующие моменту. А исходя из того, что Великий князь провел всю вторую половину дня в Зимнем дворце, то не сложно было догадаться, от кого поступили поручения, заставившие Константина изменить планы.

– Лузгин на сегодня свободен. Прибудешь завтра в Госсовет для получения дальнейших указаний. О твоих выводах государь информирован… – Великий князь без дальнейших церемоний проследовал в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Ну что же, дела государственные в первый черед… – Хьюз подошел к вешалке и надел свой неизменный котелок. – Леонид Павлович, мы с вами живем в одном городе, а видимся не чаще, чем раз в год. Считаю это несправедливым. Приглашаю вас к себе, испробовать чудного португальского портвейна. Вы же знаете мою слабость… Так как, составите мне компанию?

Мысли адъютанта сейчас были совершенно не о благородном напитке. Он пытался догадаться о причинах такой озабоченности графа и Великого князя. Грядут большие перемены и от того, в какую сторону качнулся выбор императора, зависело очень многое.

– Пожалуй, не сегодня, Иван Иванович, – капитан обратился к промышленнику по имени, к которому он уже давно привык. Так на русский лад его называли в Юзовке на металлургическом заводе. – Завтра у меня, похоже, ответственный день…

– Понимаю, понимаю… – Хьюз не стал перечить, взял в руку любимую трость и уже в дверях, обернувшись, предложил, – Ну тогда давайте пройдемся в сторону Англетера. Мне нужно бы с вами пошептаться.

Неспешно прогуливаясь по Миллионной в сторону Зимнего, собеседники оживленно обсуждали перспективы рельсового производства в России. Лузгин искусно поддерживал разговор точными вопросами, которые заставляли Хьюза проявлять свои развернутые знания и давали ему возможность похвалиться своими достижениями в Екатеринославской губернии. Адъютант же в это время размышлял о своем…

Лузгин точно знал, что наследник сегодня Аничков дворец не покидал – работал у себя в кабинете. Значит, на этой аудиенции у государя он не присутствовал. Мог ли император на седьмом десятке лет, да еще и преследуемый заговорщиками, игнорировать сына при принятии серьезных государственных решений? [38]

Наследник с отцом в натянутых отношениях, все не может простить ему вторую семью, поселившуюся во дворце, где доживает свои последние недели законная супруга и его мать – императрица Мария Александровна. Но и это не самое главное в их конфликте. Учитель наследника, его наставник, член Государственного совета Константин Петрович Победоносцев привил Великому князю Александру Александровичу совершенно другой тип государственного мышления, нежели тот, которым руководствовался император. Наследник терпеть не мог все эти либеральные послабления и считал, что монархия должна опираться исключительно на государеву волю и разум.

– И вот представьте себе, мои земляки пытаются найти лазейки для получения концессии на новые железные дороги в восточном направлении и к кому они обращаются? – в голосе мистера Хьюза сквозило некоторое раздражение.

– И к кому же? – поинтересовался адъютант, вовремя переключившись на диалог с валлийцем.

– Они ищут покровительства княжны Долгоруковой! – заговорщицким тоном промолвил Хьюз.

– Что же вам кажется странным, Иван Иванович? Вы же знаете, в каком она статусе… – ответил Лузгин, подняв воротник.

– Я-то знаю, но моя привязанность к Великому князю Константину, наш многолетний опыт сотрудничества… Я не могу понять, на кого делать ставку… – растерянно заметил Хьюз. – Интуиция меня не подводит. Что-то происходит, а я страшно раздражаюсь, когда не понимаю…

– А вы не думайте, Иван Иванович. Как у нас говорят – коней на переправе не меняют, – адъютант продолжал слушать причитания управляющего, при этом опять погрузившись в свой анализ.

Тот факт, что в кабинет Великого князя Константина только что вошел не Победоносцев, а граф Лорис-Меликов, говорило о многом. А на фоне последних мыслей государя о том, чтобы дать титул великого князя своему сыну от княжны Долгоруковой Георгию, дело принимало скверный оборот. Страсть царя к молодой жене грозила неразберихой в вопросах престолонаследия.

Хитрый и пронырливый Лорис-Меликов, завзятый либерал Великий князь Константин Николаевич, чрезвычайно практичная и настойчивая в достижении своих целей княгиня Долгорукова находились в одном лагере. Наследник, поддерживаемый Победоносцевым – в другом. И, судя по всему, нет совершенно никаких гарантий, что следующий день не станет для государя последним – заговорщики не обезврежены, их руководители не найдены. Третье отделение фактически бездействует. Есть все основания предполагать, среди упомянутых персонажей есть лицо, всерьез рассчитывающее занять трон Романовых.

– И все эти покушения! Так же невозможно думать о будущем! – Лузгин не заметил, как Хьюз перешел на повышенный тон, но это было объяснимо: в столице после взрыва царили подавленные настроения, самые нелепые слухи наполняли салоны, быстро распространяясь в благодатной среде. Хьюз замедлил шаг и остановился, посмотрев в глаза адъютанту:

– А не дай Бог, ЭТО случится. И я думаю, может быть, мои земляки правы, что наводят мосты в отношениях с княжной Долгоруковой?

– Иван Иванович, я никогда не считал вас пессимистом. Что ж вы такой расстроенный. Не думайте дурного. Разве может быть что-то лучше, чем патронаж от Великого Князя Константина Николаевича – Председателя Государственного совета и Покровителя русского технического общества?

– И еще у вас говорят, от добра добра не ищут… – Хьюз все никак не мог успокоиться, те вопросы, которые он сейчас обсуждал с Лузгиным, тревожили его уже очень давно.

– Именно… – лаконично ответил адъютант. Расскажите лучше, как ваши отношения с акционерами с острова. Вы по-прежнему не платите дивидендов и все оставляете на развитие? Уже скоро десять лет будет. Как они вас только терпят?

– О, вы же меня знаете, господин капитан второго ранга! Уволить Хьюза невозможно! Это может сделать только полное собрание акционеров, а среди них есть люди, которые меня поддерживают в стремлении развиваться… – промышленник с удовольствием принялся разъяснять тонкости отношений между акционерами английскими и российскими, но Лузгин прекрасно был информирован обо всех подводных камнях и лишь периодически кивал в знак согласия, не прекращая свои рассуждения.

Возле императора находится сила, которая может быть заинтересована в его гибели. Если принять за аксиому, что наследник с его жестким курсом на укрепление императорской власти должен был в случае удачи заговорщиков получить трон автоматически, то в качестве его конкурентов могли выступить лишь два человека. Великий князь Константин и княгиня Долгорукова при определенном стечении обстоятельств… Для чистоты следствия Лузгин не стал вычеркивать своего шефа из списка заинтересованных. Он вполне мог получить власть в случае, если наследник не найдет в себе сил или желания бороться за власть, а однажды он уже дверью хлопнул, пообещав отцу уехать в Европу вместе со своей супругой. Лишь прямая угроза со стороны императора лишить его права наследия удержала Великого князя Александра от этого необдуманного шага. Но ведь этот момент его слабости видели все. В таком случае, можно рассчитывать на повторение.

Итак, на данный момент ближе к императору партия – Великий князь, княгиня Долгорукова, граф Лорис-Меликов. Для того, чтобы Катенька могла претендовать на трон, она как минимум, должна вступить с императором в законный брак, а императрица Мария Александровна еще, слава Богу, здравствует… Значит, остается Великий князь Константин Николаевич. И заговорщики, на самом деле, действуют в его интересах…

«Боже, какая чушь…» – Лузгин будто очнулся, отгоняя от себя дурные мысли в тот момент, когда их обогнала карета, которая остановилась немного поодаль, возле французского шляпного магазина.

– Мадам Бриджид! – воскликнул Хьюз, обращая на себя внимание барышни в темно-синем пальто и шляпке с белым пером. – Вы бываете в опере, адъютант?

Интонации управляющего резко сменились с минорных на восторженные:

– Пойдемте, Леонид Павлович, я вас познакомлю! Я не большой поклонник оперы, но эта мадам запала мне в душу.

Улыбку на лице адъютанта Хьюз расценил как согласие, после чего он подхватил Лузгина под локоть и ускорил шаг.

– Мадам Бриджид! Разрешите представить, это мой лучший друг в Петербурге, капитан Лузгин!

Певица, спрятав руки в манто, отороченное соболиным мехом и синими лентами, мило улыбнулась такой неожиданной встрече.

– О, простите… – Хьюз удивительно живо подошел ко входу в шляпный магазин и галантно открыл дверь, тут же издавшую колокольный звоночек.

– Благодарю вас, мистер Хьюз… – Бриджид проследовала внутрь, заставив пушистое перо эффектно качнуться на шляпке от резкого поворота головы.

– Чего изволите? – к посетителям моментально подскочил лакейского вида молодой человек с волосами, разделенными идеально ровным пробором по центру. – Последние модели из Парижа вашему вниманию, вот взгляните, пожалуйста…

– Мадемуазель, а не мадам, мой друг… – обратился адъютант к мистеру Хьюзу, поставив того в тупик. – Да, мы знакомы с мадемуазель Бриджид. Я тоже поклонник её таланта.

– Какая приятная неожиданность, узнать, что у нас с вами, Леонид Павлович есть еще одна общая тема для бесед, – удивился валлиец. – Мадемуазель Бриджид, вы уж простите, что я так давно не бывал на ваших феерических представлениях, дела, знаете ли… Обещаю исправиться! С меня самая большая корзина цветов. Вот на ближайшей опере… Знайте, самая большая будет от меня!

Бриджид, как подобает звезде, не сразу отреагировала на восторги Хьюза, а медленно осмотрела те модели шляпок, что располагались от неё в непосредственной близости, и лишь после этого соизволила обернуться:

– Не трудитесь, почтенный мистер Хьюз. Ближайшую оперу будут давать без моего участия…

– Как? Что случилось? Разве возможно вам найти равноценную замену? – валлиец на глазах превратился из расчетливого промышленника в эмоционального поклонника.

Услужливый юноша без устали подносил к Бриджд все новые коробки, не уставая их открывать. Рассматривая очередную шляпку весеннего фасона, актриса с печалью в голосе констатировала:

– Вот, выбираю себе на память о Петербурге… Я буду скучать за этим городом, за этой сценой, за своими поклонниками… – красноречивый взгляд с такой знакомой искрой устремился в сторону Лузгина, но тот лишь приподнял брови, имитируя искреннее удивление.

– Да… Вы, мистер Хьюз, свою самую большую корзину цветов сможете мне подарить лишь в Лондоне. Вечером я отбываю. У меня новые планы, новое будущее. Мне будет приятно вас там повидать, мистер Хьюз… Впрочем и вас, адъютант, я была бы не прочь повидать, но с вашей занятостью…

– Вот это да! – воскликнул Хьюз. Все ж в его речи частенько проскальзывали интонации, не свойственные высшему свету. – Послушайте, мадемуазель Бриджид, у меня в Лондоне есть один старый знакомый, большой ценитель оперного искусства и очень влиятельный человек, если у вас что-то не заладится, вы смело можете обратиться к нему от моего имени, он не откажет! Лорд Филипп Клиффорд. Только обязательно представьтесь, что вы по моей рекомендации, лорд слывет нелюдимым.

– Мистер Хьюз, как мило… – улыбнулась Бриджид. – Именно по настоянию лорда Клиффорда я перебираюсь в Лондон. Это он составил мне протекцию в опере. Я обязательно передам ему от вас наилучшие пожелания. А сейчас, если позволите, я хотела бы сделать свой памятный выбор в одиночестве. Простите…

Продавец шляпок, удостоверившись, что разговор между господами окончен, увлек свою знаменитую посетительницу в мир парижской моды…

Глава XIX

Чернильница

ВОЕННАГО И ПОЛИЦЕЙСКАГО ТЕЛЕГРАФОВЪ ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГѢ.

Станцiя Штаба Корпуса Жандармовъ

______

ТЕЛЕГРАММА

№ 26 словъ. 24

Подана на ст. Кронштадтъ «10» февр. 1880 г. 8 ч. 18 м.

Получена …………………. 9 ч. 04 м.

Собственная Его Величества Канцелярiя III Отделенiе. Лузгину.

Найдены 4 запала и трупъ. 2-й Офицерскiй флигель. Ожидаю срочно.

Начальникъ миннаго класса кап II р Гурьевъ

* * *

К ночи мороз усилился настолько, что даже тулуп со знакомым запахом не спас Лузгина от холода. В Кронштадт он прибыл глубоко вечером и совершенно продрогший. Старик Порфирий, завидев в Ораниенбауме своего недавнего пассажира, предложил скинуть в цене и домчать как ветер, тем более что теперь он поменял кобылу на более молодую и резвую.

Вдоль обводного канала на Большой Екатерининской ровный ряд газовых фонарей своим тусклым светом обозначил контуры нескольких трехэтажных зданий, в которых квартировали гарнизонные офицеры. Дед осторожно тронул свою новую лошадь хлыстом, чтобы и боли ей не доставить, и не дать саням застопориться на мостовой.

– Наконец-то, Леонид Павлович!

Капитан второго ранга Федор Сергеевич Гурьев, куривший на улице уж которую папиросу, встретил Лузгина у входа в офицерский флигель, гостеприимно распахнув руки, будто и не произошло ничего трагического.

Теперешнее положение дел доставляло начальнику минного класса множество хлопот, заставляло писать бесчисленные рапорты и отчитываться на ковре у генерала. Справедливо рассудив, что от него самого тоже многое зависит, Гурьев решил, что должен принять деятельное участие в поиске правды, тем более, что речь шла и о чести мундира. Одно дело – когда запалы пропали по разгильдяйству, по его, командира, халатности, а другое – если злоумышленник имел четкий план и минный класс оказался лишь его частью.

– Ваше справедливое отношение к делу вызывает уважение, Леонид Павлович, – Гурьев увлек адъютанта в сторону первого подъезда. – Вы могли бы подойти формально, и я повторил бы судьбу Завадского. Кстати, как он?

Лузгин поежившись, поспешил не ответить, а пройти внутрь помещения.

– За него не переживайте. Отпущен. Отъедается в Петербурге, но к службе приступит попозже. Это в интересах следствия.

– Да, да… Понимаю… Преступник не должен знать о том, что неоправданно задержанный офицер на свободе, это абсолютно логично, – Гурьев смущенно сжимал свою ладонь. – Значит ли это, что я вне всяких подозрений?

– Именно так, Федор Сергеевич. У вас алиби железное, да и фактурой вы на того плотника никак не похожи, – Лузгин красноречиво окинул взглядом долговязую фигуру начальника минного класса. – Почему телеграмма от вас?

– Естественно, я доложил военному губернатору о происходящем в течение тридцати минут после вашего отбытия и он распорядился содействовать во всем и докладывать о каждой мелочи.

Гурьев, отстранив полицмейстера, охранявшего вход в ту квартиру, что располагалась справа на первом этаже, продолжил свою речь:

– И вице-адмирал Казакевич, как только ему доложили о случившемся, приказал мне отбить телеграмму. Между нами, как мне кажется, установился контакт, весьма нужный для пользы дела…

Начальник минного класса чиркнул спичкой, и пока она горела, успел подойти к камину и зажечь фитиль почти догоревшей свечи.

Сняв одну перчатку, адъютант осмотрелся.

– Его превосходительство распорядился полицмейстеру ограничить допуск в помещение, затушить печь и камин, после чего – напустить холодного воздуха в квартиру, чтобы вы могли провести следственные действия с телом. Всё в нетронутом виде. Так что… – Гурьев поднял подсвечник над головой, чтобы осветить маленькую комнатушку. – Явное самоубийство. Стрелялся в сердце.

– Опрометчиво… Следственные действия проводятся не только с трупами. Хоть не наследили? – Лузгин рассчитывал согреться, но открытые окна не оставили ему такого шанса. – Между тем, в телеграмме указано, что у вас «найдены четыре запала и труп». Значит, вы проводили обыск?

Взгляд Лузгина свидетельствовал о его явном недовольстве, а голос был настолько официальным, что Гурьев тут же расстался с мыслью, что между ними установился какой-то общий язык:

– Неужели у меня была бы необходимость вызывать вас, если бы не запалы? У нас раз в год кто-то стреляется. Здесь случай неординарный, согласитесь.

Лузгин молча кивнул, не глядя на собеседника, и углубился в осмотр помещения.

Через довольно узкую дверь из парадного можно было попасть в прихожую, где в углу слева располагался камин, выложенный самой дешевой плиткой. Кроме вешалки и легкой этажерки, уставленной книгами, в первой комнате не находилось ничего достойного внимания. Никаких кружевных салфеток, картин на стенах, вазочек или любых других предметов, свидетельствовавших о том, что здесь присутствовала женская рука, взгляд Лузгина не обнаружил.

– Покойный проживал один… Здесь две комнаты, насколько я понимаю? – констатировал адъютант.

– Абсолютно верно. Неженатым офицерам больше не положено. Между этой квартирой и соседней есть сообщение, но проход закрыт шкафами с обеих сторон. Простенок закладывать не положено, квартиры казенные.

– А где запалы нашли? – Лузгин, несмотря на холод в помещении, снял фуражку.

Гурьев, нисколько не изображая из себя триумфатора, за пару шагов подошел к угловому камину и вытащил из поддувала металлический ящик, в котором в аккурат уложились четыре деревянные коробочки запалов конструкции Дрейера.

– Как только полицмейстер их обнаружил, было доложено по инстанциям и в течение получаса отбили телеграмму.

– Как думаете, давно он их здесь хранил? – поинтересовался Лузгин, но не для того, чтобы подтвердить свои не сложные умозаключения, а скорее, чтобы не оставлять Гурьева за бортом расследования.

– Я так не думаю. Последние дни стоит сильный мороз. Квартира отапливается двумя каминами. Этим и тем, что в дальней комнате. Всё же, это было бы неудобно – топиться с одной трубы.

Адъютант наклонился над камином, пощупал дрова, аккуратно сложенные колодцем и готовые к розжигу, после чего констатировал:

– Его давно не разводили. Он абсолютно чистый, И вот, смотрите… Дрова сыроваты были, и вот в этих местах, – Лузгин пальцем указал на сизые разводы, которые переползли с одной березовой чушки на другую, – они заплесневели. Плесень образовалась уже здесь, в камине. Обратите внимание, что поленницу давно никто не тревожил.

Осмотрев с пристрастием находку, адъютант удостоверился, что взрыватели боеспособны и проследовал дальше, забрав у своего спутника подсвечник.

Узкий, непропорционально высокий коридор, в конце которого виднелся один из оконных проемов, освещенных полной луной, полосой холодного света указывал путь в следующую комнату.

– Главный предмет внимания находится за углом справа, – предусмотрительно заметил Гурьев, вызвав у Лузгина череду мыслей, которые тот не захотел высказать вслух. Нет помощника хуже, чем инициативный профан. Уже везде был, уже все посмотрел, ко всему прикоснулся.

– Опустите свечу…

Адъютант, присел на корточки, так, чтобы детально рассмотреть картину.

Правильные черты лица, не искореженные предсмертной гримасой, светлые волосы… Тело лежит на спине, ноги широко расставлены. Левая рука неестественно загнута назад и её ладонь находится под поясницей, а правая окинута в сторону и в кисти её покоится револьвер Смит-Вессона с шестидюймовым стволом. На расстоянии четырех пальцев влево от застегнутых пуговиц мундира – аккуратное пулевое отверстие. Под телом большая лужа крови.

– Посветите ближе!

Гурьев нагнулся, чтобы поднести подсвечник и тут же услышал глубокий выдох адъютанта, выражавший либо разочарование, либо негодование.

– Ммм-да… – многозначительно закончил адъютант, осмотрев покойного.

Гурьев, преодолев боли в пояснице, неистово мучавшие его последнее время, разогнулся, и почти шепотом спросил:

– Как понимать этот ваш возглас? Просветите, Леонид Павлович, я пребываю в недоумении.

– Это лейтенант Алексей Крапов. Федор Сергеевич, велите принести керосиновую лампу! Так работать не пристало. Две керосиновые лампы, три, сколько найдете… – Лузгин подавил в себе приступ раздражения.

Пока Гурьев отдавал поручения полицмейстеру, пока принесли керосиновые лампы, адъютант при свете единственной пребывавшей в его распоряжении свечи попытался осмотреться. Сервант с небогатым набором посуды, несколько ящичков для всяких мелких полезностей и пузырьки с лекарствами и микстурами, каждый из которых адъютант открыл и понюхал.

Платяной шкаф не являл собой образец военного порядка, особенно в той его секции, которую занимала гражданская одежда. Быстро вернувшийся Федор Сергеевич застал адъютанта за изучением его содержимого.

Не сделав пока никаких выводов, Лузгин переключился на остальной скудный и небогатый интерьер. Лейтенант явно не страдал от избытка банковских билетов.

Жилище холостяка могло о нем рассказать не слишком много. Дешевые обои, видавший виды диван, круглый стол на четырех ножках, стоявший между окнами, но смещенный вправо. Четыре стула… Стоп. Один под окном, три задвинуты под стол, который явно двигали.

Посветив свечей низко над полом, Лузгин обнаружил отпечатки ножек стола, и они не соответствовали его нынешнему положению.

– Вашблагородь… – комната одномоментно осветилась парой ламп, которые принес полицмейстер.

– Так и стойте, сюда не заходите! – скомандовал Лузгин. – Эту комнату осматривали?

– Никак нет, вашблагородь! Только окна открыл! – громко доложил полицмейстер.

– И хорошо… Дайте… – одна из ламп перекочевала в руки Лузгина, который поставил её на пол, после чего проверил барабан револьвера. В нем не хватало одной пули.

– Нусс… – адъютант тщательно ощупал карманы покойного и, удовлетворенный своей находкой, подозвал Гурьева. – Федор Сергеевич, подержите лампу… Спешно расправив сложенный в несколько раз листок, адъютант, напрягая зрение, попытался разобраться в этом неразборчивом, мелком почерке.

«Терпеть больше такого унижения не могу. Или с ней, или на том свете. Прощайте, друзья.»

Вопросительный взгляд Лузгина, брошенный на начальника минного класса, поставил того в тупик и Федор Сергеевич, тут же парировал:

– Я же говорю, самоубийство…

Адъютант, как обычно кивнув несколько раз, взял лампу в правую руку и принялся изучать обстановку.

– Федор Сергеевич, вы не находите странным, что записка во внутреннем кармане?

– Совершенно не нахожу, Леонид Павлович. Лейтенант пребывал в неуравновешенном состоянии. Кто знает, что у него было на уме?

– Не скажите, дорогой мой… – Лузгин продолжал светить себе, осматривая оконные рамы. – Самоубийство – дело публичное. Записка должна быть на видном месте, рядом с чернильницей. Вы видите чернильницу?

– Никак нет, Леонид Павлович… – тихо ответил Гурьев, будто пытался не отвлекать адъютанта от хода его мысли.

– Конечно. Она при входе на верхней полке этажерки. Внутрь там вставлено перо. Не удивлюсь, если и чернила там подсохли давно. Как думаете, пребывая в душевном волнении, имея перед собой заряженный револьвер, офицер, который не заботился о слое пыли в своем жилище… – Лузгин демонстративно повел пальцем по верхней грани дверцы шкафа, и на его желтой перчатке осталась темная грязная полоса. – Этот офицер, он перед тем, как стреляться, отнесет чернильницу на место?

– Что вы хотите сказать? – удивился Гурьев. Полицмейстер, замерший в дверях с лампой в руке в положении вокзального фонаря, тоже с интересом наблюдал за ходом мысли стремительно ворвавшегося в расследование капитана второго ранга из Петербурга.

– Еще не готов сформулировать… Сейчас. Гурьев перевесился наружу через оконный проем. – А двор, как я погляжу, почти глухой?

Торцом к офицерскому зданию стоял служительский флигель, но вход в него был с обратной стороны и все тропки шли в сторону арки в каменном заборе, до которой было метров тридцать от окна. В сторону этой же арки вела пара глубоких следов, начинавшихся от окна.

– Вот как бывает, Федор Сергеевич, если бы не свежий снег, я бы еще сомневался…

Лузгин, переложив лампу из одной руки в другую, подошел к соседнему окну, от которого начинались следы в снегу, и кончиками пальцев демонстративно приподнял короткий хвост веревки, привязанной к оконной ручке.

– Я имел сначала мнение по поводу того, что веревка была приспособлена для более плотного закрывания оконной рамы, все-таки она уже от старости рассохлась… Допустим, что веревка на углу рамы могла бы и перетереться… Но это – в летнее время. На зиму щели забивают всё же шнуром, чтоб не дуло. Но еще там внизу свежайшие следы. Слава Богу, что вы не догадались исследовать место снаружи. Что скажете, Федор Сергеевич?

– Пребываю в недоумении, – честно и быстро ответил Гурьев. – Уж просветите, если не все так безнадежно. Мне еще военному губернатору докладывать.

Лузгин внимательно посмотрел на срез веревки и еще раз, убедившись в своей правоте, покивал головой:

– Хотите знать?

– Непременно! – ответил Гурьев. – Поди прочь, охраняй вход, как предписано! – это было адресовано уже в сторону полицмейстера, собравшегося было немедленно покинуть квартиру.

– Погодите, милейший! – остановил его Лузгин. – Окна вы открывали?

– Так точно, ваше благородие! – отрапортовал служивый, вытянувшись в струну.

– Вспоминай, веревка была заправлена под закрытую раму?

Полицмейстер впал в ступор:

– Никак не припомню, вашблагородь! Тут жеж покойный… Я на носочках, на носочках…

– Ну, когда это окно открывали, оно легко подалось? – настаивал Лузгин.

– Пожалую, не очень… Так точно! Туго открывалось! Веревка была запущена под раму.

Удовлетворенный ответом полицмейстера, Лузгин его отпустил.

– Я решительно ничего не понимаю, Леонид Павлович, – Гурьев попытался сесть на диван, но тут же вскочил, рассмотрев при свете лампы предосудительный взгляд адъютанта.

«Твою ж мать!» – со стороны входа в квартиру раздался возмущенный возглас полицмейстера, который в темноте повернул в сторону нужного места и там задел ведро, издавшее в ночной тишине неимоверный грохот – «Виноват…».

Только дверь закрылась, Лузгин подозвал поближе своего невольного помощника:

– Посмотрите, Федор Сергеевич. Эта веревка имеет срез чистый и свежий. Совершенно не похоже, чтобы она служила какое-то долгое время и перетерлась в процессе… К тому же, длина среза позволяет ее выпустить наружу. Внешняя рама открывается на улицу, внутренняя, естественно, внутрь. Как думаете, для чего здесь это приспособление?

Гурьев лишь недоуменно покачал головой.

– Для того, Федор Сергеевич, чтобы внутреннюю раму закрыть, выпрыгнув в окно. Тот, кто застрелил лейтенанта, опасался, что звук выстрела привлечет соседей. Кстати, стрелять в сердце – тоже не типично для самоубийц. Могу понять, если ствол к виску приставляют, или в рот, к примеру… Не убедительно. К тому же, мундир совершенно не пострадал от пороховых газов. Убийца имел было несколько секунд, чтобы вложить во внутренний карман убиенного заранее подготовленную записку. После чего он привязал к ручке этот шнур, подвинул стол ближе к нужному окну, запрыгнул на подоконник, с помощью шнура закрыл раму, обрезал лишний хвост и спрыгнул вниз. Наружную раму закрыть было совершенно не сложно. Судя по времени телеграммы, лейтенант Крапов не явился на утреннее построение и его кинулись около семи утра. Пока открыли, пока разобрались, пока вы отбили телеграмму, прошел еще час. Можно предполагать, что убийство совершено в интервале со вчерашнего вечера и до шести утра.

– Выстрела, как ни удивительно, никто не слышал. Его сосед сверху вернулся в час ночи. Играл в собрании в карты. А семья напротив находилась в дальней комнате, так что, похоже, ваше предположение можно еще более ограничить в рамках, – Гурьев решился вступить в диалог, будучи уверенным, что не будет осмеян.

– Прекрасно. Я вам благодарен за уточнение. Не исключено – знай ночной гость Крапова о том, что он не будет услышан, мы бы с вами взрывателей не нашли, и дело выглядело бы как обычное самоубийство из-за разбитого сердца. А я, кстати, знаю предмет вожделений покойного, так что по сути своей, записка не так уж и далека от истины.

– Вы удивительный человек, господин Лузгин, – удивился Гурьев. – Скорость вашего мышления впечатляет.

Не обратив внимания на эти неуместные в данной ситуации дифирамбы, адъютант предпочел не сбиваться с хода своих мыслей, а лишь поднес руку к камину, что располагался в этой комнате и убедился, что он еще хранит остатки тепла, не смотря на открытое окно.

– Теперь у меня есть одна просьба. Мне нужен тот самый матрос, что нес вахту в день нашего с вами знакомства. Это сложно сделать сейчас?

Гурьев немного помедлил, но тут же, молча, вышел в коридор, чтобы дать полицмейстеру указание доставить подозреваемого, пребывавшего в соседней казарме. Только такой аргумент мог сдвинуть его с места по приказу военного.

Спустя минут десять матросик с заспанным лицом прибыл в распоряжение начальника класса в сопровождении полицмейстера.

– Руки, руки убери! – возмущался юноша, когда его буквально втолкнули в квартиру.

– Вашблагородь, по вашему приказанию матрос Полоскун доставлен! – отрапортовал полицмейстер. – Иди, грешник…

– Оставьте нас, пожалуйста, – скомандовал Гурьев.

В полумраке перед собой юный матрос Полоскун различил начальника минного класса, который после всех событий к нему явно не благоволил и того самого господина, из-за которого это все произошло. При этом, они стояли по разные стороны от трупа с револьвером в руке, лежавшего головой к камину в луже почерневшей уже крови.

Отходной путь в парадное перекрывал полицмейстер, приволочивший его почти силком. Даже боцман в казарме был вынужден отступить перед этим гигантом, обещавшим стереть того в порошок, если господа не увидят через минуту перед собой «этого вбивцу». Для парня дело принимало скверный, как он думал, оборот.

– Не я это! Не я! У меня свидетели есть! Мы вчерась полы в казарме шкоблили! Христом богом клянусь, спросите кого хотите! Не я!

Паренек забился в угол, скомкав в руке бескозырку. Он вообще бездыханное тело до сих пор видал только в гробу на отпеваниях, а тут – офицер на полу с дыркой в мундире.

– Отставить истерику, матрос Полоскун! – скомандовал капитан второго ранга Гурьев. – Рррняйсь! Срррно!

Парень, рефлекторно повинуясь команде офицера, выпятил грудь, принял руки по швам и замер.

Лузгин глубоко вздохнул, взял в обе руки по лампе и подошел к трупу:

– Смотри сюда, матрос Полоскун. Ты знаешь этого офицера?

Побледневшая за время пребывания на полу кожа мертвеца несколько обострила его черты лица, а свет керосиновых ламп, освещавших его по бокам, сделал отчетливо видимыми фиолетовые трупные пятна, явственно выступившие по краям ушей.

– Никак нет! Ваше! Высоко! Благородие! – в каждом слове матроса сквозило отчаяние. Будто от того, как он быстро и громко ответит, зависела вся его дальнейшая жизнь и свобода.

– Хорош орать, Полоскун… Весь флигель побудишь. Тебя как звать-то? – адъютант, наблюдая дрожь в руках юноши, решил того пожалеть и сменил тон почти на отеческий.

– Максимом. Максимкой величают.

– Слушай меня, Максимка… Сейчас ты напряжешь память и посмотришь на него еще раз внимательно.

Заставив себя наклониться над бездыханным телом, матросик все же без сомнения прошептал:

– Никак нет, вашблагородь… не знаю я его. Я тут второй месяц, откудова я могу знать?

Адъютант взял одну из ламп и удалился в платяной шкаф. Порывшись там совершенно не долго, Лузгин подошел к серванту, извлек из одного из ящичков нечто небольшое и вернулся к трупу, чтобы провести с ним несколько нехитрых манипуляций.

– А так?

Перед матросом лежал уже не офицер, а мужик в заячьей шапке, на верхней губе которого появились рыжеватые усы.

– Ох, провалиться мне сквозь палубу… – матрос от неожиданности опешил. – Дык этож тот плотник, якорь ему в…

Удовлетворенный своей смекалкой, Лузгин вернул на место шапку и довольно пышные накладные усы. У него уже не возникало вопросов, из какого театра лейтенант Крапов их получил.

– А вот это, – адъютант показал Гурьеву небольшой пузырек фиолетового стекла, – это клей для бутафорских усов. Пойдёмте, Федор Сергеевич. Труп можно убирать. Матрос Полоскун свободен. Мне все понятно. Топорная работа.

При выходе в парадное Гурьев пропустил Лузгина вперед себя и не поленился заглянуть в чернильницу, стоявшую с пером на верхней полке этажерки. Чернила на её дне полностью высохли.

Глава ХХ

Любовь

В конце марта погода в Лондоне и его окрестностях стоит прескверная. Промозглый туман стелется настолько низко, что невозможно различить верхушки еще лысых деревьев, будто какой-то неаккуратный молочник перевернул в небе бидон с драгоценной теплой жидкостью, и она разлилась над пожухлой травой и зарослями ракитника, часто покрыв их крупными, прозрачными каплями.

Леди в черном платье с лиловыми вставками и такой же черной шелковой накидке, всматриваясь в попутные пейзажи, была вынуждена даже приподнять густую темную вуаль, прикрывавшую её прекрасные глаза, достойные кисти любого именитого портретиста, но и это ей не помогло различить знакомые места в наступающих сумерках. Она не была здесь уже несколько лет, и в памяти стерлись многие ориентиры. Оставалось полностью довериться пожилому кэбмену в поношенном цилиндре с шикарными бакенбардами.

– Не переживайте, леди… Мы движемся в правильном направлении, мы уже близко, – извозчик спиной почувствовал беспокойство пассажирки, приоткрывшей окно брума.[39]

Влажный от тумана, коричневый кирпич, из которого был сложен забор «Хилсборо Мэдоу», потемнел настолько, что казался почти черным. Этот цвет придавал имению вид зловещий и хмурый. Над чугунными пиками, венчавшими этот высокий забор по всему периметру, очертания самого строения просматривались весьма смутно. Контуры угловых башенок, увитых плющом, стремились вверх, но расплывались в тумане на высоте третьего этажа.

Наконец-то в этой черной кирпичной стене высотой не меньше двух с половиной ярдов появился просвет. Его обозначили два фонаря, расположенные на колоннах по обе стороны кованых ворот, каждый прут которых был овит железным плющом, блестяще исполненным в ближайшей кузне.[40]

– Прибыли, миссис! – извозчик, получивший щедрую плату вперед, спрыгнул на землю и услужливо открыл дверь экипажа. Подать свою грубую ладонь, однако, извозчик не решился.

Оглядевшись, леди нашла глазами знакомый шнур возле калитки.

– Прикажете ожидать или прибыть к назначенному времени? Для вас это не будет стоить ни пенни. Почту за честь.

– Пожалуй, подождите, если не тяжело. Разговор вряд ли будет долгим… – ответила красавица, поправив вуаль, после чего два раза дернула за шнур.

Где-то в глубине усадьбы послышался звон колокольчика и почти сразу – звук открывающейся двери.

Завидев на каменной дорожке, ведущей к калитке, дворецкого Овертона, гостья улыбнулась – старик так и не справился со своим хроническим ревматизмом. Его походка была неспешна, вразвалочку, будто он только что сошел с палубы корабля на причал. Единственное, что его отличало от моряка – это фрак с хозяйского плеча, нелепый серый галстук и накинутый на плечи клетчатый плед. Подобная фривольность в этом доме была допустима: Овертон служил в семье Клиффордов всю свою сознательную жизнь. Жалование ему было назначено как при дворе, но командовал он в усадьбе лишь конюхом, которого отпускал домой перед вечерним чаем, да кухаркой, уходившей часом позже. Лорд Клиффорд не любил, когда ему на глаза попадался кто-то кроме Овертона, так что все обязанности по дому после пяти часов вечера старик выполнял лично. Особых хлопот это ему не доставляло, особенно в силу аскетичного образа жизни хозяина, предпочитавшего после захода солнца исключительно сигару и виски.

– Прошу вас, миссис Бриджид. Лорд ожидает вас в каминном зале, я провожу… – кивнув седой головой, дворецкий, закрыв калитку на засов.

Весь интерьер каминного зала был подстать его хозяину. Тяжелые бордовые шторы даже в солнечные дни не позволяли самому яркому лучу света проникнуть внутрь. Громадный камин, отделанный темно-коричневой блестящей плиткой, служил не только по своему прямому назначению, но и являл собой образец красоты в понимании лорда Клиффорда. На полтора ярда от пола стены были обшиты каштанового цвета деревянными панелями, выше которых все пространство до карнизов заполнял кремовый шелк, набитый китайскими узорами.

Два глубоких кожаных кресла напоминали скорее громадные гнёзда – настолько широкими были их подлокотники. Возле одного из них, с более потертыми углами, на полу красовалась шкура бенгальского тигра, предназначенная исключительно для ног хозяина. Дотянуться до низкого букового столика ручной работы, что стоял на тонких витиеватых ножках, между креслами, можно было, только подавшись на кресле вперед.

Стены увешаны портретами всех нашедших вечный покой членов династии до четвертого колена, а та, что напротив камина – служила музеем трофеев лорда. Овертон раз в неделю, по вторникам снимал с креплений сабли, палаши, шпаги, кинжалы и кортики, после чего тратил час с четвертью на удаление малейших признаков пыли. После этого все холодное оружие с величайшей осторожностью водружалось на место, между чучелами волчьих и кабаньих голов, чтобы радовать глаз хозяина воспоминаниями о лихих годах военной юности, проведенных в Индии.

Из всего этого колониального великолепия выбивался своим видом сверкающий латунными шестернями и колесами прибор, установленный на деревянном лакированном столе, с какими-то клавишами, напоминающими рояльные. Буквопечатающий телеграфный прибор конструкции профессора Юза единственным из достижений современной науки удостоился чести быть установленным в родовом гнезде лорда Клиффорда.

– Милорд! Миссис Бриджид! – торжественно объявил Овертон, внутренне сконфузившись, от того, что до сих пор не знает ее фамилии.

Большая надпись «The Times» вверху газетного разворота, закрывавшего гостью от хозяина зала, восседавшего в своем любимом кресле, совершенно не дрогнула.

Овертон, выполнивший свою миссию, беззвучно ретировался, чтобы подать обеденный чай, оставив пребывавшую в недоумении леди стоять при входе в каминный зал.

Поверх газеты всплыло облако сигарного дыма, и хрипловатый голос лорда возвестил на весь зал:

– Наконец-то! Проходите, милая Бриджид!

Газета резко опустилась и женщина, сделав несколько шагов навстречу, вынуждена была отметить:

– Вы сильно постарели, Филипп.

Грациозно подав руку для поцелуя, Бриджид продолжала внимательно разглядывать лорда, прильнувшего к ее кисти.

– Я долго ждал, и вот, терпение мое вознаграждено. Никогда бы не подумал, что буду за кем-то скучать. Для меня это открытие. Присаживайтесь… – лорд провел гостью к креслу, что стояло напротив.

Бриджид, осмотревшись, не стала сразу отвечать, а позволила Овертону поставить на столик две чашки на блюдцах, кувшинчик с молоком, трехъярусную этажерку с печеньем и кексами, несколько видов джемов и большой чайник. Молча выполнив свою миссию, дворецкий растворился в темных коридорах имения.

– Когда вы посылали меня в Россию, Филипп… – певица элегантно взяла небольшую фарфоровую чашку с золотым орнаментом по краю, наполненную прекрасного цветом напитком. – Страдания на вашем лице я не обнаружила.

– Если бы я не умел тщательно скрывать свои эмоции, то не добился бы успеха и в половине своих начинаний, – ровным голосом ответил лорд. – Угощайтесь, Бриджид. Этот абрикосовый джем прекрасен. Овертон бережет его для особенных гостей.

– К чему такая срочность, Филипп? Для чего вы меня заставили бросить труппу и отказаться от славы и денег? – итальянка поставила чашку с блюдцем на стол и впилась в лорда недобрым взглядом.

Клиффорд сложил газету вдвое и отложил ее на подлокотник кресла. Затянувшись пару раз недавно зажженной сигарой, лорд обдумывал свой ответ. Он вообще любил паузы в беседах. Нет, не для придания значимости собственной персоне – лорд в этом не нуждался. Он любил смотреть, как поведет себя собеседник. Выкажет ли смущение, или сделает вид, что не замечает неловкой задержки в разговоре, а может и сам продолжит диалог, чтобы сгладить ситуацию. Из этого лорд мог сделать вывод, в каком состоянии духа пребывает его собеседник, испытывает ли неловкость, готов ли идти на уступки, хочет ли добиться его расположения.

В карих глазах Бриджид Клиффорд не увидел ни малейшего намека на слабость или желание угодить. Он увидел взгляд опытной женщины, знающей, с кем имеет дело.

Когда шесть лет назад лорд обратил внимание на юную, но, без сомнения, талантливую певичку из итальянской труппы, он видел перед собой совершенно другой взгляд. Как ему тогда показалось, во многом наивный и доверчивый.

– Ваша миссия в Петербурге закончена, моя дорогая. Там стало слишком опасно. Достаточно того, что там остался Джованни. После неудачного взрыва во дворце я не вправе рисковать такой красотой.

Итальянка усмехнулась, будто на минуту поддавшись какой-то слабости, но затем собралась и вернулась к официальному тону.

В свое время, поддавшись обаянию и всем уловкам охаживавшего ее лорда, она рассчитывала на совершенно другое будущее, видела себя обеспеченной содержанкой, но никак не шпионкой в далеком и холодном Петербурге. Отказать она ему тогда не смогла во всех смыслах и после короткого, но бурного романа все же согласилась на гастроли в России, которые затянулись на несколько лет – альтернативы ей лорд не оставил. Не получив за очередную ночь страсти вознаграждения, перед тем, как покинуть своего состоятельного любовника, она взяла его сама. Выбор итальянки пал на великолепный перстень восточной работы.

В ту ночь Бриджид познала не только силу страсти Филиппа, но и мощь его гнева. Все следующую неделю певица под разными предлогами носила платья с высоким, закрывающим горло воротником, чтобы скрыть от постороннего взгляда следы от хватки его тонких и узловатых, но очень цепких пальцев.

Держа девушку за горло, лорд каким-то простым нажатием на кадык обездвижил её, заставив замереть, поднявшись на носочки. После этого Клиффорд достоверно, красочно и пространно описал своей возлюбленной правила содержания в женской тюрьме Brixton. Уже после первой фразы о четырехмесячном карантине в одиночной камере, толи от боли, толи от страшной тюремной перспективы, из глаз итальянки полились слезы, что было расценено лордом как признание вины и капитуляция.

С тех пор Бриджид исполняла все поручения Клиффорда, в том числе и романтического характера. Она стала его инструментом для сложных вербовок и примитивного шантажа – красота и обаяние итальянки сбоев не давали. Со временем Бриджид благодаря бесспорному таланту и хлопотам своего патрона стала солисткой оперной труппы, график гастролей которой был составлен исключительно в соответствии с пожеланиями лорда. Своего лучшего агента он мог теперь легально перемещать по всей Европе.

– Не нужно, Филипп… Я прекрасно понимаю, какие цели вы преследовали. Все ли ваши поручения я выполнила? Достаточно ли была прилежна? Что теперь, куда вы меня зашлете на этот раз?

Помедлив с ответом, Клиффорд встал, чтобы положить в камин пару поленьев.

– Я не узнаю свою Бриджид. Какой металл в голосе…

–А чего вы ожидали, Филипп? Свои слезы я выплакала, моя жизнь начала устраиваться, так что, давайте к делу. Уверена, вы, как обычно, очень заняты, да я, впрочем, тоже. Мне нужно как-то устраивать свою жизнь, если я в труппе уже не нужна.

Усевшись в свое кресло, Клиффорд с каменным лицом заметил:

– Об этом мы поговорим позже. Сейчас меня интересуют подробности из первоисточника.

– Спрашивайте, дорогой Филипп. Я же получала от вас жалование, так что, отвечать обязана, – съязвила певица.

Лорд встал, затянул пояс своего домашнего халата, надетого поверх белоснежной рубашки, заложил руки за спину и принялся отмерять шаги по толстому, заглушающему звуки ковру персидской работы. Его передвижения были абсолютно бесшумны, и Бриджид поймала себя на мысли, что вокруг нее ходит хищник сродни тигру.

– Насколько уверенно чувствует себя наш протеже? – произнес лорд, не отрывая взгляда от рисунка на ковре.

– Нервничает. Сейчас все во дворце нервничают. Император своей нерешимостью и трусостью передает это состояние окружающим. Одна партия, во главе с Победоносцевым и наследником требует решительных действий, другая, в которой прислушиваются к Лорис-Меликову, ищет способ снять напряжение в обществе и настаивает на либеральных реформах, а сам царь лавирует между ними, как лосось на нересте.

– Лосось? – переспросил лорд.

– Да, это любимая рыба русских на Дальнем востоке. Она перед смертью так работает хвостом, чтобы подняться по реке к месту своей гибели, что привлекает к себе внимание медведей и гибнет, не всегда успев отложить икру. Ей приходится лавировать между камней.

– Интересная ассоциация. И что, обязательно гибнет?

– Говорят, она сознательно идет на смерть, чтобы продолжить род.

Клиффорд сжал губы и в свете множества свечей, освещавших зал, его и без того острые черты лица стали совершенно зловещими.

«Как я могла тогда сдаться на его милость?» – в очередной раз спросила себя Бриджид, пытаясь справиться с чувством, подобным отвращению.

– Как здоровье императрицы? – лорд отвлек её от неприятных мыслей.

– Говорят, очень плоха. Придворные медики пытаются обнадежить и царя, и наследника, но точно никто не может сказать, сколько ей осталось. Она уже не встает с постели.

– Прекрасно, прекрасно… – пробормотал лорд.

«Боже, какое чудовище…» – Бриджид уже не могла сдерживать эмоции, но лорд продолжал отмерять шаги по ковру, ступая ровно по орнаменту.

– Насколько неудача во дворце впечатлила Дворника?

– Я не знаю. Джованни с ним не виделся после этого. Это было бы самоубийством. Тем более, к нам проявляет интерес один офицер неординарных способностей. Я бы назвала его детективом.

– Да? Кто же такой? – заинтересованно спросил лорд.

– Некий Лузгин. Адъютант Великого князя Константина.

– Ну так, прекрасно же! Такой человек нам очень нужен. Вам не удалось найти с ним общий язык?

Белоснежная кожа Бриджид покрылась едва различимым в полумраке румянцем, а глаза нехорошо блеснули.

– Я не подстилка, Филипп! Ваши пожелания приблизиться к окружению царской семьи я получала, но это не значит, что я могла это сделать. У него прелестная супруга и на мой невинный флирт я получила весьма недвусмысленный ответ.

– Странно, странно, – констатировал лорд, – не думал, что на свете существуют мужчины, способные устоять перед вашими чарами, моя дорогая… И что же, как близко этот детектив подобрался к сути дела?

– Это единственный мотив, которым я могу сама перед собой оправдать отъезд из Петербурга. Он напал на след, он по нему идет. Агента, завербованного Дворником в Третьем отделении, раскрыл именно он.

– Мда… – Клиффорд глубоко вздохнул, будто знал Еремина лично. – Насколько это тяжелый удар по организации?

– Почти смертельный. Теперь они действуют вслепую. Этот капитан второго ранга имеет возможность докладывать Великому князю лично. Все проколы Третьего отделения как на ладони. Сейчас грядут большие перемены. К Лузгину прислушались. Вы же знаете, что третье отделение расформировано? Теперь этим занимается полиция.

– Да, наслышан. Но был уверен, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, – лорд находил в словах итальянки подтверждение своих опасений.

– Еще как меняется, – ответила Бриджид.

– У них деньги еще есть?

– У Дворника? Есть. У него людей нет. Их остались единицы. Но, правда, самые отчаянные. Слава Богу, до нашего человека в Кронштадте Лузгин не добрался, и вряд ли доберется, – с надеждой в голосе ответила итальянка.

«Она не знает…» – констатировал лорд, изображая мыслительный процесс.

– Это тот самый лейтенант, который выкрал запалы? Офицера жандармы не имеют права ни останавливать, ни обыскивать, да… Это ваш личный успех, Бриджид, поздравляю… Если не ошибаюсь, он из числа ваших поклонников? А говорите, женскими чарами не пользовались, – Клиффорд улыбнулся уголком рта. – Или…

Лорд заметил смущение итальянки, которая не смогла его скрыть от пронизывающего взгляда хозяина имения.

– Или. Ваша школа, Филипп, но теперь это уже совершенно не важно, дело сделано. Какая разница, какой ценой? Дворник получил доступ к запалам, – парировала Бриджид, всем видом давая понять лорду, что не хотела бы развивать эту тему.

– Ну хорошо, оставим пока. Дворнику хватит средств для подготовки следующего эпизода, как считаете? – тон лорда снова стал сухим и деловым.

– Скорее всего. Кстати, на этом фронте Лузгин тоже поработал. Теперь по подписке деньги для организации собирать опасно. Жандармы стали работать системно. Расширяют агентуру, особенно в университетах. Желающих прямиком попасть в каземат уже не найти. Джованни передал дворнику всю имевшуюся наличность. Там достаточно, поверьте.

Клиффорд подошел к столу и сделал несколько глотков остывшего уже чая, не добавив в него молоко.

– Отлично. Вернемся к нашему протеже. Не ослабело ли влияние на императора?

– Именно этот факт неоспорим. Наследник все больше отдаляется от императора. Победоносцев уже с трудом сдерживает его от неосмотрительных шагов.

– Дорогая Бриджид, откуда вы знаете все эти подробности? Неужели от своего…

Колкий взгляд итальянки заставил лорда эту мысль дальше не развивать, а сосредоточиться на чае.

– Дорогой Филипп, раздобыть придворные новости первой свежести в Петербурге совершенно не сложно. В любом салоне об этом говорят. Новость, услышанная из трех разных источников, уже перестает быть слухом.

– Прекрасно. Не город, а мечта шпиона. Кто такой, это Лорис-Меликов? Я мало о нем знаю. Появился, будто из пустоты, и сразу – в таком фаворе. Что происходит? – Бриджид уловила в голосе лорда искреннюю заинтересованность и ноту удивления.

– Хитрец, каких Петербург до сих пор не видывал. Умён, смел, необычайно одарен дипломатическими талантами. Военную карьеру делал вдали от столицы, на Кавказе и в Турецких походах. Безропотно принимает любое решение императора и успешно справляется там, где дело кажется безнадежным. На вашем месте я бы присмотрелась к этому персонажу. Имеет большое влияние на императора. Тот часто спрашивает его совета. Сейчас в должности министра внутренних дел. Как вы понимаете, свою безопасность и порядок в стране царь случайному человеку не доверит. Поддерживает идею законодательного собрания. На этой почве у них с наследником есть противоречия, но тот пока что на открытый конфликт не идет.

Бриджид отвлеклась, подлила себе в чашку теплое молоко и сделала небольшой глоток, после чего продолжила:

– Лорис-Меликов и Великий князь Константин во многом единомышленники. И сейчас они имеют на императора большее влияние, чем наследник.

– Наследник, наследник… Сколько там этих наследников? До меня дошли слухи, что Александр второй решил своим внебрачным детям присвоить титулы Великих князей и княжон. Получается, что мы на верном пути… – вслух рассуждал Клиффорд.

– Ооо! Любвеобильность государя сделала его одиноким. Княжну Долгорукову ненавидят практически все, кроме Константина и Лорис-Меликова. Она, кстати, входит в их триумвират. Самого же императора осуждают, но, конечно, молча.

– Прекрасная диспозиция… – лорд поглаживал подбородок, словно вынашивая какую-то идею. – Джем. Абрикосовый джем. Вы, Бриджид, так его и не попробовали.

– Достаточно. У меня впереди ужин. И я к сладкому равнодушна, – сухо ответила женщина. – Если у милорда нет больше вопросов, то на сегодня я откланиваюсь. Вы знаете, где меня найти, Филипп…

Лорд, не вставая с кресла, помахал пальцем, будто пытался предупредить ребенка от неосмотрительного поступка:

– Одну минуту…

Поиск нужного документа в секретере занял не одну минуту, а не менее трех. Копаясь в бумагах, лорд хотел итальянке дать время остыть, свыкнуться с тем, что он опять рядом, побороть волнение и успокоиться.

– Вот… – одевая монокль, Клиффорд бегло пробежал глазами по некоему документу в двух экземплярах. – Да, это он… Неужели вы, милая Бриджид, могли подумать, что я не озаботился вашим будущим благополучием? Не стоит меня демонизировать. Я не прощаю предательства, но всегда помню добро и отвечаю на него тем же. Держите, это ваше.

Вопросительное выражение лица оперной примы еще больше усилилось, после того, как она прочла текст документа.

– Да, да… Королевская опера. Контракт на три года, если вы не против. Одно ваше слово – и будет на пять лет. Хватит уже по миру носиться. Я хочу, чтобы вы, Бриджид были рядом. Директор театра его заверил. Нужно вписать лишь срок действия.

Дочитывая последние строки, итальянка ощутила за спиной тепло дыхания, легкий поцелуй в шею и шепот лорда:

– Я прошу вас… Останьтесь.

Когда-то после этой фразы она не устояла. Теперь же, у лорда на успех было шансов не более чем у дряхлого парусника в состязании с современным пароходом на десять морских миль.

– Не сегодня, прошу вас… Спасибо большое, я вам обязана, но я очень устала, мои нервы на пределе… Меня ждет кэб.

Аккуратно освободившись от объятий Клиффорда, Бриджид поспешила к выходу, чуть не споткнувшись о бульдога Оливера, который развалистой походкой заявился в каминный зал, чтобы погреть старые кости и проверить, чем тут занимается его хозяин.

– Я не прощаюсь, Филипп! Я говорю «до свидания», – Бриджид торопилась исчезнуть и при этом крепко держала в руках контракт.

– Лейтенант Алексей Крапов. Я помню, – вслед ей громко произнес лорд.

Быстро убегая по дорожке в сторону калитки, Бриджид не смогла сдержаться и разрыдалась. Фамилию своего любимого лейтенанта она лорду не называла. Попадись ей сейчас под руку Джованни, она наверняка взяла бы грех на душу…

«Ну что же… Пусть считает, что с лейтенантом все отлично. Так легче исполнять партию Кармен… Настоящая любовь придает сил голосу, да, Оливер?» – лорд ласково потрепал по холке своего любимца, занявшего почти все пространство между столом и камином.

Глава XXI

Сосед

Остро отточенный карандаш, ведомый рукой Анны Григорьевны, быстро скользил по бумаге, сокращая слова, не растрачивая время на знаки препинания и абзацы. Если уж и не успеет она записать что-то за своим мужем, будто впавшим в какую-то прострацию, то оставит белую полосу на листе черновика, чтобы потом он сам заполнил пропущенное место. Сейчас главное – не перебивать его и не возвращать даже на пару абзацев назад, иначе она собьет его с мысли, отвлечет от сцены и драгоценное вдохновение отступит, оставив его воображение наедине с отвратительной реальностью. [41]

Фёдор Михайлович отчаянно ненавидел такие моменты, когда внешние обстоятельства вырывали его из контекста, когда воображаемый герой его романа должен был изречь нечто важное, переживая нешуточные эмоции.

Подойдя к окну, Достоевский отодвинул плотную бежевую штору и нашел взглядом купола Владимирской церкви, потом переключил свое внимание на икону Богородицы в серебряном окладе, висевшую напротив письменного стола, будто испрашивая у нее помощи.

Анна Григорьевна, сидевшая за громадным письменным столом, обитым зеленым сукном, с карандашом в руке, вся обратилась во внимание. Её супруг, сделав несколько шагов, присел в кресло с высокой резной деревянной спинкой, поместившееся как раз между резной этажеркой в четыре полки и зеленым столом, опустил взгляд вниз, разглядывая незатейливый рисунок на паркете и беззвучно шевеля губами.

– Я могу сидеть; ах, вы меня сбиваете! – негромко произнес Достоевский, после чего глухо прокашлялся, поправил плед, наброшенный на плечи поверх домашнего халата, и кинул взгляд в сторону милейшей своей супруги, которая уже записала реплику госпожи Хохлаковой к Алёше Карамазову. [42]

Кивок со стороны Анны Григорьевны означал, что она готова стенографировать далее и Достоевский, поглаживая рыжеватую бороду, сосредоточился, и продолжил, закрыв глаза:

– Этот процесс, этот дикий поступок, и потом все едут в Сибирь, другие женятся, и все это быстро, быстро, и все меняется…[43]

Анна Григорьевна недовольно поморщилась, взглянув на потолок. Уже минут десять с той стороны раздавались гулкие, равномерные звуки, будто кто-то великан измерял комнату над ними своими гигантскими шагами.

Фёдор Михайлович сделал паузу и попытался вернуть зрительный образ старшей Хохлаковой, встретившей Алёшу в своем будуаре на кушетке с демонстративно выставленной напоказ опухшей ногой. С каждым очередным звуком сверху черты героев его романа становились все более расплывчаты, а их речи – бессвязны. Массаж висков двумя пальцами тоже не помог сосредоточиться. Пришлось открыть глаза. Для Анны Григорьевны это означало паузу в стенографировании.

– Еще неделя – другая такой работы и Любимов меня проклянет… – в голосе писателя сквозило если не отчаяние, то досада. Раньше, когда он пребывал в лучшем состоянии здоровья, текст давался гораздо легче, сочинительство не казалось таким хрупким и долгим делом. Главы ложились на черновики стройно и быстро, материализуя его давние идеи, замыслы и раздумья. Теперь же он впадал в раздражение не только от приступов легочной болезни, но и от своей беспомощности в желании собраться с мыслями.[44]

– Душа моя… Я сейчас же поднимусь к Сонечке и попрошу её быть потише, – Анна Григорьевна накинула на плечи пуховый платок и решительным шагом направилась в парадное.

Белошвейка открыла дверь только после третьего настойчивого стука.

– Дорогая, я очень прошу вас… Фёдору Михайловичу нездоровится. Можно ли не громыхать, как вы это делаете.

Невысокого роста девушка, стоявшая в дверях, виновато опустила взгляд и тихо ответила:

– Я прошу прощения. Пришлось самой сундук двигать, а он же такой неподъемный…

– Ну ничего, Сонечка, крепитесь. Тяжко самой, конечно. Не женское это дело, сундуки таскать… А муж-то ваш где? Дождались бы… – Анна Григорьевна с пониманием относилась к судьбе белошвейки, вынужденной денно и нощно прострачивать простыни, почти не покидая комнаты. Единственной её связью с внешним миром были несколько мужиков-курьеров, регулярно забиравших свертки с отшитым бельем. Разве это жизнь? Разве такой участи достойна эта одинокая красивая девушка?

– Спасибо, Анна Григорьевна, я постараюсь не доставлять вам неудобства. Простите еще раз, – держась одной рукой за косу, словно ребенок, барышня смущенно улыбнулась и, дождавшись, пока соседка снизу отправится домой, тихонько прикрыла дверь.

Спиной опираясь на дверной косяк, Соня Выговская с тревогой вслушивалась в звуки, раздававшиеся из парадного. Только когда дверь снизу хлопнула и лязгнула замком, белошвейка облегченно выдохнула и на цыпочках отправилась в соседнюю комнату.

– Это соседка… Я же просила, Саша… ты передвигаешься как цирковой медведь. Где же твоя известная всему Комитету осторожность?

Михеев, опустив револьвер, вышел из-за шкафа и поцеловал белошвейку в высокий лоб.

– Ты мой талисман. Когда ты рядом – ничего страшного не происходит. Жизнь становится спокойной и размеренной, будто и нет никакой борьбы, нет нелегального положения, – коренастый здоровяк вставил пистолет в голенище сапога и обнял маленькую девушку.

– Может быть, когда-нибудь… – Соня позволила себе слабость впасть в романтический настрой – запах любимого мужчины лишал её способности рассуждать здраво.

– Не может, Сонечка, не может! – резко ответил Михеев, отстранив её от себя. – Как только мы с тобой раскиснем, позволим себе слабость привязанности, или еще хуже – свяжем себя семейными обязательствами, мы станем уязвимы и тут же проиграем. Стоит ли сомнительная мещанская перспектива всех тех усилий и жертв, что мы уже принесли?

– Не стоит, конечно. Прости. Иногда женское начало во мне всё же берет верх. Это была секундная слабость.

Соня собралась с мыслями, смущенно расправила складки слегка примявшегося платья и, как ни в чем не бывало, легким шагом отправилась к серванту. Тихое, едва заметное позвякивание фарфоровых чашек, стоявших на блюдцах с голубой каймой, выдало легкое дрожание её тонких рук.

– Саша, давай чай пить. Разговор что-то не вяжется…

Михеев, разглядывая со спины точеную фигурку Софьи, отогнал мысли о прошлой ночи, которую они провели вместе. Соня открылась для него совершенно с другой стороны. Обычно собранная и строгая, не терпящая слабости и нерешительности, в любви она оказалась такой же страстной и ненасытной, как и в революционном деле.

– По такому случаю, у меня есть мёд… – белошвейка не говорила, она ворковала, как всякая женщина, желающая отблагодарить своего мужчину за любовь и доставленное удовольствие, и эта нота не осталась незамеченной Дворником.

– Всё. Собрались… – строго, словно преподаватель, произнес Михеев. – Пора возвращаться в реальность. Кто эта соседка? Почему она тебя знает?

Соня улыбнулась, наблюдая, как Дворник старается избавиться от романтического налета, еще оставшегося на его лице.

– Знаешь, Саша, было бы странно жить в одном парадном с Достоевским и делать вид, что ты не ведаешь, кто это. Нет, конечно, белошвейка Выговская не имеет времени на чтение «Бесов». Тем более, что я там совершенно не со всем согласна, но это человек был за свою борьбу приговорен к казни через повешение. Найдётся ли среди мыслящих людей хоть один, не знающий его трудов и заслуг? Ну, хорошо… я просто белошвейка, и мы обычные соседи… Тем более. Если я не буду здороваться с ним и его супругой, то это покажется странным, не так ли? Анна Григорьевна – прекрасной души человек. Я ей подшивала кое-что. Фёдор Михайлович в силу рода своей деятельности – человек нелюдимый и не терпит посторонних в доме. За редким исключением. А она младше его на… – Девушка задумалась, подняв глаза вверх. – На двадцать пять лет, представляешь? И это не мешает им быть счастливыми. Она полностью приняла такой образ жизни и помогает ему буквально во всем. Знаешь, Саша…

Раньше она так с ним не разговаривала. Софья поймала себя на этой мысли и тут же её устыдилась. «Знаешь, Саша…» – она будто делилась новостями со своим мужем, не отвлекаясь от накрывания стола к чаепитию. Не хватало только мирного посапывания младенца в кроватке с балдахином.

Все это очень напоминало счастливую семью. Такую, в какой выросла она. Где отец – генерал оберегал их от внешнего мира со всеми его несправедливостями и подлостями. Счастливую до тех пор, пока Соня её не оставила, посчитав своим предназначением не обеспеченное будущее выпускницы Смольного, а постоянную борьбу и смертельный риск за свои идеалы. «Нет… Так нельзя…»

Софья собралась с мыслями и решила перевести разговор в привычное русло:

– Ты говорил о Кронштадте. Как там наш сапёр? У меня есть данные, что в гарнизоне офицеры не то, чтобы готовы к активным действиям, но гордятся своим инакомыслием. В клубе стало модным крамольные речи произносить. Прекрасная почва для нашей работы, не находишь? Может быть, посоветуешь ему прислушаться, присмотреться. Там глядишь – и собьются в организованную ячейку.

Михеев закинул ногу на ногу, налил в чашку с заваркой кипяток из самовара и опустил румяную баранку в плошку с прозрачным, текучим медом.

– Есть такое, да. Офицеры вообще, страшные модники. От зимнего безделья они или пьют, или в карты играют, или стреляются. Вот наш знакомый, так тот – застрелился…

Соня застыла в метре от стола, изумленно разглядывая своего мужчину:

– Что ты такое говоришь? Как? Почему это случилось? Откуда тебе стало известно?

Череда вопросов, которую Софья выпалила быстро, жестко и четко успокоила Михеева. Теперь он перед собой видел не страстную любовницу, а прежнюю Софью. Единомышленницу и требовательного соратника.

– Да как стреляются обычно… Из пистолета.

Соня часто перед зеркалом отрабатывала свое выражение лица в критические моменты. Когда-нибудь ей придется смотреть в глаза жандармам, прокурорам и присяжным заседателям. Внутренне она была к этому уже давно готова. Единственное, что тревожило Софью, так это не уронить достоинства, не выказать ни страха, ни отчаяния. Вот после этой фразы Дворника белошвейка удовлетворенно для себя отметила, что ни один мускул на её лице не дрогнул, кожа не стала гореть, как это было в самые страстные моменты прошлой ночи, и ход мысли не сбился от первой ужасной эмоции.

– Есть подробности? – промолвила она, наливая себе в чашку чай. Руки уже не дрожали, она была как раньше собрана и хладнокровна.

Михеев не стал изображать из себя бравого гусара и тоном обыденным, совершенно не вызывающим, ответил:

– Не вынес любовных страданий, оставил записку.

– Откуда знаешь?

– Это я его застрелил. – Михеев отпил чай и с безразличным видом продолжил смаковать горчичный мед.

– Ты уверен, что все обставил должным образом? Тебя не заметили? – спросила Софья.

Дворник ожидал от неё другой реакции. Он думал, что сначала столкнется с осуждением и критикой, может быть – с гневом, но девушка в первую очередь подумала о нём самом. Это было лестно и приятно, но всё же – чревато лишним духовным сближением. Она его любит, это не подвергается сомнению, но в этот момент Михеев испугался, что чувство взаимно.

– Не переживай. Записку я подготовил загодя, пистолет его. Единственное, о чем сожалею, что не отыскал запалы. Возможно, он их хранил не дома. Да, и какая же теперь разница… У нас есть Кибальчич. Обещал через пару месяцев предоставить детонаторы собственной конструкции. Сказал – уйдем в лес для испытаний.

– Это была казнь? Он нас предал? – ровно так холодно Софья разговаривала, когда кто-то из низших членов организации допускал оплошность. Глаза её становились стеклянными, веки не моргали, милый носик казался острее, чем на самом деле, а сжатые, но по-прежнему пухлые губы придавали её лицу выражение совершенно испепеляющее.

– Можно сказать и так… – Михеев откусил кусок сахара и, прищурив левый глаз, отпил горячий чай.

– Но ты же должен был посоветоваться со всеми членами Комитета, – ровным голосом, но требовательно спросила с него Софья.

– Соня, если я каждый раз буду собирать Комитет по таким пустякам, то нам некогда будет заниматься главной задачей, – Михеев начинал раздражаться и где-то в глубине души пожалел, что позволил себе ночное наслаждение Сониным телом. Теперь их отношения перешли в качественно другой уровень. В её словах появился некоторый укор. Раньше она не позволяла себе упреков, могла спорить, доказывать, злиться, но это всегда был разговор товарищей.

– Тогда хотя бы мне аргументируй. Мы лишились доступа к арсеналу, Потеряли идейного товарища. Твои доводы должны быть очень весомы, чтобы я тебя поняла…

Михеев, не скрывая злости, вскочил с места, и рукой резко провел по своим густым русым волосам, заставив длинную челку откинуться назад.

– Его любовь погубила, Соня! Я же сказал, покончил с собой из-за несчастной любви!

Голос Михеева был от природы зычным, но когда он выходил из себя, его было слышно за версту. К тому же, он принялся опять неистово ходить от окна к камину, отбивая громкие шаги.

– Остынь! – строго произнесла Софья. Я всегда ставила тебя в пример, как образец хладнокровия. Что случилось? Или ты сомневаешься, сожалеешь о содеянном? Так время вспять не повернуть. Сядь!

Михеев, сделав к стулу два больших шага, сел на него так, что затрещала спинка. Этот звук будто привел его в чувство, и внезапная вспышка гнева затухла так же быстро, как и разразилась.

– Первое. Жандармы сапёра нашего, похоже, раскусили. Тот офицер, которого поначалу арестовали в подозрении о краже запалов, он каким-то странным образом оказался на свободе. Джованни его запомнил в ресторации в обществе этого Лузгина. Так вот, каково же было его удивление, когда тот пришел покупать билеты в театр в Петербурге! Он же должен быть здесь на гауптвахте.

Софья лишь кивала, внимательно слушая Дворника. Нужно было однозначно что-то с ним делать – Михеев стал слишком нервным и раздраженным, что ему было совершенно не свойственно, даже в моменты самой отчаянной опасности.

– Это значит что? Они будут искать в гарнизоне. Так я рассуждал. Но это ладно… Допустим, сапёр мог бы написать рапорт, уехать куда-нибудь в Варшаву, или на воды, потом вообще мог бы тихо скрыться, но он словно с ума сошел.

– В чем это выражалось, и почему ты молчал? – спросила Софья.

– В один прекрасный день он не поленился, испросил увольнение и отправился в Петербург, прямо в театр.

Вопросительный взгляд белошвейки означал, что она прониклась беспокойством своего соратника.

– Так вот… в ультимативной форме сапёр сообщил Джованни, что требует, чтобы ему вернули любовь, иначе жизнь ему не мила, и он всех сдаст…

– Да что ты… – иронично отреагировала Софья. – И свою любовь тоже?

– Послушай, я не знаю, что у него там в голове приключилось. Итальянец говорит, что от него разило, как от стакана с худшей на Васильевском острове бормотухой. Джованни пытался ему объяснить, что у певички новый контракт, наплел ему, что это временно, всего на полгода, но тот и слышать не хотел. Дал две недели на её возвращение в Петербург.

Софья улыбалась уголком рта, проникшись этой страстной историей. В самом деле – вино и любовь вредны их делу в величайшей степени. Осуждать Дворника она не могла. Будь её воля – она поступила бы так же.

– Я пытался убедить сапёра не делать глупостей. Я предвидел, что мы можем не договориться и письмо приготовил на крайний случай. Вот этот крайний случай и настал. Он достал револьвер и стал ним размахивать, повторяя мне тоже самое, что сказал итальянцу. И у меня сомнений не осталось. Первый этаж, окно во двор, там темно и пусто…

Софья встала и направилась к камину, чтобы положить туда полено.

– Ты всё же из нас самый решительный, Саша… Ты молодец. Не ожидала от сапёра такой дамской истеричности. Ты правильно поступил. Только прошу тебя… Будь осторожней. Не за себя прошу. За тебя.

Софья подошла к Михееву, запустила в его густую шевелюру обе руки, и нагнулась, чтобы еще раз ощутить запах его волос. Потом резко отпустила, сделала шаг назад, будто обжегшись, и стальным голосом произнесла:

– Сейчас иди. Не искушай.

* * *

– Эта наша новая соседка, дама совершенно не тронутая воспитанием… – Фёдор Михайлович скинул на спинку большого кресла свой домашний халат и неспешно направился в гардероб.

– Увольте, Фёдор Михайлович, какая же она дама. Юная особа, только перешагнувшая двадцать лет, не более… – ответила ему супруга.

– Тем более, – ворчал Достоевский в поисках своего любимого пальто. – Это невыносимо… Когда она там со своим сундуком угомонится? Придется опять до полуночи работать, уж прости, душа моя…

– Куда же вы собрались? – не глядя на мужа, спросила Анна Григорьевна. Она перекладывала стенографические записи в том порядке, котором они были надиктованы.

– Мне нужен воздух. Мне хочется дышать. Мне нужно поразмыслить…

– Как скажете, друг мой… К вашему возвращению поставить самовар? – смиренно спросила Анна Григорьевна супруга.

– Пожалуй, Анечка… А я принесу пирожных из кондитерской. Будем пировать, а потом – за работу.

Обмотав шею шарфом, Достоевский надел головной убор, взял трость, и вышел в парадное.

Сверху приближались шаги такие же гулкие, какие он слушал все утро у себя над головой.

Молодой человек ростом существенно выше его, с аккуратными, ухоженными усами и непокрытой головой спускался быстро, преодолевая ступеньки через одну.

Они встретились взглядами совершенно на мгновение. Карие глаза незнакомца показались Достоевскому знакомыми. И эта пышная прическа с непокорной челкой, закрывающей весь лоб, и скуластое, волевое лицо, свойственное людям с резким характером, бледная кожа, и такая тяжелая, основательная походка…

«Да, совершенно точно… это он. Таким я себе его и представлял…» – успел подумать Достоевский в ту секунду, когда смог рассмотреть молодого человека с поднятым воротником.

Михеев не отвел взгляда, я лишь едва заметно кивнул, будто поздоровался.

«Это он… Дмитрий Карамазов…» – пронеслось в голове Достоевского. Писатель только успел протянуть руку вслед спускающемуся вниз незнакомцу, будто пытаясь задержать его, чтобы детальней рассмотреть черты:

– Такого…

Михеев, не ожидавший этих слов себе в спину, замедлился и повернул голову в сторону Достоевского.

– Не каждая веревка выдержит…

По спине Дворника пробежала неприятная дрожь, будто только что прозвучали слова провидца, и он тут же вжал голову в воротник и ускорил шаг.

– Совершенно точно… – задумавшись над будущей судьбой Дмитрия Карамазова, писатель сделал медленный шаг к первой ступеньке. – Не каждая… Пожалуй, лучше назначить ему двадцать лет каторги. В Сибирь.

Глава XXII

Опиум

Кэбмен, издавший специфический звук, похожий на рык с присвистом, заставил коня остановиться на перекрестке Чешам Плэйс и Понт стрит, там, где небольшая треугольная площадь одной из своих сторон упирается в маленький сквер.

Джентльмен в коричневом котелке, черном пальто и клетчатых брюках не спеша выбрался из кэба, осмотрелся по сторонам, передал извозчику монету и перешел дорогу на противоположную сторону. Быстро сориентировавшись в номерах домов, мужчина повернул налево и медленно пошел вдоль мощеной дорожки, проложенной по краю сквера. Свою цель он заметил сразу, как только вышел из кэба – сквозь пустые кроны деревьев четко просматривался контур длинного четырехэтажного здания, выкрашенного в серый цвет. Джентльмен, однако, направился в сторону, обратную от входа, он решил обогнуть сквер по его дальнему краю, чтобы убедиться в отсутствии излишне любопытных глаз.

За все время своего недолгого путешествия по Королевству из Саутгемптона в Лондон он сменил несколько экипажей, останавливался в тавернах, позволял себе менять маршрут на более долгий и, в конце концов, уверенный, что за ним нет слежки, позволил себе прибыть в пункт назначения. Дело было к вечеру и влажные, туманные сумерки уже пленили железные крыши Лондона, чтобы дать знак англичанам, что пора бы садиться за чай.

Обогнув сквер, джентльмен, дошел до того места, где Лайолл Стрит и Чешам Плэйс образуют перекресток в виде английской буквы «V». Мужчина освободил правую руку, переложив саквояж в левую, и подошел к лестнице из восьми ступеней, ведущую к широкой деревянной двери. Перед тем, как подняться, джентльмен поставил саквояж на каменный парапет, служивший основанием для высокой железной изгороди, и снял с правой руки желтую перчатку. Щелкнув металлической защелкой саквояжа, мужчина небрежно бросил туда перчатку и поправил галстук, заправленный по последней английской моде под высокий воротник, что дало ему возможность подвигать головой из стороны в сторону. С той стороны Лайолл Стрит, откуда он пришел ко входу в русское посольство, тротуар был абсолютно пуст, лишь почтовая карета нарушила тишину дипломатического квартала.

Легко поднявшись по ступеням, джентльмен взялся за отполированный латунный дверной молоток в виде головы льва и трижды ударил в него. Гулкий звук распространился куда-то внутрь, но дверь открылась не сразу, а спустя почти минуту. За это время посетитель посольства ни разу не оглянулся, а лишь поежился от холодного ветра, втянув голову в воротник.

В проеме беззвучно открывшейся двери показался невысокого роста человек, практически лысый, но этот свой недостаток он компенсировал шикарными седыми бакенбардами.

– Чего изволите? Сегодня приема нет… – холодно спросил на английском чиновник, определив по гардеробу посетителя, что того можно считать английским бизнесменом средней руки.

Ответ прозвучал по-русски, что немедленно изменило выражение лица посольского работника:

– Курьерская почта из Петербурга для господина посла.

Депеши, доставляемые курьером лично, имеют особое значение. Их содержимое известно исключительно двум лицам: отправителю и получателю. Никто из посторонних не смеет взглянуть даже на конверт. Чиновник Подгорский, дежуривший сегодня в приемной, прослужил в дипломатическом ведомстве не один десяток лет и гордился тем, что имел опыт службы у самого Игнатьева в Константинополе. Этому человеку не нужно было никаких инструкций и разъяснений, он всегда действовал, опираясь на собственный опыт и интуицию – ни одного взыскания по службе за всю карьеру.

– Прошу вас… – моментально отреагировал Подгорский, сделав шаг назад и в сторону.

– Не беспокойтесь… – ответил ему курьер, пройдя внутрь. Он обратил внимание, что чиновник, сделав вид, что поправляет коврик при входе, вышел за порог и оглядел прилегающую часть улицы.

– Привычка, знаете ли… – нисколько не смущаясь, ответил невысокий человек, погладив свои бакенбарды. – Как вас представить господину послу?

– Адъютант Великого князя Константина Николаевича, капитан второго ранга Лузгин, – последовало в ответ.

Подгорский провел гостя в ближайший зал для приемов и пригласил его занять место на кресле возле мирно потрескивающего поленьями камина.

– Господин посол у себя в квартире на втором этаже. Работает с документами. Я немедленно доложу о вашем прибытии. Прошу ожидать здесь.

Чиновник передвигался настолько тихо, что можно было подумать, что подошвы его идеально натертых туфель были подбиты каким-то волшебным войлоком. Весь свой путь к лестнице он проделал словно привидение, и паркет под его ногой не издал ни малейшего звука.

Оставшись в одиночестве, капитан облегченно выдохнул и позволил себе осмотреться по сторонам.

Убранство зала для приемов соответствовало своему назначению – производить впечатление на посетителей, утверждать их в мысли, что это собственность большой и сильной империи.

В таких помещениях Лузгин обычно чувствовал себя не комфортно. Ему была чужда вся эта дворцовая помпа и роскошные интерьеры. Возможно, где-то глубоко внутри бунтовала натура морского офицера, проведшего в тесной каюте не один год. С тех пор, как Лузгин ступил на берег, ему так и не удалось привыкнуть ко многим нравам и вкусам сухопутных людей, он по-прежнему в обустройстве своего личного мира руководствовался соображениями практичности и скромности. Великий князь за глаза называл своего адъютанта «мой аскет», что, впрочем, невозможно было считать обидным – такое прозвище придавало капитану вес в кругах, знающих толк в людях.

Громадная хрустальная люстра, подвешенная прямо над центром стола, за которым могла при необходимости уместиться целая делегация из двадцати человек, освещала зал равномерно, но не слишком ярко. Картины, симметрично развешенные на противоположных стенах, явно подчеркивали любовь посла к морской тематике – Лагорио, Боголюбов, Судаковский.

Огромный камин, украшенный затейливым орнаментом, выложенным при помощи маленьких бирюзовых плиточек, судя по всему, топился постоянно. Мягкий свет очага распространялся по залу, отбрасывая на паркетный пол покачивающиеся в такт движению пламени тени от витиеватых ножек стульев. Где-то в смежном зале, двери в который были открыты, раздался гулкий бой часов, отмеривших единственным ударом половину часа. Посольство оставляло впечатление пустого дома, постоянно готового к приему гостей, но адъютант понимал, что ощущение это обманчиво – в здании находится около пятидесяти человек и каждый занят своим делом. В обязанности этих людей не входит встречать его с оркестром.

Скрип ступеней лестницы, оказавшейся деревянной, заставил Лузгина отвлечься от изучения интерьера зала приемов.

– Рад приветствовать вас на территории Российской империи! – действительный статский советник, князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский, не смотря на все свои регалии и дипломатический статус, внешне напоминал провинциального помещика. Живой, искренний взгляд, лихо, на казацкий манер, подкрученные усы, умеренная полнота и благородная седина на висках никак не совпадали с представлением адъютанта об образе ушлого специалиста по дипломатическим интригам в Европе.

– С удовольствием почувствовал себя как дома, ваше превосходительство, – Лузгин встал с кресла и сделал несколько шагов навстречу послу, протянувшему руку первым. – Разрешите представиться! Адъютант Его высочества Великого князя Константина Николаевича, капитан второго ранга Лузгин Леонид Павлович.

– Да знаю, знаю, мне уже доложили, – улыбнулся посол. – О вашем визите меня загодя не информировали, из чего делаю вывод, что миссия ваша срочная и незапланированная. Я прав?

Князь проследовал к камину и пригласил гостя присесть в глубокое кожаное кресло.

– Можно сказать, экспромт… – Лузгин опустил руку во внутренний карман, откуда извлек продолговатый немного помятый конверт без подписи. – Рекомендательное письмо. Извольте ознакомиться…

– Тээкс… – произнес посол, доставая из продолговатого чехла пенсне, и водружая его на нос. – Ознакомимся…

Теперь адъютант нашел сходство князя с каким-нибудь профессором, настолько бережно тот вскрыл конверт и развернул письмо. Казалось бы, одна деталь – пенсне – а как моментально изменилось восприятие человека, подумал Лузгин, продолжая изучать внешность посла. За все время своей службы при дворе адъютант только укрепился во мнении, что внешность, манеры и многие мелкие детали, способные ускользнуть от внимания обычного обывателя, могут рассказать о человеке гораздо больше, чем личное дело. То, как князь обращался с документом, выдало в нем личность внимательную, аккуратную и осторожную, что вкупе с его розовощекостью и обаянием позволяло Лузгину сделать вывод, что посол гораздо более глубокая личность, чем «провинциальный помещик». В дипломатии важна каждая деталь, любая мелочь, и образ такого себе наивного простака, который князь так старательно подавал, скрывал за собой совершенно другого человека.

– Милейший друг мой, Алексей Борисович, – посол принялся вслух зачитывать письмо и после первой же фразы уголок его рта, приподнявшись, выдал легкую улыбку. – Доселе не смел терзать Вас своими просьбами, но сейчас вынужден обратиться за помощью.

Посол уже не скрывал улыбки, его глаза сквозь стекла пенсне казались Лузгину еще больше, чем на самом деле. Почерк Великого князя Лобанов-Ростовский узнал с первых строк.

– В ваших краях скоро окажется мой близкий друг, предъявитель сего послания. Все, о чем я смею Вас просить – это дать ему кров и пищу на те несколько дней, которые нужны ему, чтобы обернуться с делами. Друг мой несколько нелюдим и стеснен в средствах. Рассчитываю, что не откажете. Всегда Ваш, К.Н.

О содержимом письма Лузгин информирован не был. Великий князь вручил его перед отъездом в Англию со словами: «отдашь послу, он все поймет». Весь путь до Лондона адъютант держал конверт во внутреннем кармане, подразумевая, что обязан беречь корреспонденцию от случайных глаз. Опыт дипломатического курьера, полученный в молодости, не давал ему возможности расслабиться ни на минуту.

– Его высочество поступил весьма мудро, отказавшись от официального бланка и выбрав такой необычный стиль. Попади это письмо к недоброжелателям, они вполне могли бы сопоставить ваш образ безденежного коммивояжера с текстом, и никакого сомнения в его правдоподобности никогда не возникло бы… – заметил посол, снимая пенсне. – Как добрались?

– Вполне сносно. Варшава, Париж, Гавр. Затем паровым пакетботом до Саутгемптона. Поездом до Лондона я не воспользовался, добирался на перекладных. Давно мечтал рассмотреть пейзажи Англии во всей их красе.[45]

– Весьма предусмотрительно, но время, конечно, не самое лучшее для наслаждения видами, – ответил князь. – Еще бы месяц, и деревья покроются молодой листвой. Тогда исчезнет эта всепроникающая серость, от которой я порой теряю самообладание. А это вредно в моей профессии. Впрочем, судя по всему, для вашей миссии необходимо соблюдать некие правила осторожности. Естественно, не спрашиваю…

Посол поднялся из кресла и подошел к камину, чтобы подвинуть немного влево один из серебряных подсвечников, стоявших на полке. Сделав шаг назад, князь убедился в идеально достигнутой симметрии, и, довольный результатом, продолжил:

– Ваша комната расположена на третьем этаже над моей квартирой. Подгорский вас проводит. Ужин он вам принесет туда. Ни к чему афишировать ваше пребывание здесь, как я понимаю.

– Совершенно так, ваше превосходительство, – согласился с князем Лузгин.

– Отлично. Я рад, что наши мысли сходятся. Чем еще я могу помочь, кроме того, что уже сделано? – спросил посол, откинув крышку своего хронометра, что означало, что его время на исходе.

– Мне нужно утром покинуть посольство незамеченным.

– Очевидно, и попасть обратно нужно таким же образом. Я не могу утверждать, что за нами не присматривают. Пусть думают, что посетитель вошел, провел здесь несколько дней, а затем вышел. Пока будут голову ломать, вы сделаете свои дела, – согласился посол. – Справа от входа есть одноэтажная пристройка с большими окнами. Это столовая. За ней в заборе есть арка. Она ведет во внутренний двор, который закрыт от обзора со всех сторон. Завтра в семь с четвертью оттуда за провизией отправится карета. Расскажете извозчику, где вас высадить в городе. За поводья сядет известный вам господин Подгорский. Договоритесь о времени, он вас будет вечером ждать там же. На время вашего здесь пребывания он будет вашим кэбменом.

– Ваше превосходительство, у меня нет больше пожеланий. Я признателен вам, – легким кивком Лузгин выразил свое почтение.

* * *

Утреннее преображение чиновника российской дипломатической миссии Подгорского несказанно удивило Лузгина. Только адъютант к назначенному времени вышел в посольский двор, как его грубым голосом приветствовал невысокий кучер в затертом цилиндре. От вчерашнего лоска остались только пышные бакенбарды. Грубые башмаки, засаленные на карманах брюки, не первой свежести манжеты – образ кучера был воплощен в реальность практически идеально. Не хватало только грязи под ногтями, но Подгорский и этот вопрос решил, немного измазав руки золой из камина.

– Мое восхищение! – адъютант, улыбаясь, обошел кучера и внимательно осмотрел его со всех сторон. – Господин Подгорский, вам бы на курсах театральных преподавать!

Перекинув вожжи на другую сторону, чиновник пнул квадратным носком ступицу переднего колеса, как это делают настоящие возницы в Лондоне и невозмутимо ответил:

– У Игнатьева в Константинополе еще и не тому научишься… Цилиндр мне больше по душе, чем тюрбан, да и мои любимые бакенбарды, – кучер с любовью погладил седые волосы на своих щеках, – здесь более уместны. Игнатьев заставлял бороду носить. Куда едем, господин коммивояжер?

– Поближе к опере. Я выйду за пару кварталов.

– Когда обратно? – Подгорский с удивительной для его возраста легкостью запрыгнул на козлы.

– Чтобы наверняка – в полночь, – ответил адъютант, забираясь в карету.

Крупный конь-тяжеловоз, лязгая подковами по булыжнику, не спеша вышел сквозь арку на Лайолл Стрит и, повинуясь поводьям, повернул направо, в сторону Сохо.

Карета, в которой адъютанту пришлось провести ближайшие полчаса, была сродни почтовой – без окон, с единственной дверью сзади, так что, о направлении своего движения Лузгин догадывался весьма смутно. Только и оставалось, что довериться своему извозчику. Два удара по крыше после остановки дали пассажиру знак о прибытии к месту назначения. Дверь открылась и Лузгин прищурился от хлынувшего внутрь света.

– Лонг Акр стрит, сэр… – важно промолвил кучер на прекрасном английском, – сегодня в полночь я буду ждать вас на этом же месте. Опера в той стороне. Величественное здание с шестью колоннами. Здесь пара кварталов, не ошибетесь.

Лузгин молча кивнул, спрыгнул на землю, поймав на себе удивленный взгляд прохожего, и молча отправился в указанном направлении. Мало ли какая необходимость заставила небогатого мужчину прокатиться в грузовом экипаже. Остальным прохожим до него не было совершенно никакого дела – чем больше город, тем меньше шансов встретить знакомое лицо. Понимая это, лондонцы озабоченные своими заботами, предпочитали смотреть себе под ноги, выбирая путь на узком и запруженном тротуаре.

Первое, чему удивился адъютант, приспособившись к темпу движения толпы, это запах. Так пахнет гарь после того, как в печи забрасывают уголь. Дровяной дым совершенно по-другому пахнет, он приятен, а вот этот запах впервые он почувствовал в далекой степной Юзовке Екатеринославской губернии.

Кто-то из спешащих горожан бесцеремонно толкнул его в плечо, но не подумал остановиться. Лузгин поднял глаза наверх и обратил внимание на пелену дыма, расстелившуюся над остроконечными крышами. В безветренную погоду, как сегодня, смог повис над городом и даже стаю ворон можно было угадать лишь по непрерывному карканью, но никак не представлялось возможности разглядеть.

Каждый дом чадил своей отдельной трубой, извергая темно серый, иногда, совершенно сизый дым. Громыхая обитыми железом ободами, мимо прокатилась большая подвода, полная угля, которой управлял совершенно чумазый пацан лет пятнадцати. Без стеснения пробивая себе дорогу криком и жестами на грани приличия, возница взял резко вправо, чуть не наехав Лузгину на ногу – его путь лежал в ближайшую арку.

«Чего рот раскрыл, не в театре! Проваливай с дороги!» – поначалу Лузгин даже не понял, что эта громкая тирада была адресована ему лично.

Вереницы одинаковых черных кэбов придерживались левой стороны, даже не пытаясь обогнать друг друга – настолько плотным строем им приходилось двигаться. Остановка на посадку пассажира означала моментальный затор, сопровождавшийся недовольными выкриками кэбменов, двигавшихся сзади и проклинавших уличного слесаря, разложившего свой стол с тисками на краю мостовой.

Темп жизни Лондонского центра не шел ни в какое сравнение с размеренным Петербургом. Здесь невозможно было взглядом зацепиться за яркое платье – все прохожие были одеты в серое, либо черное, никто не был озабочен своим внешним видом. Шарф в три оборота вокруг шеи имел совершенно практическое значение – согреть горло, и единственной заботой его хозяина было не зацепиться длинными концами за зонт какого-нибудь встречного господина. Кепи, опущенное почти на переносицу, имело своей функцией только защиту от дождя, но никак не несло эстетической нагрузки. Никто никого не разглядывал оценивающим взглядом – на этих улицах, среди тех лондонцев, что передвигаются пешком, модники не водились. Даже небогатый гардероб адъютанта выбивался из общей серой массы клеткой брюк и синим галстуком.

Отойдя в сторону, почти под самую витрину бакалейного магазина, адъютант достал из внутреннего кармана часы на цепочке и взглянул на циферблат стрелки которого показывали начало девятого. Ухватив за локоть мальца, пробегающего мимо с пачкой газет, повисших на его левом локте, адъютант обменял монетку на свежий выпуск «Таймс». Теперь, с тростью в одной руке и газетой в другой, он вполне мог сойти за коренного лондонца.

Спустя двадцать минут адъютант нашел по пути своего следования кондитерскую, где заказал пирожное и чашечку хорошего кофе. Ему предстояло скоротать минимум пару часов до открытия королевского театра.

Капитан решил начать поиски певицы именно оттуда, здраво рассудив, что звезда уровня мадам Бриджид на подмостках петь не будет.

Углубившись в чтение газеты, адъютант изучил все свежие новости – от международной обстановки вокруг Суэцкого канала и шансов полного отстранения египтян от управления каналом и до деловой активности в далеких азиатских колониях. Рубрика, содержавшая анонсы событий культурной жизни попала на глаза капитану в последнюю очередь: королевская опера дает «Кармен» композитора Жоржа Бизе с участием именитой звезды, госпожи Бриджид, не так давно прибывшей из России. Только три представления, все билеты проданы.

Кофе был прекрасен, даже, несмотря на свою цену. Адъютант остался доволен и легким завтраком, и чтением прессы. Весь оставшийся день Лузгин провел в изучении окрестностей королевского театра, примыкающих улиц, запоминая их названия и номера домов. В одной из цветочных лавок капитан подобрал небольшой букет, соответствующий его бюджету, после чего затеял беседу с полицейским, важно прохаживавшимся по Боул стрит недалеко от величественного здания театра:

– Констебль, я не прощу себе, если не отдам этот букет тому, кто полностью занял моё сердце!

Бобби, заложив руки за спину, внимательно окинул взглядом странного прохожего с букетом:[46]

– Судя по говору, вы не из Лондона. Чем могу помочь?

Адъютант изобразил смущение, опустив взгляд:

– Вы правы, констебль, я с севера. Вот, занесло в столицу. И, видите ли, всего на пару дней! А билетов в оперу нет, как нет… Единственный шанс был повидать свою тайную любовь и приложиться к ее надушенной перчатке…

Бобби понимающе кивнул, поправил свой шлем, проверил, как закреплена его короткая дубинка и покровительственным тоном ответил:

– Певичка или балерина? Все беды от них… таких как вы тут к одиннадцати часам вечера соберется десятка два.

– Думаете, у меня есть шансы? – Лузгин изобразил растерянность.

– Ну, парень, это не мне решать, – усмехнулся полицейский. – Если займешь правильную позицию, если проявишь сноровку… Обычно актрисы свой путь до кэба проделывают быстро. На улице не та публика, внимания которой они ищут. Все самые роскошные букеты и подарки они получают внутри театра.

Адъютант обратил внимание на скептическую улыбку констебля, критически рассматривавшего его приобретение, составленное из неказистого набора фиолетовых и белых цветов.

– Зато с любовью! – экспрессивно парировал адъютант этот немой укор.

– Ладно – ладно… не обижайтесь. В такой час лучше с букетом, чем с ножом, вижу, вы парень провинциальный, будьте осторожней на окраинах, там в это время может быть опасно. Я сменяюсь через четверть часа, так что, запоминайте. В-о-он тот боковой выход. Как публика разойдется, примерно через сорок минут из него появятся актеры. Желаю удачи!

К назначенному времени Лузгин, щедро оплатив на час услуги кэбмена, прибывшего в поисках последнего на сегодня заработка на хлебное место, уже занял нужную диспозицию на углу театра так, что имел возможность видеть и главный и служебный выходы.

В один момент, словно по команде, скопившиеся на прилегающих к опере улицах экипажи начали неторопливое движение к её входу. Вниманию адъютанта предстал совершенно другой Лондон – одетый в шикарные меха, изысканные платья, отличного покроя фраки и блистающий драгоценностями.

Публика на ступенях, будто соблюдая установленный ритуал, восхищенно обменивалась мнениями, после чего следовала церемония прощания, и мужчины элегантно подавая руку, увлекали своих драгоценных дам в экипажи.

Как и предсказал констебль, через некоторое время ценители оперного искусства растворились в свете газовых фонарей и возле театра остались лишь два полицейских, занимавших свои посты по краям колоннады. Тайных воздыхателей, не попавших на оперу в силу невезения или безденежья, возле служебного входа адъютант насчитал шестнадцать человек.

– Стоим, что ли? – в голосе кэбмена, принявшего оплату вперед от джентльмена с букетом, сквозило некоторое разочарование. Уже три четверти часа его кобыла переминалась с ноги на ногу, не сходя с места, а дома ждали жена, ужин и пинта имбирного пива.

– Еще добавлю… – прозвучала из кэба магическая фраза, заставившая извозчика принять судьбу как данность.

Первыми стали выходить рабочие сцены и гардеробщики, которые молча расходились в разные стороны, только спустя минут пятнадцать появились актеры. Всех их толпа страждущих поклонников пропускала, не обращая никакого внимания, ожидая ту единственную, ради которой приходилось почти в полночь топтаться в промозглом тумане, рискуя опоздать на последний омнибус.

Судя по всему, экипаж примы был хорошо знаком этим молодым людям. Как только ко входу медленно подъехала карета, запряженная парой ухоженных лошадей, юноши, позабыв всякие правила приличия, ринулись к двери, отталкивая друг друга.

Знакомый профиль, прикрытый вуалью шляпки, адъютант заметил в тот момент, когда Бриждид сделала несколько шагов по ступеням вниз. На некоторое время стройная фигура оперной примы пропала из поля зрения Лузгина – её заслонили собой плащи, котелки и цилиндры, но потом, откланявшись поклонникам, солистка ступила на подножку кареты, поднявшись над рукоплещущими обожателями. Вне всякого сомнения, это была она.

– Милейший, придерживайся этого экипажа. Просто не теряй из вида, – скомандовал Лузгин, передавая извозчику шиллинг. Тот многое видывал на своем веку и давно усвоил, что звонкая монета все же лучше, чем лишние вопросы, и утвердительно кивнул в ответ.

Несмотря на поздний час, извозчикам следовало сохранять внимательность. Редкие экипажи, спешащие доставить своих запоздалых пассажиров домой, вынуждены притормаживать, проезжая мимо качающихся, будто шхуна в шторм, перебравших пива ночных гуляк, а то и вовсе увиливать от них, избегая наезда.

Двухосная рессорная карета, за которой следовал кэб адъютанта, отъехав от оперы, взяла направление на юг, потом повернула на Стренд стрит направо и, минув вокзал Чаринг Кросс, обогнула Сент-Джеймсский парк. По Королевской дороге, что пересекает Челси с востока на запад, экипаж мадам Бриджид следовал ещё около четверти часа, после чего остановился возле небольшого двухэтажного особняка красного кирпича.

Кэбмен адъютанта, судя по всему, имел опыт подобных почасовых поездок с долгим стоянием на одном месте и последующим осторожным выслеживанием. Манера езды этого извозчика понравилась Лузгину – старик держал достаточную дистанцию, чтобы не быть замеченным, но и не упускал из вида объект внимания. Когда карета Бриджид скрывалась за очередным углом дома, кэбмен не проявлял ни малейших признаков суеты, уверенно двигался следом.

Завидев, что карета остановилась, чтобы высадить пассажирку, кэбмен адъютанта плавно замедлил ход. Дама в шляпке с вуалью дождалась, пока кучер откроет ей дверцу и подаст руку, после чего, благодарно кивнув, она приподняла подол своего платья и аккуратно ступила на каменную дорожку, ведущую к двери.

– Не спешите… – скомандовал адъютант, вглядываясь в желтоватую пелену освещенного газом тумана. – Остановите за три дома перед тем местом…

– Господин не желает, чтобы его ожидал кэб? Я могу себе позволить вернуться через нужное время. Это будет стоить всего шиллинг, – кэбмен уже забыл об ужине.

– Пожалуй, не стоит… – ответил капитан, спрыгивая на землю. – Надеюсь, мой сюрприз будет оценен по достоинству.

Кэбмен понимающе улыбнулся – его седок, зажав маленький букет локтем, поправлял галстук и подкручивал усы, вглядываясь в свое едва различимое отражение в стекле.

Медленно продвигаясь вдоль Kings Road к своей цели, Лузгин поглядывал в сторону красного дома. Сначала зажглись окна по обе стороны от входа, затем, спустя несколько минут – на втором этаже. Судя по всему, Бриджид в доме одна, и это была несомненная удача.

На рекогносцировку капитан потратил еще около получаса. Лузгин занял позицию на противоположной стороне улицы между фонарями, пытаясь разглядеть что-либо в тусклом свете окна на втором этаже и только, когда уверился в своем предположении, пошел в наступление.

Еще несколько минут неспешным шагом, и адъютант достиг цели.

Большое железное кольцо, служившее дверным молотком, не имело признаков длительного пользования – обычно латунь от многочисленного прикосновения рук имеет вид натертого до блеска металла, как в посольстве. На этой же двери ним давно никто не пользовался, значит, хозяйка открывает её своим ключом, когда в доме уже никого нет. Судя по графику её спектаклей, это было очень похоже на правду. Оглядевшись, адъютант сделал вывод, что прислуга в доме все же имеется – небольшой газон, зеленевший за низкой железной оградой до самой улицы, производил впечатление очень ухоженного и отлично перезимовавшего, а это ежедневный труд. Подняв голову вверх, чтобы убедиться, что остался до сих пор незамеченным, адъютант приметил в правом крайнем окне рыжего кота, сидевшего за стеклом. Животное слегка наклонило голову влево, и сверху разглядывало гостя.

«Да, прислуга есть, но она уже не дома, это точно. Котейка-то, мордатый, откормленный. Хозяйка пришла, а он на окне сидит, значит не голодный» – капитан три раза постучал кольцом по латунной подошве и сделал шаг назад, держа букет прямо перед собой на согнутой руке, будто школяр, пришедший на первое свидание.

– Кто там? – тихий женский голос выдавал нерешительность. – Я никого не жду!

– Цветы для мадам Бриджид! – громко доложил Лузгин.

– Поздно уже, я вам не открою… – адъютант едва расслышал эти слова.

– Тогда цветы завянут, и мадам Бриджид не сможет насладиться их неповторимым ароматом! – капитан ответил на русском, подойдя ко входу как можно ближе, чтобы быть услышанным.

Дверь открылась тут же. Бриджид, немного побледневшая от неожиданности, отступила назад и закрыла лицо руками:

– Лео… Какой сюрприз…

Совладав с первым приступом волнения, итальянка смущенно запахнула фиолетовый шелковый халат, с трудом скрывавший её идеальные формы.

– Знала бы, что ты среди ночи появишься, не снимала бы платья… Ну что ж, раз застал меня в таком виде, деваться некуда – милости просим, как говорят в Петербурге…

Вручение букета произошло в скованной атмосфере, без поцелуев и трогательных рукопожатий. Лузгину бросилась в глаза напряженность девушки – её глаза не поднимались, она не давала возможности рассмотреть себя в полумраке прихожей. Бриджид либо скрывала свое внезапное смущение, либо очень быстро продумывала тактику своего поведения в этой ситуации. На вторую версию адъютант оставлял почти все шансы. Представить себе обстоятельства, которые могли бы вогнать в краску профессиональную актрису и шпионку, можно было с большим трудом.

– Мне не удалось побывать на спектакле, но я уверен – представление получилось не хуже, чем в Петербурге. По крайней мере, отзывы, которые я слышал на лестнице оперы от ваших восхищенных зрителей, сомнения в этом не оставляют, – адъютант демонстративно стоял при входе, ожидая реакцию хозяйки.

– Пожалуй, стоит поберечь тепло. Проходите, капитан… Не скажу, что я чрезмерно рада, но за букет – спасибо… – сказала итальянка, закрыв дверь. – Джин, портвейн, шампанское?

Разительные перемены в образе примы впечатлили Лузгина не менее, чем густой и дурно пахнущий лондонский смог. Да, так же сногсшибательно красива, ухожена. Изысканный аромат духов перебивает какой-то странный запах, распространившийся по дому. Но глаза! Что же с этими незабываемыми, бесподобными миндалевидными очами? Они выражают тоску, почему взгляд её рассеян, будто свет маяка туманной ночью?

Дрова в камине гостиной, судя по количеству пепла, прогорали не менее пары часов. Лузгин остался доволен своим анализом и тем, что он не допустил ошибки в рассуждениях об устройстве жизни Бриджид, которая тем временем уже поднялась на несколько ступеней по основательной, покрытой корабельным лаком лестнице.

– Пойдемте, капитан… – адъютант услышал совершенно не тот голос, который не так давно восхищался букетом от Великого князя в гримерной Петербуржской оперы.

Небольшая комната на втором этаже, освещенная несколькими тройными подсвечниками не напоминала ни гостиную, ни спальню, ни будуар. Обитые красным шелком с рисунком в виде бесконечно длинных драконов, стены создавали атмосферу покоя и уюта. Незнакомый запах в этом помещении был особенно силен. Деревянные перегородки, украшенные невиданными существами, вырезанными из дерева, отгораживали с двух сторон высокую тахту, умощенную разного размера подушками. Вплотную к этому ложу приставлен невысокий столик, на котором располагался деревянный поднос с несколькими хитрыми аксессуарами. Стеклянная лампа в форме колокола, светящаяся изнутри, установлена на жестяной подставке. Рядом лежат железные щипчики, по форме напоминающие ножницы и длинный пинцет. Сбоку маленький, практически игрушечный секретер размером со шкатулку, с четырьмя выдвижными ящичками и тремя миниатюрными пиалами сверху. Только спустя минуту, осмотревшись более внимательно, адъютант обратил внимание на фарфоровую опиумную трубку с украшенной резьбой чашечкой, появившуюся в руках итальянки.

– А что? В Лондоне сейчас модно курить опиум… – Бриджид заметила быстрое движение глаз адъютанта, изучавшего обстановку.

– Необычный дом. Не в английском стиле, – сказал Лузгин, не найдя места, где можно присесть. Единственным местом, где он бы мог расположиться, была свободная часть тахты.

Итальянка, опираясь на яркие подушки, расположилась возле столика, взяла в руки трубку и точным движением поднесла её к лампе под определенным углом. Потом, закрыв глаза, она сладостно затянулась.

– Иди сюда, Лео… побудь рядом, пока ты жив… Не знаю, зачем ты приехал и нашел меня, но это самая большая ошибка в твоей идеальной карьере… – следующая затяжка заставила итальянку улыбнуться от удовольствия.

Лузгин предпочел не ложиться рядом с примой, но подошел вплотную и присел рядом на ковер:

– Ты изменилась, Бриджид. Я не узнаю тебя…

– А ты смеешь утверждать, что знал меня? Как можно рассуждать о том, с чем ты никогда был не знаком? А я предлагала… – Бриджид, успевшая уже поддаться действию опиума, приняла томную и расслабленную позу, грациозно вытянув ноги.

Легким движением мизинца итальянка подчеркнула свое пренебрежительное отношение к мужчине, который посмел не поддаться волшебству её чар.

– Побрезговал, да? Ну, скажи мне об этом… ты, пожалуй, единственный из мужчин, который не считает меня проституткой. Хотя нет, не единственный, прости…

– Ты воспользовалась своим безупречным оружием, чтобы причислить меня к числу своих рабов? Нет, Бриджит… Это не входило в мои планы. И потом, за дверью же нес караул Джованни… – парировал адъютант.

– Зачем ты явился, Лео? – после очередной затяжки Бриджид откинулась на подушки полностью, уставившись взглядом в потолок. – Ты ведь не признаваться мне в любви приехал… Зачем тогда? Сколько вы все будете меня терзать?

Голос итальянки начал дрожать, но последняя порция опиума возымела свое успокаивающее действие и она сдержалась.

– Я приехал за правдой, Бриджид.

– Правда… Ты меня насмешил. Я и сама-то не знаю, где она…

Неожиданно резко она поднялась с подушек и занялась хитрыми манипуляциями с трубкой – ей нужна была еще одна порция опиума.

– Ты от джина отказался, а мне спускаться вниз лень… ты наказан, Лео… Опиумом насладишься?

Лузгин, раздраженный невменяемым состоянием примы, подошел к окну и, немного отодвинув штору, выглянул в окно.

– Нет, я с этой отравой к счастью, не знаком. Лучше водки еще никто ничего не придумал, – адъютант дождался, пока кэб, проезжавший мимо по дороге, скроется из вида.

– Пока не поздно, Лео, ты имеешь возможность задать свои вопросы.

Адъютанта не покидало ощущение, что певица кого-то ждет, а быть третьим в полуночном свидании в его планы никак не входило.

– Один литератор из Одессы, перед тем, как погибнуть, описал женщину, очень похожую на тебя. Я не ошибаюсь? Ты понимаешь, о чем я веду разговор?

Бриджид, вкусив очередную порцию сладковатого дыма, громко рассмеялась:

– Да, да, конечно! Ты приехал не по зову сердца, ты приехал вынюхивать… Какие же вы все гадкие… Этот приятный толстяк? Не помню его фамилию. Непрофессионал и слюнтяй! А чему ты удивляешься, Лео? Скажи, ты бы ревновал, если узнал бы, что он тоже ко мне неровно дышал? А?

Нервный смех певицы наполнил комнату.

– Ни единой секунды. Но я знаю человека, который его непременно убил бы на месте. Лейтенант Крапов.

Лицо примы не дрогнуло. Она занималась курением трубки. В опиумном дыму повисла долгая пауза.

– Это единственный человек на земле, который меня любит искренне и честно. Ему от меня кроме взаимности ничего не нужно, – проговорила Бриджид, с трудом произнося некоторые звуки – опиум делал свое дело.

– Но тебе от него было кое-что нужно. Взрыватели. Бедный лейтенант готов был ради тебя пойти на что угодно. Представь, если бы я тогда всё-таки прикоснулся к тебе. Что ты потребовала бы взамен?

– Не смей! Не смей, подлец! – итальянку посетил неожиданный приступ ярости, и адъютант с трудом увернулся от полетевшей в него трубки.

За десять последующих секунд в капитана улетели все подушки и стеклянная лампа из курительного набора.

Неожиданный приступ буйства певицы адъютант был вынужден усмирить силой, но лишь после того, как затушил ногой горящий фитиль, пламя от которого грозило перекинуться на ворсистый мягкий ковер.

Не в нравах адъютанта было применять силу к барышням, но иначе Бриджид расцарапала бы ему своими ухоженными и длинными ногтями лицо, а явные приметы ему в чужой стране были совершенно не нужны. Навалившись на итальянку сверху, он одну её руку заломил за спину, а другую прижал коленом.

Свободной рукой Лузгин проник в накладной карман своего сюртука и извлек оттуда маленький нательный крестик на толстой черной нитке:

– Если ты его любишь, то тебе должен быть знаком этот предмет!

Адъютант тут же почувствовал, как ослабло сопротивление взбесившейся итальянки.

– Откуда он у тебя? Алеша хотел мне его подарить перед расставанием, но я ему отказала… такие вещи не дарят.

Аккуратно отпустив руку девушки, Лузгин позволил себе отдышаться.

– Я снял его с трупа лейтенанта Крапова.

Итальянка, подставив ладонь, рассматривала почти невесомый нательный крестик лейтенанта, странно двигая головой из стороны в сторону:

– С трупа…

– Он убит, Бриджит. В своей квартире убит, – адъютант внимательно наблюдал за певицей, не отрывавшей глаз от крестика.

– Ну нет… нет… ты меня обманываешь, Лео… ты лжец! – в эту секунду итальянка вполне могла сойти за умалишенную: стеклянный, не моргающий взгляд широко раскрытых глаз, дрожащий уголок рта, мертвецкая бледность и дрожащие руки.

– Не может быть… Единственный человек, любивший меня… Единственный мужчина, которого любила я… Ты врешь, Лео!

Если кому-то из художников удавалось когда-либо запечатлеть на полотне искреннее страдание, то оно должно было выглядеть именно так. Итальянка била тахту неуклюже сжатыми кулаками, ломая ногти, рвала алое шелковое покрывало, рыдала так, как может это делать женщина, только что потерявшая ребенка.

– Это было обставлено как самоубийство, – адъютант, встав над ней, заложил руки за спину и каждое слово выговаривал предельно четко, так, чтобы от внимания Бриджид не ускользнуло ни одно слово. – Его застрелили из его же оружия. Мужчина с размером обуви немного больше моего. Он заранее подготовил записку от имени Крапова. В ней слова о том, что он не вынес разлуку с тобой.

Бриджид уже не рыдала, а ревела во всю силу своего оперного голоса, будто пытаясь этим звуком заглушить слова безжалостного гостя.

– Все что могла, ты уже потеряла, Бриджид. Я ищу этого человека. Я могу стать твоим орудием мести. Если это для тебя важно…

Итальянка, с красными от слез и дыма глазами, оторвала голову от тахты и приложила немало усилий, чтобы подняться. Еще несколько минут она выла и терзалась, а потом, зажала рукой свой рот, но тут же, словно на сцене, спустила ладонь на шею.

«Похоже, её актерский талант безупречен. Она же сейчас не играет, она живет» – подумал капитан.

– Это мог сделать только один человек. Дворник. Его настоящая фамилия Михеев. Алеша имел контакт только с ним. Я Крапова ни в какие дела не втягивала. Была бы моя воля вернуть все назад… Раз они так с ними поступили, то я больше ни в чем им не обязана! Месть? Хорошо!

Девушка дрожащими руками открыла один из четырех ящичков, курительного набора и в ее руках появился серебряный перстень.

– Мсти, Лео. Этот перстень я должна передать Джованни, а он дальше по назначению. Отдаю справедливость в руки Девы Марии, – итальянка, сидя на коленях, сложила вместе ладони и, склонив голову, принялась что-то быстро шептать. – Если высшим силам будет угодно, ты справишься.

– Им? Ты сказала им? – адъютант не сводил с нее взгляда. – Сколько их? Это они охотятся за императором? Для чего? Ведь придет наследник! Его тоже будут закидывать бомбами?

Бриджид дрожащими руками вложила перстень в руки капитана, согнула его пальцы в кулак и тихо, словно опасалась, что их подслушают, прошептала:

– Следующим будет тот, кто угоден Британии…

Итальянка скорчилась на своей тахте в неожиданной судороге, схватившись за живот, но продолжала лепетать несвязные фразы. Адъютант как мог, пытался привести её в чувство и при этом запомнить весь поток её откровений.

– Где искать этого Дворника, Бриджид? – Лузгин тряс её за плечи, пытаясь вернуть в сознание.

Снизу раздался гулкий настойчивый стук дверного молотка, и девушка, моментально преобразившись, опять истерично рассмеялась:

– Тебе зачем, Лео? Ты не успел, я же предупреждала, спрашивай, пока жив… теперь ты мертв, Лео… Деве Марии не угодно, чтобы ты ушел отсюда живым! Ты думал, хозяин этого дома оставит его и меня без присмотра? Это человек, не знающий жалости, Лео!

Худшие опасения адъютанта подтвердились. Выглянув в окно, он обнаружил напротив входа запряженную парой коней карету, кучер которой стремительно направился ко входу, распуская на ходу хлыст. Настойчивый стук в дверь в этот момент не прерывался, значит, противников у адъютанта было минимум двое. Судя по всему, они расслышали истерику Бриджид и настроены были решительно.

Ответа на главный вопрос дожидаться не имело смысла. Пути отхода не были разведаны, да и адъютант прекрасно знал затворническую манеру англичан – каждый двор превращался тупик, где чужим не место. Оставалось идти в открытую схватку. На его стороне все же присутствовал некоторый элемент неожиданности. Оставалось очень быстро подумать об оружии, но в этом китайском доме ничего кроме ножниц из опиумного набора на глаза не попалось.

Хорошо. Хоть это. Адъютант прихватил их с собой, оставив Бриджид в приступе истерического хохота.

В дверь уже колотили кулаками, благо, она открывалась наружу, и выбить её ударом ноги с улицы не представлялось возможным.

Пытаясь издавать как можно меньше шума, адъютант спустился по лестнице, вглядываясь в окна по обе стороны двери. В проеме была видна только высокая фигура кучера в котелке, но кто-то второй продолжал бить в дверь.

Камин. Отлично. Это то, что нужно. Кованая кочерга с ручкой, согнутой в виде продолговатого прямоугольника отлично легла в руку. Оставалось только резко отодвинуть засов.

Первым в холл ворвался здоровенный кучер с хлыстом. Как только раздался лязг щеколды, он с диким рыком ринулся вперед. Адъютант, предусмотревший такой ход событий, стоял наготове немного в стороне, скрытый вешалкой, на которой висело длинное женское пальто.

Сокрушительный удар кочергой ниже колена заставил здоровяка издать странный звук, похожий на детский плач. Хруста его поломанной большой берцовой кости адъютант не услышал. В тот момент, когда капитан непредусмотрительно повернулся ко входу спиной, его ухо опалила горячая боль. Гул в голове заставил на пару секунд потерять равновесие и присесть на колено. Боковое зрение зафиксировало движение слева и заставило Лузгина обернуться – этот другой человек из числа нападавших замахнулся тростью с массивным серебряным набалдашником, словно молотком от крокета, избрав мишенью для удара его лицо.

Испугавшийся такого громкого шума рыжий кот пулей промчался с лестницы в открытую дверь, что на долю секунды отвлекло человека с тростью и это дало адъютанту шанс на спасение. Опираясь на правую ногу, на которой он сидел, Лузгин молниеносно ударил левой. Получилась довольно эффектная подножка и противник свалился навзничь. В узкой полоске света, проникавшего в холл с улицы, тускло блеснуло ушко ножниц, которые он выронил перед тем, как замахнуться кочергой. Не дожидаясь, пока мужчина нащупает выпавшую трость, адъютант всадил ножницы ниже его локтя настолько глубоко, насколько позволял размер лезвия.

Фортуна, похоже, этой ночью присматривала за адъютантом. Позволив ему выйти из дома с не самыми страшными повреждениями, она предстала перед капитаном в виде кареты, на которой ранее прибыли его партеры по спаррингу.

Терпеливый Подгорский, уже задремавший на козлах в сторонке на пустой улице, ожидал своего пассажира больше часа. Его мирный сон прервал грохот колес мчавшейся в его сторону кареты. Адъютант, с трудом остановивший на скользкой мостовой коней, моментально прыгнул в посольский экипаж, не сказав ни слова.

Это означало одно: чем быстрее они исчезнут с этого места, тем больше шансов избежать серьезных неприятностей. Благо, в силу позднего часа, свидетелей этого родео не нашлось.

Загнав фургон во двор посольства, Подгорский выпустил адъютанта на волю и с заговорщицкой нотой восхищения спросил:

– Господин капитан второго ранга, вы не обращали внимания, что за герб на дверях кареты, которую вы так эффектно прогнали почти через весь центр Лондона?

Адъютант, с трудом справляясь с пронзительной болью в голове, отрицательно кивнул головой. В суматохе он вообще не заметил на двери никакого герба. Его целью были вожжи.

– Справьтесь у господина посла о сэре Клиффорде. Вы узнаете много интересного. А сейчас, как минимум, я предлагаю вам сбрить свои роскошные усы. Вас ожидают ошеломительные приключения.

Поднявшись на свой этаж, адъютант нашел в замочной скважине записку. «Срочно зайдите ко мне». Оставить ее мог только посол.

Глава XXIII

Капкан

С утра на бирже кэбов, что располагалась на Бэйкер Стрит, начался нешуточный переполох.

Для начала, констебли, появившиеся в семь утра, обязали каждого извозчика подойти к своему экипажу и занять место на козлах. Те кэбмены, что уже заказали у хозяина биржи чай, получили свои деньги обратно и молча поплелись к лошадям – ругань на извозчичьем дворе возборонялась категорически. Разделившись на пары, констебли принялись проверять номера кэбов и их соответствие лицензии. Возле каждого экипажа они задерживались на несколько минут, спрашивая о маршрутах прошлого вечера.

В четверть восьмого во дворе появился богато одетый господин с правой рукой на перевязи через шею. Полицейское начальство, судя по всему, знало, что это за шишка, потому как постоянно находилось рядом, прислушиваясь к каждому слову этого джентльмена, и отдавая его указания констеблям. Каждый кэбмен, прошедший проверку и опрос, отпускался и мог заниматься своими делами – поить коня, завтракать у хозяина, но было запрещено подходить к тем, кого констебли еще не удостоили своим вниманием.

Почтенный джентльмен, рука которого безжизненно висела на широком черном шелковом платке, стоя посреди биржи возле колодца с водой, принимал доклады от полицейских, не сдерживая свое недовольство. Это продолжалось до тех пор, пока один из Бобби не подвел к нему пожилого кэбмена в потасканном плаще и таком же несвежем котелке.

– Сэр! Похоже, это то, что нам нужно! – доложил констебль.

– Свободен, я сам с ним побеседую… – с каким-то неприятным рыком сказал джентльмен.

Извозчик под его колючим взглядом стушевался и виновато снял котелок, быстро перебирая в мыслях, какой такой интерес к его скромной персоне мог привести к этому допросу – вроде никаких правил он вчера не нарушал. Неужели кто-то из седоков нажаловался в полицию и теперь его лишат лицензии? Это будет катастрофа. Жена Лиз съест его без соли, а возвращаться на угольные склады ох, как не хотелось.

– Опишите свой вчерашний день. В мельчайших подробностях, – тон повелителя, которым был задан этот вопрос, дал кэбмену сразу понять, что этот господин не из числа его клиентуры. Такие сами содержат конюшни и щедро платят своим кучерам. Работа, о которой можно только мечтать – ты весь в чистом, одежду тебе шьют ту, которую хочет хозяин, оплата каждую субботу в конце дня, даже столоваться позволено с хозяйской кухни. В конюшне, правда, но разве это важно?

Перебирая руками засаленные поля своего котелка, кэбмен глубоко вдохнул, сделал неопределенный жест, изображающий удивление – его худшие предположения о жалобе похоже, сбывались.

– Ну, так это, сэр… утром не завтракал…

– Меня не интересует ваше меню! Опишите свой рабочий день! Неужели я непонятно выражаюсь? – джентльмен, уже с трудом сдерживал свой гнев.

– Я понял, понял… – сердце кэбмена учащенно забилось. – Заступил без четверти двенадцать. Отсюда, с биржи. Два почтенных господина были мной доставлены на Виктория стрит, там я долго стоял и одинокая дама наняла меня для поездки на Регент стрит. Потом я её ждал около получаса и доставил на вокзал. Оттуда вез офицера в Сохо, потом опять вернулся на вокзал с пожилым господином лет шестидесяти, не меньше. У него был с собой большой саквояж. Потом я повздорил с уличным лекарем, который устроил свою торговлю прямо возле моего экипажа. Я ему говорю, отойди дальше, ты мне своим столом закрыл выезд, я же не могу взлететь! Сэр, это он написал на меня жалобу? Он первый на меня набросился! И лоток свой он сам перевернул, тому есть свидетели, сэр!

Лорд Клиффорд, решивший сам провести расследование ночных событий, закончившихся для него унизительным поражением, колотой раной и угоном кареты, снисходительно ухмыльнулся.

– Нет. На этот счет можете не переживать. Этой ночью вы были в Челси на Kings Road?

Глубокий выдох кэбмена выдал его нервное напряжение.

– Конечно, был, сэр! Я прибыл туда после одиннадцати вечера!

– Откуда? – спросил лорд Клиффорд, опираясь на трость с серебряным шаром вместо ручки. Последствия ночной схватки отразились и на его ногах – подобные кульбиты в таком возрасте не проходят бесследно.

– Этот господин оплатил сначала час, потом еще один, но мы стояли на месте. Для меня это неплохо, что ж тут такого? Потом прибыли в Челси, – сбивчиво доложил извозчик.

– Где стояли, я спрашиваю? – Клиффорд, раздраженный несмышленостью и косноязычием кэбмена поставил трость на носок его правого башмака и навалился на нее всем весом.

Уж было расслабившийся кэбмен схватился за руку лорда, пытаясь сдержать вырвавшийся от боли стон и моментально выпалил:

– Возле оперы стояли, сэр! Возле оперы! На углу! На самом углу!

Лорд ослабил нажим.

– Он тебя нанял, чтобы стоять?

– Никак нет, сэр! Как только от бокового входа отъехала карета, он приказал медленно следовать за ней, держать дистанцию. Вот мы и приехали в Челси, а потом он попросил высадить его яров за сто до того места, где из кареты вышла леди в черной накидке и шляпке с вуалью. Это все, сэр! Он меня отпустил! – кэбмен умаляющим взглядом посмотрел на лорда.

Конец трости оставил на ботинке глубокий след, но кэбмен даже не пошевелил ногой.

– Откуда он появился возле оперы? – спросил Клиффорд.

– Я не знаю, сэр… Он был не из разговорчивых. Все, что могу сказать – он хотел кому-то сделать сюрприз. В руке держал букет, из кармана торчала газета…

Спустя час лорд Клиффорд принимал в своем имении доклад полицейского управления, из которого следовало, что человек с букетом не из Лондона, скорее всего – выходец из Беверли или Йорка, но никак не Шотландец. Констебль, который с ним беседовал, сделал это вывод, основываясь на его манере разговаривать.

«Боже, какие тупицы… Один русский провел двух единственных англичан, которые слышали его голос. Не шотландец… Вот это открытие!» – лорд расстроено бросил на журнальный столик доклад полиции и закрыл глаза рукой. Голова нестерпимо болела, отдавая пульсирующими ударами в виски. Упав на спину после подножки, лорд ударился затылком о пол, да так, что в глазах потемнело.

Клиффорд поморщился после того, как Оливер залаял, услышав шаги за входной дверью.

– Дядя, я в твоем распоряжении, что случилось? – не снимая пальто, племянник лорда Генри Харрис вошел в каминный зал, где застал своего родственника сидящим в кресле с компрессом на голове. Рядом на столике хаотично располагались несколько пузырьков с микстурами, графин с водой и пустой стакан. Дворецкий Овертон не позволил своему хозяину, явившемуся далеко за полночь совершенно не в лучшей форме, лечиться с помощью виски и тут же послал в Сити за доктором Купером. Тем более, что кучер Вильям, служивший лорду в поездках и лакеем, и охраной, тоже требовал срочной помощи – нога его ниже колена распухла настолько, что он мог передвигаться только с помощью костыля.

– Только не делай здесь вид, что ты искренне встревожен, Генри, – недовольно проворчал лорд, переворачивая компресс на лбу прохладной стороной.

– Вы все еще не доверяете мне, дядя Филипп, это прискорбно. Хорошо. Буду слушать молча, – Харрис присел рядом и налил воду в стакан.

В зал быстрым шагом с озабоченным видом вошел Овертон.

– Сэр, позвольте сменить компресс. Я принес прохладный.

– Вот, Генри! Доверие можно заслужить только делами. Хотя, тоже не всегда. Вы не знаете, Овертон, куда из кладовой делся вяленый окорок?

Дворецкий попытался сохранить невозмутимый вид, выжал компресс, смоченный в холодной воде с уксусом, и положил его на лоб лорда, осторожно расправив края.

– Я хотел вам сегодня доложить об этом, сэр… Приезжала моя племянница, Клара… Они едва сводят концы с концами, я хотел просить вас учесть его стоимость в моем жаловании за этот месяц…

– Учту, можешь не сомневаться. Иди, – ответил лорд Клиффорд, брезгливо махнув рукой.

Как только дворецкий покинул зал, лорд снял повязку и бросил её на стол с микстурами.

– Ненавижу беспомощность! Потому и вызвал тебя, Генри, что доверить это дело пока никому не могу. Привлечь Скотлэнд Ярд невозможно – тема не в их компетенции. Использовать ресурс Адмиралтейства я тоже не могу, иначе превращусь в посмешище. Русский шпион проник в дом лорда Клиффорда на Kings Road, где живет его любовница, при этом сам лорд получил колотую рану, а его спутник – перелом ноги. Шпиону удалось скрыться. Как тебе такой заголовок, в «Таймс», а?

– Да уж, не очень… – согласился Генри, – что я должен делать?

– Не провалить дело, черт возьми! Хоть раз в жизни самому победить! – возбужденно воскликнул лорд.

К удивлению Генри, голос дяди Филиппа окреп и стал подавать те знакомые властные ноты, которые Харрис переносил с таким трудом.

– Слушай меня, неудачный отпрыск рода Клиффордов… – лорд уже стоял на ногах, заложив руку за полу халата.

– Дядя, но я никогда не носил вашу фамилию, – обиженно пробормотал Генри, опасаясь рассердить именитого родственника.

– Только этот факт спас меня от позора, Генри. Твой отец исчез раньше, чем ты увидел свет. Удивлен, что фамилия эта тебе так ценна.

Предпочитая не спорить, Генри подошел к ящику с сигарами, на гильотине отделил кончик и раскурил её с помощью длинной спички.

– Вернемся к главной теме нашей беседы, – продолжил лорд. – Итак, мы имеем следующее… Эта безмозглая певичка пустила вчера в дом русского офицера. Некто капитан Лузгин. Служит адъютантом Великого князя, порученец по особым вопросам. Пропустим все глупости, которые она совершила под действием опиума, и остановимся на двух главных вещах – русскому известна фамилия человека в Петербурге, которого он ищет, и второе – эта…

Лорд пытался подобрать правильное выражение:

– … легкомысленная особа из чувства мести, как ей показалось, передала русскому один предмет.

Генри заинтересованно слушал лорда, запоминая подробности:

– Ценный?

– Я не устаю тебе удивляться, Генри. Ты потому и потерпел неудачу в Китае, что все измерял исключительно в фунтах. Иногда случается так, что обычный перстень не имеет цены.

Лорд подошел к племяннику вплотную, наклонился над ним, и прошептал почти в самое ухо:

– Ты во сколько оцениваешь власть?

Генри, так и не успевший привыкнуть к выходкам своего дяди, скептически покивал головой, показав, что у него нет ответа.

– А власть над своим врагом вообще подлежит оценке? – лорд не унимался, ему доставляло удовольствие воспитание этого молодого неудачника. Не имея своей семьи и детей, Клиффорд почувствовал в себе педагогический талант.

– Думаю, об этом можно только мечтать, дядя… – смиренно ответил Генри.

– Вот представь себе, что чертов русский у нас эту власть украл. Он не может покинуть королевство. И займешься этим ты. Справишься – получишь пост в Адмиралтействе. Провалишь дело – лучше тебе сразу умереть.

Харрис набрал полный рот дыма и выпустил его толстым кольцом, что абсолютно не приличествовало джентльмену его уровня и совершенно выводило дядю из равновесия.

– Я за первый вариант, дядя Филипп.

– Отлично, Генри. Пока все твои ответы верны. Исчезнуть из Великобритании можно только морем. Если русский успел это сделать за ночь, то все наши усилия тщетны, но я ставлю десять к одному, что адъютант еще в Лондоне.

Харрис порылся в кармане и достал монету:

– Ставлю пол соверена![47]

– Неисправимый аферист…

Лорд кочергой пошевелил в камине поленья, от чего они выкинули сноп искр.

– Отправляясь на выполнение подобной миссии, люди этой профессии в комнатах при трактирах не останавливаются. Им нужна оперативная помощь, ресурс, так сказать, и главное – связь с родиной. Недолгие размышления заставили меня запросить сводку за вчерашний день из департамента внешнего наблюдения. Так вот… В русском посольстве этот тип появился позавчера вечером.

– Прекрасно! Предлагаю его взять прямо при выходе. Кстати, дядя, вы его хоть порядком помяли? – Генри попытался проявить смекалку, но тут же нарвался на строгий взгляд лорда.

– Ты поверхностный человек, Генри. Неужели ты думаешь, что русский вот так прямо будет расхаживать по улицам Лондона? Он туда зашел, да, но он оттуда не выходил.

– Но не двойник же устроил в доме потасовку?

– Нет, конечно. Так считают наши шпики. А он их обманул. Значит, русский не так прост, как хотелось бы. Из посольства грузовая карета за продуктами выезжает раз в два дня. Вчера она выехала как обычно утром. Примечательно, что за поводьями сидел какой-то другой извозчик. Пожилой, с пышными седыми бакенбардами. И вечером он выехал второй раз. Вернулся поздно ночью. Вполне можно допустить, что кучер посольства подобрал русского на том месте, где тот оставил мою карету. Время возвращения совпадает практически до минуты. Я сегодня проехал этим маршрутом и сделал поправку на загруженность улиц. Больше ни один экипаж из арки не выезжал. Он готовится к отступлению.

Генри слушал лорда, периодически кивая, но эта затея нравилась ему все меньше. Между тем, Клиффорд почувствовал, что головная боль отступает и постепенно возвращается прежняя ясность мысли.

– Ближайшее судно, которое отходит из Саутгемптона – французский почтовик «Жозефина». Посадка пассажиров начинается поздним вечером. Если поторопишься – успеешь.

– Но…

– Никаких но, Генри! Я два раза повторять не буду. У тебя появилась возможность доказать, что в тебе течет кровь Клиффордов, а не сопливая жижа улитки. Твоя задача, – лорд подошел к камину и взял с полки лист, – не дать ему сесть на корабль. Да хоть убей его там! Ты будешь прощен, я гарантирую. Вот его портрет, сделанный полицейским художником со слов констебля.

Генри долго всматривался в лицо усатого незнакомца в котелке. Обычный англичанин, каких в Сити можно встретить в полдень несколько сотен за час.

– За посольством будут наблюдать и дальше. К каждой карете, которая его покинет, приклеят хвост. Если русский прибудет в порт, то следом за ним появятся и наши парни. В суть вопроса они, конечно, не посвящены, но в случае чего тебе помогут. Всё. На пустые разговоры больше нет времени. В твоем распоряжении телеграф начальника порта. Достаточно сказать: «Депеша для лорда Клиффорда» и указать мой адрес. Я постоянно буду возле аппарата в Адмиралтействе.

* * *

– Судя по тому, что вы задержались практически на час, что-то пошло не так, – князь Лобанов-Ростовский посмотрел на адъютанта поверх очков, оторвавшись от какой-то рукописи.

– Ваша правда. Немного не по плану. Неожиданные встречи, легкий спарринг, ветер в лицо, романтика… – капитан, не дожидаясь приглашения, присел на стул и устало закрыл лицо ладонями.

– Леонид Павлович, вы еще планируете какие-либо неожиданные встречи, или ваша миссия выполнена? Я спрашиваю не из праздного интереса.

– Пожалуй, уже хватит. Все что нужно я получил. Даже больше, чем рассчитывал. Пора домой.

Алексей Борисович отложил перо и принялся стучать пальцами по столу, озабочено поглядывая на адъютанта.

– Видите ли, Леонид Павлович. За время вашего отсутствия один наш наблюдательный чиновник, из писарей, присмотрел в здании напротив подозрительное окно. В нем не зажигают свет, но в определенное время суток, там, в глубине, четко виден блик линзы. Нас рассматривают, господин адъютант.

– Моя комната выходит окном во двор. Меня могли видеть, только когда я к вам заходил, и то, со спины, – ответил Лузгин.

– Мой кабинет тоже. Я допускаю, что излишне подозрителен, но вашу эвакуацию лучше продумать детально. Пусть господа англичане считают, что вы здесь, внутри. А в это время вы будете уже на пароходе «Жозефина» в Саутгемптоне. Он ходит под французским флагом, там англичане бессильны. Отправляется в полдень. Идет в Гавр.

– Отлично, ваше превосходительство, мне нет смысла испытывать везение еще раз. Чем быстрее я окажусь на материке, тем лучше.

– У меня есть некоторые соображения, как вас отсюда вытащить, – сказал посол, – сейчас я позову Подгорского…

Глава XXIV

Таран

Капитан Жюль Брюне всегда сходил на берег в Саутгемптоне только после того, как его почтовое судно «Жозефина» отдаст весь груз и выпустит на причал пассажиров.

Грубый квадратный носок сапога лязгнул шляпками гвоздей подбоя о мокрый, блестящий булыжник причала и капитан недовольно поморщился – один из кованых гвоздей, что накрепко держали толстую подошву его сапога, впился в большой палец. «Пожалуй, будет правильно оторвать этому ленивому сапожнику из Гавра левое ухо…» – подумал седой бородач, поправив фуражку – перед отплытием Брюне расстался с несколькими су и сапожник гарантировал, что по поводу ремонта увидятся они теперь не скоро. Удовлетворенный своей идеей, капитан, исполнил обычный ритуал – прошел вдоль борта своей любимой паровой шхуны, заложив руки за спину.

Грубые черты его лица подчеркивали живость близко посаженных карих глаз, двигавшихся, казалось, отдельно от головы, словно как у хамелеона. Окинув хозяйским взглядом борт «Жозефины» и пнув для самоуспокоения швартовый канат, капитан поднял глаза вверх и громко рявкнул в сторону матроса с красным бубоном на бескозырке, лениво копавшемуся в такелаже на борту:

– Задраить иллюминатор!

Старик Брюне, как и все французы, не пылавший страстью к англичанам, считал контрабанду не только своим призванием, но и способом мести ненавистным саксам за их неимоверный гонор, самовлюбленность и высокомерие. Лучше всего у него получалось мстить с помощью бордосского красного, которое он успевал в Гавре разбавить водой. Несмотря на явное поражение в качестве, цена делала своё дело, и за рейс Брюне зарабатывал ощутимую прибавку к своему семейному бюджету.

В этот раз погода, на удивление, стояла чудная, воды пролива спокойно плескались о борт, так что связанную между собой пару бочонков капитан отдал еще на рейде, скинув их в воду, где тут же они были подобраны проходящим рыбацким суденышком. Оставалось только по прибытии зайти в одну из многочисленных таверн, что зарабатывали на истосковавшихся по горячей пище моряках и забрать свой гонорар.

– О, месье Брюне… – завидев своего завсегдатая, трактирщик услужливо отодвинул тяжелый стул с высокой деревянной спинкой и протер угол стола. – Как обычно, для начала пару пинт эля?

– Да, не откажусь, мистер Уоллес! – громко рыкнул седовласый моряк, погладив свою громадную квадратную бороду. Эль он считал единственным достижением Британской империи, достойным внимания.

Через несколько минут, необходимых для опускания плотной пенной шапки, на столе у француза красовалась глиняная кружка с откидной крышкой и туго завязанный мешочек с монетами.

– Как обычно? – Брюне взвесил кошелек на своей могучей ладони.

– Обижаете, капитан… – хозяин таверны, протирая стойку, саркастично ухмыльнулся. За те несколько лет, что француз возил ему контрабандой вино, этот ритуал повторялся каждый раз. И каждый раз Брюне клал монеты в карман, не пересчитывая. – Тут еще почту передали. Просили вскрыть сразу же.

Таверна «Белый гусь», несмотря на отменный мясной рулет, который здесь подавали каждый день, от избытка клиентуры не страдала. Несколько номеров на втором этаже приносили мистеру Уоллесу больше прибыли, чем кухня, но он с упорством истинного англичанина каждое утро становился за стойку, чтобы не дать погибнуть семейному делу. Счастливый случай свел его с месье Брюне и «Белый гусь» был спасен от банкротства благодаря мелким, но регулярным поставкам красного бордо. Капитан французского почтовика каждые пять дней прибывал сюда, словно по расписанию. Исключением служили лишь те дни, когда «Жозефина» не могла выйти из Гавра в штормящий пролив.

Зная слабость француза к описанному нами заведению, чиновник русского посольства Подгорский не стал возражать против его выбора – редкие получения своего русского друга контрабандист получал в письменном виде именно здесь. Месье Брюне не брезговал любой монетой, тем более, если ему не приходилось ничем рисковать – нет никакой сложности – забрать пакет с корреспонденцией или же наоборот, доставить сюда из Гавра, а услуги его Подгорский оплачивал всегда щедро.

Отпив несколько больших глотков сладковатого эля, капитан Брюне удовлетворенно крякнул, рукавом снял с усов плотную пену и разорвал неподписанный конверт.

«Сегодня у Вас будет пассажир до Гавра. Прибудет к отплытию. В случае задержки прошу ожидать в меру возможности. Оплата на месте» – почерк Подгорского капитан узнал сразу – французские буквы этот русский растягивал настолько сильно, что на одной строке умещалось лишь несколько слов.

– Мистер Уоллес! Я бы отведал вашу утиную грудку под клюквенным соусом. И, пожалуй, еще пинту эля! – Брюне сложил письмо вчетверо и отправил его во внутренний карман.

– У месье капитана удачный день? – усмехнулся Уоллес, вытирая руки о передник.

– Думаю, да! – Брюне своей большой рукой ухватил кружку и осушил её в несколько глотков.

* * *

– Доктор Фрейзер, откройте! Доктор, умоляю вас!

Подгорский изо всех сил стучал кулаками в дверь особняка на Park Lane. Его решимости позавидовал бы любой полицейский, настолько громкими были эти звуки. Лицо чиновника русского посольства приобрело какое-то демоническое выражение – то ли от отчаяния и бессилия, то ли от боли в руках, суставы которых уж лет пять, как были поражены ревматизмом. Подгорский колотил в двери так, что дребезжали вставные витражные стекла. Собачка пожилой дамы, проходившей мимо, от этой какофонии поджала уши и хвост, прижалась к земле и каждый свой следующий шаг делала аккуратно, как всякое животное, ожидающее внезапного нападения со стороны хищника. При этом старушка, осторожно оглянувшись, ускорила шаг и посчитала нужным на всякий случай пробормотать под нос какой-то отрывок из молитвы для помощи безумным.

Довольно скоро дверь распахнулась, и чиновник русского посольства решительно шагнул внутрь. Два джентльмена, что наблюдали за происходящим из кэба неподалеку, красноречиво обменялись взглядами – похоже, их меры предосторожности по обеспечению скрытности слежки за этим русским, так быстро выскочившим четверть часа назад из здания посольства, можно было считать излишними. Человек с седыми бакенбардами демонстрировал все признаки душевного волнения, и настолько был озабочен своими проблемами, что даже ни разу не обернулся.

Спустя пару минут Подгорский, не переставая жестикулировать и громко разговаривать, покинул парадный выход в сопровождении усатого англичанина с саквояжем, надевавшего на ходу клетчатое пальто. Оба быстро проследовали в посольский экипаж, и тот резво рванул с места в сторону Чешам Плэйс.

Кэб преследователей тронулся с места не сразу, позволив посольской карете оторваться.

«Доктор Фрейзер. Медицинская практика и общая хирургия» – гласила латунная вывеска справа от входа. Разглядев из кэба мелкий текст на табличке, шпики и вовсе успокоились, они уразумели причину столь экспрессивного поведения русского дипломата. Слежка, однако, была продолжена в соответствии с инструкцией, маршрут следования заносился в отчетный журнал с помощью химического карандаша.

– Так резко началось, доктор, так резко! Я же говорил своей милейшей Анне Евгеньевне, чтобы не поднимала тяжестей, а она возьми, да и ослушайся! – возмущенным тоном чиновник жаловался в карете доктору на свою супругу, страдавшую почечными коликами уже почти сутки.

– Господин Подгорский, ну как же так… Я предупреждал. Никакой нагрузки на область поясницы. Это, скорее всего, она сорвала с места камень. Дай Бог, чтобы он оказался небольшого размера. Если почка откажет, я даже не знаю, чем смогу помочь, – беспристрастный тон английского врача, наблюдавшего у Анны Евгеньевны Подгорской течение почечной болезни последние семь месяцев, не сулил её супругу ничего хорошего.

– О, Боже мой! Я себе этого не прощу… – Подгорский нервно сжимал кисти рук до белизны в костяшках.

– Господин Подгорский. Вы в прошлый раз вели себя уверенней. Я тогда еще удивился вашему хладнокровию и запомнил вашу фразу: «Слезами горю не поможешь». Теперь я эту мысль использую при всяком подходящем случае, – доктор Фрейзер крайне не любил излишних эмоций, особенно, когда они мешают ему размышлять над предстоящим планом действий.

Больную англичанин лицезрел уже через четверть часа, лежащей в своей кровати, с бледным, как ему показалось, лицом и руками, сложенными вместе поверх пухового одеяла.

– Милый мой Илья Михайлович, – сухие губы Анны Евгеньевны повиновались с трудом, – стоило ли, вот так, неожиданно срываться за доктором, везти его сюда…

– Миссис Подгорская, я прошу вас не напрягаться излишне, а уделить внимание мне. Ваш муж поступил правильно. Почечные колики опасны своими осложнениями и мне важно убедиться, что эта участь нас минует. Если я помню, в прошлый раз колики были справа?

Подгорский осуждающе взглянул на супругу, подошел к столу и взял в руки кувшин с теплой водой, чтобы помочь доктору, уже закатывающему рукава, помыть руки.

– Вы правы, доктор. Справа. А сейчас вот, с другой стороны. И симптомы те же самые, доктор! Вот сейчас, правда, отпустило, я прямо с таким облегчением дышу…

– Мистер Подгорский, я попрошу вас… – поверх пенсне взгляд врача оказался убедительным без лишних слов.

– Да, да. Конечно. Я за дверью. Доложу послу, что успели вовремя и я здесь, за дверью… – пожилой чиновник, сокрушительно кивая головой, удалился из спальни. Фрейзер всегда настоятельно требовал уединения с пациентом: все эти лишние эмоции родственников делали его умственный труд невероятно сложным. Медицина – дело совершенно не терпящее шума и лишних эмоций, требующее предельной сосредоточенности и самоотдачи. Так Фрейзер учил своих студентов, и сам он неукоснительно соблюдал этот постулат.

Илья Михайлович некоторое время еще стоял у двери спальни, прислушиваясь к звукам внутри, но после того, как отчетливо расслышал стоны страдающей от боли жены, предпочел ретироваться, спустившись на первый этаж.

– Он там уже девятнадцать минут, – посол, ожидавший внизу лестницы, с нетерпением посматривал на хронометр. – Сколько у нас еще времени?

– Пятнадцать минут. Раньше она его не отпустит, Ваше высокопревосходительство, – чётко ответил Подгорский. От былого расстройства чувств Ильи Михайловича не осталось и следа – он всем своим видом демонстрировал предельную собранность.

– Отлично. Илья Михайлович, не будем медлить. Вам еще свою роль нужно сыграть, а это – не менее двух минут, – посол отдал приказание и широким шагом отправился в приемную, где его ожидал Лузгин.

Капитан прохаживался вдоль стены, подальше от плотно зашторенных окон, погрузившись в свои мысли, а они были невеселыми. Перстень, крепко сжатый в руке, адъютант рассмотрел детально, пока пребывал в одиночестве. Хорошая работа, золото идеально отшлифовано, на лицевой поверхности до мельчайших деталей ювелиром отработаны все мудреные завиточки большой буквы ε, лозой овивающие вписанную римскую цифру III.

Как ювелирное украшение, однако, перстень особой ценности не имел. Ни единого камня, ни жемчужины, великой или малой, ничего. Центром композиции была монограмма.

Адъютант расстегнул верхнюю пуговицу, достал из-под галстука нитку, на которой висел нательный крестик и после недолгих манипуляций перстень надежно скрылся под рубашкой.

– Господин адъютант, похоже, у нас все получается. Прошу следовать за мной, через несколько минут вы уезжаете, – деловой и спокойный тон посла понравился Лузгину. Складывалось впечатление, что он абсолютно уверен в своем плане, будто занимался подобными вещами не единожды.

– Это самая лучшая новость за сегодня, Ваше высокопревосходительство. Великий князь был безусловно прав, когда утверждал, что мне здесь не дадут пропасть, – улыбнулся в ответ адъютант.

– С котелком вам придется расстаться.

Посол, прислушиваясь к звукам на лестнице, ведущей вверх, проводил Лузгина в гардеробную комнату без окон, в которой английский доктор оставил верхнюю одежду, где уже суетился Подгорский.

– Да, я не ошибся… – чиновник подал адъютанту клетчатое, широкого покроя пальто, которое подошло практически идеально.

– Теперь я доктор? – продолжая улыбаться, капитан стал перед зеркалом, рассматривая себя с разных ракурсов.

– Еще не совсем, – тихо ответил князь. – Повернитесь ко мне лицом.

В руках посла неведомо откуда появились ножницы:

– Поднимите голову вверх… – двумя отточенными движениями, будто всю жизнь подрабатывал цирюльником, князь существенно укоротил черные усы адъютанта.

«Этот человек совсем не прост… Вместо того, чтобы важно восседать в своем кресле, он лично режиссирует целое представление» – подумал адъютант, разглядывая потолок.

Посол сделал еще несколько движений ножницами и, удовлетворенный своей работой, открыл шкаф сбоку, в котором аккуратно были развешаны предметы мужского и женского гардероба. Костюмерной Бриджид это шкаф, конечно, проигрывал по наполнению, но все равно, производил впечатление. С отдельной полки для головных уборов князь достал серое кепи, точно такое, как у доктора.

– Мы не можем его лишить всей одежды. К сожалению, такого пальто у меня в запасе не нашлось. Придется позаимствовать у англичанина, а вот кепи – пожалуйста! – произнес посол тоном студента, затеявшего невинный розыгрыш своих закадычных друзей.

Подгорский, после того, как подмел отходы парикмахерских экспериментов своего шефа, сделал несколько шагов назад и оценил внешний вид гостя.

– Кепи надвиньте немного ниже… Да… Вот так… И, заметьте, доктор явно сутулится, а ваша флотская выправка выдает вас за версту, господин капитан второго ранга, – заметил чиновник, взявшись двумя пальцами за подбородок.

Адъютант снял с руки перчатку, обнажив изувеченную кисть руки, которую он тут же спрятал в карман, после чего опустил взгляд вниз, свел плечи вперед и сделал несколько шагов, изображая медленную и развалистую походку английского доктора.

– Бесподобно! А? Не находите, Подгорский? Вот, вспомнил вовремя… – расплылся в улыбке посол. – Подгорский, ваш выход.

Посол потянул за цепочку и из его кармана жилетки появились часы:

– Да, самое время… Капитан, наш кучер будет гнать насколько это возможно, чтобы не вызывать подозрения. В экипаж запряжен наш лучший конь. Ни в коем случае не пересаживайтесь на поезд. Я уверен – вас там уже ждут. До Саутгемптона немногим более шестидесяти миль. Через четыре часа будете в порту. Ищите французский корабль «Жозефина». Капитана зовут Жюль Брюне. Он вас ждет, вознаграждение он берет только когда высаживает в Гавре. Желаю успешного путешествия.

– Ваше высокопревосходительство… – адъютант извлек из кармана небольшой запечатанный конверт и передал его послу. – Эту депешу прошу вас доставить по назначению дипломатической почтой. Совершенно не факт, что наш план увенчается успехом.

– Грамотное решение, капитан. Все яйца в одной корзине не носят. – Посол в манере, не свойственной князьям и дипломатам, хлопнул адъютанта по плечу, подмигнул и удалился в сторону лестницы.

– Ну что же, мистер Фрейзер, пожалуйте в посольскую карету! – торжественно объявил Подгорский, открывая дверь на улицу.

– И не позволяйте ей вставать с постели! – недовольным голосом отчитал Лузгин Подгорского, остановившись на площадке перед лестницей, ведущей вниз. Повернув голову вправо, адъютант обратил внимание на одиноко стоящий возле площади кэб с пассажирами внутри.

– Конечно, доктор! Я так вам благодарен, так благодарен! Даже не знаю, что бы я делал, если бы не ваше отзывчивое сердце!

Подгорский подобострастно тряс руку «доктора», развернув его спиной к незнакомцам, приглядывавшим за посольскими дверями из экипажа. Илья Михайлович моментально сделал это умозаключение по запотевшим стеклам, которые пассажиры недостаточно тщательно вытерли, чтобы видеть фасад посольства. Они сделали это совершенно не аккуратно, оставив по краям испарину. С чего бы это двум джентльменам коротать половину часа в тесном кэбе на том месте, где нет ни одного коммерческого заведения, да еще и погода стоит на удивление безветренная, хотя прохладная.

– Вижу, вижу… – тихо ответил Лузгин, проходя в карету. – Прощайте и спасибо! Берегите супругу, Илья Михайлович!

Кучер тронул круп коня длинным хлыстом и посольская карета, едва слышно поскрипывая рессорами, тронулась на юго-запад. Пассажиры кэба тут же, не пытаясь даже скрыть своей заинтересованности, отдали своему извозчику приказ двигаться следом.

Как только они поравнялись с посольскими ступенями, Подгорский, словно ведомый неожиданным всплеском благодарных чувств, ступил на мостовую, чтобы помахать вслед доктору. Сделал он это настолько неловко, спиной к проезжавшему мимо кэбу, что тут же получил удар оглоблей по голове, после чего упал, пнул лошадь ногой и та, испугавшись, лягнула лежащего на булыжнике чиновника русского посольства.

– Черт возьми! – оба шпика выскочили из экипажа, что немедленно было отражено в журнале учета событий, который велся уже второй день в одной из комнат дома напротив.

Джентльмены, раздосадованные таким происшествием, употребили еще несколько резких выражений в адрес этого недалекого русского, стонавшего на земле, после чего, посоветовавшись, приняли решение преследование отложить. Им было абсолютно очевидно, что доктор выполнил свою работу и человек из посольства, пригласивший его, теперь оказался под их лошадью.

В это время детектив, дежуривший в комнате наблюдения, был готов пойти по потолку от ярости – его коллеги грубо нарушили установку, позволив посольской карете скрыться за поворотом, но связи с ними он не имел и своего присутствия выдать тоже не мог. Пусть с ними расправляется лорд. У него на это дело рука твердая, характер жесткий и парням теперь не позавидуешь. Взглянув еще раз в окна посольства в свою трубу, детектив убедился, что внутри не происходит никакой суеты, и сделал в своем журнале следующую запись, обозначив её фактическим временем.

Подгорский не так уж и играл. Удар копыта в бедро получился у гнедой кобылы настолько сильным и точным, что нога сначала онемела, а затем стала пульсировать острой болью. Джентльмены, не скрывая своего недовольства, попробовали поднять пожилого чиновника с мостовой, взяв его под руки, но тот принялся стонать и подвывать так, будто ногу его оторвало взрывом.

– Я сам! Я сам! – громко кричал Подгоский, отмахиваясь от своих обидчиков, но всякая его попытка встать, оказывалась безуспешной.

Любопытные лица стали появляться в узких оконных проемах. Некоторые из оконных рам издавали скрипящий звук – жителям верхних этажей, для того, чтобы рассмотреть событие, оживившее их жизнь на скучной Лайолл Стрит, необходимо было поднять нижнюю часть рамы и высунуться наружу. Редкие прохожие, завидев происшествие, ускорили шаг, чтобы рассмотреть его в деталях. Случайный кэб, ехавший со стороны Чешам Плэйс, замедлил ход и бородач, сидевший на верху, на козлах, уж было хотел предложить своему коллеге помощь, но столкнулся с резким окриком и недвусмысленным жестом, означавшим, что здесь ему не рады.

Наблюдатель из дома напротив рычал в бессильной злобе, не в состоянии помочь коллегам ни советом, ни физически. Ситуация выходила из-под контроля и грозила серьезными неприятностями. «В кэб его тащите, увозите, вам все простится…» – рычал джентльмен, выглядывая на улицу, и случилось чудо. Его коллеги, пребывавшие в растерянности, будто услышали этот посыл. С лицами, не терпящими возражения, они окружили Подгорского и подхватили того под руки. Кэбмен быстро спустился на мостовую и открыл перед ними дверцу.

– Куда? – Подгорский закричал по-русски, привлекая к себе внимание. Джентльмены лишь стиснули зубы, пытаясь усмирить брыкающегося русского.

– Могу я узнать, что здесь происходит? – зычный голос посла, вышедшего на ступени, прервал экспромт англичан. – Это подданный российской империи! Я требую оставить его в покое! Посольство обратится в полицию и вы будете иметь крупные неприятности!

Международный конфликт не входил в планы шпиков и они, не поворачивая головы в сторону посла, предпочли оставить свою жертву и ретироваться как можно быстрее. На мостовой перед входом в посольство остался сидеть только Подгорский, досадливо рассматривающий свой новый порванный сюртук.

– Ваше высокопревосходительство! Уж теперь нам с Анной Евгеньевной точно нужно на воды! – Илья Михайлович развел руки в стороны и выглядел настолько комично, что князь еле сдержал улыбку.

Через несколько минут чиновник Подгорский восседал на диване в зале приемов, выставив вперед ногу, боль в которой не шла ни в какое сравнение с неприятными ощущениями от шишки на затылке. Вокруг него сновала горничная, готовившая ледяной компресс, а конюх Василий – по совместительству плотник и мастер на все руки, выслушивал указания доктора Фрейзера в личном переводе посла о том, как должна выглядеть шина, которую он должен сейчас быстро изготовить из первой подходящей деревяшки, что попадется ему под руку в конюшне.

– Можете ли терпеть боль, мистер Подгорский? – доктор Фрейзер нагнулся над своим пациентом и, заглянул ему в зрачок, приподняв верхнее веко.

Илья Михайлович взял паузу на раздумья. С одной стороны, чувствовал он себя вполне сносно. Пуля в предплечье, полученная при осаде Плевны, оставила в его памяти гораздо боле глубокий след, чем подкова английской кобылы, но, раз уж так удачно сложилось, следовало тянуть время как можно дольше, чтобы Лузгин был недостижим для преследователей.

– Ничего, ничего… терпимо, – Илья Михайлович сжал зубы так, что даже густые бакенбарды не могли скрыть движение его желваков.

– Я вижу… – англичанин поправил закатанный рукав и обратился к горничной открыть его саквояж. Следовало соблюдать чистоту рук.

– Что это вы надумали, доктор Фрейзер? – Подгорский весьма убедительно побледнел, когда рассмотрел содержимое маленькой металлической коробочки, возникшей в руках врача. Ловким движением тот извлек шприц с тонкой инъекционной иглой на конце и маленькую пробирку, закрытую пробкой. Как оказалось, Подгорский, славившийся в молодости бесстрашием и авантюрным складом характера, не переносил уколов. Вид тонкой иглы, поднимающей кожу, проникающей металлическим жалом своим в теплый кровяной поток, текущий в его вене, мог довести его до головокружения.

Конюх Василий с озабоченным видом вернулся из своей мастерской, примеряя на глаз, правильного ли размера шина получилась из обломка оглобли, который он предусмотрительно оставил в хозяйстве – сработала крестьянская жилка. Не обращая внимания на присутствующих, мощный бородач приложил к ноге Подгорского свое изделие, недовольно причмокнул, качнул головой, и констатировал:

– Еще малость обрежу и готово. Сей момент, доктор, сей момент…

Подняв иглу вертикально вверх, Фрейзер, слегка прищурившись, выпустил из шприца воздух и скомандовал Подгорскому:

– Работайте кулаком.

Вена вздулась, будто наполненная каким-то избыточным давлением и тут же англичанин присел рядом, чтобы сделать укол морфина. Фрейзер подался вперед, будто студент, делающий это впервые, прикусил нижнюю губу и ввел иглу.

Подгорский пришел в себя от резкого запаха нашатырного спирта.

– Что же вы, голубчик… – над ним стояли посол, доктор, горничная Анфиса и конюх Василий с деревянным обрезком в руках.

– Попрошу всех отойти, господа. Вы мешаете работать, – заявил англичанин, приняв из рук конюха импровизированную шину.

Подгорский, пребывавший под действием морфина, боли в ноге не ощущал, но все манипуляции доктора над его ногой сопровождались каким-то неприятным похрустыванием внутри.

– Без сомнения, это перелом, – безапелляционно заявил доктор. – Я ехал купировать приступ почечной болезни, и, конечно, был не готов к такому повороту событий. Гипс у меня в кабинете. Сейчас наложим шину, а затем придется ехать за ним. Заживать будет долго, мистер Подгорский…

– Можно вас на минуту, мистер Фрейзер… – посол взял англичанина под руку и проводил в коридор после того, как шина была наложена.

Врач находился в посольстве уже больше часа и Лузгин должен был проделать не менее четверти пути до порта, а Подгорский требовал врачебной помощи.

– Видите ли, мистер Фрейзер… Мы вам доставили столько хлопот… – несколько смущенно проговорил посол, взглянув на часы. – ту еще одна наша неловкая горничная ваше пальто погубила. Шла с ним, чтобы лампы заправить, да и пролила. Прямо на пальто. Хорошо, сама ничего не сломала. Уж хватит на сегодня пациентов. Так что, не обессудьте, примите мои извинения и чек на два фунта. Этого хватит?

Англичанин поправил галстук, удивленно принял чек и развел руками:

– Удивительный день. Конечно хватит, через час ждите меня с гипсом, будем накладывать повязку…

Наблюдатель в доме напротив, заметив сквозь витражное стекло входной двери в посольство некоторое движение в прихожей, сосредоточился и напряг зрение – над Лондоном сгустились туманные сумерки.

– Черт возьми! Кто же тогда уехал в этой карете, если доктор только что вышел?

Анна Евгеньевна, встревоженная вестями о неприятностях со здоровьем супруга, спустилась то же час, как англичанин покинул здание посольства.

– Мое восхищение, госпожа Подгорская! Свою роль вы сыграли отменно! А Илья Михайлович в запале немного перестарался, – сказал посол. – Как только он сможет стоять на ногах, отправитесь на континент. На воды.

* * *

«Где этот проклятый пассажир?» – капитан Брюне нервно ходил по палубе, вглядываясь в темноту причала Итчен Ки. Споткнувшись о тюк с почтой, капитан разразился отборной бранью. Он уже и забыл о том гвозде, что тревожил его весь день, и вот опять кусок железа впился в ногу.

В тусклом свете ламп, освещавших палубу, моментально появился едва различимый силуэт матроса в белой бескозырке с красным бубоном. Передвигаясь, словно привидение, он закинул тюк на спину и молча удалился в сторону люка, ведущего в трюм.

Капитан славился своим богатым словарным запасом, в котором каждому событию находилось отдельное определение не для дамских ушей:

– Следующий раз звуки издавай, каракатица! Наступлю – не заметишь!

Раздражение капитана нарастало с каждой минутой. Машина под парами, а пассажира до сих пор нет. Весь его план сыпался и грозил приличной неустойкой – в проливе «Жозефина» должна принять на борт груз шерсти с рыбацкой шхуны. Той самой, что забирала бочонки с вином. Контрабандисты, люди рисковые, но в своем кругу – честные. Не выполнил обязательства – плати, иначе с тобой дела иметь никто не будет, а тут еще портовая полиция толчется под бортом. Заглядывают в лицо каждому из гражданских, присматриваются и задают вопросы, сверяют с какой-то бумагой.

– Вахтенный трапа! – зычно рыкнул капитан Брюне. – Сколько пассажиров поднялось на борт?

– Тринадцать человек, капитан! – отрапортовал юнец, стараясь сделать свой голос как можно более грубым.

Брюне достал хронометр, в темноте присмотрелся к стрелкам. До отплытия оставалось четыре минуты. Не хватало единственного четырнадцатого пассажира.

«В случае задержки прошу ожидать в меру возможности» – вспомнил капитан фразу из письма Подгорского. Легко сказать! Застрянешь на причале, плати портовый сбор, не примешь груз в море – тоже плати, а сколько этот незнакомец даст? В конце концов, Подгорский не такая уж и большая шишка.

В свете спички, которой капитан разжег табак в трубке, полицейский снизу разглядел его косматые брови:

– Жозефина! Вам отчаливать!

– Еще несколько минут, офицер! Котел набирает давление! – прокричал в ответ Брюне.

Полицейский уж было согласился, но человек в длинном плаще, стоявший рядом, принялся бурно размахивать руками и что-то требовать.

– «Жозефина», отчаливайте! Освобождайте причал! – прокричал полицейский.

Сделав несколько глубоких затяжек, капитан Брюне перегнулся через поручни, чтобы, насколько это возможно, осмотреть пристань, на которой находились лишь три портовый рабочих, два констебля и высокий, худой человек в плаще.

«Черт с вами, отчаливать, так отчаливать…» – пробурчал расстроенный Брюне. Мысленно он уже расстался с деньгами, что обещал ему в письме Подгорский.

– Эй! Причал! Отдать швартовы! – скомандовал Брюне работягам, тут же принявшимся бодро скидывать петли со швартовой бочки.

На берегу констебли, словно извиняясь, показывали высокому джентльмену бумагу и что-то доказывали. Капитан Брюне не мог слышать их разговора, он уже поднимался на мостик, но интуиция ушлого контрабандиста подсказывала, что речь идет о том пассажире, которого он ждал.

– Мистер Харрис, – один из констеблей уже начинал злиться на джентльмена, который оторвал их от ужина для проверки посадки на «Жозефину». – Абсолютно точно! Даже и близко не было пассажира с такими приметами. Вы всех видели сами!

– Мог ли он пробраться на борт заранее? – Генри Харрис продолжал терзать констеблей своими вопросами.

– Это исключено, мистер Харрис. Трап для посадки опускается в присутствии портовых служб. Мы с вами видели абсолютно всех, кто поднялся на борт.

Племянник лорда Клиффорда напряженно раздумывал, какой текст он должен сейчас отправить дяде в телеграмме. Если русский не на корабле, то он должен где-то затаиться. А может быть он и вовсе не добрался в Саутгемптон и до сих пор отсиживается в посольстве? Мог ли лорд ошибиться в своих предположениях? Да конечно, мог! Стоило ли устраивать эту облаву, если проще всего следить за посольством.

Метрах в двадцати от беседовавших с Харрисом констеблей в зарослях кустарника зашевелилась едва заметная тень. Старик Ли, присев на одно колено, поднял плечо, согнул левую руку в локте и осторожно положил на неё духовую трубку. До этого момента он не позволял себе шевелиться, даже дыханием боялся спугнуть свою цель, настичь которую стоило таких усилий.

Сутулая спина Генри Харриса постоянно двигалась – он переминался с ноги на ногу, а потом и вовсе сделал несколько шагов вправо. Теперь его заслонял констебль в своем высоком шлеме с кокардой. Несмотря на почтенный возраст, китаец отличался отменной остротой зрения, но, не смотря на это, выстрелить отравленной иглой он не решился. Попади сейчас она в полицейского – начнется шум, сбегутся люди, и его жертва поймет, что этот шип предназначался ему. Накинув на голову капюшон, старик Ли отступил в темноту, продолжая следить глазами за своей целью.

– Швартовы приняты! – доложил вахтенный матрос на «Жозефине».

– Лево руля. Малый ход, – Брюне отогнал от себя неприятные мысли, выпустив кольцо сизого дыма.

Констебли на берегу, заложив руки за спину, наблюдали за отправлением французского почтовика.

– Капитан! Шлюпка по левому борту!

Брюне в три шага преодолел расстояние от штурвала, возле которого он находился до левого ограждения мостика. Человек, находившийся в шлюпке, сушил весла и встал почти в полный рост, широко расставив ноги, чтобы не упасть от качки. Руками он делал какие-то знаки в сторону мостика.

– Самый малый ход! – скомандовал француз. – Отдать трап по левому борту!

Жюль Брюне уважал рисковых людей. То, с каким пристрастием полисмены разглядывали его пассажиров, заговорщицкое письмо Подгорского и неожиданно возникшая шлюпка, всё говорило французу лишь об одном – этому человеку очень нужно уйти с острова незамеченным и его преследуют. Ну, а раз так, то почему бы не помочь, если англичане – его враги.

Повиснув на веревочном трапе, Лузгин оттолкнул ялик ногой и ловко забрался на невысокий борт французской шхуны.

– Капитан Брюне? – Адъютант, довольный своей удачей, поставил на палубу саквояж и по-военному одернул свою клетчатую куртку. Ловкость, с которой внезапно появившийся пассажир забрался по трапу, его манера обращаться с одеждой как с мундиром не ускользнули от цепкого взгляда французского капитана.

– Я так понимаю, обычным способом попасть на борт вам не позволяют обстоятельства. Эти господа за вами? – Брюне кивнул в сторону правого борта, за которым находился причал и полисмены.

– Месье Брюне, я так вас себе и представлял. Господин Погорский описал вас как человека, которому не свойственны страх и сомнения. Я благодарен, что позволили мне подняться, иначе мне пришлось бы грести в темноту, а я, признаюсь, давно не брался за весла.

Лузгин посмотрел на свои покрасневшие ладони, и с удовольствием для себя отметил, что технику хвата весла он не забыл – новичок на такой дистанции разбил бы себе руки до крови.

Капитан прикрыл затухающую трубку двумя пальцами и сделал несколько глубоких затяжек:

– Не стоит благодарности. Пять фунтов. Четыре с половиной из них – за посадку не с того борта. Я уверен, вы правильно меня поймете. Пожалуй, раз такая история, вам в пассажирском салоне появляться не комильфо?

– Вы чрезвычайно прозорливы, месье, – ответил Лузгин, отсчитывая золотые соверены.

– Тогда проследуйте в мою каюту. Она под мостиком, это бесплатно. Кстати, господин, не знаю как вас там… Вас ищут не за то, что шлюпку украли? – между делом поинтересовался капитан.

– Что вы, конечно нет. Еще господин Подгорский утверждал, что золото лишает вас дара речи и совершенно отбивает память. Шлюпку я купил у рыбаков в паре миль отсюда, – парировал адъютант, поднимая с палубы свой саквояж.

«Жозефина», выдохнула клубами черного дыма и медленно отошла от причальной стенки. Констебли на берегу поеживались от холода и наблюдали, как Генри Харрис нервно отмерял шаги.

– Что это? – Генри указал в сторону кормы уходящего в пролив французского судна.

Оба полицейских, не сговариваясь, вознесли взгляд к небу, умоляя всех святых великомучеников избавить их от этого странноватого и назойливого джентльмена.

– Вот это? Что? – Генри бегал вдоль причала, беспрестанно тыча пальцем в море.

«Жозефина» дала короткий гудок и напряглась всеми силами своей новой паровой машины – Брюне скомандовал полный ход, и за кормой остались только буруны от гребного винта и одиноко качающаяся на волнах шлюпка.

– Я вас спрашиваю! Как это возможно? Куда вы смотрели? – кричал на полисменов Харрис, беспомощно размахивая руками.

Капитан второго ранга Лузгин, пробравшись по узкому проходу вдоль борта к носу судна, увидел на причале три силуэта, два из которых стояли неподвижно, а третий метался между ними, постоянно показывая рукой в сторону моря. В один момент долговязый силуэт отчаянно сорвался с места и помчался в сторону портовой конторы.

* * *

Генри Харрис ворвался в портовую администрацию с решительностью рыцаря, выходящего на турнир. Волосы его были всклокочены, глаза неестественно блестели, он глубоко дышал, пытаясь совладать с собой после длительной пробежки вдоль причалов.

– Телеграф! Срочно! Где у вас телеграф? – взорвал вечернюю тишину конторы дрожащий голос молодого человека.

Невозмутимый дежурный отложил в сторону какой-то толстый справочник и не спеша проследовал в боковую дверь, отгороженную от посетителей конторской стойкой.

– Эдди, тут к тебе какой-то озабоченный джентльмен.

– Быстрее, черт возьми! – Генри даже не пытался себя сдерживать, но в ответ получил холодный взгляд телеграфиста, появившегося в дверях.

– Чем обязан? Телеграф исключительно для служебного пользования.

Перегнувшись через стойку, Генри ухватил телеграфиста за жилетку и резко притянул к себе.

– Берите карандаш и записывайте! Отправить сейчас же! И, пока я не получу ответ, я отсюда не уйду!

Выражение лица служащего телеграфной станции изменилось то же час, как Генри надиктовал адресата.

– Адмиралтейство. Лорду Клиффорду. Разыскиваемый ушел в пролив на «Жозефине». Ожидаю дальнейших указаний.

– Это займет не больше минуты, сэр! – толстяк телеграфист на удивление проворно заполнил бланк и тут же исчез за дверью с надписью «Телеграф».

Равномерное стрекотание телеграфного аппарата несколько успокоило Харриса и он смог перевести дыхание, присел на стул и достал из кармана портрет разыскиваемого, выполненный угольным карандашом на толстой бумаге.

Черты лица мужчины не имели никаких особых примет. Густые брови, усы, подкрученные вверх по-французски, едва заметная горбинка. Стрижка, судя по всему, короткая. О пышности шевелюры вывод сделать было невозможно – она прикрыта котелком с загнутыми вверх полями. Взгляд с легким прищуром, словно человек ослеплен ярким солнцем. Среди тринадцати пассажиров этого не было.

– Ваша фамилия Харрис? – телеграфист принял ответ из Адмиралтейства и понял, что присутствует при очень важных событиях.

– Да, моя фамилия Харрис. Генри Харрис, – раздраженно ответил молодой человек, вырвав из рук служащего бланк.

« Малый шлюп «Альбион». Командиру Виллису. Следовать приказам г-на Генри Харриса. Выходить на перехват французского судна «Жозефина». Лорд Клиффорд.»

– Отлично! – Генри сорвался с места, но тут же вернулся. – «Альбион» на каком причале стоит?

– Двадцать четвертый, сэр! – громко отрапортовал дежурный порта.

– Это далеко?

– Прилично, сэр… Пешком не меньше получаса.

– Чёёёрт… – выругался Генри. – Кто покажет дорогу? Ты! Иди сюда!

Телеграфист сначала попятился назад, но Генри не оставил ему ни единого шанса – схватил за руку и поволок к выходу.

– Я дежурю! Я не имею права! – высокий голос полного телеграфиста сорвался на фальцет, однако было уже поздно – Генри выволок его за дверь.

– Это там! – смирившись со своей участью и здраво рассудив, что чем быстрее он покажет этому разъяренному господину двадцать четвертый причал, тем быстрее получится вернуться к аппарату, телеграфист попытался поспеть за Генри.

– Двуколка! – Харрис, сделал несколько шагов в указанном направлении, но тут же вернулся, разглядев в стороне от портовой конторы скучающего на козлах извозчика. – Быстро! Быстро сюда!

Генри запрыгнул в экипаж и раздраженно поторопил своего проводника.

– Давай, трогай! Двадцать четвертый причал! – закричал Генри кучеру, не спрашивая его мнения о том, может ли он ехать. Тот лишь пожал плечами, едва кинув на пассажиров взгляд из-под капюшона. Добыча сама пришла в капкан, но захлопнуть его старик Ли опять не решился. Этот полный англичанин, которого Генри втолкнул в коляску впереди себя, раскачал её так, что сам едва не вывалился с другой стороны.

Китаец лихорадочно взвешивал свои шансы. Сейчас резко обернуться назад, скинуть капюшон и молниеносным ударом в кадык обездвижить приговоренного. Вторым ударом – толстяка. Сразу его выкинуть из коляски и… Нет…

– Вперед! Проклятые китайцы! Когда вы уже научитесь понимать нормальную речь! На тебе! – Харрис не переставал громко кричать, нервно развязывая тесьму на своем кошельке. Пара монет тут же сделала своё дело, и кучер хлыстом ударил лошадь.

Командир Виллис через несколько минут принял доклад о странном человеке, размахивающем на причале телеграммой и требующего пустить его на борт.

– Что за сумасшедший? Это военный корабль, – размеренно выговорил командир, но, всё же, поднялся из каюты на палубу, чтобы лично разобраться в происходящем.

– Я! Я Генри Харрис, командир! А это вам телеграмма! Вот телеграфист, который её принимал, вот штамп на бланке! Срочно выходим в море!

Капитан с присущей военным основательностью неспешно перечитал текст, взглянул на телеграфиста, все это время молча кивавшего головой, и отдал приказ:

– Боевая тревога!

* * *

Старик Ли совершенно не переносил качку. Путь от Шанхая до Лондона, который ему пришлось проделать в трюме грузового корабля английской компании «Р&O» дался ему с таким трудом, что на Британские острова он прибыл совершенно обессиленным. Боцман, взявший с него за путешествие солидную сумму, еду приносил один раз в день, а на палубу выпускал только ночью, да и то на десять минут.

Престарелый китаец страдал от морской болезни, днем от изнуряющей жары, ночью от холода, его мучила жажда и лихорадило. К концу своего плавания Ли превратился в измученного призрака со впавшими глазами, обрамленными синяками, но руки его по-прежнему хранили твердость а мозг оставался ясным. Этот факт придавал китайцу решимости. Он отправился в свое последнее путешествие – в этом Ли отдавал себе отчет. Привести приговор триады в исполнение, отомстить за поруганные могилы предков, и можно спокойно принять свою участь, сложить руки на груди сделать прощальный выдох. Генри Харрис напрасно надеялся, что его скоропостижный отъезд из Шанхая спасет от возмездия. Вместо него погиб невинный русский инженер, и теперь он, старик Ли, должен восстановить справедливость.

Лондон оказался совсем не гостеприимным городом. Шумный и громадный, он совсем не был похож на родной Шанхай. Хорошо, старик знал, где ему искать чашку риса – его земляки, преследуемые властями, понемногу начали искать счастья в столице колонизаторов.

Неделю Ли потратил только на то, чтобы набраться сил, изучить местные обычаи. Круги под глазами почти исчезли, головокружение больше не мешало его холодному рассудку. Пора было идти к цели.

Лондонский адрес Генри Харриса Ли знал наизусть, и найти безбожника не составило большого труда. Единственное, чем был озабочен старик, так это тем, что приговоренный должен испытать болезненную смерть. Много раз за те две недели, что китаец следил за своей жертвой, он мог его прикончить. Застрелить из пистолета, заколоть кинжалом, забить его несколькими ударами ребра ладони, но все это не подходило для отмщения. Совет триады постановил, что смерть будет мучительной. Для этого старик Ли имел с собой в специальной фарфоровой колбе несколько игл, пропитанных ядом и длинную трубку для их выстреливания, спрятанную в ручке его клюки.

Последние дни старик Ли начал волноваться. Образ жизни и круг общения его жертвы кардинально изменился после того, как Генри побывал в имении своего дядюшки. Китайцу пришлось просить земляков одолжить повозку и коня, чтобы успевать перемещаться за своей целью. Теперь, когда китаец, преследуя Харриса, оказался в порту, его мысли стал мрачнее любой тучи, что приносила со стороны Желтого моря ураганные ветры. Неужели англичанин собрался уплывать? Сначала половину дня он провел на причалах, осматривая французский корабль и ругаясь с полицейскими, теперь и вовсе ошалел, ринулся на военное судно. Ах, как жаль, что у этих британцев такой сложный язык…

Время не давало китайцу больше шансов. На раздумья его больше не оставалось. Генри Харрис падет от иглы сегодня, или старик Ли даром тридцать семь лет назад набил на тогда мощной своей спине изображение дракона.

От смерти в дверях портовой конторы Генри Харриса спас телеграфист. Ошеломленный таким напором и наглостью толстяк так часто и быстро подпрыгивал, что заслонял собой жертву. Старик Ли в один момент поднял свою трубку и прищурил глаз, но англичанин дернулся обратно, приметив его двуколку. Жертва сама пришла в ловушку, но она притащила с собой еще и этого толстяка в жилетке. «Ничего. Из порта ты живым не выйдешь» – подумал китаец, приняв монеты из рук Генри – «Что он от меня хочет? Ехать?».

Как только Харрис взошел на борт военного корабля, старик Ли испытал даже не злость. Это было скорее отчаяние. Чувство – неведомое одному из главарей триады уже несколько десятилетий. Ли искренне пожалел, что потратил столько дней и упустил множество возможностей для исполнения приговора. Он все хотел сделать красиво. Он мечтал видеть глаза англичанина, выкатывающиеся из орбит почти сразу после укола отравленным шипом акации. Через пятнадцать секунд должна пойти пена изо рта, еще через пять судороги волной прокатятся по телу, причиняя неимоверную боль в каждой мышце, но сознание останется еще ясным. Генри будет осознавать, что с ним происходит. После второй волны судорог будет только десять – двенадцать секунд, чтобы сказать ему о приговоре. Этот момент должен доставить жертве самые сильные страдания – он будет кричать: «За что?», но звук не вырвется наружу из парализованных легких. Этот крик останется на посмертной маске. Генри так и умрет с открытым ртом и выпученными от боли и ужаса глазами.

Много раз старик Ли представлял себе, как будет выглядеть его последняя миссия, по секундам тренировал каждый свой жест, каждое слово. Ничего, что англичанин не знает его родного языка, все что нужно, он поймет по глазам.

А сейчас – отчаяние. Если Генри уйдет в море на этом корабле, то может спуститься на берег в любом месте мира.

Старик Ли, пригнувшись почти до земли, пробрался со стороны кормы к швартовому канату. Часовой на причале все свое внимание обратил на командира, беседовавшего с Генри.

В те времена, когда на спине старика еще не появился четырехлапый дракон с открытой пастью, он мог бы подняться на борт, ступая по канату ногами, расставив руки в стороны. Сегодня Ли приложил все остатки своих сил, чтобы преодолеть этот путь, повиснув на пеньковом канате. Благо, шлюп имел невысокую корму, возвышавшуюся над водой не больше, чем на десять футов, а с причала путь до цели сокращался вдвое.[48]

Команда «Боевая тревога» застала китайца на лестнице, ведущей в машинное отделение. Затаившись под ней, он наблюдал чрезвычайное оживление и очередной раз пожалел о том, что не знаком с языком этих хитрых и жадных людей.

Машина издала рокочущий звук, зашевелились ее железные члены, струи пара в нескольких местах вырвались через клапана, закрутился гребной вал. В общем шуме китаец без труда выбрался из своего убежища, чтобы выбраться на палубу. Его цель была там, но задача теперь усложнилась многократно. Перед тем, как прыгнуть на канат, Ли обратил внимание, что старший офицер, который всем отдавал команды, пригласил Генри с собой. Они были явно встревожены чем-то. В такой момент командир не пойдет в кают-компанию. Он будет стоять на мостике. Значит цель – капитанский мостик. Генри тоже должен быть там.

Суета закончилась так же резко, как и началась – все матросы заняли свои места и палуба опустела.

Вдоль борта над водой свисали две закрепленные на балках шлюпки, накрытые каким-то брезентом. Если попасть в дальнюю от кормы, то открывается прямая видимость на лестницу, ведущую на капитанский мостик.

Через минуту, вспоров ножом трос, крепивший чехол, Ли ввалился внутрь шлюпки, больно ударившись о борт головой. Тонкая струйка крови согрела кожу, но китаец только улыбнулся. Он пальцем снял каплю с виска и приложил к ней язык. Солоноватый вкус крови придавал ему смелости.

Корабль на всех парах мчался в пролив Ла Манш и к своему счастью старик Ли в тусклом свете смог разглядеть на мостике Генри Харриса, указывавшему капитану примерное направление движения. Тот с невозмутимым спокойствием осматривал горизонт в бинокль, будто и не суетился вокруг него этот излишне эмоциональный молодой человек.

Мысль о том, чтобы выстрелить сейчас, китаец с горечью отверг – между ним и приговоренным было стекло. Нужно дождаться момента, когда Харрис выйдет из рубки и сделает шаг на ступени, ведущие вниз. Тогда он станет идеальной мишенью.

– Две мачты и труба. Борт черный с синим кантом по верху! – Генри не унимался, пытаясь быть командиру полезным.

– Каковы наши действия, когда мы их настигнем? – спросил капитан, не отрываясь от бинокля.

– Нужно арестовать пассажира. Дело государственной важности, командир! – нервно сказал Харрис. Его лицо покрылось румянцем, на кончиках пальцев был заметен тремор.

– Я знаю «Жозефину». И капитана Брюне знаю. Отчаянный малый. Он не остановится, тем более, мы вышли из акватории порта и теперь в нейтральных водах. Он имеет право не останавливаться, – заметил капитан. – Насколько решительными должны быть наши действия?

– Настолько, чтобы этот человек не добрался до Гавра! И этот вопрос стоимости не имеет. Сколько у нас пушек? – в голосе Генри капитан ощутил некоторые вибрации, свойственные человеку, пребывающему на пике волнения. Похоже, дело было нешуточным.

– Пушек у нас восемь. Но как вы себе представляете, мистер Харрис, пальбу по иностранному гражданскому судну? Я бы не хотел, чтобы этот день стал последним в моей карьере. «Альбион» – сторожевое судно. Стать причиной войны – это не наша миссия, – капитан разговаривал так же размеренно и спокойно.

– Этот день точно станет последним в вашей карьере, если вы не выполните приказ. Какими средствами – для меня не важно. Это вы командир корабля!

– Через час с четвертью, если француз идет прямым курсом, мы их нагоним. Палить я не имею права.

– Да что хотите делайте! – зрачки Генри расширились, нижняя губа выпятилась вперед, выражая ярость. – Хоть на абордаж берите! Дайте мне этого пассажира!

Через сорок пять минут, вопреки расчетам, «Альбион» наткнулся на дрейфующую в водах пролива «Жозефину». Сигнальные фонари покачивались в такт низкой волне, на палубе было замечено некоторое оживление.

– Чёрт побери! Это английский сторожевик! – разъярился Брюне. Что ему здесь нужно? – капитан высунулся через квадратный иллюминатор по пояс с левого борта.

– Отчаливай! Убирайся быстрее! Мы уходим! – кричал Брюне своим компаньонам-контрабандистам, доставившим ему груз лучшей шерстяной ткани. Перегрузка заняла всего-то четверть часа, и все шло по плану, но тут из темноты появился английский военный корабль.

– Машина, полный ход! – заорал капитан Брюне, ударив три раза в гонговый телеграф. – Лево руля!

«Жозефина» прославилась именно благодаря скорости своего хода и отчаянному капитану. Переложив штурвал круто влево, Брюне заставил корабль накрениться. Такой маневр англичане расценили, как нежелание подчиниться команде к досмотру.

– Какого черта? – Рычал Брюне, непрерывно вращая штурвал. Пассажиры в салоне крепко схватились за поручни, не понимая, что происходит с судном в спокойном море. – Это мой корабль! Это открытое море! Это мой товар!

«Альбион», все же, был кораблем военным и в резвости не уступал ни одному торговому судну. Заняв позицию по правому борту «Жозефины», шлюп приближался все ближе, грозя своим металлическим бортом разнести её в щепки.

– Ах ты, кусок горелого бифштекса! Ты что надумал, сын проклятой прачки? – Брюне понял, что его заставляют застопорить ход, но сдаваться был совершенно не намерен. В нем проснулся азарт несостоявшегося военного моряка. – Хвост тебе от селедки, а не «Жозефину»!

– Мы его так не остановим! – кричал Генри на капитанском мостике почти в ухо командиру, сохранявшему поразительное спокойствие.

– Вы мне мешаете, мистер Харрис… Лево руля… Еще лево…

– Думали меня к островам своим загнать? А вот вам бочку дегтя на голову! – Брюне резко крутанул штурвал вправо, опасно приблизившись к английскому шлюпу. – А? Как тебе?

– Командир, он нас атакует? – Генри схватился за поручень, чтобы удержаться.

– Мистер Харрис, почтовый корабль не может атаковать британский шлюп. У него нет на борту никакого вооружения, кроме личного пистолета капитана, – ответил командир. – Лево руля!

Борта заскрежетали сорванными заклепками, у «Жозефины» по палубе покатился груз, из пассажирского салона раздались панические возгласы вперемежку с искренним криком ужаса.

Свисавшие над бортом «Альбиона» шлюпки раскачивались, словно елочные игрушки на привязи и с той, что располагалась ближе к капитанскому мостику, сорвало тент. Старик Ли в своих темных одеждах резко выделялся на фоне окрашенной в белый цвет шлюпки. Китаец тут же был замечен с мостика.

– Посторонние на борту! Арестовать! Сюда его! – громко скомандовал командир.

Несколько матросов под началом боцмана ринулись к шлюпке и самый резвый из них ловко, словно обезьяна забрался на шлюпбалку и спрыгнул прямо на китайца, обрушив на него всю мощь своих кулаков.

Уже через минуту матросы скрутили неизвестного старика, из носа которого текла кровь и волокли его по палубе. Старик Ли не пытался сопротивляться, а лишь все время смотрел в сторону мостика. Китайца полностью устраивало, что его тащили в сторону рубки. Матросы приближали его к цели. Главное, о чем он сейчас думал – это как не выронить трость, в которой была спрятана трубка.

– Что происходит? – на мостик «Жозефины» ворвался Лузгин. Он успел погрузиться в глубокий сон, но последние события не позволили ему насладиться образом обожаемой супруги, появившейся ему в сновидении.

– Происходит английский маневр! Сейчас я его… – Брюне опять отбил три удара в машинное отделение, но ничего больше из котла выжать было невозможно. – Какая прелесть! Какой шарман! Так они еще не поступали!

– У вас есть оружие? – громко спросил Лузгин.

– У меня есть, у вас – нет, – заявил Брюне, вращая штурвал. – Отличная идея!

Француз распахнул форменный сюртук, обнажив кобуру. Толкаться надумал? У меня тоже пушка есть… Брюне взвел курок и, не целясь, пальнул в сторону капитанского мостика английского шлюпа.

Стекло слева от Харриса обсыпалось полностью. Пуля прошла гораздо выше. Генри её даже не заметил, но командир дырку в потолке оценил как нападение на корабль Её Величества. Теперь руки его были полностью развязаны:

– Право руля. Отходим.

– Ага! Трусы! Вы сильны только стаей! Как вас старик Брюне своим револьвером победил! А? Что скажешь, дружище? – француз в запале ударил адъютанта по плечу.

– Рано радуетесь, капитан, он делает маневр для атаки.

– Какой атаки? У него пушки по бортам! – радостно воскликнул Брюне. – Они уходят!

Три удара гонга получили матросы машинного отделения «Альбиона». Запас мощности позволял ускорить ход.

– Куда? Куда вы отвернули? – кричал Харрис.

– Спокойно. Брюне переступил грань дозволенного. Теперь я могу действовать без оглядки. – Лево руля! Идем на таран!

Восхищенный Генри схватился за голову – наконец-то этот строптивый командир выполнил приказ. Дядюшка Филипп наверняка оценит этот героический сюжет.

– Все как я и предполагал… – констатировал Лузгин, рассматривая стремительно приближающиеся огни «Альбиона». – Они идут на таран…

– Не посмеют! Лева руля! – воскликнул Брюне сам себе, сжимая штурвал.

– Ещё! Ещё немного! Право руля! Право! Бейте его в центр! Дави его! – азарту Генри мог позавидовать самый заядлый любитель скачек. Он завис в разбитом иллюминаторе, наклонившись вперед, чтобы чувствовать всю мощь шлюпа, мчащегося на таран.

– Товсь! – Скомандовал командир «Альбиона». Все, кто находился на мостике, схватились за поручни. – Удар!

Корпус шлюпа тряхнуло, будто он налетел на скалу. Боцман, уже взявшийся за ручку клинкета, ведущего на мостик, в этот момент не смог сохранить равновесие и рухнул вниз. Из всего этого клубка падающих людей на ногах устоял лишь китаец. Собрав все свои последние силы, старик несколькими короткими, но мощными ударами сбросил на палубу всех своих обидчиков. Последним вниз летел боцман, которому достался от китайца резкий удар ладонью в кадык. [49]

– Ааа, чёрт! – командир шлюпа быстро отреагировал на непонятный шум по левому борту и, завидев своих моряков лежащими без движения на палубе, рефлекторно потянулся к кобуре.

Два огненных плевка сверху заставили старика быстро снарядить свое орудие убийства. Одна пуля, выпущенная командиром с мостика в его сторону, искрой сверкнула о поручни, а вторая почти сразу же обожгла плечо.

На мостике «Жозефины» свалившийся на пол и отчаянно рычащий от ярости капитан Брюне поднялся на одно колено и нащупал валяющийся рядом револьвер.

– Захотел войны? Я тебе устрою! – сцепив зубы, Брюне закрыл левый глаз и вытянул вперед руку с оружием. Несколько секунд он потратил на то, чтобы поймать на мушку ненавистного англичанина в офицерском мундире. Как только мишень и мушка совпали, француз плавно нажал курок. Выстрел пришелся мимо и командир английского шлюпа даже не заметил пролетевшую мимо пулю – все его внимание было обращено на собственную палубу. Туда, где неизвестный раскидал его матросов и боцмана. Старик с косой уже висел на лестнице, ведущей к мостику и, отвернувшись, снаряжал свое орудие убийства.

– Черт побери! Сейчас! – Брюне широко расставил ноги, чтобы компенсировать качку, взялся за рукоять пистолета обеими руками и опять прицелился в англичанина.

Четыре выстрела подряд наполнили тесный капитанский мостик «Жозефины» пороховым дымом, сквозь который ни сам капитан, ни Лузгин поначалу не смогли разобрать, смогли ли они достичь своей цели.

Ответ не заставил себя ждать долго – то ли англичанин был отменным стрелком, то ли оружие его имело большую убойную силу, но для капитана Брюне этот вопрос уже не стоял – он сполз под штурвал, оставив на нем кровавый след.

Англичанин, словно в тире, заложил левую руку за спину, и потратил не более пары секунд, чтобы взять на мушку профиль Лузгина, маячивший на мостике французского почтовика в тусклом свете лампы, закрепленной на низком потолке. Выстрел командира английского шлюпа пришелся точно в цель – Лузгин от удара пули отлетел назад.

Прежде, чем упасть пластом вперед, капитан схватился за штурвал. Последнее, что увидел адъютант, это злобную ухмылку командира шлюпа, наблюдавшего сверху за тем, как китаец на борту «Альбиона» зажал кровоточащую рану на предплечье. Этот невысокий мужчина с косичкой на голове сначала скорчился и замер, но спустя несколько секунд он распрямился и резко поднял правую руку, в которой держал короткую трубку.

Командир продолжал стоять в проеме двери, но казалось, его парализовало. Китаец уже не обращал внимания на офицера – он очень быстро перезаряжал свое древнее оружие. Спустя мгновение англичанин упал вниз так же, как и стоял – словно оловянный солдатик, которого уронил неосторожный ребенок.

Китаец необыкновенно быстро взобрался на последнюю ступень. В тот момент, когда с мостика в его сторону прыгнул человек в гражданском, он приложил свою смертоносную трубку ко рту. Старик Ли напоминал большую кошку, вцепившуюся в железо английского шлюпа и готовую уничтожить свою жертву.

Прошла пара секунд и в разбитом окне капитанского мостика Лузгин различил силуэт мужчины, беспомощно хватавшего воздух руками. Еще две секунды – и жертва китайца, потеряв равновесие, перевалилась через окно и с грохотом упала с мостика на железную палубу.

Это был Генри Харрис и последнее, что он испытал, пребывая в сознании – это ужас от взгляда узких, почти неразличимых глаз китайца. Генри узнал старика Ли.

После Харрис уже ничего не видел. В его шее, прямо в том месте, где проходит сонная артерия, торчал коричневый шип акации. На двадцатой секунде у него начались судороги, которыми так хотел насладиться старик Ли. Пена изо рта ненавистного англичанина окончательно убедила китайца, что приговор приведен в исполнение.

Спустя два с четвертью часа на телеграф лорда Клиффорда пришла депеша:

«Сторожевой шлюп «Альбион», по вашему приказу покинувший порт Саутгемптон для преследования почтовой шхуны «Жозефина» потерпел крушение и затонул. «Жозефина» затонула также. К месту событий отправлена помощь. О количестве жертв будет сообщено незамедлительно при получении достоверной информации.»

Глава XXV

Венчание

Она стояла перед алтарем в бежевом вышитом платье, приподняв подбородок так, будто всем своим ненавистникам говорила: «вы не верили в это, вы не хотели этого, но ЭТО произошло…». Сердце её билось учащенно, будто приветствуя самое значимое событие в её жизни. Глаза её одновременно блестели от радости и выражали покорность перед своим супругом.

Он, в голубом мундире гусарского пока, так гармонирующим с цветом его глаз, сиял от счастья, будто полководец, взявший неприступную крепость. Наконец-то эта осада благодаря воле Божьей окончилась официальной победой и теперь все те, кто на протяжении тринадцати лет молча осуждали его страсть, кто тихонько перешептывались в коридорах дворца, должны будут смириться с его выбором. Или он не тот человек, от воли которого на этой земле зависят судьбы и благополучие? Если он сам может дать разрешение любому члену династии на морганатический брак, то по какой причине он не имеет права применить такое решение к своей судьбе?[50]

Новобрачные стояли рука об руку перед походным алтарем, спешно доставленным в один из наиболее торжественно украшенных залов Большого Царскосельского дворца по приказу императора.

Она, конечно, с малолетства, как и всякая девочка, мечтала о красивой и большой свадьбе, о торжественном событии, в котором она будет центром внимания. Судьба распорядилась иначе. Человек, которого она впервые увидела в десять лет, теперь стоял рядом с ней перед алтарём и на венчании присутствуют несколько человек из числа его приближенных, да и священник, у которого дрожат голос и руки.

Лица этих троих государевых подданных радостного восторга не выражали. Сквозь маску учтивости проглядывала лишь досада и недоумение. Венчание было организовано настолько скоро, что мысли о чем-то нехорошем не оставляли всех троих шаферов.

– Обручается раб Божий, благоверный Государь Император Александр Николаевич с рабой Божьей Екатериной Михайловной, – басовитым голосом нараспев произнес священник.

Генерал от инфантерии граф Баранов в этот момент нашел ответ на свой главный вопрос – зачем государь когда-то повелел разузнать в деталях подробности восхождения на престол Екатерины Первой, жены Великого Петра. Тогда эту странность отнесли на счет мимолетной царской прихоти, посчитали чистым любопытством. Теперь же стало понятно, насколько далек был государев замысел. Он уже тогда искал пути для реализации своего плана, а судьба служанки из дома ливонского пастора Глюка, ставшей потом, после смерти своего великого супруга Императрицей и самодержицей Всероссийской, должна была послужить для него руководством к действию. Граф Баранов, державший правой рукой венец над головой государя, размышлял сейчас только об одном – он присутствует при первом акте действа, задуманного императором. Чем же закончится вся пьеса? Повторит ли княгиня Долгорукова судьбу кухарки из дома пастора? Станет ли Императрицей? Ох, и вспомнит она все поименно, кто взглядом дерзким или словом неосторожным посмел её хоть когда-нибудь обидеть…

– Обручается раб Божий, благоверный Государь Император Александр Николаевич с рабой Божьей Екатериной Михайловной, – второй раз пропел священник.

Генерал от инфантерии Рылеев терзался схожими мыслями. С одной стороны, честь присутствовать на этом тайном событии в качестве шафера означала безмерное доверие государя, а с другой стороны… Александр Михайлович всю прошлую ночь не спал. Согласившись, он не мог теперь сделать шаг назад, но его не оставляло какое-то горькое послевкусие, будто он является соучастником чего-то постыдного, чего-то порочащего память покойной императрицы Марии Александровны.

– Обручается раб Божий, благоверный Государь Император Александр Николаевич с рабой Божьей Екатериной Михайловной, – голос священнослужителя пошел вверх. Это был третий и последний раз. Теперь государь обрел законную жену.

Тяжелым взглядом смотрел на новобрачных из-под своих густых бровей генерал от инфантерии Александр Владимирович Адлерберг. Вот и свершилось…

В то время, пока слухи о любовнице императора и её четырёх детях будоражили высокие своды Зимнего дворца, он, будучи Министром Императорского двора, знал все достоверно. Все расходы по содержанию второй семьи Императора проходили через его ведомство.

Уже сорок четыре года Адлерберг состоял при государе. Неотлучно следовал за ним и в походы, и в поездки, он знал его ближе, чем кто-либо. Они были друзьями.

Сколько пылких и страстных, полных восхищения отзывов о дамах он слышал из уст будущего императора, когда они в юности ездили по Европе! Девятнадцатилетняя королева Англии Виктория, оставила на сердце русского наследника шрам такой глубины, что неизвестно, как бы повернулась история, если бы не авторитет и сила слова Николая Первого, приказавшего наследнику немедленно покинуть острова. Этот роман мог совершенно изменить отношения между Империями, но… Не вольны короли в своем выборе.

А потом, очень быстро, сердце влюбчивого наследника престола без боя завоевала принцесса Гессенская. Причём, никаких ухищрений ей для этого не потребовалось. Она вообще никаких коварных планов не строила. Когда Александр её увидел, она ела вишни. Вот эта искренность и глубокий, смиренный взгляд и сразили будущего императора, чему батюшка – Николай Первый, был искренне рад.

Принцессу Максимилиану окрестили, нарекли Марией Александровной, и стала она образцовой женой наследника, христианкой, матерью восьмерых детей и центром обожания в доме Романовых, при дворе и в народе.

Конечно, от темперамента мужчин династии Романовых можно было ожидать всего, чего угодно, но Мария Александровна категорически запрещала фрейлинам даже в своем кругу обсуждать эти темы, а уж тем более – доносить до её ушей. Что в этом было? Мудрость? Смиренное принятие своей судьбы? Какими мотивами она бы не руководствовалась, такая позиция вызывала восхищение и заставляла фрейлин и придворных проникнуться уважением.

Александр Адлерберг первый тревожный звоночек заметил в 1867 году, во время их поездки с императором в Париж на Всемирную выставку. Кто бы рассказал ему эту историю – товарищ императора никогда бы не поверил, но когда он узнал все в деталях, то понял, насколько сильна любовь государева. И это была любовь не к жене, а к княгине Долгоруковой, пребывавшей в то время в Париже.

В один прекрасный вечер, по окончании всех официальных мероприятий, государь Александр Второй со странной улыбкой и лицом юноши, задумавшего некое приключение, вызвал своего друга Адлерберга и объявил, что желает прогуляться. Время близилось к полуночи, но на предложение составить компанию, император категорически ответил отказом, а лишь велел выдать ему наличных денег.

Сумма в сто тысяч франков, что находится в кармане одиноко гуляющего по Парижу господина – уже повод для волнения за его жизнь и здоровье, а если учесть, что этот господин – самодержец Российской империи, то дело приобретает вообще скверный оборот.

За эту ночь у Адлерберга седых волос прибавилось значительно. Несколько долгих часов он провел в тревожном ожидании.

Император вернулся в апартаменты с рассветом. Совершенно счастливый и похожий на себя юного, во времена его влюбленности в королеву Викторию.

С этого дня граф Адлерберг наблюдал эволюцию романа Александра II и княгини Долгоруковой, отдавая должное галантности государя и его мастерству скрытного ведения дел. Даже когда Екатерина Михайловна затем перебралась в Зимний, придворные все больше хранили молчание. Вслух говорить о том, что все давно знали, считалась моветоном и порядки эти установил сам государь. В этом вопросе он проявлял необычную для себя строгость.

Поездка в Париж на выставку закончилась покушением. Экипаж, в котором следовали Наполеон III, Александр II и два его наследника был обстрелян при выезде с ипподрома. Одна пуля попала в ноздрю лошади караула, а вторая застряла в пышном парике какой-то дамы. Император Франции с присущим его нации чувством юмора тут же констатировал, что если стрелял итальянец, то пуля предназначалась ему, а если поляк – то Александру II. В итоге оказалось, что это был поляк и Адлерберг искренне перекрестился – император пережил второе покушение.

В самом конце весны нынешнего года случилось то, чего боялись, но ожидали при дворе – обожаемая всеми императрица Мария Александровна тихо и мирно во сне ушла из жизни, не в силах уже сопротивляться проклятой чахотке.

В этот день граф Адлерберг познал всю трагичность и щекотливость семейной драмы дома Романовых. В ту ночь, когда императрица Мария Александровна рассталась с миром, её супруг и любовь всей жизни пребывал… у своей любовницы Екатерины Долгоруковой в Царском селе.

Вся семья была вынуждена дожидаться государя, чтобы он первым вошел в комнату покойной супруги для прощания. После этого атмосфера накалилась до предела: наследник смотрел в глаза отца, превознемогая душевную боль от того, что тот предал мать, и его примеру последовали все дети.

Александр II, преследуемый террористами и ненавидимый в собственной семье, естественно, находил утешение в обществе и постели «дорогой Катрин». И если раньше о её вероломстве при дворе тихо шептались, то теперь это обсуждалось открыто. Долгорукову ненавидели, но побаивались. Никто не понимал, чем закончится это хитросплетение горячей страсти и холодного расчета.

Не далее, как вчера, за день до венчания, и спустя всего сорок дней после кончины императрицы, лучший друг императора граф Адлерберг впервые имел честь лично общаться с его новой избранницей. Разговор был не долгим и на повышенных тонах. Граф предпринял последнюю попытку повлиять на ситуацию, ибо все его прежние беседы и попытки отговорить государя от этого опрометчивого шага успехом не увенчались.

Тон, каким княгиня Долгорукова ответила вошедшему посреди их беседы Самодержцу, резанул слух графа.

– Могу ли я войти? – прозвучало от русского царя.

– Нет! Еще не время! – громко ответила Долгорукова, едва повернув в сторону входа свое прелестное личико.

И государь тихо закрыл за собой дверь…

Графу стало отчетливо понятно, насколько сильно влияние этой милой, беззащитной на первый взгляд женщины на стареющего императора.

– А теперь новобрачные могут… – священник сделал над собой усилие, но слово «поцеловаться» так и не произнес. Закончив церемонию, священнослужитель ощутил душевное облегчение. То, что он сейчас сделал именем Господа, было прихотью монарха, но никак не волей Всевышнего. Это понимали все присутствовавшие.

– Господа! Я прошу вас хранить все произошедшее в тайне. Я надеюсь, вы все понимаете, что дом Романовых в трауре… – промолвил император, не отпуская руки своей новой законной супруги.

Генералы лишь молча кивнули, продемонстрировав свою преданность.

– Я вам признателен… А сейчас мы с Екатериной Михайловной удалимся для прогулки, – император посчитал миссию своих приближенных генералов законченной и переключил всё своё внимание княжне, уже увлекавшей его в сторону ожидавшего открытого экипажа.

Генерал Рылеев предпочел тут же откланяться и удалиться восвояси, а граф Баранов несколько задержался, дожидаясь Адлерберга.

– У меня такое ощущение, Александр Владимирович, что наш государь отчаянно торопится. Будто знает, что доживает последние дни. Это поступок мужчины, желающего обеспечить своей супруге и внебрачным наследникам если не трон, то безбедное существование в статусе членов августейшей семьи, негромко промолвил Баранов, выйдя на ступени дворца.

Генерал Адлерберг кивнул, сопроводив это движение глубоким вздохом:

– Насколько я люблю государя, насколько он мне близок… Я бы мог сейчас взглянуть на вас с укором и сказать тысячи резких слов… но я не буду этого делать, потому, что я думаю ровно так же.

Два почтенных государевых генерала шли по ухоженной дорожке прочь от дворца, где только что случилось событие, способное поколебать устои монархии в их стране. Следом, далеко поодаль, медленно двигались их коляски, ведомые служивыми извозчиками.

– Знаете, какая мысль меня посетила, Александр Владимирович… – генерал Баранов надел фуражку и слегка поморщился, взглянув на яркое солнце. – Мне подумалось, что государь наш, Александр Николаевич, первый из рода Романовых, которому власть досталась, как положено. Без заговоров. Спокойно. По наследству. Может поэтому и правит он уже четверть века…

Адлерберг заложил руки за спину и шел рядом, разглядывая светлую крошку, которой была отсыпана дорожка:

– И, очень похоже, что он хочет эту традицию продолжить… Только в чью пользу?

– Вы, к моему большому сожалению, правы, Александр Владимирович. Посмотрите, как выбрано время. Наследник с Великой княжной предпочли удалиться в Гапсаль на воды, чтобы в одиночестве переживать траур по ушедшей императрице. Новость о бракосочетании отца станет для наследника большим ударом, и я не понимаю, как он себя поведет.[51]

Генерал Адлерберг шел молча, обдумывая свой ответ и только спустя десяток шагов ответил:

– Ему не позволит сдаться Победоносцев. Да и мы тут не для мебели… Нужно будет – подставим плечо наследнику…

Глава XXVI

Гарантии

– В Географическое общество! – скомандовал Великий князь Константин Николаевич своему кучеру Григорию и тот, дождавшись, пока его августейший хозяин захлопнет за собой дверь кареты, вздернул поводья.

Великий князь сел в свой экипаж в прескверном расположении духа. События последних месяцев стремительно меняли весь расклад сил при дворе. Говорят, что Император теперь улыбается исключительно в обществе своей новой супруги, княгини Юрьевской. С остальным окружающим миром государь строг, подчеркнуто официален, чрезвычайно требователен.

Только что этот официоз больно ударил по самолюбию Великого князя – старший брат его не принял под предлогом чрезвычайной занятости. Такого никогда ранее не случалось, даже в первые годы правления Александра II, когда Константину приходилось и делом и словом доказывать свою верность государю. Костины притязания на престол, пусть даже в форме теоретических рассуждений в присутствии отца, императора Николая I, старший брат, похоже, не позабыл. Но отец, их строгий и беспощадный учитель, как только заметил в Косте эти стремления, сразу же, не особо выбирая выражения, поставил своего второго сына на место. Урок был усвоен. Константин всю свою дальнейшую жизнь шел в фарватере брата, честно подставляя ему плечо, разделяя все его устремления и заботы.

Пушечный выстрел с Нарышкина бастиона оповестил о наступлении полдня. Великий князь, не снимая перчатку, отодвинул бархатную занавеску, скрывавшую пассажира кареты от любопытных взглядов снаружи. Сквозь ледяной узор на стекле кареты Константин Николаевич с трудом разглядел Петропавловскую крепость и шпиль Петропавловского собора – усыпальницы царствующей семьи Романовых.

«Каков бывает рок судьбы… За этими же стенами содержатся в камерах злейшие враги династии… Не дай Бог, одной могильной плитой в соборе станет в соборе больше… Что тогда? Кто взойдет на трон следующим, если наследник Саша дистанцировался от отца настолько, что готов отказаться от своего статуса? Княгиня Юрьевская? А кто она для семьи? Не более, чем ненавистная, нежеланная родственница, пробившая себе путь к сердцу монарха романтическими чарами… И брат теперь совершенно потерял рассудок. Она собой заняла в его сердце все свободное место, даже меня, похоже, вытеснила…» – Константин Николаевич раздраженно отпустил занавеску. Его умом в эту минуту управляло чувство горечи и обиды.

Разве не он чуть ли не единственным из Романовых стал на сторону старшего брата, когда все остальные, пусть и молча, но ополчились на того из-за связи с этой княгиней Долгоруковой? Царь сделал её Светлейшей, дал титул, все идет к тому, что она станет Императрицей, а потом, уж неизвестно, кто трон унаследует. Романовы в своих притязаниях на власть могут быть жестокими и беспощадными даже со своими кровными родственниками. А тут… Как бы не вылилась любовь царская в смуту и кровопролитие…

Торжественно украшенный зал для конференций Русского Императорского Географического Общества в этот день был заполнен до отказа сотнями ученых мужей. Одетые во фраки от лучших портных, они неспешно занимали свои места, чинно раскланиваясь с коллегами, обмениваясь с ними любезностями. В рассеянном дневном свете, проникавшем в зал сквозь большие окна, казалось, что государь Николай I, запечатленный на громадном полотне в полный рост, смотрит на происходящее свысока, но одобрительно. Тридцать шесть лет, что прошли с момента его высочайшего учредительного указа, дали свои плоды – русские путешественники отчаянно стремились в неведомые места, совершали громкие открытия, писали научные труды, строили смелые планы.

Один раз в год Императорское географическое общество собиралось в расширенном составе для подведения итогов, принятия отчета Общества и торжественного награждения самых достойных его членов.

Несмотря на лютую стужу, накрывшую Санкт-Петербург в январе 1881 года, на главном событии географического общества присутствовали все его действительный члены, номинанты на медали и ожидался визит Председателя Общества – Его Высочества Великого князя Константина Николаевича.

Вице-председатель Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский, поправив пиджак, с левой стороны которого красовались шесть громадных орденов, степенно занял свое место в президиуме, после чего пригласил проследовать следом за собой всех остальных членов Совета.

Шум в зале не смолкал и Пётр Петрович призвал коллег к тишине сначала громким кашлем, а затем был вынужден прибегнуть к помощи колокольчика.

– Я рад видеть вас всех, уважаемые господа, на нашем торжественном заседании, и прошу всех встать, чтобы приветствовать Председателя Русского Императорского Географического Общества, Его Высочество Великого Князя Константина Николаевича! – вице-председатель поднялся и принялся аплодировать, повернувшись влево, откуда к президиуму твердым шагом уже направлялся Константин Николаевич.

По окончании оваций, которые Великий князь прервал характерным жестом, вице-председатель, обративший внимание на каменное выражение лица патрона, придвинулся к нему поближе:

– Ваше Высочество, желаете выступить с вступительной речью? Я набросал текст… Или распорядитесь начать мне?

– Пожалуй, лучше вы, Пётр Петрович. Я не в форме. Голос сел, – не поворачивая головы, ответил Великий князь.

– Как будет угодно, Ваше высочество… – Семёнов-Тян-Шанский поднялся со своего места нарочито медленно, подчеркнуто сохраняя торжественность момента, взял со стола толстую папку с докладом и занял место за трибуной.

Участники торжественного заседания прекратили всякое движение. Казалось, очутись этим зимним днем в зале муха, звук её полета услышал бы каждый.

– Совет Императорского Русского Географического общества, исполняя обязанность, возложенную на него параграфом 79 Устава, имеет честь представить отчет о деятельности Общества за минувший, 1880-й год.

Константин Николаевич внимательно слушал размеренную речь Семёнова Тян-Шанского, поглядывая то в зал, где приметил много знакомых лиц, то на зеленое сукно, покрывавшее громадный стол президиума. Иногда Председатель даже понимающе кивал, но взор его при внимательном наблюдении со стороны, мог указать, на то, что Великий князь мыслями совершенно в другом месте.

Действительно, младший брат государя озабоченно размышлял о своих тревогах.

Ни наследник, ни он сам, ни другие члены царской семьи не удостоились чести быть приглашенными на венчание государя. Спустя некоторое время в Ливадии княгиня Юрьевская была представлена семье в статусе официальной супруги Императора, но эта попытка примирения, которого так жаждал государь, успехом не увенчалась. Напротив, пропасть между царем и семьей его наследника только увеличилась. Теперь казалось, что она непреодолима.

Постоянное пребывание в напряжении, ожидание беды и внезапное решение царя о венчании лишили дом Романовых той милой семейственности, которой он славился ранее. Уже не было искренних поцелуев и объятий, так любимая всеми Ливадия превратилась в место душевной пытки, а после того, как Александр II как бы в шутку при родственниках спросил своего внебрачного сына Георгия, хочет ли тот стать Великим князем, званые обеды государя напоминали все больше молчаливые официальные приемы, зажатые рамками дворцового этикета. [52]

Константин Николаевич поймал на себе изучающие взгляды публики из зала и отогнал печальные мысли подальше. Если государевы подданные заметят на его лице озабоченность и тревогу, не соответствующие моменту, тут же поползут слухи, появятся панические домыслы, которых и так в Петербурге с избытком.

– Наконец, в начале января 1881-го года… – Семёнов-Тян-Шанский, до этого момента размеренно читавший свой доклад, повысил интонацию голоса, подчеркнув торжественность момента. – Общество чествовало в среде своей возвращение почетного члена своего Николая Михайловича Пржевальского открывшего для науки неведомые доселе части Северного Тибета и верховья Желтой реки. [53]

Зал разразился аплодисментами, которые Великий князь охотно поддержал. Высший свет всегда с восхищенным интересом следил за исследованиями бесстрашного географа и натуралиста Пржевальского.

– К счастью опасения наши оказались необоснованными, – дождавшись окончания оваций в адрес путешественника, вице-президент Общества немного прокашлялся и продолжил, высказав общую мысль, – Николаю Михайловичу, благодаря его энергии и неустрашимости удалось счастливо избегнуть опасностей, которые со всех сторон поставлялись ему враждебно настроенными китайцами и благополучно достигнуть пределов России…

Великий князь благодарно кивнул в сторону Пржевальского, вынужденного в знак признательности высокому собранию подняться со своего места во втором ряду и раскланяться перед приветствующей его почтенной публикой и августейшей особой.

Сохраняя улыбку на лице, Великий князь все же не мог отделаться от преследовавших его мыслей.

А что же княгиня Юрьевская? При всей внешней теплоте их отношений она, похоже, вела свою игру. Да, Константин Николаевич нашел в её лице единомышленника в вопросах реформ. Но таким же её союзником стал и граф Лорис-Меликов, что изрядно раздражало Великого князя. Эти два человека фактически отобрали у него старшего брата, с течением времени император все больше прислушивался только к их мнению.

Конечно, княгиня, как и любая женщина, заботится о будущем своего потомства, но как далеко она может зайти в своих заботах? Посягнет ли на трон? Видит ли она в своих снах, как Георгий восходит на престол? Брат слушает только её. Брат готов к её ногам положить всю Империю, будто боится опоздать, будто смирился с тем, что дни его сочтены…

Докладчики на трибуне сменяли один другого, рассказывая о результатах своих изысканий в географии от Енисея до монгольских степей, от Каспия до Японского моря. Окончание очередного чтения непременно сопровождалось восхищенными возгласами и аплодисментами. Каждый член Географического Общества мечтал оказаться на этой трибуне и насладиться лаврами первооткрывателя.

– И, наконец! – Торжественно объявил вице-председатель, взяв слово в самом конце порядком затянувшегося заседания, – я прошу Его Высочество, Великого князя Константина Николаевича вручить высшую награду нашего общества – Константиновскую медаль!

Его Высочество проследовал к трибуне, где его уже ожидал ассистент, державший маленькую алую подушку с медалью на широкой ленте.

– Золотая Константиновская медаль, – громко произнес Вице – председатель, – денежная премия Его Высочества, и пожалование в члены Совета Императорского Русского Географического Общества присуждается…

В зале повисла тишина. Ежегодное вручение золотой медали, учрежденной Великим князем, означало не только признание заслуг в узком кругу знатоков географической науки, но и благодарность правящей династии за исключительно важные для государства исследования.

– Профессору Петербургского горного института, действительному члену нашего географического общества, Ивану Васильевичу Мушкетову! [54]

Некоторые из присутствующих издали искренние возгласы восхищения, некоторые неуверенно аплодировали, едва сдерживая приступ ревности к чужому успеху, но все встали в знак признания заслуг лауреата.

Крепко пожав руку высокому бородачу с уверенным взглядом познавшего мир путешественника, Великий князь надел на его шею медаль и сказал:

– Его Величество восхищен результатами вашей туркестанской экспедиции, но я хочу добавить от себя – медаль эта по заслугам досталась вам за исследования по маршруту Кругобайкальской железной дороги и, конечно же, за изыскания на севере Каспия. Ваши данные чрезвычайно важны для осуществления некоторых наших государственных планов. Примите мои поздравления. Государь и в дальнейшем рассчитывает на ваш пытливый ум, глубокие знания, жажду открытий…

– Премного благодарен, Ваше высочество! – под шум аплодисментов Мушкетов ответил на рукопожатие Председателя Общества искренней, обезоруживающей улыбкой.

«Если бы Каспий напрямую соединялся с Индийским океаном, то это помогло бы успокоить османов и утереть нос Англии. Исследования этого географа могут быть полезны в дальнейшем. Следует взять их под личный патронат» – подумал Константин Николаевич, а ученые мужи в зале отметили, что Председатель покровительственно похлопал нового члена Совета Общества по плечу, проводив его затем пристальным взглядом.

Великий князь умел смотреть в будущее.

* * *

– Прошу Вас, Ваше высочество! Прошу! – Джованни подобострастно прогнулся вперед, гостеприимно взмахнув рукой в сторону ковровой дорожки, ведущей к лестнице с массивными мраморными перилами.

Великий князь Константин не успел к началу оперы Верди «Сила судьбы» в исполнении итальянской труппы – заседание Географического общества оказалось настолько насыщенным, что продлилось дольше запланированного.

Сквозь прикрытые высокие дубовые двери, ведущие в зал, пробивался мощный бас маркиза Калатравы, заставшего свою единственную и любимую красавицу дочь в обществе возлюбленного. Подходил к концу первый акт.

– Прошу, прошу… Все как Вы велели, господин министр ожидает в ложе, Ваше высочество… – высокий, но вместе с тем, немного сиплый голос Джованни раздражал Председателя Государственного совета уже не первый год. Навязчивая манера поведения, эта постоянно заискивающая поза и всегда покрытая мелкими каплями пота лысина вызывали у Константина Николаевича чувство жалости, граничащее с отвращением.

– Позвольте, позвольте… – итальянец проявил завидную сноровку и принял шинель Великого князя быстрее, чем специально поставленный лакей. Уголок рта Его Высочества едва приподнялся в саркастичной ухмылке – за свою жизнь князь видел множество заискивающих соискателей его благосклонности, но Джованни представлялся ему эталоном плебейства.

Импресарио успел ещё сделать пару резвых шагов и услужливо отодвинул тяжелый занавес, прикрывавший дверь, ведущую в ложу.

Министр внутренних дел Российской империи граф Лорис-Меликов привстал, заслышав движение за спиной. Великий князь с посыльным сообщил в обед, что будет рад, если граф составит ему компанию вечером на представлении итальянской труппы, и заодно случится возможность обменяться мнениями о животрепещущих вопросах.

Несмотря на дружественный тон, приглашение министр воспринял как приказ Председателя Государственного Совета. Вполне возможно, что при других обстоятельствах, граф пригласил бы с собой в оперу супругу, но не в этот раз – «обмен мнениями» не предполагает присутствия посторонних.

– Ваше Высочество… – Лорис-Меликов приветствовал Великого князя навытяжку, но тот сразу же его попросил присесть, чтобы не обращать на себя внимания публики в зале, но все же, движение в ложе было замечено, и зрители принялись перешептываться.

– С возрастом приходит усталость от того, что ты не можешь нигде появиться так, чтобы не находиться в центре внимания, – с нотой раздражения заметил Константин Николаевич, усаживаясь в обитое бордовым бархатом кресло.

– Такова ноша августейшей семьи… – тихо ответил министр. – Государь наш, вполне возможно, именно из-за этого нашел утешение души с новой супругой.

На сцене события развивались драматически. Молодой и горячий Альваро, не желая выслушивать упреки отца своей возлюбленной Леоноры, решил ему перечить. Тенор и бас схлестнулись, окрашивая действо самыми невероятными, глубокими оттенками их голосов. Каждая последующая фраза приводила публику в восторг – несмотря на завязку сюжета, страсти кипели во всю, как и положено в Испании.

– Не только, – продолжил разговор Великий князь, – Вы же знаете, Михаил Тариэлович, какое удручающее действие на моего брата произвел факт взрыва во дворце. Я отдельно обращаю ваше внимание – не взрыв, а факт взрыва. Император не боится смерти, он боится её последствий. Если уж во дворце его почти достала бомба…

Альваро поднял левую руку, сопровождая эффектным жестом высокую ноту, а правой демонстративно отбросил пистолет в сторону, не желая брать на себя грех убийства маркиза Калатравы. Одновременно с падением пистолета на дощатый пол, за кулисами раздался выстрел хлопушки, имитировавшей выстрел. Маркиз пал от случайного выстрела пистолета своего несостоявшегося зятя. Дочь маркиза – Леонора, разразившись стенаниями, в отчаянии рухнула сверху на бездыханное тело отца. Дамы в зале с трудом сдерживали слезы, чтобы те не оставили на густо напудренных щеках мокрую дорожку.

– И здесь стреляют… – задумчиво произнес Великий князь, красноречиво глянув на министра внутренних дел.

Лорис-Меликов кивнул в ответ, изобразив искреннюю досаду. Он понимал, зачем брат императора пригласил его составить компанию в театральной ложе. Конечно, Председатель Государственного Совета мог бы официально приказать явиться с докладом по интересующим вопросам, но это вызвало бы вопросы у государя. Судя по всему, брат императора хочет иметь беседу неформальную, в ходе которой и вопросы будут заданы соответствующие. Генерал, несмотря на всю свою провинциальную карьеру, имел интуицию и хватку ушлого столичного политика.

– Долго ли царскому дому пребывать в той степени напряжения, которая имеется сейчас? – спросил Великий князь, не отрываясь от оперы.

Министр немного наклонился, чтобы его было лучше слышно, и ответил:

– Благодаря письму, полученному от адъютанта Вашего Высочества из нашего посольства в Лондоне, главарь заговорщиков установлен. Это некто Михеев по кличке Дворник. Его арестовали в фотоателье несколько дней назад.

Упоминание об адъютанте резануло слух Великому князю. Уже несколько месяцев, как тот пропал без вести, покинув посольство. О судьбе Лузгина достоверно не было ничего известно. Все это время Константин Николаевич терзался сомнениями, требовал от посла в Англии каких-то пояснений, изводил министра иностранных дел Горчакова версиями и вопросами, но все тщетно – от капитана и след простыл. Он как в воду канул.

– Дворник… Что за люди? От собственных имен отказываются… Почему Дворник? – спросил князь.

– Указанную мной кличку Михеев получил за феноменальное знание проходных дворов Петербурга. Это с легкостью поясняет, почему до сих пор ему удавалось всегда уходить от слежки. Но! – министр поднял вверх указательный палец, словно пытался подчеркнуть глубину своей мысли. – Везение не может быть бесконечным. Я не знаю, как Вашему адъютанту удалось раздобыть такие ценные сведения, но могу утверждать, что Дворник всё же где-то прокололся.

– Ммм-да… Этот безбожник дает показания? – каменное лицо Великого князя не выражало никаких эмоций – Константин Николаевич, как и вся царская семья, как и все жители Петербурга уже много месяцев жил в ожидании очередного покушения, пребывая в изматывающем нервы состоянии.

– Так точно, Ваше Высочество. Сегодня я могу утверждать, что террористическая организация обезглавлена. Бояться больше нечего, – уверенно ответил министр.

Действие второго акта держало зрителей в напряжении. Сбежавшая с места гибели отца Леонора чудом не столкнулась в таверне со своим братом, поклявшимся отомстить ей и Альваро за смерть своего отца. Её спасло только мужское платье, в которое она предусмотрительно переоделась, чтобы успеть скрыться в монастыре.

– Уверены ли вы, господин министр, что его сообщники, оставшиеся на воле, не станут мстить за эту потерю или не попытаются довести начатое до конца? У нас есть такие гарантии? – в голосе Великого князя отчетливо была слышна неуверенность.

– Гарантии… – Лорис-Меликов картинно задумался. – Я не люблю это слово. Как говорится, хочешь рассмешить господа – расскажи ему о своих планах. Я отвечу так – задержаны еще четверо членов общества. Из числа студентов. Их допрашивают. Есть подвижки в расследовании взрыва поезда.

– А дворцовый инцидент?

– Они ничего о нем не знают. Следствие считает, что плотник Батышков действовал в одиночку. Причастность его к этому обществу пока не прослеживается, – уверенным тоном ответил министр.

Великий князь нахмурился и взял паузу, чтобы осмыслить услышанное.

– Я завидую вашему оптимизму, Михаил Тариэлович. С тех пор, как в Третьем отделении разоблачили шпиона террористов, я порой и в самом себе сомневаюсь…

Генерал боковым зрением постоянно следил за реакцией Константина Николаевича на его слова. Мало что можно было определить по выражению лица августейшего – десятки лет государевой службы и жизни при дворе накладывают свой отпечаток, но сейчас брат императора дал слабину. Великий князь нервно стучал пальцами по широкому резному подлокотнику своего кресла, отбивая такт какого-то военного марша.

– Ваше Высочество… Его Величеству доложено о ходе расследования и я смею утверждать, что напряжение спадает. Августейшая семья может чувствовать себя в безопасности. Министерство внутренних дел не допустит такого разгильдяйства, какое было ранее, – заметил Лорис-Меликов.

Великий князь только едва заметно скептически кивал головой, из чего генерал сделал вывод, что выглядел не достаточно убедительно в своих заверениях.

– И самое главное – государь хочет вынести предлагаемый мной проект конституции на рассмотрение правительства в скором будущем. В очень скором будущем. Этот решительный шаг Его Величества установит в обществе мир и согласие, мы все вздохнем спокойно, – ровным голосом произнес министр.

– Будем надеяться… – ответил Константин Николаевич. Он поймал себя на мысли, что опера ему совершенно не нравится. Не первый раз Великий князь видел на этой сцене страдания истекающего кровью, раненного в битве Альваро. Испанец искал смерти и почти нашел её.

– В сей торжественный час обещайте мне, мой друг, исполнить моё последнее желание! – тенор вложил в эту фразу весь свой драматический талант, заставив публику замереть в ожидании.

– Клянусь! – даже из этого единственного слова баритон извлек столько трагизма, что в зале не возникло ни единого сомнения – дон Карлос сдержит свое слово, но друзья не знают, что на самом деле они – заклятые враги и разгадка тайны под окровавленными одеждами Альваро. Это ключ от шкатулки.

Опершись на руку, Великий князь сидел в раздумье и ждал, пока раненый возлюбленный Леоноры добровольно отдаст главную свою тайну человеку, жаждавшему его смерти.

– Михаил Тариэлович… – внезапно Великий князь отвлекся от действа на сцене. – Вы знали о венчании Императора?

Граф, дослушав стенания Альваро, предпочел ответить уклончиво:

– Да кто же об этом не знает, Ваше Высочество…

– Вы уходите от прямого ответа, граф! – в словах Константина Николаевича сквозило раздражение. – Вы же понимаете, что я имею в виду. Вы прекрасно понимаете! Княгиня Юрьевская сообщала вам об этой радостной для неё новости до того, как брак свершился?

Вогнать в краску боевого генерала никому никогда не удавалось. Его стеклянные глаза эмоций не знали, а густые усы и длинная борода с проседью полностью скрывали всякую мимику. Лорис-Меликов повернул голову влево с видом оскорбленного дуэлянта. Если бы не статус собеседника, то можно было бы вполне прогнозировать последующий взрыв горячего армянского темперамента.

– Что вы, Ваше высочество… – глаза министра потеплели тут же, с первым его словом. – Разве можно… У нас в роду не принято щеголять чужими тайнами. Любой мой ответ сейчас уронит мою честь не только перед княгиней, но в первую очередь перед вами, Ваше Высочество.

В те редкие моменты, когда Лорис-Меликов терял душевное равновесие и усилием воли старался подавить в себе кипение кавказской крови, в его практически идеальной речи появлялся едва уловимый акцент. Об этой особенности генерала при дворе были все прекрасно осведомлены. Великий князь именно по этому акценту уловил волнение министра. В каких-то уточнениях по заданному вопросу Константин Николаевич больше не нуждался. Министр ему не сказал ничего, но ответил исчерпывающе. Княгиня Юрьевская считает генерала доверенным лицом, раз доверяет ему такие тайны. Это значит, что они ведут свою игру, в которую он, Великий князь, не посвящен.

Константин Николаевич больше не мог скрыть своего раздражения. Лицо его побагровело, злой прищур сделал взгляд колючим, а пальцы вместо отбивания привычного ритма крепко сжали подлокотники:

– Там дальше предательство друга… Правда раскрывается, но главная героиня все равно плохо кончит. Надоело. Да и поют сегодня отвратительно.

Великий князь одарил министра ледяным взглядом и удалился, не желая досматривать постановку до конца.

– Как изволите, Ваше Высочество! – Лорис-Меликов поклонился уже лишь качающейся перед хлопнувшей дверью шторе.

«Как же не хватает Лузгина…» – подумал Великий князь, усаживаясь в свою карету. Председатель Государственного Совета в этот момент и думать не мог, что Господь услышал его.

Глава XXVII

Память

– Нельзя же так, Татьяна Борисовна! Изведете себя! О себе не думаете, так хоть обо мне всплакните! Вот так, отдадите Богу душу, и что мне, старухе делать? В имении лебеду косить? – причитала пожилая женщина в белоснежном переднике, держа на подносе фарфоровые тарелки. Руки её подрагивали от волнения, выдавая возраст, и заставляли фарфор издавать мелкий дребезжащий звук.

Третий раз она сегодня упрашивала Татьяну покушать, но каждый раз получала молчаливый отказ. Даже аромат специально сваренного куриного бульона с перепелиными яйцами не возымел действия.

Агафья состояла при юной барышне Данзас с её малолетства и наблюдала все стадии превращения нескладного ребенка в прекрасную девушку, а потом – в женщину бесподобной, утонченной красоты. Жизненный опыт когда-то крепостной Агафьи подсказывал, что причина нынешней болезни хозяйки не в мигрени или коликах (да и доктор это подтвердил), а в расстроенных струнах души. С тех пор, как Леонид Павлович, свет очей её воспитанницы, закрыл за собой дверь со словами: «Не печалься, любовь моя, я ненадолго уезжаю», прошло уже несколько месяцев.

– Няня, мне совершенно не хочется есть. Сваришь кофе? – Татьяна Борисовна поежилась, закутавшись в большую и теплую шаль, пожала ноги под себя, как в детстве и уткнулась носом в колени.

– Нет, – Агафья решила брать власть в свои руки. – Сколько можно этот кофий пить? Какая от него польза? Танечка, у тебя уже синие круги под глазами!

– Это от слез, няня… – тихо прошептала Татьяна Борисовна.

– Это от того, что моя непослушная девочка ничего не ест уже который день! – голос няни был строг как раньше, когда маленькая Танечка пряталась от неё на груше. – Сердце моё, слезами горю не поможешь…

«Девочке» было уже под тридцать, няне за шестьдесят, но эта разница в возрасте только подчеркивала искренность и прочность их отношений.

Агафья придвинула маленький столик на трех ножках и поставила на него поднос:

– Ну? Не уж-то я зря старалась?

Обделенная семейным счастьем Агафья много лет назад нашла в Танечке объект приложения всех своих материнских инстинктов. Самыми тяжкими в жизни няни были те годы, когда Таня воспитывалась в Смольном. Она искала любой повод, чтобы повидаться со своей девочкой – с позволения Бориса Карловича частенько навещала юную барышню, непременно подкрепляя свой визит гостинцами. А когда случилось неизбежное, и Таня влюбилась в бравого офицера, служившего адъютантом у Великого князя, Агафья вовсе поникла. Смысл её жизни растворялся с каждым следующим свиданием влюбленной пары. Однажды, перед самой свадьбой, на примерке платья няня разрыдалась так, что Таня тоже не смогла сдержаться. Так они вместе и плакали почти час, утирая слезы, разговаривая о будущем, меняя платочки каждые десять минут. Тогда Таня пообещала Агафье, что никогда её не бросит, потому как, кроме покойных родителей у неё нет никого дороже. Так и осталась няня вместе с Таней, выполняя все обязанности по дому, контролируя в отсутствие хозяина горничную, истопника и дворника Егорыча, постоянно пропивавшего деньги, выданные ему на закупку дров.

С того момента, как Леонид Павлович отправился в своё рискованное предприятие, няня Агафья почувствовала недоброе. Не то, чтобы старушка славилась способностями прорицательницы, нет. Скорее – камень на душу лег, и сама Агафья причины своих тревог объяснить не могла, старалась их всячески скрывать. Прошел месяц, второй. Потом третий. Татьяна Борисовна поначалу отшучивалась от навязчивых вопросов в салонах о причинах отсутствия супруга, потом перестала выходить в свет, а последнее время и вовсе замкнулась. Визит к Великому князю Константину Николаевичу внес в ее душу еще большую смуту. Внятного ответа о судьбе Лёни Татьяна Борисовна от августейшего брата императора не получила, после чего окончательно впала в депрессию и ни один доктор не мог посоветовать ничего дельного, кроме как чаще бывать на людях, дышать свежим воздухом и думать исключительно о хорошем.

Долго так продолжаться не могло, и Агафья решила действовать, чтобы её любимая Танечка не истлела от тоски и безысходности. Хитрый ход был придуман с помощью Завадского. Сегодня следовало реализовать их план, чтобы вложить в Татьяну искру жизни.

– Свет мой, пора надевать твоё любимое платье, скоро восемь. Ты же не забыла, что мы сегодня обещали напоить чаем Екатерину Алексеевну и Александра Александровича? – Агафья не стала ждать ответа, захватив поднос, отправилась в другой конец квартиры, откуда вернулась с пышным лиловым платьем.

– Я буду кофе, – ответила Татьяна Борисовна, недовольно поморщившись. Больше всего сейчас она хотела остаться в одиночестве. Зарыться в перину, закрыть глаза и вспоминать Лёню. Положить рядом его рубашку, из которой давно выветрился запах любимого мужчины. Порыться в закоулках памяти, чтобы вспомнить его теплые руки, мягкие волосы, низкий голос. Визит четы Завадских был очень некстати, но и отказать хозяйка дома не могла – настолько искренне они сопереживали ей, помогали наводить справки и поддерживали всей душой.

Громкий, раскатистый бас капитан-лейтенанта Завадского Агафья заслышала, когда тот поднимался по лестнице. Он в чём-то эмоционально убеждал вечно спорившую с ним супругу. Так, перекидываясь фразами, они и появились перед дверью, гостеприимно распахнутой няней. Румяная от мороза Катенька держала в руках перевязанную большим синим бантом коробку с пирожными, Александр Александрович, пропустивший вперед жену, едва был заметен за громадным букетом роз, упакованным в юбку из плиссированной бумаги.

– Вот, Александр Александрович! Полюбуйтесь! На привидение похожа. Сил моих уже нет, – причитала Агафья, принимая букет, чтобы капитан-лейтенант мог снять шинель. – Проходите, гости дорогие… Я пока самовар поставлю…

– Тэээкс… – Завадский оправил китель, браво подкрутил ус и одной рукой приобнял хозяйку, уже успевшую расцеловаться с подругой. – Розы кардинально поднимают настроение! Утверждаю это авторитетно! У меня громадный опыт, не так ли, Екатерина Алексеевна?

Офицер заговорщицки подмигнул жене и громко рассмеялся.

Вид счастливых, шумных людей, пахнущих зимней свежестью, излучающих радость, с блестящими глазами и улыбками на лицах заставил на мгновение Татьяну проникнуться жалостью к себе самой. Оказывается, за пределами их зашторенной квартиры все абсолютно иначе. Никому нет дела до её беды, страданий и слез.

– Душечка, ты заставляешь меня печалиться, – Екатерина Алексеевна расположилась рядом с Татьяной на большом кожаном диване с высокой спинкой и взяла её за руку.

– Не знаю, что тебе и ответить. Никогда не могла себе представить, что можно вот так в один момент потерять смысл жизни, – Татьяна опустила взгляд и потянулась за шелковым платочком, заправленным в рукав.

Завадский в привычной ему решительной манере подошел к окну и раздвинул шторы. Хоть за окном и было темно, свет уличных фонарей придал тускло освещенной комнате некоторую живость – на потолке появились желтые полосы.

– Отставить в сторону отчаяние, Татьяна Борисовна! – капитан-лейтенант принялся двигать в гостиной мебель. Первым на центр перекочевал круглый тяжелый стол, с которым Завадский легко справился в одиночку. Затем Александр Александрович приставил четыре стула, стоявшие под стенкой. Композицию завершил подсвечник на пять свечей, водруженный в центре стола.

– Вы уж не обессудьте, Татьяна Борисовна, но мы с Катенькой решились на неординарный шаг. Нас так же тревожит судьба моего друга Леонида, а на ваши страдания смотреть без сожаления и вовсе не возможно. Так что, сейчас будем устанавливать истину, – Завадский потянул за цепочку и из его внутреннего кармана появился хронометр с откидной крышкой. – С минуты на минуту здесь появится еще один человек, который прольет свет на наши вопросы. Он обладает необычными способностями.

Только капитан-лейтенант договорил, как в дверь постучали. Завадский едва заметно улыбнулся – он всегда почитал пунктуальность.

– Иду, иду! – няня с несвойственной прытью побежала открывать, всем своим видом изображая удивление. – Кого это нелегкая принесла?

Агафья замерла, тихонько охнув, и отступила в сторону. В дверном проеме стоял высокий худощавый человек в цилиндре и длинном черном плаще. В руке у него был внушительных размеров саквояж, в идеально начищенных ботинках отражалось пламя свечей, а длинные тонкие усы, пропитанные какой-то химией, торчали из-под носа в стороны, будто две шпаги.

– Позволите? – спросил незнакомец, сделав шаг в сторону няни. Он тут же снял цилиндр и отдал его Агафье. – Мадам Лузгин меня ждать. Так мне сказаль её друзья, который тоже должен находиться здесь…

Гость, одетый явно не по погоде, подбирал слова медленно, выговаривал их с явным немецким акцентом.

– Да, да… мусье, проходите пожалуйста… – растерялась Агафья, у которой к этому моменту в руках оказался еще и черный плащ.

– Герр. Не мусье, – подчеркнул гость, многозначительно подняв вверх указательный палец. – Герр Людвиг фон Кромберг. К вашим услугам…

Последняя фраза адресовалась уже Татьяне и Завадским, вышедшим из гостиной встретить необычного визитера.

Немец учтиво, но лаконично поклонился и вопросительно взглянул на хозяйку:

– Где ви приказать проводить сеанс?

Татьяна Борисовна пребывала в растерянности и не нашлась сразу, что ответить. Неловкую паузу прервал Завадский.

– Герр Людвиг, прошу сюда. Проходите, у нас все готово!

Агафья кинулась в другой конец квартиры и тут же появилась с самоваром в руках.

– Никаких напитков. Никаких еды. Ничто не отвлекать меня от сеанса, – строго заметил гость и няня, не останавливаясь, развернулась в обратную сторону.

– Саша, что происходит? – шепотом спросила Завадского Татьяна.

– Сейчас будем разбираться, насколько твоя хандра имеет под собой основания, – ответил офицер.

– Это настолько необходимо? Что он будет делать? – в голосе хозяйки дома сквозила опаска.

– Не переживай, Танечка, – Екатерина Алексеевна, отодвигая стул, подключилась к разговору. – Герр Людвиг – известный в Европе спиритолог. Он прибыл в Петербург из Берлина с частным визитом к одному высокопоставленному лицу. Мы не могли не воспользоваться такой возможностью. Доверься нам, доверься герру фон…

– Кромберг, – немец невозмутимо напомнил свою фамилию. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Ви – сюда! Ви – справа, – медиум рассадил Завадских по обе стороны от своего стула, стоявшего спинкой к окну. Займите места. Бистро. У меня мало время. Госпожа, прошу сидеть напротив меня. Мне нужно видеть ваши глаза.

Спиритолог медленно раскрыл саквояж. Оттуда по очереди появились раскладная деревянная доска с буквами, блюдце с нарисованной на обратной стороне стрелкой, две толстые, но короткие свечи в специальных низких подсвечниках и элегантная деревянная подставка под палочку благовония. Чиркнув спичкой, немец извлек яркое пламя, в свете которого его острый нос и густые, косматые брови прибрели зловещий вид. Через несколько секунд медиум зажег фитили обеих своих свечей, расставленных по бокам карты. Хозяйский подсвечник перекочевал в руки подоспевшей Агафье.

– Ааа… Мне позволите, Татьяна Борисовна? – тихонько спросила няня, но хозяйка не ответила, а лишь бросила вопросительный взгляд на медиума.

– Чем больше людей, тем лучше. Один мой закон – соблюдать тишина. Слушать мой голос. Никакого смеха. Не вставать. Не ходить. Когда это произойдет – не кричать. Дух любить тишина.

Агафья быстренько принесла еще один стул, поставила его на то место, которое указал немец – между Татьяной Борисовной и Екатериной Алексеевной, на секунду отвернулась, чтобы перекреститься на икону Николая Угодника, и села, шумно выдохнув.

Медиум все еще стоял возле стола, соединив большие и указательные пальцы рук в кольцо и закрыв глаза.

– Чудной какой… – прошептала няня, наклонившись к уху Татьяны Борисовны, чем вызвала бурю гнева со стороны медиума.

– Я просиль молчать! – сдавленно вскрикнул долговязый немец, переходя на визг. – Так невозможно работать!

Няня густо покраснела и принялась поправлять передник.

– Нет… не правильно… – Медиум сорвался с места и в три шага преодолел расстояние до окна. Там он отодвинул штору и воскликнул: – Я так и зналь!

Достать до форточки с его ростом не представляло никакой сложности. Немец тут же её открыл, после чего удовлетворенно потер руки.

– Можно начинать… Дух не мог появиться, если нет открытого места в окне.

По приказу спиритолога присутствующие сначала взялись за руки, потом сосредоточились, вкушая запах благовония, которое он разжег. Тоненькая струйка дыма, подымавшаяся от тлеющей палочки, наполнила комнату неизвестным ароматом сладковато-пряного оттенка. Легкий сквозняк из открытой форточки сначала колыхал штору, а затем передавал свое движение пламени свечей, отбрасывавших на стену неестественно большие тени сидевших за столом участников сеанса.

– Нет… Опять нет… – пробормотал медиум. – Не тот атмосфера. Я не могу настраиваться…

– Да что ж такое, герр Людвиг! – тут уже не выдержал Завадский. Как показалось Татьяне Борисовне, в тоне капитан-лейтенанта просквозила какая-то требовательность и недовольство. – Нам вас рекомендовали как ученика великого Хьюма…[55]

Долговязый немец вскинул подбородок, изобразив обиду, простоял в этой позе некоторое время, скрестив руки на груди, а потом решительно изрек:

– Давать мне фото мужчин этой семьи! Бистро! Я настроился!

Няня, покряхтывая от напряжения в пояснице, поднялась и подошла к стоявшему возле окна письменному столу, за которым любил по ночам работать Леонид Павлович. Там она взяла две рамочки с фотографиями. На одной был изображен хозяин дома в полный рост на фоне какой-то географической карты во всю стену, а на другой – Борис Карлович Данзас, отец Татьяны в мундире обер-прокурора.

– Прекрасно, прекрасно… – пробормотал медиум, рассматривая фотографии в тусклом свете. – Нужно пробовать…

Некоторое время фон Кромберг что-то шептал, потом отдался воле эмоций и будто вошёл в транс. Голова его безжизненно повисла, руки обмякли, и могло показаться, что немец заснул. Сердобольная Агафья то так, то эдак пыталась заглянуть ему в лицо. В один момент, посчитав, что маг перестал дышать, няня отпустила руку Татьяны Борисовны, чтобы перекреститься.

– Ви разорвала круг… – пробормотал фон Кромберг, не поднимая головы, что привело няню в полное замешательство, и она тут же вернула руку на место.

– Запрещаю двигаться. Всем делать мой приказ… – медиум разговаривал тихо настолько, что его было еле слышно на фоне звуков маятника больших часов, висевших рядом на стене.

Внезапно голова спиритолога резко поднялась. Взгляд его Агафья для себя оценила как чумной. Так выглядел кузнец Фёдор в имении, когда перебирал с настойкой.

– Я хотеть начать с того, что старше… – сказал немец. – Можно отпускать руки.

В центр карты медиум поставил вверх донышком блюдце, обеими руками приподняв его под углом, будто пытался под него что-то запустить или поймать.

Татьяна Борисовна поглядывала то на Катеньку, то на няню, то на Сашу, пытаясь понять, что они затеяли. Лица присутствующих выражали предельную собранность и серьезность.

– Скажите, мадам Лузгина… Этот старый мужчина… Я вижу, что это ваш папа́… – фон Кромберг сверлил глазами блюдце, его узловатые и длинные пальцы дрожали от напряжения.

Скептицизм Татьяны Борисовны сменился заинтересованностью. Это было заметно по её взгляду.

– Абсолютно верно, господин фон Кромберг. Это мой покойный папа́, Борис…

– Тссс… – прервал её медиум.

Жутко напрягая глаза, фон Кромберг сделал их совершенно круглыми. Татьяне Борисовне показалось, что у него даже куда-то исчезли ресницы.

Немец надул щеки, покраснел от напряжения, остановил дыхание и держал его до тех пор, пока это было возможно, потом резко выдохнул, словно паровоз перед отбытием, и выпалил:

– Карлович! А Карл служиль в армия! Генераль! Француз! Ваш дед! Но генераль русский! Я теперь все знать о вас!

Агафья не смогла сдержать улыбку умиления. Впечатлил её не истеричный маг, а выражение глаз Танечки. Они горели любопытством, сверкали как раньше, в ту пору, когда в этом доме царили счастье и любовь.

– Я разговаривать с Борис Карлович… положите все руки на блюдце… пальцы… только пальцы, – попросил медиум, опустив блюдце на карту. – Теперь закрывать глаза. Задавать вопрос. Один. Когда я разрешать… Дух Борис Карлович, ты с нами?

Несколько секунд в гостиной царила тишина. Сквозь открытую форточку отчетливо слышался хруст снега под ногами редких прохожих.

Агафья вздрогнула, когда раздался тройной стук, будто постучал шалящий ребенок, забравшийся под стол.

– Он с нами… – медленно произнес медиум. – Спрашивать быстро, пока не ушел.

Татьяна оглядывалась по сторонам, не веря своим ушам. Никогда раньше она не позволяла себе участвовать в таких экспериментах, считая их делом грешным и непотребным для человека воспитанного и образованного. Не поколебал её убеждений и тот факт, что весь Петербург обсуждал подробности сеанса, устроенного Хьюмом для самого государя и его семьи. Царские заботы – его личное дело, а она, Татьяна Данзас – барышня здравомыслящая и верующая исключительно в Господа Бога.

– Ну, хорошо… папа, это ты?

– Закрывать глаза и дышать тихо, – скомандовал немец. – Он отвечать не сразу…

Открыв глаза, Татьяна набрала полную грудь воздуха. Стрелка, нарисованная на блюдце, которого она касалась только что пальцами, показывала на слово «Да», нарисованное на карте.

– Спрашивать еще можно… – пробормотал спиритолог с закрытыми глазами.

– Я не могу, я не знаю… Этого не может быть… – хозяйка дома не смогла сдержать эмоций.

В жизни Татьяны было всего два мужчины, которых она любила всем сердцем – отец и муж. Папинька скончался, оставив её с наследством, но наедине с судьбой, которая потом все же сжалилась и устроила так, что юная сирота оказалась в нужном месте в нужное время. Вернее – в нужном поезде, где Таня к своему счастью, сама того не зная, заставила случайного попутчика по фамилии Лузгин познать все симптомы сердечной болезни, определенной поэтами как внезапная и бесконтрольная страсть.

Что она могла спросить у отца? Его уже нет, и он ничем не поможет.

– Дух обидится, и будет уходить, – констатировал маг.

– Как ты там, папа? – тихонько прошептала Татьяна и решила на этот раз глаза не открывать.

Блюдце не двигалось.

Прошло больше минуты, и немец открыл глаза:

– Ушель… Дух обиделся. С ним нельзя так…

Агафья сжала губы, Катенька лишь досадно качала головой, а капитан-лейтенант сохранял спокойствие и невозмутимо разглядывал буквы, написанные по кругу на карте.

– Господин фон Кромберг, если вы напряжете все свои силы, мы можем получить ответы на наши вопросы касательно господина, изображенного на другом фото?

Медиум резко вскочил с места и принялся сначала похрустывать суставами пальцев, а потом встряхнул кистями рук, будто сбрасывая с них капли воды:

– Это будет тяжело… Больше одного духа за раз вызывать сложно. Я потом целый день спать. Это разрушительно для мой организм…

– Уж постарайтесь, милейший. В этом и есть настоящий смысл вашего визита, – ответил Завадский, многозначительно взглянув на Татьяну, которая тут же задрожала, словно осенний лист на октябрьском ветру.

– Я боюсь, Саша… Я очень боюсь… Нет, я не могу. Как так? Что вы меня этими вопросами терзаете… Лёня жив, какой дух, что вы, право… Нет, Саша, пожалуйста…

– Татьяна Борисовна, – капитан-лейтенант попытался вложить в интонацию всю теплоту, которая была допустима рамками приличия по отношению к супруге лучшего друга. – Сейчас лучший момент распутать этот клубок. По крайней мере, можно узнать правду, какой горькой она не была бы. Давайте попробуем. Ясность изменит вашу жизнь.

– Дружочек мой, не отказывайся… – Катенька успокаивающе погладила плечо Татьяны.

Решающим оказался одобрительный кивок няни в ответ на вопросительный взгляд Татьяны Борисовны.

– Ну хорошо… Может быть, вы и правы… Лучше горькая правда… начинайте, господин фон Кромберг.

Медиум повторил свою процедуру медитации, что заняло ещё несколько минут, а затем взял в руки фото Лузгина и, не моргая, разглядывал изображение до тех пор, пока его глаза не заслезились.

– Я прошу соединять ваши руки… – ритуал пошел по второму кругу.

Все сидели молча, пребывая в явном напряжении. Агафья про себя молилась и просила прощения за то, что участвует в грешных обрядах. Катенька затаила дыхание.

– Дух, ты здесь? – громко произнес немец, колыхнув своим выдохом пламя свечей.

Татьяна вся напряглась, прищурила взгляд, сжала кисти рук так, что Агафье и Катеньке стало больно.

– Дух, отвечать пожалуйста… ты с нами? – медиум вел себя так, будто его силы закончатся прямо сейчас. На лбу выступили крупные капли пота, губы сомкнулись, превратились в сплошную тонкую белую полоску, под выступающими скулами отчетливо выделились бугорки медленно двигающихся желваков.

– Похоже, дух не с нами… – тихонько промолвил Завадский спустя несколько минут бесполезной тишины.

– Если дух здесь, то он три раза стучать. Я должен его вызывать. Мы будем слышать. Я никогда не ошибаться… – сквозь зубы процедил упрямый спиритолог.

Три сильных удара во входную дверь разорвали напряженную тишину. Татьяна Борисовна только и успела как-то по-детски испуганно вскрикнуть, после чего поплыла в сторону. Агафья подхватила её уже бесчувственной…

* * *

Илья Михайлович Подгорский никогда не относил себя к числу решительных и отважных персонажей гусарского склада ума. Прежде, чем предпринять что-либо, Илья Михайлович всегда тщательно обдумывал свои действия, и в особенности – их последствия. Даже сердце так полюбившейся ему в молодости Анны Евгеньевны он завоевывал не штурмом, а осадой – долго, планомерно, отсекая конкурентов по всем правилам военной тактики. Мудрая не по годам барышня для приличия несколько месяцев держала оборону, но, в конце концов, ей надоело притворство, и она сдалась на милость победителю. С тех пор их союз настолько окреп, что семью Подгорских в дипломатических кругах считали примером благочестия.

Естественно, что при рассмотрении перевода на работу из Константинополя в Лондон, Илья Михайлович получил блестящие рекомендации от Игнатьева, посла в Османской империи, но с одной единственной ремаркой: «…следует учесть, что все таланты соискателя раскрываются наиболее сильно в обществе и при содействии его супруги Анны Евгеньевны. Будет полезно рассмотреть возможность её устройства рядом с мужем…».

Когда посол в Лондоне, действительный тайный советник Лобанов-Ростовский, получил с дипломатической почтой приказ от Великого князя Константина Николаевича разыскать живым или мертвым капитана второго ранга Лузгина, не вернувшегося в Петербург, первым об этом узнал Подгорский. Кроме самого посла только он и его супруга знали адъютанта в лицо.

Со всей присущей ему основательностью чиновник русского посольства Подгорский взялся за дело. Первое, что удалось выяснить – на рейде Саутгемптона в день отбытия Лузгина на материк случилась неприятность. Французское почтовое судно столкнулось с военным кораблем флота Её Величества. Официально этот случай признали несчастным, в прессе промелькнуло небольшое сообщение, что власти ведут расследование.

Илья Михайлович, отменно владевший английским языком и давно познавший местные нравы, для себя сразу же отметил скромность подачи материала. Пронырливые журналисты уж давно должны были бы раскопать все подробности и подать случившееся, как «кровавую драму», но никакой детальной информации в прессе не появилось, будто всем одновременно корреспондентам это стало не интересно. Второе, что смутило Подгорского в этой истории – отсутствие информации о жертвах, а ведь затонули два корабля! И третье – никто даже не попытался выдвинуть версию, по чьей вине произошло столкновение.

Представившись страховым агентом, озабоченным судьбой своего клиента, Подгорский в портовой конторе выяснил интереснейшие подробности, предшествовавшие отплытию «Жозефины». Оказывается, полиция искала какого-то человека, пытавшегося проникнуть на французский корабль, но так его и не схватила. Изучив список пассажиров, поднявшихся на борт (звонкая монета сделала свое дело), Подгорский убедился, что адъютант, следовавший в порт под фамилией Тэкери, в них не значится.

Все попытки разговорить полицейских, присматривавших за посадкой, потерпели неудачу. Констебли с непроницаемыми лицами только понимающе кивали «страховому агенту», а потом развели руками, сопровождая этот жест непременным «сорри».

Упорству Подгорского мог бы позавидовать самый опытный сыщик. Чиновник предположил, что с адъютантом могло что-то случиться в пути, но ни в полицейских участках, ни в госпиталях о предмете его поисков ничего не знали.

«Это именно тот случай, когда я просто готов сдаться. Он будто сквозь землю провалился…» – устало заметил однажды Илья Михайлович, рассказывая супруге о своих злоключениях.

– Ты и половины работы не проделал, а собрался руки опускать, – с укором ответила Анна Евгеньевна.

– Нет больше между Лондоном и Саутгемптоном такого места, где я бы его не искал.

– Правильно, милый… – Анна Евгеньевна подлила супругу прекрасного черного индийского чая. – Но ведь это лишь половина пути, который он должен был проделать в тот день. Я права?

Подгорский прищурил взгляд, с интересом пытаясь предугадать ход мысли супруги, которая не спеша резала яблочный пирог:

– Аня, не томи…

– Сейчас, дорогой, одну минуту.

Прекрасно подрумянившаяся шарлотка перекочевала в тарелку и Анна Евгеньевна, кокетливо улыбнувшись, достала из серванта номер парижской газеты «Фигаро» месячной давности.

– Благо, у меня есть, кого просить в Париже. Конечно, с опозданием, но я её получила. Обрати внимание на вторую страницу. Заметка внизу.

Подгорский суетливо надел пенсне и уперся взглядом в газету.

«Гибель кораблей в проливе Ла-Манш. Вчера ночью в результате столкновения с английским сторожевым шлюпом затонуло французское почтовое судно «Жозефина». Вместе с остававшимся до последнего на мостике капитаном Брюне пропали без вести четыре члена экипажа. Среди пассажиров жертв нет, все четырнадцать человек спасены французскими рыбаками. Редакция просит помочь в установлении личности одного из мужчин, спасенного из холодных вод пролива, который находится в беспамятстве и имеет глубокую рану на голове. Спасенный пассажир пребывает в лазарете монастыря Дочерей Милосердия.»

Илья Михайлович разочарованно выдохнул и медленно опустил газету, физически ощутив на себе саркастический взгляд супруги. Как обычно, его подвела основательность. Он не додумался рассмотреть иные сюжеты, кроме тех, что выстроил в своей голове.

– Узко мыслите, Илья Михайлович! – удовлетворенная произведенным на мужа впечатлением, Анна Евгеньевна присела за стол и занялась выискиванием кусочка сахара подходящего размера. – Вы не напомните, уважаемый господин Подгорский, сколько людей было в списке на посадку в Саутгемптоне?

Илья Михайлович был готов провалиться сквозь землю. Он даже не допускал мысли, что адъютант сумел пробраться на корабль, хотя вполне мог догадаться, что Великий князь не пошлет с рискованной задачей в Лондон неподготовленного юнца. Перед глазами Подгорского всплыл короткий перечень ведомости на посадку. Последняя фамилия в нем значилась под номером тринадцать, он это помнил абсолютно четко.

Лицо Анны Евгеньевны излучало победное превосходство. Их вечные споры с мужем о различиях между женской и мужской логикой закончились её триумфом.

– Нисколько не умоляя ваших способностей к анализу и сыску, мой дорогой Илья Михайлович, вынуждена констатировать провал вашей теории о том, что женщинам нельзя доверять практическую работу. Теперь-то вы согласны? Кто этот четырнадцатый? Мы о нем ничего не знаем. Допускаю ошибку журналиста, допускаю любые другие обстоятельства, но в этом следует детальнейшим образом разобраться. Я опираюсь на анализ, а не на эмоции, как вы, мой друг, могли подумать. Вы не там ищете, Илья Михайлович…

Анна Евгеньевна с уничтожающей улыбкой, подчеркнуто официально, каждым словом убивала в супруге любую, даже самую слабую попытку противоречить.

– Я отправляюсь во Францию… Признаю свое поражение, любовь моя. Но всё же! Я поеду сам. Было бы странно, если бы страховой агент выполнял свою работу в сопровождении супруги. Вы не будете с этим спорить? – Подгорский решительно поднялся, отложил в сторону французскую газету, после чего с видом обиженного лицеиста поправил нашейный платок.

– Нет, что вы, Илья Михайлович. Вам всего-то осталось прибыть на место и найти пациента. Я в ваших способностях уверена…

Монастырский лазарет в окрестностях Гавра произвел на видавшего виды господина Подгорского удручающее впечатление. Скорее, это было не медицинское учреждение, а богадельня, где нашли приют не только нищие, страдавшие от чахотки и разных кожных язв, но и умалишенные разной степени юродивости, доживавшие в закрытом от постороннего взгляда монастыре свои последние дни.

Настоятельница приняла Подгорского настороженно – сказалась неприязнь к людям с британским акцентом, но как только Илья Михайлович, с трудом подбирая выражения, обозначил цель своего визита, лицо женщины просветлело, и она тут же пригласила «страхового агента» проследовать за ней.

Через узкие, высокие окна под своды громадного зала лазарета косыми полосами проникал яркий дневной свет, но лучше бы светило не утруждалось.

Картина, представшая перед глазами чиновника русского посольства, скорее напоминала сюжет какой-нибудь средневековой гравюры, где умалишенные громко хохочут, пронзительно глядя на мир сквозь ошарашенного зрителя.

Медленно и осторожно ступая вслед за настоятельницей, Подгорский пробирался между двух рядов то ли кроватей, то ли топчанов, накрытых грубой тканью. Каждый следующий шаг давался с трудом. Илья Михайлович вынужден был преодолевать сильное чувство тревоги, смешанное с отвращением, но опасения его оказались напрасны – он так и остался незамеченным.

Терзаемые болью и страданиями, эти несчастные люди не могли найти себе места. На ближней от входа койке корчился в муках тощий старик, не имеющий сил даже издать звук страдания. Одетая в полотняную робу на голое тело, худая, словно балерина женщина щупает лучи, безуспешно пытаясь их поймать. Она тянется вверх, привстав на кончики пальцев и совершенно не понятно, почему её тонкое тело не теряет равновесия. На соседней кушетке, сбитой из грубых досок, неподвижно лежит мальчик. Глаза его смотрят прямо вверх, но он ничего не видит – его зрачки молочно-белого цвета. Обе руки поверх покрывала. Мышц практически нет. Кожа неестественно бледная, будто как у покойника. Заросший здоровяк с черными зубами плачет навзрыд, сдавливая голову грубыми руками. Кажется, его гигантские пальцы вот-вот продавят череп где-то за ушами.

Посреди всего этого адского представления медленно делают свое дело две опрятно одетые монахини. Их белые балахоны выделяются среди общей серости. Они двигаются плавно, будто ангелы, плывущие по воздуху – одежды настолько длинны, что не видно, как они ступают на холодный каменный пол.

Подгорский видел на своем веку много. Восточная жестокость, свидетелем которой он бывал не единожды в Константинополе, сделала его черствым к чужим страданиям, но здесь, в этой богадельне, у него зашевелились волосы на руках.

– Скажите, Преподобная мать… Все эти люди, они наказаны господом нашим? Они все лишены рассудка?

Настоятельница, манерным движением руки поправив круглые очки, сквозь толстые линзы пронзила Илью Михайловича колким взглядом.

– Еще большой вопрос, сын мой, кто наказан, они или мы… – монахиня вознесла взор к сводам зала, расписанным образами, и несколько раз перекрестилась. – Я вижу в ваших глазах испуг и смятение, сын мой…

Подгорский фанатичной религиозностью не отличался. Скорее напротив, его интересовали вещи материальные, доступные для понимания пытливому человеку. Церковь природу электрического свечения и телеграфа никак не поясняла. Для себя Илья Михайлович избрал тактику познания мира через науку, поэтому ни в какие дискуссии с представителями духовенства предпочитал не вступать.

– Смятение моё, Преподобная мать, связано с единственной причиной. Имею опасение найти своего клиента в подобном состоянии. Для компании это не лучший вариант, да и для меня тоже. Расходы, сами понимаете… – заметил Подгорский, брезгливо отступив от молодого человека с всклокоченными волосами, принявшегося прямо в проходе между кушетками справлять естественную нужду.

– Вы не попадете в рай, – с укором промолвила монахиня, отодвигая балдахин из плотной ткани. В конце зала таких кроватей стояло по три с каждой стороны. Судя по всему, занавес скрывал от посторонних глаз пациентов, нуждавшихся в этой какофонии сумасшествия хоть в каком-нибудь покое. – Вот он. И если это не тот человек, которого вы ищете, прошу как можно быстрее оставить лазарет. Вы мне неприятны.

Подгорский слова настоятельницы пропустил мимо ушей. Все его внимание было направлено на щель между двумя плотными кусками застиранной материи.

Первые несколько секунд Илья Михайлович, забывший по рассеянности очки в Лондоне, пытался осмотреться. Мозг, впечатленный картинами последних нескольких минут, отказывался возвращаться в нормальное, здравомыслящее состояние. Отдельно раздражал характерный запах, свойственный непроветриваемым больничным помещениям.

Кровать этого пациента была застелена простыней. Маленькая подушка сохраняла идеальную форму, будто её только что положили на место.

– Он не ложится уже второй месяц, – заметила настоятельница. – С тех пор, как пришел в сознание, только сидит. Ни одного слова мы от него так и не услышали. Мы о нем не знаем ничего. Он молчит и не отвечает ни на один вопрос.

Подгорский отступил на шаг назад, пытаясь заставить свои глаза напрячься.

Босые ноги пациента с длинными пальцами, не видевшими мозолей. Худые щиколотки и выпирающие из-под грубых штанов коленные чашечки. Руки больного опирались на кровать, его пальцы крепко ухватились за ее край, будто боялись расстаться с точкой опоры. Бесформенная накидка, как у того мужлана, что пытался раздавить собственными руками свою голову, скрывала телосложение больного, но однозначно можно было заметить – он, как и все здесь, полнотой не страдает. Спина ровная, будто кол проглотил. И плечи. Они разведены настолько, что лопатки этого человека сзади сомкнулись. Сквозь широкий вырез накидки просматриваются выступающие ключицы, обтянутые бледной кожей. Кадык почти не заметен под прямой, довольно густой бородой. Усы сверху густой шторой закрывают губы и невозможно разобрать, шевелятся они или нет. Острый нос скудно питающегося человека. Впалые скулы. Глаз не видно – взгляд опущен. Он смотрит на свои ноги, разглядывает неподвижные пальцы.

«Да нет… » – Подгорский непроизвольно нахмурился, всматриваясь в странного человека, сидящего на койке. «Не может такого быть…».

– Тот ли это господин, которого вы разыскиваете? – спросила настоятельница.

Илья Михайлович растерянно развел руками, пытаясь разглядеть проблески мысли в глазах пациента этого приюта для несчастных, обезумевших людей.

– Мистер Тэкери? – Подгорский присел на корточки, заглянув в глаза больному.

Куда делась пышная шевелюра? Откуда этот розовый рубец, диагональным рвом прорезавший кожу головы на расстоянии четырех пальцев над левым ухом?

Настоятельница, будто услышав мысли Подгорского, заметила:

– Вши. Его обрили неделю назад.

Подгорский понимающе кивнул и взял человека за руку:

– Мистер Тэкери? Вы слышите меня?

Адъютант уперся взглядом в Илью Михайловича, пытливо разглядывая его черты лица. Подгорский уже не скрывал улыбку: Лузгин его узнал.

На вокзале в Варшаве Подгорский рискнул оставить своего потерявшего память подопечного, чтобы отбить срочную телеграмму в министерство:

«Адъютант нашелся. Подробности лично.».

Поляк-телеграфист, привыкший беспрекословно передавать все, что написано в бланке, лишь удивленно приподнял брови, настолько лаконичным было сообщение, но на том конце телеграфной линии засуетились люди, помчались курьеры, взволнованный камердинер был вынужден потревожить Его высочество, уже отходившего ко сну.

Капитан за весь путь до Петербурга не смог промолвить ни слова. Только когда поезд остановился, и за окном сквозь метель четко стал просматриваться перрон, Лузгин тихо сказал:

– Домой. Я покажу.

Через тридцать пять минут обритый наголо адъютант, смущенный своим обессиленным видом, собрал все силы и громко постучал в дверь своего дома три раза.

* * *

Господин фон Кромберг, пребывающий в прострации, от стука подскочил так, будто его ошпарили кипятком из самовара. Деревянный стул после его резкого движения сначала с неприятным скрежетом о половицы отодвинулся назад, а затем, пару секунд сохраняя равновесие на двух задних ножках, грохнулся спинкой о пол.

Агафья вздрогнула, передернув плечами, словно на морозе. Татьяна Борисовна, пребывавшая на её руках в бесчувственном состоянии, на эти звуки никак не отреагировала.

Супруги Завадские обменялись красноречивыми взглядами – они единственные в этом зале знали об истинной миссии спиритолога. Александр Александрович долгое время упирался, но его супруга, Екатерина Алексеевна, применила все свои дамские таланты, чтобы убедить мужа – она была не в состоянии больше наблюдать, как рвется на части душа её близкой подруги. В конце концов, Завадский согласился с аргументами жены и, зная, что Татьяна Борисовна – заядлая театралка и знает всех местных актеров в лицо, выписал из провинциальной труппы актёра, способного исполнить роль медиума. Спиридон Качкин – так на самом деле звали герра Людвига фон Кромберга.

В конце представления Качкин, предварительно изучивший тонкости спиритической практики, должен был убедить хозяйку дома, что связь с духом её мужа невозможна, так как Леонид Павлович жив. И вот теперь, после этого тройного громкого стука в дверь, Спиридон впал в ступор. С одной стороны – он триумфально овладел сознанием хозяйки дома. Её обморок – лучшее тому доказательство, и комплимент его актерскому мастерству. Но как же теперь выходить из ситуации? Дух постучал, и миссию можно было считать проваленной.

Пунцовый от волнения, «фон Кромберг» сейчас больше всего опасался за свой гонорар. Три с полтиной рубля за час работы – такого заработка он не видел уже очень давно.

Агафья пришла в себя первой:

– Что же вы сидите, Александр Александрович! Подайте, подайте быстренько воды! Вон там, в графине! А Вас, Екатерина Алексеевна я попрошу открыть дверь.

Няня окатила бледное лицо Татьяны Борисовны мелкими брызгами, от чего та глубоко вздохнула, и открыла мокрые от слез глаза.

– Милочка моя, ну нельзя же так, право… Всего лишь пришел кто-то. И вообще, чушь эти ваши спиритические сеансы! – Агафья позволила себе повысить тон в адрес полностью растерявшегося спиритолога.

– Мммда… – полный насмешки взгляд Завадского оставлял Спиридону Качкину все меньше шансов на вечернее застолье в каком-нибудь популярном трактире.

Актер, разочарованно махнув рукой, задул свечи и быстрым движением сложил вдвое свою магическую карту.

– Ви должен знать! – обратился фон Кромберг к Татьяне Борисовне. – Дух не разговаривал, потому что его нет. Не существует духа этого человека!

Провалив действо, Качкин всё же решил под занавес доиграть свою роль убедительно и ярко. Этот всплеск эмоций он исполнил со всей страстью, присущей невостребованным и непризнанным талантам.

Екатерина Алексеевна, расстроенная сорвавшимся представлением, уже открыла дверь, когда Качкин решил свой гонорар отработать на всю катушку:

– И не спрашивайте меня больше ничего про свой муж! Его нет в том тонком мире, в который мы с вами только что пребывать! Он живой! Я это утверждаю!

Пришла очередь побледнеть Екатерине Алексеевне.

– Добрый вечер вашему дому! – Подгорский, стоя за спиной адъютанта, заглядывал через его плечо. – Это квартира капитана второго ранга Лузгина? Мы не ошиблись? Встречайте долгожданного гостя!

Актер Качкин, быстро собравший свои магические инструменты в саквояж, уж было собрался покинуть сцену, но его задержал ошарашенный вид Татьяны Борисовны. Она переводила взгляд с него на дверь, потом обратно, потом опять на дверь, в которую, осторожно оглядываясь по сторонам, вошел обритый налысо бородач со шрамом.

По всей видимости, именно такой представлял себе Гоголь немую сцену.

Агафья закрыла себе рот пухлой ладонью, чтобы не проронить неприличного слова. Екатерина Алексеевна так и осталась стоять у двери, крепко схватившись за кованую ручку. Завадский сделал шумный выдох и не сводил глаз с бородача, пытаясь разглядеть в нем знакомые черты лица.

Илья Михайлович ожидал несколько другого эффекта от появления адъютанта в родном доме. По пути из Варшавы, так и не услышав от Лузгина ни единого слова, Подгорский не единожды представлял себе трогательную сцену его возвращения, продумывал торжественные слова и ответы на поток вопросов со стороны домашних. Как это часто бывает, все пошло не по плану.

Татьяна Борисовна, сохраняя каменное выражение лица медленными шагами пошла навстречу мужу. За эти несколько секунд она пережила незнакомое чувство – в голову ударила жаркая волна, виски пульсировали в такт с учащенным и неимоверно громким биением сердца.

Мелко дрожащими пальцами Татьяна прикоснулась к руке адъютанта. Знакомые длинные пальцы мужа отреагировали не сразу. Сначала дрогнул его уголок рта. Потом потеплел взгляд, исчезла странная поволока. По мере того, как мозг адъютанта вспоминал запах родного дома, глаза его все больше наполнялись влагой.

Татьяна снизу вверх смотрела на свою потерю и поначалу не могла усмирить поток мыслей, но потом привстала на носочки и сквозь усы добралась до его губ.

– Я никогда не ошибаться! – демонстративно громко произнес фон Кромберг. – Я чувствоваль! Я знать, что был прав! А? Господин Завадский? Что скажете?

Но Александр Александрович, вышедший из оцепенения, уже стремился к своему другу. В один момент всех присутствующих будто прорвало, и они кинулись обнимать Леонида Павловича, словно пытались силой объятий компенсировать долгую и тревожную разлуку.

– Родные мои… – произнес адъютант, не в силах больше сдерживать катившиеся слезы. – Я дома, я дома… не плачьте… я дома.

Такого количества слов Подгорский не слышал от Лузгина от самой богадельни:

– Ну слава Всевышнему! Заговорил таки! Я то, старый дурень, думал – наш капитан рассудка лишился, а оно вон как получилось… Нужно было всего-то до дома родного довезти! Леонид Павлович, жену то вашу как зовут? Вспомнили?

Адъютант осторожно кивнул головой, будто боясь происходящего у него в голове:

– Т… Татьяна… А это Саша… И Катя здесь, и Агафья!

Адъютант наслаждался своей вновь обретенной способностью разговаривать, смакуя каждое имя, будто малое дитё, произносящее слова впервые на радость родителям.

Подгорский вежливо кашлянул, обращая на себя внимание. Он свою задачу выполнил и чувствовал себя лишним на этом празднике.

– Татьяна Борисовна, как я понимаю… – Илья Михайлович учтиво приложился к тонким пальцам хозяйки. – Я искренне рад воссоединению семьи, но должен предупредить вас, что по линии министерства иностранных дел доложено о нашем прибытии в Петербург. Я не сомневаюсь, что Великий князь прямо завтра с утра распорядится доставить Леонида Павловича к нему. Так что, доставайте парадный мундир, у вас есть еще целый вечер для того, чтобы его ушить. Как видите, наш герой порядком исхудал.

– Никаких завтра!

Сквозь открытую входную дверь со стороны лестницы раздался знакомый всем присутствующим громогласный, слегка картавый возглас.

В расстегнутой шинели, не снимая фуражку, в квартиру ворвался Великий князь Константин:

– Никаких завтра, слышите! Дайте мне его обнять сегодня! Иди сюда, чертяка!

* * *

– Интересссно… Не скажу, что случай совершенно неизвестный науке, но крайне редкий, Ваше высочество… Мне, по крайней мере, такие диагнозы ставить еще не приходилось, – лейб-медик Сергей Петрович Боткин уже больше часа работал с пациентом, к которому он был вынужден срочно прибыть по просьбе Великого князя Константина, присутствовавшего здесь же.

Боткин полностью соответствовал своему профессорскому виду. Интеллигентный бородач с неизменной бабочкой обладал врожденным чувством такта и не отличался излишней разговорчивостью. Эти качества придворного медика при дворе были оценены по достоинству. Именно поэтому Константин Николаевич ни секунды не колебался, когда послал за ним.

Агафья предпочла ретироваться в дальнюю комнату, смежную с кухней, чтобы остаться наедине с самоваром. Визит августейшей особы в дом, который она давно и справедливо считала родным, смущал её пуще самых фривольных шуточек Завадского на подпитии. За все это время няня только пару раз появилась в зале, чтобы подать по просьбе Татьяны Борисовны чай дорогим гостям, да нагрела воду для бритья Леонида Павловича.

– Эк, тебя потрепало, дружочек… – Великий князь не пожелал покидать квартиру Лузгиных до тех пор, пока всесильный Боткин не разберется со всеми этими странностями поведения его адъютанта. Лежащий на диване в белой ночной рубахе капитан произвел на Константина Николаевича удручающее впечатление.

– Сергей Петрович, – Великий князь обратился к лейб-медику Боткину, расположившись в кресле поодаль. – Вынесите, наконец, свой вердикт. Мы заставляем хозяйку волноваться, не так ли, мадам Лузгина?

Татьяна Борисовна уже давно не выходила в свет, не слушала светских сплетен в салонах, не бывала в опере, но от того совершенно не потеряла осанку и природное обаяние, свойственное дамам из рода Данзас. Единственное, что её сейчас смущало – это круги под глазами, появившиеся после многих бесчисленных ночей, когда она лила слезы по пропавшему невесть где мужу.

– Ваше высочество, я уже нисколько не тревожусь. Предмет моих волнений рядом, а остальное как-нибудь уладится с Божьей помощью, – Татьяна Борисовна тактично кивнула своему знатному гостю.

Лузгин прислушивался к любимому голосу, сдержанно улыбался и гладил руку жены, присевшей у него в изголовье:

– Похоже, я действительно чуть было не разбил тебе сердце, любовь моя. Не могу пока что объяснить, как это получилось и что со мной произошло, но я теперь точно пойду на поправку!

– Об этом я скажу несколько позднее, Леонид Павлович. Прошу вас, сядьте на кровать, положите правую ногу на левую и полностью её расслабьте. Ваше высочество, еще несколько минут терпения и сформулирую свои выводы, – незамедлительно отреагировал доктор.

Боткин поправил очки, извлек из недр своего бездонного саквояжа небольшой молоточек с наконечником из резины и, не целясь, нанес ниже коленной чашечки больного несильный удар. Нога продемонстрировала естественный рефлекс, дернувшись вверх, чем лейб-медик остался удовлетворен. Простучав все необходимые для исследования места, Боткин снял очки, двумя пальцами помассировал переносицу и сел за стол, чтобы сделать в своем толстом журнале несколько записей.

– Теперь с уверенностью могу утверждать, что пациент вернется к полноценной жизни. Это вопрос времени и тщательного соблюдения моих рекомендаций. Прежде всего – полный покой.

– Дорогой мой Сергей Петрович, – Константин Николаевич нетерпеливо покачивал ногой. – С его неуёмной энергией я не могу вам это гарантировать полностью, но хотя бы умственный труд адъютанту не противопоказан?

Уложив свои инструменты в саквояж, Боткин сделал несколько шагов к кровати, на которой с обреченным видом сидел капитан, который внимательно слушал присутствующих в комнате. Каждое их слово было для него познанием себя и своего прошлого. Несмотря на туман в голове, адъютант поймал себя на мысли, что стыдится своей немощности.

– Дайте-ка… – доктор еще раз тщательно рассмотрел зрачок пациента и проверил его пульс, воспользовавшись хронометром. – Итак… Судя по тому, что доложил господин, доставивший пациента, мы имеем дело с краткосрочным расстройством памяти. Самый яркий момент, травматический эпизод, в результате которого пациент потерял память, выпадает из нашего расследования, он недоступен. Но!

Боткин, словно на лекции, многозначительно поднял палец вверх, будто обращая на себя внимание молодых студентов.

– Шрам, судя по его степени заживления, несомненно, является ключом к разгадке. Именно события, в результате которых больной его получил, послужили причиной отказа памяти.

Лейб-медик подошел к Лузгину и двумя руками наклонил его голову вперед, так, чтобы иллюстрировать свои предположения:

– Не могу сказать точно, была ли это пуля, или нечто копьевидное, может быть дротик, но смотрите – кожный покров был буквально разорван. Орудие, которым была нанесена травма, было приложено с силой достаточной, чтобы повредить кости черепа. Они срослись неправильно, образовалась характерная борозда…

Боткин мизинцем показывал те точки на голове пациента, о которых вел речь.

– Нет, пожалуй, я склоняюсь к тому, что это была пуля… Так вот. За раной следили не медики. Явно видно, что пациент пережил гнойные процессы, но здоровый организм мобилизовал свои силы и справился сам. Вы спросите, что меня радует?

Присутствующие внимательно слушали лейб-медика, будто судью, который вот-вот вынесет свой приговор и Боткин, заметивший такое почтительное к себе отношение, не стал томить их ожиданием.

– Травма головного мозга не принесла никаких необратимых последствий. Рефлексы сохранены, речь, хотя и замедлена, но весьма четкая.

– А если участь, что наш Леонид Павлович до сих пор вообще хранил молчание, то совершенно точно можно утверждать, что он идет на поправку! – нетерпеливо заявил Великий князь, поднявшись с кресла. – Сергей Петрович… Этот офицер занимается расследованием, в тонкости которого я вас, естественно, посвятить не могу.

Лузгин, до сих пор сидевший в неудобной позе, прижав подбородок к груди, резко вскинул голову, слушая Константина Николаевича, который эмоционально продолжил:

– Каждое его слово по результатам экспедиции имеет колоссальное значение для понимания событий, которые происходят здесь. Мне нужно, чтобы вы ему вернули память, дорогой мой… И чем быстрее, тем лучше. Да, да, адъютант… Ты в Лондоне отличился, но Подгорский не знает подробностей. Их знаешь только ты. Так что, давай, вспоминай, где был, что видел, куда тебя угораздило, как ты вообще во Франции оказался. Завтра министерство иностранных дел мне подробный отчет предоставит. Читать будем вместе…

– Вот именно, Ваше высочество! Подробности. Очень важны подробности. Смотрите – пациент вспомнил супругу, – Боткин почтенно поклонился Татьяне Борисовне. – Он вспомнил друзей своих. Их имена. Разговаривайте с ним, много и долго разговаривайте. Вот мои рекомендации. Всё это можно найти у аптекаря, но я снова обращаю ваше внимание – ему нужен покой и как можно меньше эмоций, особенно плохих. Прошу об этом помнить.

Великий князь подошел к кровати и подал руку адъютанту, но тот её не пожал, а напротив, спрятал обе за спину:

– Прошу, Ваше высочество, не уходите. Доктор сказал разговаривать. У меня в голове сейчас шторм, словно в открытом океане. Пока не поздно спрашивайте меня… Спрашивайте… Доктор сказал разговаривать.

Боткин утвердительно кивнул в сторону августейшего гостя, подтверждая своё согласие.

В это время Великий князь, почувствовавший даже некий азарт, энергично подошел к столу, взял один из стульев, и, поставив его спинкой к Лузгину, уселся напротив, уставившись ледяным взглядом голубых глаз прямо в зрачки капитана.

– Ты вспомнил шторм. Ты часто ходил в океан?

Лузгин взялся руками за колени и крепко их сжал. Он не понимал, почему, но мозг дал команду выдержать взгляд Великого князя. Жесткий, не моргающий взгляд, как у змеи.

– Не знаю. Но я морской офицер. На столе моя фотография в мундире.

Татьяна Борисовна, выходившая за пером и чернильницей для доктора, уже вернулась в гостиную, но вынуждена была подчиниться останавливающему жесту Константина Николаевича, и замерла, не сделав и пары шагов.

– Ты бывал в Зимнем дворце? Ты видел государя? – голос Великого князя приобрел какой-то зловещий оттенок.

Татьяна Борисовна для себя это отметила, но списала наблюдение на подражание стилю одного известного медиума, удостоившегося чести устраивать сеансы при дворе.

– Бывал. Видел, – уверенно ответил адъютант.

– Кто такой Дрентельн?

Лузгин задумался, и Татьяна Борисовна на мгновение опечалилась, прикрыв шалью уголок рта.

– Начальник Третьего отделения.

– Еремин? – резко спросил Константин Николаевич, не сводя с капитана не моргающий взгляд.

Адъютант вдохнул, губы его зашевелились, будто повторяя матерные мысли:

– Не помню… С трудом… Он моложе меня. Он… служили вместе.

– Хорошо, хорошо, Лёня! – Великий князь улыбнулся, довольный тем, что именно он явился причиной прогресса в сознании адъютанта. – Не останавливаемся… Бриджид. Ты помнишь Бриджид? Ты должен был её найти в Лондоне…

Татьяна, стоя в углу, недовольно сжала губы. Это имя доставляло ей много страданий в свое время и, оказывается, её Лёня уехал именно к ненавистной певице.

Адъютант напрягал всю свою силу воли, чтобы заставить работать травмированное сознание. Эта мука явно выражалась на его лице.

– Итальянка, Лёня. Бриджид, – будто уговаривая адъютанта, повторил Великий князь. На этой фразе в его голосе Татьяна услышала какое-то подобие надежды.

Блестящие, мелкие капли пота, словно роса после осевшего с восходом солнца тумана, проявились на лбу капитана. В ушах отчетливо слышался стук конских копыт о мостовую и грохот обитых железными лентами колес. Потом темнота и дверь. Кот. Почему-то перед глазами появился рыжий кот в окне на втором этаже.

Адъютант рылся в мгновенно появляющихся и тут же исчезающих образах, он закрывал глаза, чтобы не упустить ни одной детали, но память оказывалась навести порядок в мыслях

Веки, прикрывшие глаза больше чем на половину, мелко подрагивали. Лузгин сильно сжал челюсти, будто пытаясь совладать с нахлынувшей болью. В комнате воцарилась тишина.

– Нет… Не помню…

Лейб-медик Боткин протянул Татьяне Борисовне листок, исписанный крупным почерком, после чего взглянул на Великого князя:

– На сегодня я считаю свою миссию оконченной. И прошу пациенту дать покой. Завтра в это же время я нанесу вам визит, Леонид Павлович. Будем наблюдать за состоянием. Ваш случай интересен с точки зрения исследователя, уж простите. Ваше высочество, вы позволите откланяться?

Константин Николаевич с едва скрываемым раздражением резко встал и проследовал в прихожую:

– Ваша правда, Сергей Петрович. Да и я засиделся. Тут семья воссоединилась, а я со своими допросами! Делайте что хотите, доктор, но пациент должен, слышите? Должен вспомнить, у кого он был в Лондоне! Иначе – нам с вами цена – грош в базарный день!

Этой ночью, после того, как Великий князь покинул дом Лузгиных, Леонид Павлович с трудом успокоил свой мозг. Взрывы не связанных между собой воспоминаний совершенно истощили и без того обессиленного капитана, но заснуть он совершенно не мог, и не только по этой причине.

– Лёня… – Татьяна Борисовна в знак благодарности за долгожданную любовь ласково положила руку на его грудь. – Ты знаешь, я всегда считала самой большой банальностью слова о том, что ценишь только то, что теряешь… А вот, оказалось, что так и есть. Извелась вся… Чуть умом не тронулась. Как твоя голова? Болит? Что ты чувствуешь, любимый? Эти ваши шпионские штучки… Мне важнее, чтобы ты меня вспомнил…

– Доктор говорил, не тревожить, необходим полный покой, – улыбнулся в ответ адъютант, поглаживая любимые плечи. – Танюша, есть такая вещь… Запах. Я не знаю, в каких уголках памяти хранится эта информация. Только переступил порог – и, словно обухом по голове. Это мой дом. Потом осмотрелся – ничего не помню, но пахнет домом. И тобой…

Женщина, если она искренне любит, то перевернет мир с ног на голову, но своей цели добьется. А главной целью Татьяны было вернуть мужа. Обритого, исхудавшего, со странным, рассеянным взглядом, на первый взгляд – чужого.

– Хороший мой… а ты ведь говорил мне те же слова, что и раньше. Будто и не уезжал… – Татьяна слезу свою не скрывала. Только аккуратно стерла ее пальцем с плеча супруга. – Боткин, конечно, великий врач, но у меня свои методы. Все ли ты вспомнил? Сколько еще мне нужно провести сеансов излечения?

– Я думаю, следует продолжить курс… – адъютант привлек супругу в свои объятия, но она с хохотом вырвалась, подскочила и уселась на углу кровати, подогнув ноги под себя, словно в юношеские годы в Смольном.

– Погоди, ненасытный мой! Не забывай – нам нужно припомнить все, что с тобой случилось, а не только самое лучшее. Вот, к примеру, кто эта Бриджид?

– Не помню я, любовь моя, да и зачем это все? Мы куда-то опаздываем? Все придет, дайте мне время, – ответил Лузгин, протянув руку супруге, но та не собиралась останавливаться.

– Ну, хорошо, ты её не помнишь, любимый, но может быть, тебе что-то скажет имя… Кармен? И откуда на шнурке рядом с твоим нательным крестом этот перстень? Я его вижу впервые.

Адъютант недовольно поморщился, сжал зубы, пытаясь не дать исчезнуть образам, проносящимся в голове. Букет. Большой букет. Женщина с красивыми плечами в платье цыганки. Она говорит с ним по-русски, но с акцентом. С легким итальянским акцентом.

«Не терять… не терять… останься…» – адъютант разговаривал со своими мыслями, бесшумно шевеля губами, будто умалишенный из той самой богадельни. Тахта. Красный свет и специфический запах. В комнате слоями стелется дым. Эти же плечи. Изгиб талии. Она лежит и почему-то смеется ему в лицо. «Я Крапова ни в какие дела не втягивала. Была бы моя воля вернуть все назад… Раз они так с ними поступили, то я больше ни в чем им не обязана! Месть? Хорошо!» – эти слова, произнесенные низким, красивым голосом, ударили изнутри в свод черепа, с силой апоплексического приступа.

Лузгин хлопнул себя ладонью по груди и ощутил боль от того, что перстень, висевший на шнурке вместе с нательным крестом, впился ободом в кожу.

– Вот… Я привез вот это, – адъютант рванул нитку и поймал перстень с вензелем. – Я его привез… Итальянка сама отдала.

Через два часа, ранним утром, Лузгин, одетый в парадный мундир бесцеремонно стучал в двери Мраморного дворца, требуя отвести его к Великому князю.

– Когда государь будет подписывать указ о созыве Учредительного собрания? – это было первое, что услышал разбуженный прислугой Константин Николаевич.

– В понедельник, – строго ответил августейший хозяин дворца, с трудом скрывая своё негодование. Таких выходок себе никто не мог позволить. Лузгина от разгрома спасли лишь необычные обстоятельства его возвращения, но, в конце концов – стояла задача вспомнить, и он вспомнил!

– Значит, у нас остался только один день… А куда сегодня поедет Его величество?

В глазах адъютанта Великий князь заметил тот знакомый, и такой нужный сейчас блеск.

Глава XXVIII

Перстень

Её длинные и тонкие пальцы, будто специально созданные для игры на фортепьяно, едва заметно подрагивали, чего раньше Софья за собой не замечала. Вытянув перед собой руку, она присмотрелась к кончикам ногтей, предательски выдававшим волнение. Решительно выдохнув, Софья крепко сжала губы и сама себя укорила за нерешительность: «Ещё не хватало сдаться в самый решающий, последний день!». улица

Вчера вечером импозантный итальянец, страдающий нездоровой полнотой, зашел к ней в лавку на угол Невского и Малой садовой. Иностранцу представляться не было необходимости. Его звали Джованни и он очень любил сыр, который здесь иногда продавали. Правда, не всем, а только тем, кто просил открыть условным стуком в дверь.

«Сырная лавка Кобозева» появилась здесь не так давно, не многим более месяца, и хозяева, ко всеобщему удивлению конкурентов и покупателей, не проявляли в своем купеческом деле должной ретивости. Из всего, что было необходимо сделать для успеха – изготовили новую вывеску и завезли подводу сыра нескольких сортов. Внутри лавка как была убогим заведением – так и осталась. Деревянные панели по пояс высотой не видели лака уже несколько лет, от чего покрылись паутиной мелких светлых трещин. Паркет на полу лишь эпизодически пробовали натирать воском, но давно не циклевали. Некоторые досточки, особенно, при входе, противно поскрипывали под ногой, издавая раздражающий высокий звук. Видавшие виды кремовые обои в бордовую полоску покрылись в углах этого небольшого помещения равномерным темным налетом. Почтенного возраста подоконник, не встречавшийся с рубанком столяра со времени своего создания, был симметрично расписан вдавленными кругами от когда-то стоявших на нем тяжелых цветочных горшков. Сейчас окно с видом на Малую садовую украшал лишь один небольшой горшок с жиденькой геранью, сохранившей на тоненьких веточках только пару чахлых красных соцветий. Земля в горшке потрескалась от сухости.

Софья, с раздражением хлопнув руками о белый передник, принялась расправлять окантованные рюшами салфетки, накрывавшие витрину с сырными головками. Это занятие было ей категорически противно, но нужно было себя чем-то занять, чтобы укротить бушующие внутри эмоции.

Джованни в лавке не появлялся уже долго, почти две недели, да и что ему было там делать? Но теперь, когда подкоп под мостовую Малой Садовой уже был выполнен, и осталось только доставить взрыватель, чтобы соединить его с зарядом, он прибыл с вестями.

«Воскресенье. В понедельник будет поздно» – прошипел вчера вечером импресарио, вытирая полированную лысую голову платком. Забрав бумажный сверток с фунтом твердого сыра, итальянец возле выхода обернулся, чтобы надеть свой котелок и одарил Софью красноречивым суровым взглядом. Именно этот повелительный, не терпящий пререкания взгляд и вывел Софью из равновесия. Сама не принимающая неповиновения, она с трудом подчинялась приказам. Единственный человек, которого она могла послушать, был её милый Саша, сидящий сейчас в заточении где-то в сыром подвале Петропавловской крепости, известный сыщикам Третьего отделения под кличкой «Дворник».

В том, что она доведет начатое до конца, миловидная барышня с высоким лбом и ясными глазами не имела ни малейшего сомнения, но теперь главным мотивом для этого служило только страстное желание помочь любимому. Рассуждения Софьи были предельно просты: если Дворника обвиняют в подготовке покушения на царя, то с его арестом эта подготовка не должна закончиться. Она приведет в исполнение приговор Комитета и даст любимому шанс на спасение.

От чего же это волнение? Почему подрагивают пальцы? Софья терла стекло витрины с каким-то особенным рвением, будто старалась заглушить этот тремор резкими, размашистыми движениями. С минуты на минуту должен появиться один из её соратников, который спустится в подвал и соберет электрическую цепь. Он не должен заметить ни тени сомнения на ее лице.

В дверь три раза негромко постучали. Софья поначалу даже не отреагировала. Во-первых, раннее утро, во-вторых, стук был каким-то нерешительным. Гонец с запалом должен был стучать иначе. Два – один – два. Хозяйка лавки опустила тряпку в ведро с мыльной водой и принялась мыть панель. Спустя несколько секунд стук раздался снова, но на этот раз он напоминал удары кулаком. Софья посмотрела на себя в зеркало пристенного стеллажа, поправила выбившийся из аккуратно собранных на затылке волос локон и развернулась к двери.

– Закрыто еще! Что, не видно? За-кры-то! – прокричала торговка сыром раздраженным голосом.

– Открывайте, полиция! – грубый бас с той стороны звучал требовательно и бескомпромиссно.

– Обождите! Я тут порядок навожу! – Софья приставила ведро поближе ко входу, кинула на подоконник мокрую тряпку и сняла цветок на пол, будто он мешал ей наводить лоск в своем заведении.

Ключ, торчавший изнутри в замочной скважине, со скрипом провернулся и городовой, стоявший снаружи, увидел в узкую щель приоткрывшейся двери миловидное личико.

– Ну чегой-то? Что там стряслось? – согнув кисть мокрой руки, девушка поправила опять выбившуюся прядь.

– Досмотр помещения! – рявкнул городовой, рванув дверь на себя и следом за ним внутрь прошли дворник и еще один господин в шинели военного инженера.

Инженер этот, аккуратно ступая по мокрому полу, в душе проклинал все на свете – и погоду, и Великого князя, и его адъютанта Лузгина, поставившего задачу обследовать подозрительное помещение, и заговорщиков с их бомбами. Досталось даже государю и министру Лорис-Меликову с его реформами. Сегодня в десять утра специалист военного ведомства, которому неделю назад стукнуло сорок шесть лет, должен был крестить долгожданного первенца. Тёща колдовала над пирогами с капустой, из подвала достала неприкосновенный запас водки – весь дом стоял на ушах в ожидании гостей, но в его размеренную жизнь ворвался адъютант Великого князя, капитан второго ранга Лузгин. Если быть точным, то военный инженер и адъютант были совершенно не знакомы. Цепь событий привела к тому, что сегодня, утром первого марта, в воскресенье, он, подняв воротник шинели, вынужден исполнять приказы начальства, «быстренько пробежаться по Малой садовой, чтобы рассеять сомнения Великого князя и доложиться об успехе», а не предвкушать радость домашнего пиршества по такому важному для его семьи поводу.

– Где хозяин? – требовательно спросил городовой, оглядываясь по сторонам.

– Так, а… вчерась еще отбыл. В Москву, да… – девушка поставила руки на бёдра, по хозяйски глядя на непрошенных гостей.

– А вы кем ему будете? – продолжил полицейский.

– Так жена я ему, законная жена, – ответила Софья. – А в чем дело-то?

– Тэээкс… – полицейский, заложив руки за спину, осмотрелся с хозяйским видом. Припорошенные пылью подоконники явно не так давно пытались мыть, но кадка, полная грязной воды, с подсохшей уже на ней тряпкой, стоявшая ближе к углу, оставалась без внимания уже не первый день. Накрытые ажурными салфетками прилавки, когда-то поставленные для торговли всякими деликатесами, сиротливо пустовали. Из всей этой серости выбивалась громадная картина кисти неизвестного художника, размером с половину окна, призванная вызвать у покупателя приступ слюноотделения. В центре композиции, заключенной в массивную раму, покрытую золотой краской, привлекал к себе внимание осетр, обложенный свежей зеленью и овощами.

Городовой прошел к полкам возле стены, на которых аккуратно были разложены несколько разрезанных сырных головок.

– Что тут у нас? – полицейский приподнял брови, будто его удивлению не было предела.

– Это сыр, вашблагородь… – с издевкой ответила хозяйка.

– Что вы, одна в помещении? – спросил городовой. – А чего сыр заветренный?

– Не идет торговля. Только начали, толком еще не обжились. Буду еще прилавок кондитерский ставить. Как говорится, вашблагородь, половину работы не показывают, – барышня улыбнулась и поправила сбоку складки платья. – Пока что с постоянными клиентами имеем дело. Для публики рано еще открывать, но уже скоро. Больше нет никого. А кто вам нужен? Ищете кого?

Полицейский зло стрельнул глазами в сторону хозяйки, он прекрасно помнил, чем начиналась поговорка. Дуракам половину работы не показывают.

– Сомнения ваша лавка вызывает… – не ответив на вопрос, городовой прошел за прилавок, поглядел под него, потом выглянул в окно, чуть не споткнувшись о цветок, стоящий на полу.

– Осторожней там, не видите – герань стоит! – Софья окрикнула городового, задевшего сапогом горшок.

– А чего ж на полу-то?

– Мойка у меня, не видите? Какое еще сомнение у вас имеется? Есть чего по делу – так говорите, а ежели поглазеть пришли, так мы вас не ждали! – возмущению жены купца Кобозева не было предела.

– Ишь, какая… – осадил её городовой. – Показывай, что там у тебя внизу!

Софья, отжала мокрую тряпку, лежавшую на подоконнике, вытерла руки о передник и подошла к входной двери:

– Запру от греха подальше! А то тут намедни, пока вниз ходила, с прилавка два фунта сыра пропало. И всё! Нету сыра! И городового рядом не было, представьте себе!

Засов звонко лязгнул и Софья, обойдя пузатого полицейского, решительным шагом направилась в сторону узкой двери слева от прилавка, за которой резко вниз вела крутая деревянная лестница.

В этот самый момент молодой человек студенческой наружности, продрогший от холода, со свертком под согнутым локтем, уже протянул руку, чтобы потянуть дверь на себя. Звук закрывающегося засова мгновенно отрезвил потерявшего бдительность юношу, в свертке которого находились два взрывателя. Отдернув руку, будто от удара током, он кинул взгляд на окно слева от входа, где уже не было горшка с геранью.

Нагнувшись, молодой человек сделал вид, что сбивает снег с брюк, а заодно посмотрел назад. Нет цветка – нельзя входить. Так условились они с Софьей и студент чуть было не опростоволосился. Задержавшись на несколько секунд, юноша продолжил свой путь, всеми силам сдерживая приступ нервной дрожи и пытаясь изобразить беззаботный вид. К его счастью наружное наблюдение городовой оставить не догадался.

Проверяющие неспешно шагали, следуя за хозяйкой.

– Почему так скоротечно? Я докладывал об этой странной лавке еще две недели назад, – шепотом возмутился городовой. – Соседи Кобозевых не раз пытались купить у них сыр, но почти всегда было заперто. И никто не видел, чтобы к ним приезжала телега с сыроварни. И надо же – в воскресенье все проснулись! Прямо как назло! Ну, хоть бы вчера… Что за срочность?

Инженер не посчитал нужным даже кивнуть. Для него в мире сейчас не было более ненавистных людей, чем этот городовой и начинающий торговец сырами Кобозев со своей супругой.

– Я не знаю, что за срочность! Уточните у своего начальства. Некто капитан второго ранга Лузгин решил срочно проявить бдительность, – инженер уже не скрывал своего раздражения и говорил громко, выплескивая в мир весь накопившийся негатив, но Софья, расслышавшая эти слова, совершенно не подала вида и продолжила спуск по крутой лестнице, нарочито громко отбивая удары каблука по деревянным ступеням.

– Пожалуйте посмотреть, вашблагородь… – раздался женский голос снизу.

– Что, и спите здесь же? – удивился инженер, заглянув в смежную комнату, где под стеной были устроены две кровати, почему-то стоявшие не рядом, а в линию.

– Иной раз приходится, – кокетливо ответила купчиха.

– Показывайте, что там у вас… – военный инженер взял на себя инициативу, подозревая, что городовой еще долго будет строить из себя важную птицу. И вообще, странно, почему он до сих пор здесь не побывал. Эта мысль о разгильдяйстве полицейского заставила инженера злобно ухмыльнуться.

– Пожалуйте, господа хорошие, здесь мы еще не обжились, но всему свое время, – Софья шла впереди с подсвечником, прикрывая пламя свечей левой рукой.

Тяжелые сапоги городового издавали такой скрип деревянных ступеней, что инженер ненавидел его уже всей душой:

– Почему так дурно пахнет канализацией?

– Так не обжились, говорю же. Наведем порядок. А вы говорите, людей с улицы пускать. Тут еще работы на пару недель. Прежний хозяин запустил дело, потому наверно и обанкротился, – купчиха поумерила гонор, справедливо рассудив, что, чем быстрее она покажет подвал, тем быстрее гости уйдут восвояси.

– А это что? – городовой пнул ногой бочку, из которой по полу растекалось грязно-коричневое пятно.

– Так сметанка пролилась третьего дня. Думали пол досками заслать. Все же меньше грязи. Пшел вон! – полотенце, висевшее на спине Софьи, хлестнуло по спине черно-белого кота, тёршегося боком о бочку. – Все никак от сметаны не может отойти, стервец…

Полицейский подошел к стене и методично принялся её простукивать согнутым пальцем. Похоже, по всему периметру подвал был зашит фанерой, а обои клеились поверх.

– Невыносимо сыро, – Софья чихнула, прикрыв лицо краем передника. Муж не знает, что с этим делать. Соседи сказали, что если в Неве вода поднимается, то в этом подвале начинается потоп.

Полицейский не обращал внимание на причитания Софьи, которая говорила все громче. Чем ближе городовой приближался к двум, только вчера вечером наклеенным полосам обоев, тем сложнее Софье было справиться с волнением. Благо – в подвальных потемках ни полицейский, ни его спутники не могли разглядеть на её лице отчетливо проявившиеся пятна румянца.

Каждый вечер она лично оклеивала обоями сдвижной фанерный щит, закрывавший узкий лаз в подкоп под Малую садовую улицу. Землю складывали в тех самых бочках, одна из которых протекла. А канализацией пахло так явно из-за того, что вчера, продвигаясь на последней сажени, копачи повредили деревянную трубу канализации, проложенную под проезжей частью. Появись городовой с инспекцией на час позже, он застал бы здесь бурную деятельность. Студент, что так удачно прошел только что мимо лавки, должен был именно сегодня установить взрывное устройство, спрятанное в мешке с мукой и привести его в действие в момент проезда экипажа царя.

«Ну что он стучит, словно дятел», – заложив руки за спину, военный инженер скептически наблюдал за каждым шагом городового. «Нет, так мы будем тут до обеда ковыряться».

– Уважаемый коллега! Ну, фанера и фанера, что её стучать? Звук равномерный, за фанерой пустоты, образовавшиеся при ее креплению к лагам, – высказал инженер к большому облегчению Софьи. До щита оставалось всего два шага.

– Воля ваша… – пробормотал себе в усы городовой, отойдя от стены.

– Есть ли еще вопросы у господ ревизоров? – спросила купчиха, подобострастно вглядываясь в глаза городового.

Только тот вдохнул, чтобы осыпать хозяина лавки вопросами, военный инженер подвел итог:

– Я думаю, нет. Мне все понятно. Единственное замечание – с таким отношением к чистоте и порядку вы долго не продержитесь. Я бы сюда второй раз не зашел…

Спустя несколько минут господа проверяющие и сопровождающий их дворник покинули пределы этого коммерческого предприятия.

– А мы второй раз вас тут и не ждали, – прошептала им вслед хозяйка.

– Почему мы ушли? – удивленно воскликнул полицейский, как только они оказались на Малой садовой. – Торговля сырами, а картина с осетриной. Супруги, а кровати врозь стоят, и что это за сметана в подвале? Почему хозяйка трет подоконник, когда у нее в подвале протекает бочка со сметаной?

– Уважаемый, как вас там… Мы провели дознание, выполнили все поручения, и в отчете будет написано, что ничего, что вызвало бы подозрение в смысле безопасности государя, я отразить не могу. Вы бомбу видели?

Полицейский напряг грудь так, что она чуть не оторвала пуговицы на шинели. Знай он, каким важным дознанием занимался, да разве бы…

Военный инженер, словно прочитав его мысли, сразу же парировал:

– И я не видел! Но, без сомнения, я укажу на вашу ретивость и внимательность! Такого спеца еще поискать нужно! Вам бы в Третье отделение, или как там оно теперь называется! Слава Богу, что мы не нарвались на бомбистов, право дело. Не сомневаюсь, что ваш рэвольвэр нашел бы себе работу!

Дворник некоторое время кивал неизвестному господину, который расхваливал городового, а потом молча откланялся и, размахивая метлой, отправился в сторону подворотни, расчищая себе и прохожим путь от утренней пороши.

Приоткрыв дверь, Софья проводила взглядом полицейского, который в одиночестве направился в сторону Михайловского манежа, вглядываясь в окна закрытых еще торговых заведений.

– Ну что же… Лузгин, говорите… Он нам не помешает. Не успеет. Приговор будет приведен в исполнение сегодня.

В голосе маленькой женщины с высоким лбом и собранными в плотный узел волосами звучал металл, который не позволил бы никому усомниться. Эта – сдержит свое слово. Именно таким жестким тоном барышня, именовавшая себя мещанкой Марией Семеновной Сухоруковой, арендовавшая вместе с супругом дом вдоль железнодорожного полотна в Москве, смогла заставить своих единомышленников прошлой зимой докопать тоннель для закладки мины под царский поезд. Это она с иконой в руках отбила натиск соседей, стремившихся потушить их горящий забор во время пожара в слободке. Это она смогла отвести все подозрения от усадьбы, пока там велся подкоп под пути, а затем, потерпев неудачу, хладнокровно переоделась в институтку и смогла уйти от преследования, просто уехав в Петербург поездом под носом у Третьего отделения.

«Все меняется. Я не могу рисковать. Задействуем запасный план…» – супруга купца Кобозева спешно снимала передник, чтобы отправиться в кофейню Андреева, где её появления на всякий случай уже ожидали нужные люди с бумажными свертками в руках…

* * *

Тучная женщина в коротком, но толстом тулупе, подчеркивавшем дородность её форм, в двух платках на седую голову громко причитала, глядя под ноги и осторожно ступая по скользким камням панели Екатерининского канала. На углу Инженерной она огляделась по сторонам, стараясь поверх голов прохожих рассмотреть знакомую фигуру внучка Николаши.[56]

Пятнадцать месяцев назад Нюра, оставив в Москве свою лавку на Болоте в ведении мужа, примчалась на поезде в Петербург спасать внука от чахотки. В кратчайшие сроки волевая женщина навела в своем новом доме железный порядок. Справилась со скандальным зятем, приструнила ленивую и безответственную дочь, да так и осталась в столице, решив открыть мясную лавку на Сенном рынке. Энергичная натура торговки не терпела бездействия и дела пошли в гору – появились некоторые деньги, за которые она приодела Николашу, трудившегося после выздоровления при ней на разносе. В его обязанности входило ежедневно делать три, а то и четыре ходки по городу с корзиной, полной мяса – Нюра в силу общительности своего характера быстро нашла себе постоянную клиентуру в поварской среде и несколько греческих кухмистерских заведений на условиях доставки регулярно оставляли у нее приличные деньги, особенно – по выходным.[57]

Сегодня было воскресенье. Ранним утром, Нюра выдала внуку задание, и он уже доставил по назначению две корзины. К обеду осталась еще одна, которую ожидали на Казанской улице. Колюшок забрал из бабкиной лавки последнюю корзину с семнадцатью фунтами говяжьей мякоти и ребер в два часа пополудни. Каково же было удивление Нюры, когда к ней в ряды под самое закрытие с криком и шумом заявился скандального вида стряпчий, поставивший ультиматум от своего хозяина – грека: если через двадцать минут заказанного мяса не будет, то ни одно из его заведений больше не возьмет у нее ни фунта. Никогда. И еще хоть раз при доставке корзины случится оплошность более, чем на четверть часа, то никакая скидка в цене ей не поможет, а пока – штраф за то, что подвела. Тридцать копеек.

Нюра вдохнула полной грудью и ответила наглому юнцу громко, убедительно, не выбирая выражений, но тут же осеклась, вовремя сообразив, что сама допустила роковую ошибку – последним адресом она отправила Николашу совсем в другом направлении, туда, где его сегодня совсем не ждали.

Чертыхаясь и тяжело дыша, торговка преодолевала ледяные буераки, айсбергами торчащие своими верхушками из снежной каши, что равномерно покрыла панель Екатерининского канала. Среди немногочисленных силуэтов прохожих отчетливо выделялась фигура её внука. Нюра издалека приметила плетеную корзину с мясом, которую мальчик всегда носил на голове – и руки не устают, и спина не болит.

– Коля! – Нюра вскинула вверх обе руки, пытаясь обратить на себя внимание, но её постигла неудача – поскользнувшись, женщина чуть было не упала в грязную смесь воды и снега, схватившись в последний момент за локоть одетой по последней моде девушки, стоявшей у ограды канала и поглядывавшей в сторону Михайловского дворца.

– Ой, извиняйте… – Нюра на мгновение встретилась с ней взглядом.

«В такую погоду барыни в экипажах разъезжают, а не на канале мерзнут…» – подумала торговка, вглядываясь в большие и ясные глаза девушки, в одно мгновение показавшиеся ей знакомыми. Та лишь снисходительно кивнула, и тут же демонстративно повернулась к Нюре спиной, после чего вытащила из меховой муфты руку с белым платком и непринужденно махнула кому-то вдаль.

Через пару минут баба Нюра, ускорив шаг, и экспрессивно размахивая руками, обратила на себя внимание внука.

– Фух… насилу нашла тебя, Колюшок… – на холоде голос Нюры осип и она глубоко закашлялась. Торговка тяжело дышала, взявшись за правый бок, в котором неожиданно сильно и остро закололо. – Внучек… промахнулась я. Не туда тебя послала… На Казанскую надобно эту корзину нести, к грекам… Фууух… Где ж ты шлялся?

– Как где?! Ты ж сама сказала, скорее! А на меня, как на юродивого посмотрели и назад отправили! Тебе чтобы угодить, в апостолы надо записаться! – сердито ответил мальчик.

Худощавый, долговязый, несколько нескладный, как и все юноши четырнадцати лет, внук московской торговки Нюры регулярно спорил со своей бабкой по любому поводу, пытаясь избавиться от её чрезмерной опеки. Даже в делах торговли, в которых, казалось, бабе Нюре не было равных.

«Институтка… Точно… Институтка из поезда…» – в голове женщины мелькнул ответ на терзавший её вопрос. Знакомые глаза, прикрытые вуалью элегантной шляпки, не давали покоя. Нюра имела профессиональную память на лица. Если кто в Москве однажды брал у нее квашеную капусту, так она того в следующий раз непременно допытывала, понравилось ли. Если в Петербурге на Сенном интересовались, когда будет говяжье сердце, Нюра непременно запоминала этих людей и уж следующий раз проходу не давала: «Дорогой мой, ты ж сердечко спрашивал! Глянь-ка! Для тебя специально принесла!». В памяти женщины всплыл скромный наряд барышни, что подсела к ней тогда в поезде, её сложенные на коленях худые руки и детский, полный наивности и печали взгляд, устремленный в пол.

«Бывает же такое…» – подумала Нюра, восхитившись преображению, произошедшему с её случайной попутчицей.

Пока бабка погрузилась в глубины своей зрительной памяти и на минуту замолчала, Николаша остановился и переключил свое внимание в сторону кавалькады, неспешно выкатившейся на Набережную из-за угла Инженерной улицы.

Коля обожал коней. Особенно тех сильных и грациозных, на которых красовались драгуны и казаки. Их особенная стать и ухоженность заставляли мальца замирать от восторга. Холеные, вычесанные гривы, громадные, глубокие глаза под длинными ресницами, рельефные мышцы ног, способные унести седока со скоростью ветра, крепкая сбруя и скрипящее седло…

Николаша искренне верил, что настанет тот день, когда проклятая корзина с мясом исчезнет из его жизни так же неожиданно, как и появилась вместе с бабой Нюрой. Нет, к бабке своей мальчик питал самые светлые и теплые чувства, особенно, после того, как она нашла его в больнице и буквально выходила за пару месяцев. Больше всего Коля опасался, что Нюра со своей ежедневной погоней за копейкой затянет его в этот рыночный круговорот и будет Колькина жизнь состоять из прилавка, передника, измазанного свиной кровью, и громадного топора, которого малец почему-то инстинктивно побаивался. А малый хотел не этого. Он мечтал о своем коне, которого будет вычесывать два раза в день, поить водой, а потом, надев мундир драгуна, в числе лучших станет в кавалерийский строй на разводе в Михайловском манеже для приветствия императора.

Два терских казака в черных каракулевых папахах из числа личного состава Собственного Его Императорского Величества Конвоя двигались впереди кареты, запряженной гнедой парой. Еще два лейб-гвардейца скакали по бокам, на уровне дверей с вензелем и последние два замыкали конвой. Следом, немного отстав, следовали сани с каким-то генералом, обернувшимся в громадный тулуп. Процессия набирала ход, и казаки пустили коней в галоп.

– Ну что ж ты встал, милок? Эдак, мы с тобой в трубу вылетим… – ворчала женщина в адрес внука, продолжая глубоко и шумно вздыхать.

Мальчик не слушал свою бабку, все его внимание было обращено на коней и восседавших на них усатых казаков, державших спины ровно, будто им под шинели кол вшили.

Коля, абсолютно не замечая бабкины причитания, снял с головы корзину и поставил к ногам Нюры. Спина его выпрямилась, подбородок приподнялся – малец представил себя на месте ближнего к нему казака, который почему-то ему моргнул.

– Нет уж… Хватит с меня! Эта корзина будет последней! – Коля вслух произнес, может быть, самые главные слова в своей жизни. – Я на конюшню пойду! А как по возрасту возьмут – в кавалерию подамся!

Кавалькада поравнялась с Нюрой, которая наконец-то обратила на неё внимание.

– Кака така конюшня, Николаша? Кобылам хвосты крутить собрался? Что ж ты мелешь, внучок?! – торговка всплеснула руками, даже не пытаясь сдержать всплеск эмоций. – А я с кем торговать останусь? С отцом твоим, с этим пропойцей? Николаша!

Но было поздно. Юноша принял для себя решение. Коля инстинктивно сделал шаг вперед, с панели на мостовую, но казак пальцем погрозил ему – берегись мол, не подходи. А Коля с раскрытым ртом наблюдал за всем этим движущимся мимо него великолепием. Не иначе, кто из царской семьи едет, а может и сам Государь, собственной персоной.

Отвлекшийся на движение Коли казак за секунду разглядел его восхищенное выражение лица и грозное лицо сменил на снисходительную улыбку.

Этой секунды хватило для того, чтобы человек в сером пальто, и такого же цвета кепке, надвинутой на лоб, шагнул навстречу экипажу.

– Да кому ты там в этих драгунах нужен?! Ты ж посмотри на себя! Кожа да кости! – Нюра, еще не отдышавшись полностью, нашла в себе силы набрать полную грудь воздуха, чтобы приструнить внука.

Человек в кепке, стоявший на мостовой в пол оборота к кавалькаде, чтобы не сразу бросился в глаза сверток под его левым локтем, резко развернулся. Бумажный пакет, перевязанный накрест бечевкой, оказался в его правой руке. До кареты оставалось не больше четырех аршин. [58]

Казак из конвоя переключил свое внимание на неизвестного, шагнувшего навстречу карете, но было уж поздно – человек в кепке оказался позади него. Мужчина сделал большой замах и сверток полетел под ноги коней, тянувших карету. Кучер успел среагировать, издал какой-то, только его коням понятный звук и они рванули настолько резко, насколько это позволяло снежное месиво, тормозившее большие колеса кареты. Каким-то чудом ни одна подкова пакета не коснулась, но как только над ним проехала задняя ось, раздался сильный хлопок.

Нюра от неожиданности вскрикнула, схватилась за голову. Через долю секунды после вспышки появилось большое сизое облако, шаром поднимающееся к верху, к низким тучам такого же цвета.

Карета встала, прохожие, что не потеряли самообладания, бросились догонять бомбиста, кинувшегося в сторону Невского, казаки не могли справиться с лошадьми, вставшими на дыбы от испуга. Один из них, упавший на мостовую вместе с конем позади кареты, не подавал признаков жизни, придавленный окровавленным крупом своего коня.

Нюра стала задыхаться. В груди появилась необъяснимая тяжесть, каждый удар сердца отзывался мощным приливом крови к лицу, голова нестерпимо разболелась, глаза слезились, то ли от едкого дыма, то ли от вида этого кошмара.

– Колюшок… Куда ты… – торговка, отброшенная взрывной волной на решетку канала, пыталась докричаться до своего внука, но из груди вырывались лишь неестественные хрипы. Нюре не хватало воздуха.

Коля поднялся на ноги, не обращая внимания на крики прохожих и совершенно забыв о своей бабке. Его взгляд не отрывался от глаз казацкого коня, раненного взрывом в широкую, мощную шею. Из разорванной вены пульсирующим фонтаном на грязный снег выплескивалась горячая, алая кровь.

– Куда ж ты, стервец… – Нюра, из последних сил опираясь на ограду, попыталась во всей этой суматохе рассмотреть худощавую фигуру своего внука, ставшего перед погибающим конем на колени. Коля будто пытался уговорить его не умирать, гладил морду животного и бессильно плакал.

Конвой с помощью людей скрутил нападавшего и повалил его на землю.

Торговка почти поднялась на ноги, но колени предательски подкашивались. Колю было не видать и от того сердце колотилось еще чаще. Из кареты вышел какой-то человек в широкой накидке с меховым воротником и в каске с пышным белым султаном. Вокруг него все суетятся, он в центре внимания. [59]

– Коленька! Внучок, где ты? – Нюра пытается из себя выдавить хоть сколько-нибудь громкий звук, но голос предательски пропал, руки и ноги не слушаются. Невозможно сильно болит в груди. Нюра пытается оглядеться по сторонам, может быть с внуком все в порядке, просто среди хаотично движущихся фигур его невозможно приметить?

Человек в военной форме, которого Нюра приняла за генерала, стоит возле воронки. О чем-то разговаривает с полицейским чином и с задержанным. «Где мой Колюшок?» – в голове у Нюры пульсирует только эта единственная мысль.

Внимание торговки привлек крик слева. По панели со стороны Конюшенного моста быстро бежит человек странной наружности. Он потерял фуражку, он обрит наголо, через всю голову большой шрам, на руке желтая перчатка. Человек кричит: «Увозите! Увозите императора!» На него никто не обращает внимания, кроме одного из тех, кто стоит в толпе, кроме того, у которого под локтем еще один бумажный сверток.

Обритый офицер без фуражки поскользнулся и рухнул на правый бок, но он тут же подскакивает и, помогая себе руками, пытается броситься в ноги человеку со свертком. Тот делает шаг в сторону, чтобы оказаться прямо перед императором.

«Слава богу… Жив…» – Нюра разглядела возле падшего коня Николашу, который уже встал на ноги, но всё никак не мог совладать со своими слезами. Мальчик вытирает текущие по щекам слезы своей скомканной шапкой.

Офицер в желтой перчатке громко кричит: «Уведите его!» Невзрачного вида горожанин двумя руками поднимает свой сверток над головой, чтобы бросить под ноги себе и государю. Император смотрит прямо ему в глаза. Полицейский чин хватается за эфес.

В грохоте второго взрыва Нюра потеряла слух. Её обдало горячей волной. Нюра уже не слышала стонов раненых и криков о помощи. На том месте, где только что стоял царь, стелился густой дым. Собрав все свои остатки сил, торговка поползла вперед по красному от кровавых брызг снегу. Свист в ушах мешал ориентироваться, гул в голове эхом от бил изнутри по глазам. Колюшок был там, за спиной царя… Где он?

Кто-то пытался поднять Нюру, подхватив под руку, но она отмахнулась и сделала это с такой силой, что сама оттолкнулась. Расстояние в пару аршин Нюра преодолела, по инерции падая вперед. И когда она ударилась о булыжник локтями, взвыла как раненое животное, но не от боли адской вырвался этот крик.

Колюшок, её единственная надежда в жизни, её смысл жизни, лежал лицом вверх, раскинув в стороны руки прямо перед ней. Стеклянные глаза мальчика смотрели на небо, на низко плывущие над Екатерининским каналом тучи… всё, что оставалось Нюре, это погладить его волосы цвета соломы, запах которой он так любил…

* * *

Великий князь Константин Николаевич прибыл в Зимний дворец в числе первых, как только прислуга доложила о двух мощных взрывах, раздавшихся со стороны Михайловского сада.

Возле Собственного Их Величеств подъезда кучер с ошарашенным выражением лица размахивал руками, что-то описывая лейб-гвардейцам, и пальцем указывая на окровавленные сани. Великий князь, остановившись, кинул в его сторону суровый взгляд, но возница с глазами, полными слез, только отчаянно махнул рукой, позабыв о всяком этикете:

– Убили, супостаты… Убили Его Величество. [60]

Лейб-гвардейцы, побледневшие от разъяренного вида Великого князя, взяли на плечо и без команды приняли стойку «смирно».

Бурого цвета кровь тонкой дорожкой тянулась по ступеням Салтыковской лестницы на второй этаж. То тут, то там её неровная линия прерывалась крупными каплями, особенно бросавшимися в глаза на фоне светлых прямоугольников напольной плитки.

Коридоры дворца были еще пусты. Шаги Его Высочества гулко отдавались эхом от высоких сводов. Константин Николаевич, сам того не замечая, вкладывал в удары каблуков о пол, казалось, всю свою злость и досаду.

Кровавая дорожка привела Великого князя в кабинет брата. Первые несколько секунд Константин Николаевич стоял в двери, потеряв от ужаса дар речи. Император лежал на своей кушетке, что стояла за его рабочим столом возле алькова. Гофмедик Маркус не обратил никакого внимания на августейшего брата государя. Он дрожащей рукой держал царя за запястье левой руки и вслух считал пульс.

– Девять… Десять… – между цифрами лекарь делал большие паузы – пульс прощупывался совершенно слабо.

– Коган, прижмите левую бедренную артерию! – скомандовал доктор своему помощнику и бледный фельдшер Коган, как-то нерешительно отодвинув в сторону обрывки государева мундира, запустил руки куда-то вглубь окровавленного месива.

Лицо государя имело бледный, обескровленный цвет и было испещрено черными точками сгоревшего пороха. Глаза приоткрыты лишь немного, как у человека в бессознательном состоянии.

Константин Николаевич не мог оторвать взгляд от жертвы террористов. Смятение и отчаяние захлестнули его, к горлу предательски подступил комок.

– Не смей… – слова самого младшего из братьев, Великого князя Михаила Николаевича, стоявшего в изголовье государя, отрезвили Председателя Государственного совета. Да. Никто из мужчин дома Романовых не имеет в эту минуту права на слабость.

– Позвольте, Ваше высочество… – Константин Николаевич был вынужден посторониться – в кабинет прибыли еще два доктора. Один из них нес в руках ампутационный ящик с хирургическим инструментом.

Тут же лекари принялись аккуратно снимать обрывки мундира, чтобы добраться до артерий. Они обменивались какими-то фразами на латыни, склонившись над еще живым императором. Граф Адлерберг, с шумом ворвавшийся в кабинет, в первую секунду своего присутствия увидел только их спины, согнувшиеся над кушеткой, но как только он подошел ближе, тут же отпрянул и задрожал всем телом настолько сильно, что Константину Николаевичу пришлось взять его под локоть и отвести к окну.

– Граф, держите себя в руках… – шепотом сказал Великий князь Адлербергу.

– Случилось… Все-таки случилось… – отрешенно ответил тот, приложив руку к бешено бьющемуся сердцу.

Со стороны приемной послышались быстрые женские шаги, сопровождаемые громким рыданием. Повернув голову влево, граф Адлерберг не смог сдержать свой порыв гнева:

– А вот и злой рок государя…

Княжна Долгорукова мчалась в кабинет, одетая в легкую накидку, с распущенными волосами. Левой рукой она прикрыла лицо, пытаясь сдержать стенания. За секунду оглядевшись, супруга императора ринулась к кушетке и припала к груди царя. Её рыдания заглушали любой звук в комнате, от чего доктора, переглянувшись, стали разговаривать громче.

– Императрица? – тихо спросил граф Адледберг, взглянув в глаза Великого князя. Друг детства императора ничего кроме отрешенности в глазах его брата не заметил.

Этот же вопрос сейчас терзал и самого Великого князя. Он уже долго держал в уме два ключевых обстоятельства – его брат, словно готовясь к своей кончине и зная отношение семьи к супруге, готовил ей титул императрицы. Наследник же, со своей стороны такому положению дел явно не противился и однажды, повздорив с отцом, объявил о своих планах уехать в Данию, на родину жены.

Через десять минут в государевом кабинете собрались почти все недостающие члены семьи Романовых и личный духовник государя.

Лейб-медик Боткин скомандовал качать меха кислородной подушки, шум которых нарушил пронзительную тишину кабинета. Никто из присутствующих не решался задать ему главный вопрос – есть ли хоть малейшая надежда?

Великий князь опустил руку в правый карман брюк, извлек оттуда серебряный перстень с императорским вензелем Екатерины Третьей. От того, покажет ли он сейчас его наследнику, зависит, какой путь выберет государство. Екатерина Третья и хитрец Лорис-Меликов или Александр Третий и консерватор Победоносцев.

Перстень, надетый на мизинец Великого князя Константина, быстро вращался, приводимый в движение его короткими и сильными пальцами, будто решение брата истекающего кровью императора зависело от того, в каком положении он остановится.

Бонна, облаченная во все черное, привела последнего из Романовых – мальчика тринадцати лет в матросском костюме, который держался из последних сил. [61]

Он собирался кататься на коньках, когда его попросили сесть в карету и срочно прибыть в Зимний из Аничкова дворца вслед за родителями. Дворцовая площадь уже была полна народа, когда тринадцатилетний внук императора, Николай Александрович, в сопровождении воспитательницы и пары лейб-гвардейцев прорывались в резиденцию царской семьи. Солдаты Преображенского полка, получившие приказ от Великого князя Михаила Николаевича, стали в цепь и самые ретивые из горожан, прибежавшие ко дворцу, чтобы узнать правду, вынуждены были отступить к Александрийской колонне. Толпа гудела и колыхалась, посылая проклятия убийцам и требуя расправы над теми, кого успели арестовать. В коридоре второго этажа, набитого придворными, юный Николай Александрович увидел и вовсе страшную для себя картину: лакеи, выносившие из кабинета деда тазы с окровавленной водой, тут же попадали в окружение – все присутствующие со рвением, достойным лучшего применения опускали туда свои платки и всякую другую ткань, чтобы напитать её государевой кровью… [62]

Мальчик прощался со своим дедом последним. Все понимали неотвратимость…

– Как долго? – Великий князь Константин положил руку на плечо лейб-медика Боткина и тот, подняв голову, тихо ответил.

– Не более четверти часа…

Эту фразу услышали все.

Михаил Николаевич сделал шаг в сторону Великого князя Константина, продолжавшего вертеть на пальце перстень:

– Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь. От твоего слова зависит многое. Решайся…

Княжна Долгорукова разрыдалась так, что в её искренности не могло быть ни каких сомнений. Эти ноты горя и страдания невозможно ни с чем спутать. Так плакать может только женщина, теряющая самое ценное в жизни – свою любовь и счастье.

«Искренне?» – Великий князь сотый раз задавал себе этот вопрос – «Похоже, да… Но тогда получается – и сама не понимала, куда влезла, кому помогала…».

Константин Николаевич, на мгновение задумавшись, остановил крутящийся перстень и опустил взгляд на свою руку. Перстень остановился вензелем вниз.

Светлейшая княжна Долгорукова, поднявшись с колен, поправила свои запутавшиеся волосы и встретилась взглядом с Константином Николаевичем.

– Вижу тревогу в ваших глазах, княжна… – голос Великого князя Константина отдавал металлом. – Вам не следует беспокоиться… На площади стоит Преображенский полк. Михаил Николаевич предусмотрительно отдал команду. В этом дворце все, кто не желают зла дому Романовых, находятся в безопасности…

Константин Николаевич демонстративно перевернул перстень вензелем вверх, так, чтобы княжна его увидела. Лицо её окаменело, кожа мгновенно стала мертвенно бледной, и лишь легкий кивок так и не ставшей императрицей княжны означал, что она прекрасно услышала сказанное…

Без четверти четыре пополудни императорский штандарт над Зимним дворцом был спущен. Из кабинета своего отца с железным лицом, как и подобает государю, вышел следующий император Российской империи. Александр Третий.

Послесловие

Казаки с трудом сдерживали толпу на Семеновском плацу. Появление двух позорных колесниц с приговоренными к казни цареубийцами вызвало ропот и волнение. Каждый из тех, кто был поближе к коридору, ведущему к выстроенному за ночь эшафоту, пытался подпрыгнуть, чтобы разглядеть их лица, пока палач не накинул саван висельника. Народ притих, как только колесницы подъехали вплотную к месту казни.

Пятерых приговоренных завели на эшафот для оглашения приговора. В их ряду Софья выделялась маленьким, почти детским ростом. Она была по плечо Михееву, стоявшему от нее по правую руку.

Солдаты лейб-гвардии Измайловского полка по команде офицера приняли на караул. Обер-секретарь в полной тишине стал зачитывать текст приговора. Как только он произнес последнее слово, мелкая барабанная дробь разнеслась по Семеновскому плацу.

Палач надел на приговоренных саваны, затем петли.

Михеева казнили вторым, и Софья слышала, как он упал на пол после того, как под его весом оборвалась веревка. Толпа загудела – палач накинул петлю вновь.

«Такого… Не каждая веревка выдержит» – слова Достоевского оказались пророческими. Петля, на которой должны были повесить «Дворника» порвалась второй раз, но рука палача не дрогнула и приговор был приведен в исполнение.

* * *

Высокая и мощная фигура Александра Третьего, стоявшего лицом к окну в своем кабинете в Аничковом дворце, отбрасывала длинную и четкую тень. Он выбивался из рода Романовых не только ростом, но и складом мышления. Человек, который воспитал Императора, который повлиял на формирование его взглядов в большей степени, чем родной отец, стоял в самом конце его тени. Обер-прокурор Победоносцев. Невысокий, худощавый человек в очках.

– Ваше Величество… Как Вам уже докладывали, казнь цареубийц состоялась. При этом, считаю своим долгом довести до Вашего сведения, что в моем распоряжении находится письмо графа Толстого в Ваш адрес…

– И что же он просит? Уверен, не для себя, как обычно… – ответил Александр Третий, не обернувшись.

– Просит пойти по пути исполнения воли Божьей, просит Ваше Величество простить и помиловать осужденных. К примеру, отправить их в Америку, снабдив деньгами… – ответил обер-прокурор, нисколько не сбавив напора голоса, в котором не ощущалось ни малейшего подобострастия, ни ноты плебейства. – Я посмел вернуть графу его письмо без Вашего высочайшего ответа.

Пауза, повисшая в воздухе, для Победоносцева значила только одно – император подбирает слова. Как он его и учил. Слово иной раз бьет похлеще, чем казачья шашка, а если это государево слово – так нужно быть готовым нести за него ответ.

– Вы правильно поступили, Константин Петрович. Не время сейчас для всех этих либеральных игр. У нас другие заботы… Границы, флот, железная дорога от Варшавы до Владивостока.

Александр Третий, резко повернувшись в два шага подошел к столу, в центре которого лежал серебряный перстень с вензелем.

– А вот это… Это достойно внимания. Легкомыслие, свойственное моему покойному отцу, чуть было не привело к большой беде. От Великого Князя Константина Николаевича я узнал много интересного. Мы в этом разобрались и теперь должны сохранить в стране порядок и спокойствие… Поэтому прошу Вас, Константин Петрович, забудем об этой истории. В конце концов, отец её любил…

* * *

В родовом поместье Клиффордов появился еще один надгробный камень. Большой, серый, равномерно покрытый черными блестящими точками. Чуть выше центра каменотес выбил имя покойного. Генри Харрис.

Лорд Филипп Клиффорд не любил этот закоулок своей усадьбы, но сегодня, в годовщину смерти своего единственного племянника он пришел сюда вместе со своим бульдогом.

– Ты был не самым лучшим из Клиффордов, Генри… – лорд, сохраняя каменно выражение лица, вслух разговаривал с надгробием. – Но ты был единственным моим членом семьи… Я сполна возьму с них… сполна. Поверь.

* * *

Агафья который день носилась между кроватью кухней и кроватью Татьяны Борисовны, подавая то бульон с перепелиными яйцами, то кувшин с широким горлышком. Хозяйка чувствовала себя прескверно.

Леонид Павлович, только начавший приходить в себя после всех злоключений, своим видом тоже няне оптимизма не прибавлял – синяки под глазами, осунувшееся лицо, и этот широкий, отвратительно розовый, бугристый шрам на обритой голове, так раздражающий Агафью.

– Уж извелась я вся, Сергей Петрович! Совсем слегли мои родные… – пожаловалась Агафья лейб-медику Боткину, подавая пальто после его очередного визита.

Доктор, поправив перед зеркалом лацканы и взяв в руку саквояж, искренне удивился:

– Капитан второго ранга Лузгин идет на поправку. В этом нет никаких сомнений… А что касается Татьяны Борисовны… неужто вы с так и не догадались о причине её недуга? Запасайтесь терпением, милочка, в вашей семье через семь месяцев будет прибавление. В середине ноября. Так считаю. Разрешите откланяться?

Лейб-медик Боткин приподнял шляпу и, удовлетворенный ошарашенным видом Агафьи, сам открыл дверь в парадное…

Примечания

1

Человек – при дворе слуг называли «люди» и это не носило уничижительного оттенка.

2

Е.И.В. – Его Императорское Величество

3

Гофмейстер – придворный чин, отвечавший в том числе, и за кухню.

4

Мундкох – повар, готовивший личный стол императорской семьи.

5

Мария Александровна – Императрица, супруга Александра II.

6

Болото – Болотная площадь.

7

Маклаки – торговцы, посредники.

8

При дворе не принято было принимать во фрейлины барышень миловидной наружности.

9

Титул Великого князя (княжны) принадлежал членам царской семьи и формально давал право его обладателю претендовать на трон.

10

Будущий Император Александр III.

11

Благовест – колокольный звон к началу воскресной молитвы.

12

Пядь = 17,78 см.

13

Хорошо, Алекс…

14

Супервайзер – смотритель.

15

Указанные обстоятельства любопытный читатель найдет в первой книге о приключениях адъютанта: «Аляска. Крым. Сделка века.»

16

Раёк – галёрка.

17

Книксен – поклон с приседанием.

18

Сеттльмент – отдельный английский квартал с собственной администрацией и полицией.

19

Шифр – золотой вензель с бантом, означавший окончание института с отличием. Шифр так же выдавался фрейлинам императорского двора.

20

Леонид (др.-греч.) – подобный льву, потомок льва.

21

Александровск – ныне Запорожье.

22

Тильбюри – легкая одноосная карета.

23

Гунтер – порода лошадей, выведенная специально для охоты.

24

Телли хо – Ату его!

25

Выжлятники – охотники, отвечающие за управление стаей гончих.

26

Преображенская – Ул. Пестеля.

27

Звезда моя.

28

Сукин сын.

29

Здание морского ведомства в Лондоне.

30

Так между собой Александр II и Екатерина Долгорукова именовали интимную близость.

31

После замужества фрейлина была обязана оставить двор.

32

фунт = 0, 409 кг.

33

пуд = 16 кг.

34

Мраморный дворец

35

События описаны в первой книге о приключениях адъютанта «Крым – Аляска. Сделка века».

36

Брат императрицы Марии Александровны

37

Любопытный читатель найдет этот эпизод в первой книге о приключениях капитана Лузгина «Аляска – Крым. Сделка века».

38

Великий князь Александр Александрович.

39

Брум – разновидность кэба, в которой кучер сидит впереди.

40

ярд = 0,91 м.

41

Достоевская (Сниткина) А.Г. (1846–1918) – вторая супруга Ф.М. Достоевского

42

«Братья Карамазовы», книга 11, глава 2.

43

«Братья Карамазовы», книга 11, глава 2.

44

Редактор литературного журнала «Русский вестник».

45

Пакетбот – почтово-пассажирское судно.

46

Бобби – полицейский (слэнг.)

47

соверен = 20 шиллингов или 1 фунт стерлингов.

48

фут = 30, 48 см.

49

Клинкет – водонепроницаемая дверь на судне.

50

Морганатический брак – брак члена Императорского Дома с неравной по статусу особой. Потомки от этого брака теряют право престолонаследия.

51

Гапсаль – ныне г. Хаапсалу. Эстония.

52

Титул Великого князя в Российской империи давал законнорожденному потомку императора по мужской линии формальное право претендовать на трон.

53

Река Хуанхэ.

54

В 1893 году именем И.В. Мушкетова была названа железнодорожная станция на окраине земель Войска Донского вблизи поселения Юзовка (ныне Донецк).

55

Дэниел Даглас Хьюм – известный в Европе XIX века шотландский медиум, проводивший сеансы ясновидения и левитации.

56

Панель – тротуар.

57

Кухмистерская – маленький, дешевый ресторан. Столовая.

58

Аршин = 71 см.

59

Султан – украшение шлема или каски, закрепленное сверху.

60

Слово «убили» в описываемое время употреблялось, в том числе и для описания ранений, контузий, увечий.

61

Бонна – воспитательница.

62

Будущий император Николай Второй.

Content

Сергей Валентинович Богачев
Охота на императора

Глава I Виноград

Глава II Маскарад

Глава III Заступник

Глава IV Открытия

Глава V Инженер

Глава VI Кармен

Глава VII Бульдог

Глава VIII «Café de Paris»

Глава IX Приговор

Глава X Охота (ретроспектива)

Глава XI Шарф

Глава XII Букет

Глава XIII Решение (ретроспектива)

Глава XIV Свеча

Глава XV Молоток

Глава XVI Рундук

Глава XVII Провал

Глава XVIII Шляпка

Глава XIX Чернильница

Глава ХХ Любовь

Глава XXI Сосед

Глава XXII Опиум

Глава XXIII Капкан

Глава XXIV Таран

Глава XXV Венчание

Глава XXVI Гарантии

Глава XXVII Память

Глава XXVIII Перстень

Послесловие

Примечания