Сергей Львович Григоров

КАЖДЫЙ ВЫБИРАЕТ

Посвящается моей дочери, Таисии

ПРОЛОГ

Среди множества странностей природы одна пугающе удивительна. Посмотришь с одной стороны в бинокль или в лупу на какой-нибудь предмет — он выглядит огромным. А глянешь с другой стороны — просто лилипутским. Так и человеческий день. Утром кажется, что впереди у тебя целая вечность. Не один и не два часика найдется для полезных дел, любимых занятий и отдыха. Но уже вечером произошедшие днем события как-то прилепляются друг к другу, уплотняются во времени, съеживаются. На завтра становятся еще меньше и незначительнее. А спустя неделю или две каждый прожитый день и вовсе кажется маленькой-маленькой капелькой.

С того момента, как Олмир летел на Змее, прошло без малого год, и множество дней-капелек испарилось в ненасытном горниле прошлого. Много чего произошло в славном ремитском королевстве. Другими стали и ребята.

Во-первых, они выросли.

Девочки очень повзрослели и в недалеком будущем обещали превратиться в женщин, заставляющих трепетать саму Историю. Ради благосклонного взгляда которых настоящие мужчины совершали в старину лихие безумства, лились реки крови, расцветали или приходили в упадок огромные города и страны.

Селена стала выше всех своих подруг. Она увлекалась многими видами спорта и от этого, наверное, ноги ее временно обогнали в росте другие части тела. Да так, что наклоняясь не сгибая колен она с превеликим трудом доставала руками пол, а Ван прилепил к ней обидное прозвище «Бройлер». Зоя лишь чуть-чуть отстала в росте от подруги. Она много занималась музыкой, и когда задумывалась о чем-нибудь, то Олмиру казалось, будто глаза ее продолжают исполнять какую-то сложную мелодию, изменяя цвет от глубоко-зеленого до бледно-бирюзового. Выросла и Варвара. При этом она так похудела, что по ней можно было изучать устройство человеческого скелета. Движения ее стали столь стремительны, что часто ее жесткие темные волосы, обычно заплетенные во множество косичек, будто кружились торчмя. В свободное время она помогала отцу оформлять различные бумаги по руководству Академией наук и была в курсе всех событий, происходивших в ученых сферах. Высшей похвалой она считала упоминание ее «организаторских» талантов.

Мальчики тоже изменились. Особенно Георгий. Сохранив прежнюю легкость движений, он стал выше и мощнее многих взрослых мужчин. Его стремление всегда и везде поступать «правильно» проявлялось все более ярко, и потому временами он казался скучным и неинтересным. Сильно вытянулся и как-то ссутулился, стесняясь, вероятно, своего роста, Ван. Он остался таким же невезучим и вечно цеплялся своими длиннющими конечностями за что ни попадя, получая синяки и ссадины. Ранее задорно вздернутый, нос его приобрел горбинку: пытаясь как-то догнать Селену (она тогда сговорила всех махнуть на Северный материк, покататься на горных лыжах), он упал и долго скользил лицом по ухабам; одна из многочисленных шишек с тех пор не до конца рассосалась.

Во-вторых, повысилось социальное положение наших героев — почти все они стали главами своих родов. Ну, насчет Олмира полная ясность: король, как говорится, он и в Африке король. Всюду самый главный и важный. Георгий же сразу по выздоровлению был провозглашен герцогом Цезийским. Зою избрали главой Дома Дракона несмотря на отчаянное противодействие ее брата, Виктора. Все остальные стали графами или графинями. Аполлон Шойский запросто мог бы и герцогом стать, но не захотел лишний раз причинять беспокойство своему не вполне здоровому на голову дедушке. Александр Кунтуэский на заседании Коронного Совета сделал торжественное заявление о том, что передаст герцогский титул своей дочери, Юлианне, как только та достигнет шестнадцатилетия.

Ах да, необходимо сделать некоторые пояснения.

Эта история вполне самостоятельна. В то же время ее можно назвать продолжением «Очарования Ремиты». Кто хотя бы пролистал ту книжку, тому все понятно. Но тем, кому какая-нибудь уважительная причина помешала сделать это, сразу бросается в глаза несуразица: какие герцоги и графы? В далеком будущем — а от нашего смутного времени до появления на свет Олмира прошло более двух тысяч лет — подобные персоны вроде бы должны вымереть, как мамонты.

Вот и приходится объяснять, что человеческая колония на Ремите, уютной планете, находящейся далеко-далеко от Земли, — очень даже непростой член Галактического Содружества. На первый взгляд, там царят жестокие феодальные порядки, давно отмененные в других местах. Заправляют всем и выбирают короля из своей среды герцоги, главы так называемых Больших Домов.

Жизнь ремитских дворян трудна и насыщенна. Они стараются всюду быть первыми, во всем самыми-самыми лучшими и знающими. Много сил отдают спорту, несут непосильные общественные нагрузки. Пытаясь прославиться, придумывают различные «подвиги», рискуя головой. При этом они часто ссорятся, подстраивают друг другу хитроумные козни и дерутся на дуэлях. Если же кто боится вызвать недруга на поединок, то подсыпает ему яд или сговаривается с наемными убийцами. Старый герцог Шойский, например, любил пошутить, посылая вместе с поздравлением отравленный торт. А отец нашего Олмира, король Олмир Обаятельный, погиб в результате покушения, организованного неизвестно кем. В общем, немногие из благородного сословия доживают до седых волос.

Но не все так запущенно. В описываемые времена любой грамотный человек мог бы за вечер смастерить, скажем, маленькую атомную бомбочку, дабы утром невзначай подбросить ее в почтовый ящик своего врага, но никто на Ремите так не поступает. Ты можешь на дуэли проткнуть недруга шпагой или застрелить из специального пистолета, но применить более смертоносное оружие тебе не позволят. Яд тоже придется выбирать из списка, утвержденного министерством здравоохранения. Таковы действующие законы, исполнение которых строго контролируется. За этим следит и полиция, и медицинские работники, и множество прочих учреждений и организаций, а также особая каста людей, называемых Служителями.

Почему, вы спросите, ремитцы столь сильно ограничивают свою свободу, лишают себя удовольствия погулять по-настоящему? Да просто они боятся, как бы Галактическое Содружество не навело общепринятые порядки на Ремите, не запретило бы опасные для здоровья забавы. Ведь на прочих обитаемых планетах человеческая жизнь объявлена высшей ценностью.

Но почему ремитцы думают иначе, почему позволяют лучшим своим согражданам погибать во цвете лет? Так же нечестно, несправедливо.

Да потому, что у Ремиты есть великая тайна, в которую посвящают немногих (впрочем, как обычно, кому из чужих не положено про это знать, но очень захотелось, те знают). На ней проводится многовековой генетический эксперимент. Для ускорения его и понадобилось, чтобы смена поколений происходила побыстрее. Жестоко? Да, негуманно. Но, к сожалению, каждому чтобы добиться какого-нибудь неординарного результата, приходится прикладывать массу сил, отказываться от многих удовольствий, а то и губить собственное здоровье. Так устроена жизнь. А если же какую-то большую цель ставит не один человек, а целое общество, то и жертв, видимо, не избежать, хоть и грустно становится от одной даже мысли об этом.

Но хватит разъяснений, пора начинать повествование.

Есть, правда, еще одна маленькая загвоздка. Раз уж упомянуто, что эту книгу можно считать продолжением «Очарования Ремиты», то не только ее герои должны быть теми же. Одинаковым должен быть и стиль изложения. Но ранее много места отводилось школьным занятиям наших героев, а здесь предлагается лишь оценить малую толику уже полученных ими знаний. Почему? Чего греха таить: главным образом потому, что сейчас, когда они повзрослели на год и много-много чего узнали, описывать даже начало их уроков стало невероятно трудно.

Дело в том, что школьные порядки быстро меняются. Вот я, например, когда был в первом классе, носил с собой стеклянную чернильницу-непроливашку (чернила из нее не выливались, даже если ее переворачивали). Не каждому удавалось донести ее до школы, не разбив. Самым трудным уроком у нас было чистописание: надо было правильно сидеть и перьевой ручкой одну за другой выводить в тетради бесчисленные палочки и закорючки. С нужным наклоном, нажимом и все такое прочее. С тех пор, как мне кажется, прошло всего ничего, но нынешние первоклашки даже шариковой ручкой почти не пишут — все тыкают по компьютерной клавиатуре. Представьте теперь, что может произойти через тысячу лет. А через две тысячи?

Конечно, представить-то можно — за нами, как известно, не заржавеет. Проблема в ином: трудно рассказать, не захлебнувшись в комментариях и разъяснениях. Ведь даже названия большинства учебных дисциплин стали для нас непонятными. Поэтому поступим следующим образом.

Для соблюдения приличий и «наладки мостов» между прошлым и настоящим перенесемся в последний раз на год назад, на начало первого урока Дикого Мага. Поприсутствуем на нем, а затем с чувством выполненного долга вернемся в описываемое здесь время.

Итак, первый урок Дикого Мага.

Конечно, новый учитель был заранее представлен Олмиру — как никак, король должен знать, кто будет расхаживать по его владениям и числиться преподавателем королевского лицея. Тем не менее, Олмир сильно волновался и появился перед дверями классной комнаты задолго до начала урока. Там он встретил быстро идущих Варвару с Ваном и стал свидетелем забавного зрелища.

Ван, прячась за спиной Варвары, пародировал ее походку: широко расставил локти, выпрямил спину, закинул назад голову и ступал, высоко поднимая колени и качая вперед-назад туловищем при каждом шаге. Девочка чувствовала, что происходит что-то не так, оборачивалась, но Ван успевал принять обычную позу и только радостно ухмылялся.

— Доброе утро, Ваше Величество, — сказала Варвара, подойдя поближе к Олмиру.

— Доброе утро, Варя. Опять церемонишься?

— Как положено, так и здороваюсь — чего пристаешь?

— Привет, Ольк, — помахал рукой Ван.

— Привет, Седой. Проходите, я после вас.

— Прошу вас пройти, моя дражайшая Буратина.

— Я тебе покажу Буратину! О, как ты мне надоел, клоун несчастный! — и ткнув острым локотком Вану в солнечное сплетение, Варвара гордо проследовала в класс.

Остальные были уже там. Георгий чинно сидел, приводя в порядок свои чувства перед занятиями. Селена с Зоей повторяли сложное движение руки, называемое «волна». Они были не удовлетворены своими успехами на вчерашнем уроке бальных танцев и, пользуясь каждой минуткой, неистово тренировались. Варвара тут же присоединилась к ним — ее постижения в сложной танцевальной науке были хуже всех.

Герцог Цезийский степенно поднялся и поприветствовал вошедшего короля. Селена с Зоей едва кивнули, занятые сверх меры. Олмир ответил на приветствия. Внимательно оглядев собравшихся, он заметил, что короткие волосы Георгия выбриты во многих местах, и подсел к товарищу.

— Что у тебя с головой?

— Да, — страдальчески махнул рукой Георгий, — меня опять все утро обследовали. Не дали зарядку сделать.

— Кто?

— Много их было. Профессор Макгорн, мой личный врач и еще человек двадцать, не меньше.

— Что они хотели?

— А я почем знаю? Говорили на каком-то своем языке. Я ничего не понял.

— Сказали тебе что-нибудь?

— Сказали, что могу идти на урок. Но через месяц еще раз будут обследовать.

— Понятно… — протянул Олмир. Знать все о здоровье герцогов входило в королевские обязанности, и он отложил себе в голову: поинтересоваться, что это за консилиумы устраивают Георгию.

Вана же интересовало иное. Зайдя к Георгию с другой стороны, он доверительно спросил, заглядывая тому в глаза:

— Слышь, Жора. А ты ничего не вспомнил про то, как быть там?

Там значило «после смерти». Георгий почти две недели находился в состоянии клинической смерти после нападения взбунтовавшихся пчел-охранников. Он единственный из известных им людей обладал уникальным опытом не жить. Единственный, прикоснувшийся к великой тайне бытия. Было крайне интересно узнать, что он чувствовал в то время. Георгий честно пытался вспомнить, напрягаясь изо всех сил, но ничего не получалось. Возникали иногда бессвязные обрывки ощущений, но оставалось не ясным, какому периоду жизни они соответствуют. Поэтому мнения о том, что их ожидает в «загробном мире», у детей разделились. Ван, Варвара, да и сам Георгий полагали, что после смерти нет ничего. Зоя с Селеной считали, что души людей не исчезают бесследно, а герцог Цезийский просто забыл, что с ним происходило после смерти. Олмир же резонно замечал, что данный случай ничего не может ни доказать, ни опровергнуть: Георгий ведь не по-настоящему умирал, а находился в состоянии клинической смерти, то есть прекращал жить как бы понарошку.

Но какие бы аргументы ни приводили стороны, истина оставалась в тумане домыслов, и Ван не уставал задавать один и тот же вопрос. Георгий наморщил лоб, в очередной раз пытаясь хоть что-то вспомнить. Ван с надеждой вглядывался в его лицо до тех пор, пока не получил отрицательного жеста головой, и отвернулся, разочарованный.

— Доброе утро, дети, — донесся с порога знакомый голос. У Лоркаса как всегда не хватило терпения подойти к учительской кафедре. — Позвольте познакомить вас с новым учителем. Его зовут Диким Магом. Он будет преподавать специальную дисциплину, условно называемую магическим искусством. Прошу садиться.

Все впились глазами в вошедшего вместе с Лоркасом человека. Олмир видел его второй раз и подмечал детали, пропущенные им при первой встрече.

В молодости Дикий Маг, вероятно, был довольно красив. Высокий и стройный, правильные черты лица. Но сейчас волосы его стали полуседыми и в беспорядке торчали в разные стороны. Кожа представлялась какой-то… выдубленной, что ли. А походка, да и малейшие жесты, вальяжные и стремительные одновременно… казалось, что невозможно предугадать ни одного его последующего движения. Подобные повадки, полагал Олмир, приобретают люди, много занимающиеся боевыми искусствами. У Кокроши иногда проскальзывало нечто похожее.

Дикий Маг, вспомнилось Олмиру недавнее разведывательное донесение, — не настоящее имя нового учителя. Родился он на Риве, той самой планете, на которой был открыт чудодейственный ренень, но как его звали в детстве, установить не удалось. Одно время, когда он странствовал по планетам Содружества, его называли Котом. А потом меритцы, распознав его природный дар, взяли к себе и дали прозвище «Дикий».

— Мы вместе с наставником Кокрошей помогли разработать программу занятий по новой дисциплине, привязать их к моему, основному учебному курсу, — продолжил Лоркас. — Главную ее цель можно выразить следующими словами: развитие самого совершенного инструмента познания природы, которым располагает человек.

— Опять что-то про компьютеры? — разочарованно протянула Селена.

— Нет. Наиболее совершенный инструмент человека — он сам. Точнее, его мозг. Мы привыкли к своим уникальным возможностям и не замечаем самого удивительного в природе. Вот, например, наше зрение. Мы воспринимаем как обыденное то, что видим окружающие предметы, определяем расстояния до них. Но мало кто задумывается о том, что наши глаза — как и любые оптические линзы — дают перевернутое изображение, которое дорабатывается, домысливается мозгом. Говорят, что два глаза нужно для определения расстояний до предметов. Но закройте один глаз, и вы все равно будете ориентироваться в пространстве. Почему? Да потому, что мозг автоматически вычисляет расстояния до различных предметов с учетом их кажущихся размеров, взаимного положения и прочих факторов. Это ли не удивительно, не так ли?

— Да, удивительно, — послушно поддакнул Ван.

— Затем — восприятие цвета. На уроках биологии мы проходили строение глаза, и вы должны помнить, что в нем есть два вида рецепторов — «палочки», чувствительные лишь к интенсивности света, и «колбочки». Так вот, эти самые колбочки трех разновидностей — для улавливания световых волн в своем узком диапазоне. Соответственно, в красном, зеленом и синем. Посылаемые ими сигналы обрабатываются мозгом. Уместно, наверное, снова сказать: домысливаются. И в итоге мы в состоянии различать сотни различных цветовых оттенков. Это ли не удивительно? Далее — речь. Неразумные животные умеют произносить звуки и вкладывать в них определенную информацию, но у человека речевой центр мозга стоит на качественно ином уровне развития. Он незаметно для нас преобразует сложные абстрактные понятия в слова и наоборот. А возьмите такой навык, как чтение. Обратный процесс — написание какого-либо текста. Какие-то неестественные, не встречающиеся в природе значки, называемые буквами, тянутся и тянутся друг за другом. А мы за их рядами видим понятия и образы. Считывая их, испытываем различные чувства, по-своему осмысливаем.

Лоркас в волнении затоптался за своей кафедрой.

— Если способность видеть дается нам с рождения, то возможность говорить, читать и писать мы вынуждены приобретать в процессе учебы, то есть в тяжких трудах. В результате наших усилий развиваются ответственные за эти навыки участки нашего мозга. Под руководством вашего нового учителя вы напрямую будете заниматься, вообще говоря, тем же — совершенствовать свой мозг. Позвольте предоставить слово ему, а я первый урок посижу вместе с вами, за задней партой. В следующий раз вы останетесь с ним один на один, так что прошу не распоясываться чрез меры и вести себя дисциплинированно. Прошу вас, учитель, — и Лоркас уступил свое любимое место.

Дикий Маг не спеша взошел на кафедру. Шесть пар глаз грозили выжечь в нем дырки. Во-первых, новый учитель был представителем меритцев, по всем статьям превзошедших все прочие человеческие общины Содружества. Во-вторых, он вроде бы был магом, то есть одним из самых загадочных существ Галактики, сверхчеловеком.

— Небольшое уточнение, — начал говорить Дикий Маг. Голос его был непривычно глубоким. — Под моим наблюдением вы будете развивать не весь мозг, а только маленькую его часть, практически отсутствующую у подавляющего большинства людей. У вас, благодаря хорошей наследственности, обратная картина: эта часть мозга настолько велика, что мудрая природа — от греха подальше — блокировала ее работу.

— Расскажите, пожалуйста, о себе, — попросила Зоя, воспользовавшись паузой.

— Да надо ли вам это знать? Я обещаю не лезть вам в душу. Вы — не трогайте меня. В угоду вашему любопытству про себя скажу лишь, что жизнь моя была довольно сумбурна, пока судьба не свела меня с меритцами. Они многому меня научили, но настоящим магом я так и не стал — в зрелом возрасте поздно развивать свои способности. Поэтому тягаться, скажем, с Месенном в виртуозности управления виерными полями я не могу. Зато лучше других представляю, с чего следует начать ваше обучение этому искусству. Уместна, наверное, следующая аналогия: я расскажу вам об алфавите и научу складывать из букв слова. А беглому чтению и грамотному письму вас научат другие.

— А что такое — виерные поля? — спросил Ван. — На уроках физики ничего про них не говорили.

— Вы все узнаете в свое время. Виерным меритцы назвали открытый ими особый вид фундаментального взаимодействия, дополняющее известные — гравитационное, слабое, электромагнитное и прочие. Оно ответственно за эволюцию Сложности вопреки известному закону возрастания энтропии, всеобщего упрощения. Именно благодаря виерным силам образуются звезды из пылевых облаков, появляются все более сложно устроенные живые существа, возникает Разум и так далее. Человеческий мозг как чрезвычайно сложная конструкция в состоянии сам генерировать эти поля и способствовать их преобразованию в электромагнитные. На этом разрешите закончить разъяснения. Я не силен в теории, и потому мне не хотелось бы вдаваться в подробности. Необходимую информацию вы получите из лекции мага Марка.

— Да-да, — вскочил с места Лоркас, — я познакомлю вас с этой учебной записью.

— Приступим к нашим занятиям. Я научу вас входить примерно в такое состояние, — сказал Дикий Маг, и взгляд его стал странным.

Олмир почувствовал, что волосы у него на голове будто зашевелились. Показалось, что вспыхнул яркий свет, и все вокруг стало белесо-серебряным. Взор его метнулся дальше. Он увидел целиком весь дворец, затем Мифополь. Всю Ремиту с ее зелеными континентами и синими океанами. Потом перед его внутренним зрением завертелись миллиарды звезд, собираясь в бесчисленные галактики. Внезапно он понял, что может управлять каждой частичкой раскрывшегося многообразия. А затем ощутил себя, скорбно склоненного над бездыханным телом Дикого Мага. Закрыл на мгновение глаза — и наваждение исчезло.

Он увидел, как Варвара, впившись глазами в лазерную указку, до этого лежащую на учительской кафедре, потянула ее взглядом к себе. Указка сперва лениво, потом быстрее поплыла по воздуху, зависла над столом Георгия.

— Во, как я умею! — сказала Варвара. — Я и раньше так могла. Только редко. Не всегда получалось, когда хотела.

— Глаза завидущие, руки загребущие! — меланхолично прокомментировал Ван.

Внезапно указка развернулась и легла на прежнее место. Варвара болезненно ойкнула.

— Я требую, чтобы вы были предельно осторожны, оперируя новыми для себя возможностями, особенно — обращаясь с материальными телами. В частности, я запрещаю вам впредь баловаться телекинезом, — жестким голосом сказал Дикий Маг. — В нашем мире чудес, истинного волшебства нет и быть не может. Все причинно связано и имеет свою материальную основу. Искусство управления виерными полями подчиняется строгим законам, пренебрегать которыми чрезвычайно опасно. Вам может показаться, что вы всемогущи, но, поверьте, это самообман. Любая неправильно сложенная магическая формула может породить мгновенно убивающий откат. Например, если вам вдруг захочется вырасти до потолка…

Дикий Маг поднял руку, и все посмотрели наверх. Дворцовые помещения были большими. Высота классной комнаты достигала метров шести, не меньше.

— Сформировав соответствующий виерный посыл, вы запустите сложный процесс, последствия которого могут быть ужасными. Может оказаться, что с энергетической точки зрения выгоднее не увеличить ваш рост, а уменьшить все здание. Заверяю вас, что именно это и произойдет — вам понравится такой исход? О возможных катаклизмах вокруг дворца, а то и на всей планете я даже не говорю. Поэтому мы будем не столько тренировать способность создавать и направлять виерные силы, сколько учиться контролировать свои мысли. Приготовьтесь, начинаем…

ЧАСТЬ 1: УЖАСНЫЙ ДЕНЬ

Прорицатель

Какое чудесное утро, думал Олмир, завершая утреннюю пробежку. Позади тяжелые гимнастические упражнения под неусыпным оком Кокроши, долгие километры по петляющим дорожкам ботанического парка. Еще пару сотен метров, и он вбежит за дворцовую ограду, промчится мимо строгих аллей радужных елей — чрезвычайно редких деревьев, главной гордости королевского садовода, — а там большое озеро, населенное ленивыми светящимися рыбами с мохнатыми плавниками, и, наконец, ближайший к королевским покоям вход в здание дворца.

Старый ботанический парк, примыкающий к дворцовому ансамблю, издавна пользовался жителями Мифополя для прогулок и занятий физкультурой. Церемонии здесь были не приняты. Каждый сосредоточенно занимался самим собой, и даже хорошие знакомые, то ли следуя правилам хорошего тона, то ли опасаясь прослыть навязчивыми, делали вид, что не замечают друг друга. Раскланивания и расшаркивания копились для официальной обстановки. Поэтому все, встреченные молодым королем, опускали глаза или отворачивались. Но одна женщина, указывая на Олмира, назидательно сказала держащей ее за руку девочке, вероятно, своей дочке:

— Видишь? Я говорила, что несмотря на… король не отменит зарядки, а ты не верила!

Что за «несмотря», Олмир не расслышал. Лишь забежав за поворот, догадался: женщина сказала «несмотря на каникулы». Ну как же можно было забыть, что сегодня особенный день! То-то у него такое радостное настроение.

Вчера, за несколько минут до окончания урока Дикого Мага, в класс неожиданно вошел Лоркас и объявил, что со следующего дня начинаются каникулы. Целый месяц не будет никаких занятий. Дикий добавил: он завершил вводный курс, после которого надо как следует отдохнуть. Им необходимо накопить побольше сил, так как далее магическому искусству их будет учить сам Марий, глава меритских магов. Дикий надеется, что его ученики не ударят в грязь лицом, проявят должное старание и прилежание.

Естественно, поднялся невообразимый шум. Лоркас и не подумал наводить порядок. Он только сказал, грустно улыбаясь:

— Ваше домашнее задание на предстоящий месяц — изучить оставшиеся учебные записи. Их немного. Надеюсь, вы выберете несколько часиков своего драгоценного каникулярного времени, чтобы внимательно и вдумчиво просмотреть их. А я хочу еще кое о чем поговорить с тобой, Олмир. Но не как с учеником, а как с королем.

— Хорошо, — сказал Олмир, переключаясь с приема выкриков Вана, — давайте завтра, за завтраком. Только предупредите церемониймейстера, чтобы он никого более не приглашал.

— Ладно. Завтра, так завтра, — со вздохом согласился Лоркас. — А сейчас я никого не задерживаю. Желаю всем вам с пользой провести время и узнать много нового.

Ну да, ишь, че захотел, фыркнула Селена, — тратить свое время чтобы «узнавать много нового». Неужели они такие дурные?! Нет, они уже взрослые (почти) и не будут заниматься подобными пустяками. Они будут делать то, что никогда в жизни им еще не удавалось — отдыхать по-настоящему! А то состаришься и не узнаешь, что такое каникулы.

Варвара сидела в радостном оцепенении: надо же, целый месяц без школьных занятий! Прямо-таки безграничная перспектива наконец-то сделать то, до чего ранее руки никак не доходили.

А Ван, на мгновение закрыв глаза, создал перед внутренним взором календарь (тот, что висел у него дома над рабочим столом) и быстро пересчитал дни, приходящиеся на каникулы. Набиралось их катастрофически мало. Кстати, через два дня красная дата — годовщина восшествия на престол Олмира. Большой праздник, на который отводится трое суток. А через двадцать восемь дней предстоит отмечать день рождения короля. По многолетней традиции положена неделя народных гуляний. Так, а они в это время, как какие-то парии, оторванные от общества, вновь сядут за парты?! И сам король вместо того, чтобы принимать поздравления и безудержно веселиться, тоже будет учиться? Не бывать этому! Нельзя мириться с подобным безобразием. И Ван принялся тормошить Олмира, чуть ли не с ненавистью глядя на учителя.

— Слышь, Ольк, — кричал он, — во всем мире каникулярными объявляются только те дни, которые являются рабочими. А на предстоящий месяц приходится десять праздничных дней! Целая треть! Сам посчитай. Во-первых, годовщина твоей коронации. Во-вторых, твой день рождения. Так нечестно! Наши новые занятия должны начаться по крайней мере через сорок дней! Скажи Лоркасу об этом. Немедленно!

— Да ладно, — успокаивающе ответил Олмир, — потом разберемся.

Он торопился уйти к себе. На вечер было запланировано подписание приглашений на предстоящий бал. Чрезвычайно утомительное занятие.

Принято было рассылать именные приглашения всем участникам. Предполагалось, что король, вспомнив отличительные стороны адресата, характеризующие того с хорошей стороны, после красиво набранного, общего для всех текста своей рукой допишет какое-нибудь пожелание или хотя бы что-нибудь доверительное, касающееся только того, кому посылалась данная открытка. Одному поздравление по случаю прибавления семейства, другому — по поводу его успеха на каком-нибудь поприще. Третьему — соболезнование в связи с потерей близкого человека вместе с напоминанием, что жизнь все-таки продолжается, и неплохо бы развеяться несмотря на траур. И так далее. Для выдумывания этого «доверительного», чтобы не попасть впросак или не повторяться, приходилось содержать целый штат сотрудников, вести специальный архив.

Вначале Олмир не мог понять, для чего все это нужно. Ясно же, что не может один человек помнить про тысячи малознакомых ему людей и сочинять каждому из них какую-нибудь оригинальную приписку. Тогда ни на что иное времени вообще не останется. Зачем лукавить, выставлять себя в лучшем свете? Не является ли это обыкновенным ребяческим стремлением приврать, похвастаться своими несуществующими талантами и способностями? В ответ на его недоуменный вопрос, помнится, Анна Михайловна Оболенская, Главная королевская фрейлина, в прошлом их строгая Баба Аня, чуть ли не взорвалась:

— Да! — закричала она. — Это чрезвычайно важно! Пусть холодным разумом кое-кто и понимает, что король сам ничего не выдумывал и писал по чужим заготовкам, — все чувства требуют обмануться. Приятно лишний раз получить какой-нибудь знак уважения и признания заслуг перед обществом. Каждый человек лучше себя чувствует, лучше работает, когда его хвалят. Такова человеческая природа, и ничего с ней не поделаешь. Особенно чувствительны к этому женщины…

— Доброе слово и кошке приятно, — вставил тогда Кокроша.

— Ваш сарказм неуместен, граф, — продолжила Анна Михайловна. — Очень большое значение имеет даже элементарное, ни к чему не обязывающее внимание к людям. Вам, Ваше Величество, ничего не стоит, например, легким кивком ответить на приветствие случайно встреченных женщин, а для них Ваше еле заметное движение — бальзам на душу, все равно что изысканный комплимент. В отличие от других, по занимаемому положению Вы, конечно, можете сделать вид, что не заметили их желания попасться Вам на глаза. Вы можете с задумчивым видом пройти мимо, и это не воспримется как оскорбление, но, поверьте, их настроение будет испорчено по крайней мере на целый день. Пожалуйста, будьте внимательны к своим подданным!

— Хорошо, буду, — пообещал тогда Олмир.

Вот и пришлось вчера тяжко трудиться целый вечер. Утром же он проснулся как обычно и машинально поспешил на зарядку. Не понежился лишнюю минутку в постели, не порадовался предстоящему отдыху от надоевших школьных занятий.

Миновав шеренги елей, на берегу озера неподалеку от могилки Горгончика Олмир увидел Зою. Точнее, почувствовал, что она там находится — за разлапистыми ветвями виднелось только маленькое пятнышко ее бежевого халатика. В последнее время, кажется, он приобрел особое чувство знать, где находится его нареченная супруга и будущая королева.

Пробежав еще с десяток метров, он увидел, что Зоя не одна. Рядом с ней в почтительном полупоклоне замер дородный незнакомец в чудном наряде, напоминавшем римскую тогу. Что ему надо? И внезапно Олмира посетило видение.

Подобные серии картинок часто возникали перед его внутренним взором. Дикий Маг после долгих исследований сего феномена решил, что большого вреда от этих миражей вроде бы не предвидится. Поэтому, решил он, пусть мерещится все, что заблагорассудится сложной королевской натуре, главное — не заострять на этом особого внимания. Относительно одних видений у Олмира была твердая убежденность, что именно так уже произошло или в недалеком будущем случится где-то и с кем-то. Например, он был уверен в реальности возникшей у него в голове сценки попытки самоубийства барона Кима перед тем, как тот подал в отставку. По поводу других картинок Олмир не мог сказать ничего конкретного — то ли было или будет на самом деле, то ли нет. О близости к истине тех видений, на которых присутствовала Зоя, он, как правило, не мог сказать ничего.

Олмир увидел Зою в большом плохо освещенном зале в окружении множества вооруженных мужчин. Они в чем-то яростно убеждали ее. Затем один бросился перед ней на колени и, разорвав одежду на груди, вонзил в себя кинжал. Вскрикнув, Зоя хотела отвернуться, но стоящий рядом мужчина грубо повернул ее голову в сторону умирающего. А тот уже упал и забился в предсмертных судорогах, на губах его запузырилась кровь. Бр-р…

Видение выбило Олмира из колеи, и он пошел медленным шагом, восстанавливая дыхание. Зоя привычным жестом приветствовала своего суженого. Незнакомец же согнулся в низком поклоне:

— Позвольте представиться, Ваше Величество, — сказал он. — Меня зовут Род.

Неужели это… успел подумать Олмир, и тут же получил подтверждение своей догадки:

— Да, Ваше Величество. Тот самый Род, который вместе со своим братом, Нилом, обосновался в Ваших владениях, дабы нести знания о будущем Вашим поданным, а также всем прочим людям, которые удостоятся великой чести посетить Ваше прекрасное королевство.

Согласно разведывательным донесениям, в Галактическом Содружестве за двумя братьями, Родом и Нилом, прочно закрепилась дурная слава. Однако до сих пор Олмир не удосужился выяснить, какими соображениями руководствовался отец, подтверждая разрешение этим деятелям жить и заниматься своим сомнительным ремеслом здесь, на Ремите.

— Что вы делаете во дворце?

— Собственно, внутрь зданий я не входил. Гуляю по парку. Единственная цель моего визита — обмолвиться парой слов с жемчужиной Вашего королевства, лучезарной герцогиней Луонской.

— Зачем?

— Это мое, домашнее дело, — быстро сказала Зоя. — Род счел нужным сообщить кое-какие новости. Они касаются только моего герцогства.

С недавних пор у Олмира была уверенность, что все Зоины дела — и его тоже. Поэтому он решил «влезть» в чужую беседу и спросил:

— Надеюсь, новости хорошие?

— Трудно сказать, Ваше Величество. Боюсь, я по пустякам отнимаю Ваше драгоценное время.

— Говорите!

— Видите ли, я получил информацию, что среди дворян Луонского герцогства зреет недовольство. Нет-нет, ничего страшного — не заговор, не бунт. Мелкое недоразумение. В настоящее время разрешить все проблемы можно легко. Достаточно, чтобы герцогиня поговорила по душам с… э… маленькой кучкой смутьянов. Следует просто объяснить им очевидные вещи, и все.

— Вы уверены?

— Абсолютно!

— Откуда у вас подобная информация?

— Ну, у меня свои методы… — стушевался Род.

На завтрашнем заседании Коронного Совета планировалось рассмотреть два вопроса: итоги первого года правления Олмира, утверждение программы празднеств по данному поводу; а второй — долгосрочный план мероприятий по расформированию Луонского герцогства в связи с переходом Зои после замужества в Дом Медведя и отсутствия в Доме Дракона подходящего преемника. Поэтому от сообщения Рода, будь даже оно не совсем достоверно, нельзя было отмахнуться.

— Я готов вас выслушать, — сказал Олмир. Это была вежливая форма королевского приказа.

Зое не понравилось его участие. Но спорить она не стала, сказала лишь:

— Вы идите, оставьте меня здесь. Я хочу побыть одна.

— Рассказывайте про ваши методы, — повторил свое приказание Олмир, увлекая Рода по направлению к зданию дворца.

— Я полагаю, что Вы, Ваше Величество, осведомлены о нашей организации. В Галактическом Содружестве она издавна называется родиниловской школой прорицателей. Мы предсказываем будущее и подсказываем, как можно избежать той или иной неприятной ситуации.

Сам обладая сильным даром предвидения, Олмир весьма интересовался теоретической стороной этого дела. В словах Рода он заметил нарушение логики.

— Рассказывали мне про одного знаменитого святого. Он предсказывал то ураган, то землетрясение, то эпидемию какую-нибудь. А потом объявлял, что изо всех сил молился и усердием своим отвел беду. Тем и прославился. Вы тоже действуете так же — выдаете предсказание, наслаждаетесь переживаниями доверчивых людей, а потом указываете, как сделать так, чтобы ваши прогнозы не сбылись?

— Упаси бог! Мы не ищем себе мнимой славы, Ваше Величество. Но Вы смотрите прямо в корень, — поклонился Род. — Главное мнимое противоречие любого предсказания в том, что знание будущего изменяет поведение людей. По существу это равнозначно — если глубже проанализировать возникающую рефлексию — инверсии причинно-следственных связей, когда предстоящие, возможные события определяют прошлые, уже сбывшиеся. Как-то: мышка родилась потому, что через год ее съела кошка; имярек погулял на морозе потому, что простудился и заболел.

— Почему же это противоречие мнимое?

— Во-первых, грамотно составленное предсказание не должно содержать конкретных утверждений, приводящих к подобным парадоксам.

— А, понимаю, — решил съехидничать Олмир. — Когда-то я читал про одного царя древности. Кажется, его звали Крезом. Его имя стало нарицательным для всех богачей. Задумывая войну с соседней державой, он попросил оракула предсказать, каков будет ее исход. Ему сказали примерно следующее: «Если ты первым пойдешь в наступление, то разрушишь великое государство». Крез решил, что под «великой» подразумевается соседняя страна, и бросился вперед. В результате потерпел сокрушительное поражение. Оказалось, что великим оракул назвал государство Креза. От подобных предсказаний, на мой взгляд, никакой пользы.

— Абсолютно правильно, Ваше Величество! Я всецело разделяю Вашу оценку. Однако осмелюсь добавить, что приведенный Вами пример не совсем к месту. По существу Вы сказали, что предсказание, имеющее несколько интерпретаций и потому непонятное, имеет сомнительную практическую ценность. С этим невозможно спорить. Кроме того, очевидно бесполезны бессмысленные предсказания, а также относящиеся к несуществующим явлениям природы и субъектам… не будем все перечислять, дабы не отвлекаться. Я говорил немного о другом: о том, что вполне прозрачное предсказание не должно быть чересчур конкретным, детальным, регламентирующим все и вся.

— Хорошо. Вы сказали «во-первых», а где «во-вторых»?

— Во-вторых, грамотно составленное предсказание должно подсказывать, как следует поступать, чтобы в будущем не сбылись нежелательные события.

— Ничего не понимаю! Само предсказание должно указывать, как его избежать?

Олмиру показалось, что его издевательски водят за нос. Непривычное чувство. На Ремите действовали четкие правила, регламентирующие порядок общения с представителями различных сословий, особенно с главами Больших Домов. Существовал даже специальный закон. Имел он длинное и витиеватое название, в обиходе сокращаемое до «О соблюдении чести и достоинства», и предписывал, в частности, говорить в присутствии герцогов и графов лаконично и ясно, не засорять речь сложными специальными терминами и, естественно, грубыми шутками и нецензурными выражениями. Чтобы пресечь возможные попытки определения пределов интеллекта высоких особ, запрещалось употребление чересчур тонких подколок и намеков, до перчинки которых приходилось бы долго додумываться. Любое словесное покушение на королевское достоинство подлежало суровому наказанию. Может, Род просто решил похулиганить, пользуясь тем, что рядом нет свидетелей?

Поскольку прорицатель молчал, словно набирая побольше воздуха, Олмир продолжил, рассуждая вслух:

— Хотя, наверное, имеют право на существование и предсказания, содержащие рекомендации, как себя вести. Скажем, такое: с этого дерева на меня упадет камень, и потому я должен обходить его стороной. Мне вспоминается одна легенда. Когда-то давным-давно одному правителю — кажется, его звали почти как меня, Олегом — предсказали, что он «примет смерть от своего коня». Естественно, он тут же отправил своего верного боевого товарища подальше от себя. Долго жил, успешно воевал, избегая даже малейших ран, и спустя многие годы вспомнил про старое предсказание. Тут ему и говорят, что конь давно умер. Тогда Олег, проклиная свою легковерность, отправился на лошадиную могилу, а там его подстерегла змея и нанесла смертельный укус. Тем самым все оказались довольны — и предсказание сбылось, и Олег прожил долгую и в общем-то счастливую в своем понимании жизнь.

— Вы абсолютно правы, Ваше Величество. С одной маленькой, но существенной оговоркой. Я открою Вам горькую тайну. Дело в том, что в нашем мире все события предопределены изначально. От воли, от желаний человека ничего не зависит.

— Не согласен! Все о чем-то мечтают, строят планы, претворяют их в жизнь.

— Каждому определен жребий и прочерчен путь. Людям кажется, что они обдумывают свои поступки и принимают решения, но это всего лишь иллюзия.

Прозвучавшее противоречило всему мироощущению Олмира, и ему пришлось сделать усилие, чтобы вдуматься в слова собеседника. Меж тем Род продолжил:

— Мой ученик Шамон любит цитировать древние священные книги. По данному вопросу он, например, дает такой комментарий: «Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом». Или такой: «Не во власти идущего давать направление стопам своим».

— Если встать на вашу точку зрения, — саркастически улыбнулся Олмир, — то следует признать, что нет никакой разницы между грешником и праведником: они не виноваты, это у них жребий такой. Все преступления будут объясняться влиянием высших сил и потому не требующими наказания. С другой стороны, все успехи, ради которых кто-то камни грыз, добровольно отказывался от многих удовольствий — оказывается, вовсе и не его заслуга? Такого не может быть!

— Человек имеет только те помыслы и чаяния, которые навеяны внешними обстоятельствами. Устремления, идущие казалось бы изнутри, на самом деле есть продукт окружающего мира. Ничего нельзя сделать только по своей необъяснимой прихоти…

— Но есть же что-то целенаправленное в человеческих поступках.

— Да, есть. Иногда. Разумный человек имеет какое-то представление о собственной пользе, смысле существования и старается поступать соответственно с этими соображениями, а не наоборот. Чтобы нанести самому себе какой-нибудь «вред» — бросить учебу, хорошую работу, верного товарища, любимого человека — каждый ищет очень вескую причину. Тысячу раз подумает, прежде чем решится поссориться с родными или близкими людьми: все равно от них никуда не деться, и рано или поздно придется находить компромисс по спорным вопросам. Однако заметьте, Ваше Величество, что свое ближайшее окружение формирует не сам человек, а внешние, не зависящие от его воли обстоятельства. Следовательно, в конечном счете отнюдь не он определяет и собственное понимание рациональности своих поступков.

— А если человек «неразумный»?

— Ну, тогда его поведение легко просчитывается. Возьмите для примера любое домашнее животное — все его желания как на ладони.

— Ладно, предположим. Но если никакой пользы для себя ты не видишь, то как поступать?

— Всегда проявляется какой-либо фактор, определяющий поступки человека.

— Хорошо. А что, если я сейчас перестану вас слушать и уйду? Я смогу это сделать или нет?

— Нет, Ваше Величество! Согласно моему предсказанию, Вы дослушаете меня до конца. Это так же верно, как и то, что барон Акумов в ближайшее время получит из Ваших рук графский титул.

Что за ерунда! Олмир начал было отворачиваться от прорицателя, но передумал: хоть и явная чушь, но интересно все же послушать. Пусть Род потешится.

— Хорошо, я дослушаю вас. Но сперва ответьте на такой вопрос: как долго я буду занимать ремитский трон? Проводили ли вы такие расчеты?

— Да, Ваше Величество. Мы делали прогнозы касательно Вашей персоны. Вы поистине величайший правитель и будете королем Ремиты а потом… еще многих и многих других человеческих сообществ очень долго.

— Как долго?

— Нам не удалось установить точные исторические сроки.

Что ж, проверим, прав ли он, подумал Олмир. Недолго осталось. Род, очевидно, говорит с таким апломбом потому, что не знает об обещанном Месенном подарке ему на день рождения. То-то будет сюрприз Ремите, да и всему Галактическому Сообществу, когда он прилюдно сложит с себя королевский сан! Но… положа руку на сердце, ему почему-то с самого начала не верилось, что Месенн сможет выполнить свое обещание. Ладно, на худой конец увидим, правильны ли мои предчувствия и… его представления о будущем.

— Продолжайте свои объяснения.

— Позвольте описать Вам одну интересную умозрительную конструкцию, абстрактную модель, наиболее полно поясняющую и жизнь отдельного человека, и всего общества. Вы знакомы с понятием «броуновское движение»? — и не дожидаясь ответа Род продолжил: — Броуновским движением называют хаотичные метания мельчайших частиц в жидкостях и газах. Соударяясь с молекулами среды, эти частицы движутся по непредсказуемым на первый взгляд траекториям.

Олмир много чего мог сам рассказать про броуновское движение. После уроков Лоркаса, изучения лекций меритских ученых он нашел бы и более точные, и более информативные слова.

— Теперь представьте, Ваше Величество, что одна маленькая частичка решила вдруг добраться до дальней стенки сосуда. Набрала скорость, полетела — и вдруг на нее сбоку налетает неразумная молекула, сбивает с курса. А там еще одна. За ней третья, и конца краю им не видно. Как Вы думаете, справится наша частичка с поставленной задачей?

— Может, да, а может — и нет. Все зависит от конкретной реализации соответствующего случайного процесса.

— Абсолютно правильно, Ваше Величество!

— Вы еще скажите, что с точки зрения вашей частички в каждый момент времени ее дальнейшее движение полностью определено, подчиняется механическим уравнениям движения, в которых — чисто формально — можно изменять направленность времени. Тем самым признайтесь, что затрудняетесь точно определить область действия второго закона термодинамики, — Олмир с трудом сдерживал эмоции. Несчастный Род, не имеющий совершенно никакого понятия о виерных полях, о законах торжества Сложности над силами порядка и хаоса, смеет учить его, без пяти минут мага?! Того, с кем советуется сам Месенн!

— Мне нечего добавить к Вашим словам, Ваше Величество! Так и человек: считая, что он хозяин своей судьбы, выбирает себе цель, но достичь ее он может только в том случае, если позволят обстоятельства, охватить даже ничтожнейшую часть которых он не в силах. Представьте, например, что весь описываемый нами сосуд с нашей уважаемой частичкой, падает. Впереди — удар, катастрофа. Сосуд вдребезги, жидкость разлетается в стороны. Может ли наша горемычная частичка изменить свою судьбу?

— Наверное, нет. Но это исключительный случай. В обычных условиях поведение броуновских частиц все же можно описать, используя специальные математические средства.

— Именно этим мы и занимаемся в нашей школе прорицателей. Но если для расчета будущего частиц в приведенном мною примере достаточно рассматривать возможность их перемещения всего в трех направлениях, то соответствующая задача применительно к человеку неимоверно сложнее — ее размерность десятки, а то и сотни тысяч. Поэтому разработанные нами методы требуют проведения поистине астрономического объема расчетов. Мы имеем мощную вычислительную базу. Открою Вам по секрету, что мы располагаем даже Решателями Уренара. Слышали Вы о них?

— Немного.

— Так посетите нас. Уверяю Вас, что не пожалеете. Наше главное здание расположено в графстве Леверье.

— Хорошо. Может быть, как-нибудь при случае навещу. Пока же я хочу задать вам один вопрос. Вы говорили, что несмотря на отсутствие у человека способности самому планировать свою жизнь, ваши предсказания содержат какие-то рекомендации действий. Какие же?

— А как броуновская частица может содействовать своему прямолинейному движению? Единственным образом — научиться изменять саму себя! Принимать такие формы, чтобы при столкновениях получаемый ею импульс подталкивал бы ее в нужном направлении. Так и человек. Чтобы хоть как-то влиять на свою судьбу, он должен перестраивать не мир, в котором живет, а самого себя. Получить профессию, максимально соответствующую его талантам, завести полезные знакомства, искоренить некоторые недостатки, научиться правильно оценивать действительность.

— То есть все же можно стать хозяином своей судьбы?

— Маленький нюансик, Ваше Величество. Да, можно, но только как бы «на микроуровне». У рассмотренных нами броуновских частиц всего одна степень свободы — они могут менять свое квантовое состояние. У человека возможностей побольше. Как говорит Шамон, «даже если волосы на голове каждого сочтены, можно гладко побриться»…

Род зашелся в путаных разъяснениях. Олмир из вежливости слушал его, размышляя о своем, а потом спохватился: на время завтрака назначена встреча с Лоркасом. Нехорошо заставлять ждать учителя. И сухо распрощавшись с прорицателем, бросился во дворец приводить себя в порядок после физических занятий.

Варвара

С раннего утра Варвара пребывала в трудах и заботах. Пусть другие теряют время, считая ворон. Она не может позволить себе сидеть без дела. В этом мире ничего не дается задаром. И, как говорит Кокроша, каждый сам кузнец своего счастья. А поскольку у нее большие цели, то чтобы достичь их, следует работать и работать, не покладая рук.

Она давно сознательно выращивала в себе потребность постоянно заниматься чем-нибудь «полезным». В первую очередь, разумеется, хорошо учиться и пользоваться высоким авторитетом и уважением в школе.

Что ни говори, но учеба давалась ей нелегко. Быть на равных с Олмиром или, скажем, с Зоей она и не пыталась. Неимоверно трудно было ни в чем не уступать Селене с ее пугающе глубокой интуицией, позволяющей правильно отвечать, ничего не зная по существу вопроса. Но учиться хуже Георгия, казалось ей, — все равно что не иметь ровно никакого самоуважения. Про Вана, и говорить нечего: он ведь предназначен ей в мужья, следовательно, необходимо позаботиться о его надлежащем воспитании, выработать у него привычку в том, что она всячески опекает его, руководит и направляет. А то ведь что получится — они поженятся, и он начнет ей указывать?!

Ну, школьные успехи — это, конечно, дело важное. Но какое-то частное, не определяющее всего человека. Вон, Юлианна отказалась учиться вместе с ними, но ничего страшного с ней не произошло. Живет и не тужит. И Варвара неустанно ковала себе светлое будущее, в непонятно какой раз корректируя предложения по созданию ее герцогства.

Потенциальная возможность появления на Ремите нового Большого Дома — Дома Оленя — несколько раз обсуждалась на Коронном Совете. Причины, по которым заводился этот разговор, Варвара не выясняла. Для нее заслуживающим внимания было только одно: то, что кандидатура главы нового Дома была единственная — она, Варвара Леопольдовна Миркова, будущая великая герцогиня Лусонская. Переписка между герцогствами по этому поводу накопилась уже достаточная. В целом вроде бы полное согласие по всем принципиальным вопросам. Но вот в деталях…

Казалось бы, мелочь: добавляется в слово всего одна буква, а каков эффект! — было Луонское герцогство, а станет Лусонское. И Варвара несколько раз повторила, словно пробуя на вкус:

— Лусонское. Герцогство Лусонское. Было Луонское, да сплыло, появилось могучее герцогство Лусонское. Олень сожрал Дракона!

Вот что значит всего одна лишняя буква!

Варвара принимала как совершенно очевидное положение о том, что новоявленному герцогству следует выделить не только приличную территорию, но и важные сферы ответственности. Как хорошо, что отец — председатель Академии наук! Лусонское герцогство будет самым ученым. Поэтому ему должен принадлежать весь космический околопланетный комплекс: межзвездный космопорт с его бесконечными складами, заводами и причалами для приема звездолетов, комбинаты по трансмутации и промышленной наработке веществ и редких изотопов, а также научные городки и санатории на Решке, искусственные спутники и прочие космические объекты. Огромнейшее хозяйство! Но Варвара не боится трудностей и, несомненно, управится со всеми делами. Зато и уважать себя заставит.

Но если космические объекты будут в ее ведении, то логично потребовать себе и наземные космодромы, с которых осуществляются запуски планетолетов. И, естественно, терминалы только что построенного нуль-туннеля…

Ба, если ближний космос будет полностью принадлежать ее герцогству, то все каналы экспорта и импорта будут у нее в руках. А также она будет руководить почти всеми сырьевыми отраслями промышленности. Не следует афишировать это обстоятельство, чтобы другие большие Дома не почувствовали себя обделенными. Свои же соображения по этому поводу надо будет выдавать по частям: сначала одно, потом следующее, и так далее. Каждый раз ручаться согласием всех членов Коронного Совета — потом им трудно будет отказаться от своих слов.

Хорошо, предположим, что удастся их уговорить. Но что тогда мешает приписать к ее герцогству строящийся общепланетный Техцентр целиком? Пусть вся тяжелая промышленность будет в одних руках. Очень логично и удобно в управлении.

Интересно, как будет выглядеть Лусонское герцогство. И Варвара, достав новый географический атлас, — старый был измалеван так, что не осталось ни одного живого места — принялась прокладывать границы своих будущих владений.

Так, первым делом новое герцогство займет территорию теперешних владений Дома Дракона. Зойке после замужества они все равно не нужны, а у Дома Медведя и так земель в избытке. Далее — остров Грант, лежащий севернее всех и самый большой в россыпи Беззаботных островов. На нем размещаются основные сооружения Техцентра. Затем два космодрома, один недалеко от Конды, а второй… жаль, он расположен в Шойском герцогстве, вблизи океанского побережья. Надо будет поговорить с Аполлоном, потребовать, чтобы он согласился отдать маленький кусочек своих владений. Ему, наверное, все равно — он озабочен только своими художествами. Ой, а главный нуль-терминал в самом сердце королевского домена, всего в сотне километров от центра Мифополя. Что делать? Если соединить его рукавом с основной территорией Лусонского герцогства, то получается некрасиво. Ладно, потом разберемся.

Возникшая политическая карта выглядела как-то неестественно. Лусонское герцогство то приятно толстело, то уродливо истончалось и, словно гигантский дикобраз, ощетинилось множеством отростков, каждый из которых заканчивался стратегически важным пунктом. Вид его был бы гораздо красивее, если прихватить еще и Беззаботные острова. Тогда, кстати, ее подданным можно будет отдыхать на море, не покидая родного герцогства.

О, проблема жителей — поистине, сплошная головная боль. Нельзя поручиться, что много луонских дворян добровольно перейдет в новый Дом. Больших городов в Луонском герцогстве нет. Народ надо срочно где-то находить. Что делать?

Те, кто значительную часть времени обитает в космосе, наверное, согласится сменить подданство. Они, говорят, темные люди, все Большие Дома для них на одно лицо. Хорошо. Кто еще? Большинство проектировщиков и строителей, почти весь будущий обслуживающий персонал Техцентра обучается в академических учреждениях. Отец, наверное, сможет уговорить их принять лусонское подданство. Надо будет с ним поговорить. Но все равно этого крайне мало.

Осененная внезапной мыслью, Варвара бросилась звонить Селене. Спустя довольно продолжительное время соединение произошло, но на экране не появилось никакого изображения.

— Селя, что с тобой?

— Ал-ле, — раздался недовольный голос с хрипотцой. — Кто это?

— Ленка, это я. Ты что, спишь?

— Ну-у… лежу-у, — донесся после длительной паузы еле слышный ответ, — чего тебе?

— Включи изображение, — презрительно бросила Варвара. — Я хочу тебя видеть.

Шуршание, страдальческие охи и ахи. Варвара едва сдержалась от язвительных комментариев. Наконец, включилась видеосвязь. Селена, естественно, лежала в кровати, на полу вокруг масса смятых фантиков от съеденных вчера конфет.

— Вставай! Разве можно столько дрыхнуть?!

— Так каникулы же, — с безмятежным зевком ответила Селена. — В первый день положено лежать до обеда.

— Кто тебе это сказал?

— Я сама так думаю. Юлька часто спит до вечера.

— Врет!

— Нет, не врет. Я с ней вчера разговаривала…

Ага, теперь понятно, откуда появилось «положено» — типично Юлькин оборот.

— … так она сказала, что женщине надо много спать. Когда спишь, то не стареешь.

— Не равняй себя с ней. Она не учится, как ты.

— Чем она лучше меня?

— Я не говорила, что она лучше. У нее свои методы обустройства жизни, а у тебя — другие.

— Ну и что?

— Да ничего!

— Чего тебе от меня надо? Почему ты мешаешь мне отдыхать?

Пора переходить к делу, спохватилась Варвара и заговорила сладким голоском:

— Селена, тебе пора подумать о будущем.

— Я о нем все время думаю, — немедленно последовал дежурный ответ. Думать можно бесконечно долго и без осязаемого результата, а понимать прозвучавшее, конечно же, следовало так: отстань от меня!

— Не увиливай! Я серьезно говорю. Твой отец уступил тебе главенство в роду…

— Понарошку. На будущее. Все дела по дому, как и прежде, он ведет сам, — медленно сказала Селена, но сонливая пелена с нее спала.

— Ну и что? Формально или нет, но все равно ты — глава, и обязана постоянно заботиться обо всех своих родных.

— Я забочусь.

— Плохо заботишься. Почему, например, ты не добиваешься того, чтобы ваше графство стало самым большим и авторитетным?

— А как это сделать?

— Думай! Может, что и придумаешь.

Селена изобразила тяжелые размышления. Но тут же вспомнила что-то забавное, разулыбалась и начала было открывать рот, чтобы рассказать об этом, но Варвара опередила:

— Придумала?

— Нет. Да мне не до этого. Знаешь, что я узнала? Ужас! Оказывается…

— Селена! Сейчас мне совершенно не интересны все твои сплетни! Мы обсуждаем очень важный вопрос, а ты постоянно отвлекаешься, как ребенок. Мне стыдно за тебя.

— Стыдно у кого видно, — скороговоркой отмахнулась Селена.

— Ладно, — со вздохом произнесла Варвара. Помолчала и продолжила деловым тоном: — Я подумала за тебя и решила следующее. Как только образуется мое герцогство, Лусонское, я выделю тебе самое большое на Ремите графство — всю северную половину Беззаботных островов. Ты рада?

— Не знаю, — честно призналась Селена, сохраняя незаинтересованный вид. — Меня и теперешнее, вообще говоря, устраивает.

— Ты просто ничего не понимаешь! — взвилась Варвара. — Каждый дворянин должен всячески заботиться о благоустройстве управляемых им земель. И чем больше владения, тем выше его социальное положение, тем большим почетом и уважением он окружен. Особенно это касается графов, наделенных помимо прочего еще и судебной властью.

— Неправда! От размеров владений ничего не зависит. Вот, например, мой папа. Наше графство одно из самых маленьких в Шойском герцогстве, но папа — Предводитель Дворянского собрания, то есть самый главный дворянин на планете. Твое родовое графство тоже невелико несмотря на то, что Кунтуэский прирезал вам земли после того, как ты стала графиней. Однако твой отец — председатель Академии наук, то есть главный ремитский ученый. В то же время у Ламарка самое большое графство, но его все презирают. Разве не так? Таких примеров я могу привести целую кучу и еще маленькую тележку.

— Ну, я говорила теоретически, про общую тенденцию. Как правило, у кого больше земель, того и уважают больше.

— Да и теоретически ты не права. Как говорит мой папа, не место красит человека, а человек место. А еще он говорит, что очень важно правильно оценивать свои силы и не брать на себя непосильных общественных нагрузок. Если у меня будет много земель, то я не смогу ими правильно распорядиться, и надо мной будут смеяться. Я этого не хочу.

Варвара посокрушалась по поводу Селеновой скромности и решила пустить в ход козыри:

— Хорошо. Не хочешь земли — не получишь. Но ты моя подруга, мне обидно за тебя. Поэтому я хочу сделать тебе одолжение. Возможно, я отдам тебе звание Первой фрейлины королевства.

Это было уже кое-что осязаемое. Селена внимательно посмотрела на Варвару.

— Правда, я еще не уверена, получится ли у меня отказаться от этого звания в твою пользу.

— Почему?

— Есть определенные обстоятельства, — загадочно произнесла Варвара.

Селена подумала немного и спросила:

— А что я должна сделать для того, чтобы эти обстоятельства исчезли?

— Ты тоже можешь мне помочь.

— Как?

— Перейти в мое герцогство. Тогда и твой отец будет моим подданным.

— Зачем это тебе?

— Ну… есть у меня некоторые соображения.

— Какие?

Неопределенные объяснения, обильно сдобренные «ну, ты сама понимаешь», не произвели на Селену должного впечатления. В конце концов, Варвара была вынуждена сказать:

— Ладно, признаюсь. Но никому про это не говори, хорошо? Примеру твоего отца, я думаю, последуют многие дворяне, и тогда мое герцогство станет самым многолюдным.

Это было правдой, что Селена сразу почувствовала.

— А взамен ты хочешь заставить моего папу агитировать людей идти тебе в подчинение?

Варвара промолчала. Селена глядела в корень, но ее открытое высказывание казалось чересчур циничным.

— А если ты меня обманешь и не уступишь места Первой фрейлины? Раньше ты меня часто обманывала.

— Мы тогда были совсем маленькими.

— Ты и сейчас можешь меня обмануть.

— Ни за что! — и Варвара бросилась в уговоры. Действовала она напористо и прямолинейно: не важно, что говоришь, главное — много, горячо и с внутренней убежденностью. Нелегко ей это давалось, так как на самом-то деле она задумывала предложить звание Первой фрейлины Юлианне. Если та согласится, — а отказаться Юлька просто не могла по своей натуре — тогда она, Варвара, сразу как бы возвышалась над всем известнейшим родом Павлина. Что ведь получается: герцогиня Лусонская «попользовалась» званием Первой фрейлины и по своему желанию отдала (подарила?!) его герцогине Кунтуэской, значит, ее Дом важнее, весомее, коли может позволить себе такие поступки. Тот прискорбный факт, что когда-то ее отец числился рядовым вассалом Кунтуэских, вмиг бы забылся. Варвара, придумав эту комбинацию и оценив отдаленные, не улавливаемые поверхностным взглядом последствия, втайне от всех очень гордилась своим умом и ловкостью. Удел немногих избранных — чувствовать подобные тонкие политические нюансы.

Наконец, Селена сдалась, согласившись переговорить с отцом. Варвара детально проинструктировала ее, как построить разговор и отвечать на возможные вопросы. А потом быстренько попрощалась. И стала звонить Аполлону Шойскому.

Лоркас

Когда Олмир, распаренный после водных процедур, вбежал в малый столовый зал, в котором обычно проходили официальные завтраки и ужины в «узком кругу», Лоркас наматывал не первый круг вокруг широкого стола. Ухоженный и всегда чисто вымытый, всем своим видом он очень походил на большого младенца, и его пухленькие ножки, наверное, сильно устали.

— Доброе утро, учитель. Бежал к вам из последних сил, — сказал Олмир, избегая прямых извинений. Оправдания не к лицу королю: если он и пришел не вовремя (опаздывать куда-либо он по определению не может), значит, таковы высшие государственные обстоятельства.

— Доброе утро, Ваше Величество.

— Учитель, я же вас просил: без лишних церемоний.

— Ну… я хочу поговорить с тобой не как с учеником, а как с королем. Поэтому выбираю надлежащее обращение… — Лоркас, весьма щепетильный в общении со всеми людьми, так и не смог разобраться в особенностях местного этикета и потому всегда боялся сделать что-то не так, опозориться в глазах придворных. — Возьми… те… мое заявление.

— Что такое?

— Заявление о расторжении моего контракта в связи с завершением общеобразовательного учебного курса. Я уже давно хотел поговорить с тобой на эту тему.

Вот это новость! Олмира даже зашатало.

— Я уже научил вас всему, чему хотел. Осталось немного записей моих лекций, но чтобы просмотреть их, мое присутствие не обязательно. Далее каждый из вас должен начать специализацию в выбранной им сфере деятельности.

— Это так неожиданно для меня…

— Все в нашей жизни когда-нибудь кончается, Олмир, — с грустью сказал Лоркас. — Мне тоже не просто далось это решение. Я всех вас очень полюбил. Но у вас своя дорога в жизни, у меня — своя. Всегда необходимо мужество, чтобы посмотреть правде в глаза. К сожалению, истина такова: польза от моего дальнейшего пребывания здесь ничтожно мала, а дел у меня на родине, на Блезире, накопилось уйма. Да и соскучился я по родным пенатам. Вот мое заявление.

Олмир машинально взял протягиваемую ему папочку и принялся вертеть ее, не зная, что предпринять. Лоркас, испытующе посмотрев на него, сказал с легкой улыбкой:

— Я рад, что ты с блеском постигаешь сложную науку руководства людьми. Помнишь, год назад, в сельве, ты выговаривал мне, что ваше обучение неправильно спланировано? Высказывал опасение, что не научишься искусству управления?

— Конечно, помню. Но почему вы об этом заговорили сейчас?

— Ты не поддался начальному импульсу, не закричал «нет», «не отпущу». И совершенно правильно! По моему глубокому убеждению, эффективно руководить людьми можно единственным образом — хвалить и поощрять, способствовать исполнению их собственных желаний. Любой запрет порождает либо бессильное раздражение, либо искус специально, «из вредности» нарушить его.

— Вы приписываете мне несуществующие достоинства. Я промолчал потому, что не знаю, как поступить. Считайте, что я не говорю ни «да», ни «нет».

— Вот и прекрасно!

— Но каков бы ни был мой ответ, знайте: я испытываю к вам чувство глубокой благодарности за те знания, что вы нам дали, и всегда буду помнить о вас.

— Спасибо, дорогой мой. Может, ты еще и покормишь меня?

— О, пожалуйста. Садитесь.

Они уселись напротив друг друга. Размеры стола вынуждали чуть напрягать голос, чтобы быть услышанным собеседником.

— Вчера вы сказали только о каникулах. Я не ожидал, что речь может пойти вообще об окончании учебы.

— Какое окончание, Олмир?! Считай, что вы пока только-только приоткрыли двери в огромное нечто, называемое жизнью. И учиться вам предстоит еще долго. Со мной вы одолели только азы. Далее — выбор профессиональной сферы деятельности. А совершенствоваться в ней можно до бесконечности. Кстати, я подготовил для тебя специальную подборку литературы по социологии.

— Спасибо.

Подали соки, сортов двадцать — от горемычно кислого и ударно горького до безудержно сладкого. Олмир выбрал, как обычно, клюквенный, Лоркас — дынный.

— Неужели нам больше не придется готовить ни одного реферата? — никак не мог придти в себя Олмир. — Откровенно говоря, мне это дело стало нравиться. Узнаешь столько интересного, пока докопаешься до нужных материалов.

— Может быть, рефераты как таковые ты и не будешь писать. Но самостоятельно разбираться во многих сложных вопросах тебе придется. Жизнь поставит темы для творчества.

— Ну, не знаю…

— Поверь, что будет именно так. Тебе, как я понимаю, вольно или невольно, но придется специализироваться в социологических науках. Надеюсь, ты найдешь в рекомендованных мною изданиях много интересного. В том числе развернутый ответ на тот вопрос, который ты задавал мне на занятиях: каким образом решить главную проблему власти — постоянное совершенствование системы отбора лучших представителей народа для руководства обществом. В свое время, помнится, наиболее прогрессивные, общенародные государства споткнулись именно об эту «малость»: они не смогли отладить процесс воспроизводства политической элиты.

— Вы тогда говорили о «золотом пути Уренара», но я так и не прочитал о нем ничего.

— Обязательно выкрои время, чтобы досконально разобраться в этом вопросе! Здесь важны мельчайшие детали, хотя основная идея чрезвычайно проста. Столбовой путь человечества — от варварства и жестокосердия к братству и всеобщей любви. Окончательная победа всегда доставалась тому, кто человечнее относился и к друзьям, и к врагам. Во все времена общественный прогресс требовал развития подлинной демократии и гуманизма, воспитания у каждого человека чувства гражданственности. Почему? Да хотя бы потому, что в одиночку успешно управлять государством невозможно. Любое неверное решение приводит к масштабным негативным последствиям. Компенсаторные механизмы в виде обратных связей от народа к правительству работают на пределе и быстро изнашиваются. В итоге — всеобщий упадок.

Глубокомысленно подумав, Лоркас торжественно поднял вверх указательный палец и продолжил вещать:

— Но! Существует несколько принципиальных «но». Первое: демократия подразумевает во всех случаях верховенство закона перед волей какого-то человека, а здесь-то нас подстерегает пренеприятнейший подводный камень. Элементарный здравый смысл говорит, что недостаточно написать мудрые законы. Недостаточно — а, может, невозможно — добиться правильной структуризации функциональных обязанностей должностных лиц с предоставлением каждому полной свободы в пределах его полномочий. Жизнь сложнее мертвой буквы, и всего, что может случиться, не предусмотришь. Требуется животворное творческое начало. А для этого нужен индивидуализм, настоящее единоначалие. Второе — я, помнится, рассказывал вам это на занятиях — демократия имеет склонность превращаться в охлократию, когда, разжигая низменные инстинкты толпы, к власти приходят недостойные люди. Третье: далеко не всегда решение, принятое большинством, правильное и верное. Сын Человеческий, например, был распят почти по единодушному требованию народа, то есть в результате самой что ни на есть демократической процедуры. Что из всего этого следует? Да хотя бы то, что огульная либерализация так же опасна, как и тирания, и демократические институты следует держать в надежных оковах.

Лоркас пил свой сок маленькими глотками, испытывая явное наслаждение, и говорил, мечтательно глядя куда-то в потолок:

— Должен, кстати, заметить, что ваша община сложена весьма добротно. Вы ограничили демократию тем, что предоставили большие привилегии аристократической прослойке. То есть людям, которые не зависят от власть имущих, обладают высокой внутренней культурой и устойчивы — в силу домашнего воспитания — к идеологическим новациям. Удачное решение!

Принесли порционные мясные блюда. Принимая во внимание возраст Олмира, королевский диетолог старался все приемы пищи «в узком кругу» делать максимально сытными и обильными. Поэтому на появившихся тарелках красовались до неприличия большие куски мяса. Они островами возвышались внутри «океана» — гранатового соуса. Маслины, сливы, виноградинки и прочие маринованные фрукты и ягоды изображали дикарей, устроивших на острове танец вокруг костра — грудки острых приправ. Жареные овощи имитировали лодки. Лоркас потер руки и схватил нож с вилкой.

— Но для процветания мало создать общую правильную структуру общества. Нужна здоровая конкуренция. И здесь у вас все в порядке. Пять постоянно соперничающих Больших Домов. А там еще оглядка друг на друга малых домов, семейных кланов, городских и поселковых советов, районных и уличных комитетов да прочих общественных организаций… Но что мне больше всего нравится у вас — так это истинная свобода вероисповедания. Все религиозные вопросы вы чрезвычайно последовательно и полно отнесли к сфере сугубо личностных. На Ремите любое публичное выступление какого-нибудь проповедника представляется просто немыслимым, аморальным. Здорово!

— Я давно хотел у вас спросить, можно ли вообще обойтись без религии?

— Думаю, что нельзя. По авторитетному утверждению известного тебе Цицерона, великого древнего римлянина и легендарного оратора, изначально под религией понимали совестливость, мучение. И лишь впоследствии стали связывать это слово главным образом с богослужением. Согласись, что без мук совести не будет никакого духовного роста. Кроме того, религия самопроизвольно и вполне естественно строится на вере. А жить без веры просто невозможно.

— Почему?

— Для ответа на этот вопрос вновь следует вернуться к основам. Что такое вера? В теологии дается следующее определение: осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Очень широкое понимание, не так ли? Нормально жить без уверенности в этом «невидимом», то есть не осязаемом, не ощущаемом обычными чувствами нельзя. Любой ученый, разрабатывающий новую теорию, вначале должен уверовать в правильность своих изначальных допущений, принятых гипотез. Иначе он просто не сможет мыслить. Без уверенности в своей способности вместить новые знания нельзя учиться. Да что там говорить — если ты постоянно во всем сомневаешься, ты и шага не сделаешь. А сейчас схвати картину целиком: каждому человеку с пеленок сообщается масса сведений об окружающем мире, большинство из которых он вынужден принимать на веру, поскольку не в состоянии проверить лично, самостоятельно убедиться в их правильности. Что в результате? Да то, что формируя свое мировоззрение, каждый ориентируется на какие-то авторитеты. Иначе говоря, фактически создает собственную религиозную систему.

Лоркас ел свое мясо довольно неуклюже: держа нож в правой, а вилку — в левой руке, долго елозил по тарелке, старательно отрезая кусочек. Потом клал нож лезвием на край тарелки, перекладывал вилку в правую руку и поддевал ею отрезанную часть.

— Вспомни, когда мы проходили политическое устройство Галактического Содружества, много раз упоминались так называемые Школы Гуро — специальные учебные заведения по выращиванию будущих духовных лидеров. Цивилизованное общество не может пустить на самотек процесс возникновения новых религий и сект. У вас, на Ремите, тоже есть несколько выпускников этих школ. Например, граф Леверье. Но влияние их в вашем обществе на удивление невелико. Да, кстати, на днях я встретил омолодившегося Шамона…

— Шамон? Сегодня утром я уже слышал это имя.

— Можно поинтересоваться, от кого, при каких обстоятельствах?

— В парке я имел случайную беседу с Родом. Так он назвал Шамона своим учеником.

— Надо же! Бывший ректор крупнейшей в Содружестве Школы Гуро, основатель новой религии, оказывается, ученик какого-то оторванного от реальной жизни прожектера. Поистине, человеческая близорукость не имеет границ! Этот твой Род…

— Он не мой. Сегодня утром я увидел его в первый раз. Возможно, и в последний, так как у меня нет особого желания встречаться с ним вновь.

— Правильно! Этот Род вместе со своим сводным братом в свое время замыслил реанимировать астрологию — науку предсказаний по расположению планет и звезд. Очевидно, что подобные попытки логически несостоятельны и потому обречены на неудачу, даже если бы люди жили в одном месте, на Земле. Но я вообще не могу понять, как братья собирались предсказывать будущее людям, живущим за сотни световых лет от Солнечной системы. Тем не менее, Род с Нилом начали практиковать. Естественно, ничего путного у них не получалось. Тогда, отойдя от своей первоначальной концепции, они принялись строить свою, тайную теорию прорицания и методично проверять правильность ее постулатов. Многие годы влачили жалкое существование, пока не разжились мощной вычислительной техникой. Тогда добились кой-какой известности. Джордж Второй разрешил им открыть филиал своей фирмы на Ремите, а граф Леверье, находящийся в то время вдали от родины, выделил участок земли. Они там долго химичили, но только при твоем отце, Олмире Обаятельном, завершили строительство.

— А какова роль Шамона?

— Не знаю. Я удивлен тем, что он примкнул к Роду, позволяет называть себя его учеником. Шамон не нуждается в покровителях, он сам учитель учителей, создатель религиозной системы, получившей мировую известность.

— Расскажите поподробнее, что это за система.

— Общую методологию формирования различных конфессий я вам рассказывал — ты должен помнить. Наряду с некоторыми начальными положениями при их построении всегда закладывается какой-нибудь руководящий принцип для внутренних умозаключений. В старину, например, одно время использовался лозунг «верую, ибо это абсурдно». Уренар создал свою систему, наиболее последовательно из всех известных в истории проповедников опираясь на принцип «верую, ибо понимаю». У Шамона же все наперекосяк: он принял на вооружение «верую, ибо я слаб и ничтожен». Он провозгласил человека неиссякаемым кладезем ошибок и заблуждений и потому всегда нуждающимся в покровительстве более умных и опытных товарищей. Надо сказать, что с высоты прожитых лет я все более и более склоняюсь к мысли, что насчет кладезя он недалек от истины. Поэтому нет ничего странного в том, что множество его последователей растет с каждым днем.

Лоркас доел мясо и, удовлетворенно пыхтя, надул свои розовенькие щечки. Затем сложил вилку с ножом накрест и отодвинул от себя тарелку.

— Очень вкусно, но я не привык к такой грубой пище, — сказал он. — У нас, на Блезире, кухня совсем другая. Все мягкое, легко усвояемое. Никто никогда не пользуется ножом. Как я соскучился по родному дому!

Подали творог. Его белая масса возвышалась в тарелке словно снежная горка. Большие ягоды клубники, обмакнутые в горячем меде, изображали катающихся на санках детей. Сразу же принесли ароматизированный чай и пирожные, выпеченные в виде различных забавных фигурок. Слегка вздохнув, Лоркас продолжил трапезу.

— Все время, пока я здесь, мне не давало покоя одно обстоятельство. Перед отлетом на Ремиту я делал срочный правительственный заказ — создавал биороботов… как ты думаешь, какого предназначения?

— Не знаю.

— Для имитации гладиаторских боев! Представляешь?

— Весьма неожиданно. Для чего?

— Вот такие вот наши обычаи. Заблаговременно и организованно выпускаем пары, чтобы снизить в обществе уровень агрессивности. Но речь сейчас не о традициях, а о моей работе. Я использовал тхланские технологии и создал биологические конструкции, способные производить — уместно даже сказать «рожать» — себе подобных. Все почти как у людей, только значительно мощнее и крепче. При этом я ввел одно интересное новшество: изменил их метаболизм и спектр ощущений так, чтобы сильные физические нагрузки были бы им не в тягость, а в удовольствие. Мои создания чувствуют себя тем лучше, чем более быстрый обмен веществ у них происходит. Соответствующим образом трансформировались и болевые ощущения. В результате у меня получились идеальные бойцы, ненасытные в жажде битв и лишений. Одно «но»: я не смог закрепить на квазигенетическом уровне программу развития их интеллектуальных способностей. Поэтому пришлось предусмотреть дополнительную операцию — вшивание в определенном возрасте в их мозг специального компьютера. Огромная недоработка! Именно ее я хочу устранить. А заодно постараться продлить им продолжительность активной жизни. Если получится, то одного такого робота я пришлю тебе в подарок.

— Заранее спасибо. А чем я могу отблагодарить вас за все, что вы для нас сделали?

— Ничего мне не надо, Олмир. Я счастлив, что выбор твоего отца пал на меня. Годы, проведенные с вами, — лучшие в моей жизни. О какой еще благодарности может идти речь?

Неведомая опасность

Аполлон так же, как и Селена перед этим, долго не отвечал, а когда удосужился, наконец, отреагировать на вызов, то заблокировал видеоканал.

— Варька, ты, что ли? Чего надо?

— Алик, здравствуй! Я хочу с тобой поговорить.

— Нашла время! Я занят. Приеду на заседание Коронного Совета — тогда и поговорим.

— Нет, сейчас. И включи, пожалуйста, изображение. Я хочу тебя видеть.

— Не могу. Я снимаю пейзаж. Ты мне мешаешь.

— Ну, пожалуйста.

— Сказал же: нет, — в голосе Аполлона послышались раздраженные нотки. Он привык исполнять обязанности главы Большого Дома, и с ним уже нельзя было разговаривать так, как с Селеной.

— Алик, ну, пожалуйста. Я тебя очень прошу. Мы так долго не виделись.

— Ты хочешь сказать, что соскучилась по мне? Никогда не поверю! Ладно, если хочешь говорить — приезжай сюда. Я отключаюсь.

— А где ты?

— В графстве Леверье. Найдешь по пеленгу.

— Хорошо, вылетаю. Жди!

Сказала, а сама лихорадочно стала соображать, надо ли выполнять это обещание. Вечером должна прилететь Юлианна. С ней надо обязательно встретиться. Во-первых, кое-что обсудить, заручиться ее поддержкой. Во-вторых… да что там говорить, давно хочется просто посмотреть на бывшую соседку-подружку. Вечером она также планировала подстеречь Олмира и спросить, не изменилась ли повестка дня заседания Коронного Совета. А заодно укрепить его в мысли о необходимости незамедлительно приступить к созданию нового — ее, родненького! — герцогства. Дело это большое и важное, которое не делается в одночасье, с бухты-барахты. А еще она хотела сегодня заглянуть в секретариат Академии. Успеет ли она встретиться с Аполлоном? Лететь или нет? Графство Леверье вообще-то недалеко, на границе между Сеонским и Луонским герцогствами. От силы час лету. Решившись, Варвара бросилась из комнаты, зажав подмышкой атлас.

После того, как ее отец окончательно перебрался в маленькую квартирку рядом со своим кабинетом в главном административном здании Академии наук, Варвара жила одна в большом родовом доме и была несказанно довольна этим обстоятельством. Одиночества она не боялась, состояние «скучно» было ей неведомо. Зато всему ее имуществу нашлось место, и не приходилось, как ранее, нерационально тратить время на поиски какой-нибудь мелочи, неожиданно понадобившейся в данный момент. Ее лит, всегда готовый к полету, находился на крыше здания. Варвара, заскочив в него, набрала нужную программу и откинулась в кресле, переводя дыхание.

Несмотря на необычайную простоту в управлении, на Ремите пользоваться литами лицам, не достигшим совершеннолетия, разрешалось только в порядке исключения. Варвара смогла убедить отца, что у нее все случаи, когда она покидает дом, из ряда вон выходящие, и происходят очень часто. А коли так, то личный воздушный транспорт ей совершенно необходим. Получив же в безраздельное пользование лит, она разгадала, как можно снять программно встроенные ограничения по скорости, и летала быстрее всех в Мифополе. Но, оказывается, не всегда быстрота полезна. В течение перелета она задумывала подготовиться к предстоящему важному разговору с Аполлоном, но совсем немного помечтала, глядя вниз, — и не успела оглянуться, как лит пошел на посадку.

Прибрежные возвышенности полукругом охватывали маленькую зеленую долинку, сердцевину которой занимала мелководная бухта. Мелькнули внизу паруса нескольких прогулочных судов, странное сооружение в виде абсолютно черной пирамиды, около нее — пара-другая жилых, вероятно, домиков. Береговая песчаная линия едва прослеживалась, сразу за ней начинались кустарники, а далее — густой лес, сплошным полотном взбирающийся наверх. Как показывал пеленг, Аполлон Шойский находился где-то рядом с одним из огромных валунов, причудливо украшающих высшую кромку возвышенности. Последние метры лит, рискуя задеть разлапистые кроны вековых деревьев, опускался почти вертикально.

Выбравшись наружу, Варвара сразу увидела Аполлона, замершего у обрывистого ската с профессиональной телекамерой в руках.

— Пол, вот и я!

— А-а, прикатила, — недовольно откликнулся Аполлон, тряхнув богатой шапкой черных кучерявых волос. — Привет.

— Что ты делаешь?

— Работаю с пейзажем, — нехотя ответил Аполлон, не оборачиваясь.

— Зачем?

— Знаешь, не мешай. Я же не лезу к тебе с глупыми вопросами.

— Неужели трудно сказать?

— Не трудно, а долго. В общем, осваиваю одно из направлений в живописи. Нафотографирую натуру, а потом буду лепить из получившихся кадров нечто вроде фильма. Сходу эту механику тебе не понять.

— Лоркас никогда не называл меня непонятливой или глупой, — с достоинством сказала Варвара, загородив Аполлону обзор.

— Фу, ну и наряд у тебя!

— А что такое?

— Кто носит такие кофточки? Дикость! Сними!

— Очень удобная блузка, — спокойно ответила Варвара. — Мне она нравится.

— Цвета! Только последний идиот мог напялить такое на себя! У тебя что, нет ни капельки художественного вкуса? Сними немедленно!

Тон приказания был такой, что Варвара невольно дернулась снимать блузку, но тут же взяла себя в руки.

— Я бы сняла, — сказала она смущенно, — но под ней у меня ничего нет.

— Ну и что с того? Неужели вид будет еще хуже? Или, полагаешь, я голых баб не видел?

— Не знаю, каких баб и где ты разглядывал, — гордо произнесла Варвара, распрямляясь, — но перед тобой я раздеваться не намерена!

— Тогда уйди с глаз долой!

— Не уйду!

— Выйди из поля зрения. Как закончу, так и поговорим. Ты мне и так кучу кадров испортила.

— Ладно, я подожду. Только ты быстрее, пожалуйста. У меня мало времени.

— «Мало времени», — передразнил Аполлон. — Можно подумать, что это я напрашивался на разговор. В следующий раз перед встречей со мной надевай что-нибудь поприличнее, без кричащих цветов, поняла?

Варвара открыла рот чтобы сказать колкость, ставящую грубияна на место, но передумала.

— Ладно, я посижу сзади.

Пока Аполлон занимался своими непонятными делами, рискуя свалиться с обрыва, Варвара сидела тихо, как мышка. Она пробовала разобраться в самой себе.

До нее дошло, насколько оскорбительна была шутка Аполлона насчет ее вида, но поднимать бучу она, поразмыслив, не стала. Как-нибудь потом, когда у нее появится свой Большой Дом, она обязательно отомстит, а сейчас надо сделать вид, что пропустила грубость мимо ушей.

Весь материальный мир для нее четко делился на две до безобразия неравные части — «свое» и «чужое». Свое требовало внимания и заботы, а чужое — всестороннего изучения на предмет вскрытия полезных качеств и потенциального приобретения. Кристально ясная позиция. Неоднозначности начинались там, где возникали человеческие отношения.

Она с опаской приглядывалась к огромному миру взрослых: когда подойдет пора войти в него, следует быть во всеоружии. Для этого, во-первых, надо много чего узнать и, во вторых, позаботиться о появлении своего герцогства. Но время еще есть и, по большому счету, пока это ничтожнейшая ерунда в сравнении с важностью отношений со сверстниками.

У Варвары появилось много новых знакомых примерно одинакового с ней возраста, но все они почему-то казались ей глупыми и неинтересными, какими-то «недоделанными» и тривиальными, как амебы. По-настоящему близки ей были только те, вместе с которыми она провела раннее детство в школе-интернате. Один их вид заставлял сильнее биться сердце, но испытываемые при этом чувства были чрезвычайно сложными и не всегда понятными.

Она всегда была сама по себе и не имела подруги, с которой можно было бы поделиться всеми, тем более самыми потаенными мыслями. Ближе всех, наверное, ей была Селена, пока не получила окончательную оценку непроходимо глупой и косноязычной. Зоя, наоборот, казалась чересчур утонченной, так как зачастую нельзя было предугадать, как она отреагирует на то или иное событие. С ней было интересно, и одно время Варвара решила во что бы то ни стало наладить тесную дружбу. Однако их отношения дали трещину, когда стало известно, что Служители прочат Зою в супруги Олмира. В глубине души Варвара не могла смириться с тем, что в будущем не она, а другая девочка станет королевой — несправедливо это как-то, и все тут.

В раннем возрасте больше всего времени она проводила с Юлианной. Но потом у будущей герцогини Кунтуэской произошел «надлом сознания» на почве взаимоотношений мужчин и женщин. Этого Варвара понять никак не могла. К чему тратить столь много усилий на ухаживание за собой и улучшение своей внешности, зачем все время мечтать о любви, о мужчинах, недоумевала она. Все люди, если подумать хорошенько, живут одинаково. В свою пору влюбляются, играют свадьбы, заводят детей и все такое прочее. Никуда от этого не деться, и нерационально обеднять свой внутренний мир, почти постоянно думая об одной, вполне естественной стороне жизни. Должны же быть и какие-то иные сферы приложения сил. И Варвара, приписав Юлианну к немножко сумасшедшим, стала держаться от нее подальше.

Мальчики, загадочно иные по телесной природе, в духовном плане всегда были ей более понятны. К Олмиру она испытывала сложные чувства уважения и зависти одновременно, восхищаясь его постоянной «подтянутостью», готовностью ко всем неожиданностям. При этом считала, что он витает чересчур далеко и точно «не ее». Георгия она полагала обыкновенным нерасторопным увальнем, однако ей нравилось любоваться на расстоянии его силой и мощью. А Ван для нее был просто недотепой, но «своим» и потому требующим постоянного внимания. Все его болячки и бесконечные ушибы почему-то доставляли ей почти физическое страдание.

Аполлон же в чем-то неуловимом походил на Юлианну, и потому так же инстинктивно отвергался. Сейчас, негодуя по поводу очередной его грубости, Варвара вспомнила былые его сальные шуточки и приставания, сопровождающиеся, как обычно бывает в детстве, щипками и тумаками. Тоже сдвинутый на сексуальной почве, с брезгливостью заключила она и решила, что впредь будет разговаривать с ним только по делу — ничего личного, дружеского между ними нет и быть не может!

— Ты не заснула? — поинтересовался Аполлон, закидывая свою аппаратуру за плечо.

Варвара встала и молча подошла к обрыву. Аполлон всегда отличался маленьким ростом и за истекший год вырос ненамного. Сейчас он не дотягивал ей даже до плеча, но приобрел манеры и бросающийся в глаза цинизм много повидавшего человека, почти что настоящего взрослого. Это несоответствие настораживало, и Варвара не знала, с чего начать деловой разговор.

— Что-то здесь не так, — задумчиво проговорил Аполлон. — Вон та чертова пирамида находится сбоку, не в фокусе, но все равно главная деталь пейзажа. Не могу понять, как это может получаться. Давай-ка, посмотрим на нее поближе.

— Подожди, мне надо с тобой поговорить…

— По дороге скажешь, что хочешь. Побежали! — и не слушая возражений, Аполлон начал спускаться. Варвара, помедлив с минуту, бросилась следом.

Идти под гору, сохраняя равновесие, можно только одним образом — мчаться во весь опор. В подобных условиях трудно разговаривать, но Варвара, разозлившись не на шутку, в выражениях, далеких от дипломатических, высказала все, что хотела. И еще немного того, что пришло ей в голову после нескольких болезненных соприкосновений с выступающими шершавыми корнями. Было не понятно, услышал ли ее Аполлон, но когда они остановились отдышаться у одного огромного дерева, он ответил ей с полной серьезностью:

— Я понял, что ты хочешь. Принципиальных возражений у меня нет, но прежде чем дать окончательный ответ, я должен поговорить со своими советниками.

— Какие еще советники?! — возмутилась Варвара. — Отвечай сразу. Неужели я зря мчалась сюда, полдня по твоей прихоти просидела ничего не делая, бегу за тобой куда-то, рискуя поломать руки-ноги? Совесть-то у тебя есть?

— Пойми, что не могу я всерьез влезать в политику. Почти все время у меня уходит на постижение живописи. Да еще Лоркас шлет и шлет записи своих лекций.

— Фи, чепуха! Придумал отговорку. Вот уроки Дикого Мага — это да! Их-то ты не посещал. А еще меритские лекции…

— Да не могу я разорваться. Поэтому стараюсь не вдаваться в суть политических событий и поступаю так, как рекомендуют мои советники. Вот почему перед принятием какого-либо решения по твоему вопросу я должен по крайней мере поставить их в известность, поняла?

— Понятно, — шмыгнула носом Варвара, — а я так надеялась на тебя.

— Насколько я помню, позиция моего Дома следующая. Мы против чрезмерной концентрации власти короля на Ремите и потому требуем ликвидации Дома Дракона. Если после Зойкиного замужества ее герцогство сохранится, то наверняка его главой будет назначен ставленник Сеонских, всецело от них зависящий. Тем самым влияние Олмира превысит разумные пределы. Это так же верно, как и то, что Виктор Луонский никогда не вернет себе герцогское достоинство: против него настроено большинство его бывших сподвижников. Объединение двух герцогств — Сеонского и Луонского — также неприемлемо для нас, ибо на политической карте появляется монстр, превосходящий по всем параметрам другие герцогства вместе взятые. Одного этого обстоятельства достаточно, чтобы ты пользовалась нашей поддержкой как будущая новая герцогиня. Так что успокойся, по самому главному вопросу мы с тобой союзники. А что касается передачи тебе части наших земель — извини, но «за так» подобные дела не делаются. Но я не слышу, что ты предлагаешь взамен.

— А в честь чего я должна что-то предлагать? Появляется новый Дом, и все старые герцогства обязаны ему помочь преодолеть трудности роста, пожертвовать чем-нибудь малым.

— Ты уверена?

— Мне так кажется.

— Согласись, что это спорная точка зрения.

— Но иначе никак нельзя, сам подумай.

— Если откровенно, мне глубоко наплевать на те земли, и я готов отдать их тебе даром хоть завтра. Взамен даже не буду требовать снять эту дурацкую кофточку несмотря на то, что она оскорбляет мои представления о женской одежде. В общем, я обещаю уговорить своих чиновников запросить за них минимальную компенсацию. Устраивает тебя такой ответ?

— Спасибо.

— Что-то не вижу, где оно, — озадаченно сказал Аполлон, характерно пошевелив пальцами.

— Ну, я же сказала…

— Это просто слово. Сотрясение воздуха — и ничего нет.

— Что ты хочешь? — мгновенно ощетинилась Варвара.

— Успокойся, ничего из того, что ты пока бережешь, мне не надо. Я хочу, чтобы ты просто побыла рядом со мной. Каюсь, что скрыл от тебя кое-что. Та черная пирамида, которую мы видели сверху — главное здание общества прорицателей. Они называют ее Храмом. Я не сказал тебе сразу, что прилетел сюда не для съемок натуры — этого добра везде вдосталь. Я здесь для того, чтобы посетить это сооружение. Род с Нилом предложили мне узнать будущее. Но в одиночку мне почему-то боязно. Побудь-ка моей сопровождающей.

— Хорошо, но… может, как-нибудь в другой раз? Я тороплюсь — много дел на сегодня.

— Ты отказываешь мне в малости?

— Ладно, идем. Только быстрее.

Они пронеслись вниз еще несколько сот метров, потом выбрались на дорогу и быстрым шагом заспешили к раскрывающейся темной громаде пирамиды. Недалеко от входа в нее им попался моложавый мужчина в одежде, напоминавшей римскую тогу. На безымянном пальце его правой руки красовался массивный перстень с искрящимся красным камнем.

— Вы к нам, молодые люди?

— Да, мы сюда. Я Аполлон Шойский, а со мной графиня Варвара Миркова, Первая королевская фрейлина, а в недалеком будущем, я надеюсь, герцогиня Лусонская.

— Да ну тебя… — засмущалась Варвара.

— Добро пожаловать. У вас, великий герцог, приглашение на сегодня?

— Да. Но я не герцог. Представьтесь, пожалуйста.

— О, мое ничтожное имя недостойно касаться ваших ушей. Меня зовут Шамоном.

— Я много слышал про вас…

— Известность лукава, как полуденный ветерок. Я есть и буду ничтожнейшим учеником великих прорицателей Рода и Нила. Входите, Ваша Светлость. Молодая леди может сопровождать Вас.

Аполлон замер на пороге, не решаясь войти.

— Не стесняйтесь, Ваша Светлость. Обитель ждет вас. Мы раскроем Вам величайшую тайну бытия — Будущее. Только человеку свойственно умение предвидеть, заглянуть краешком глаза в загадочное Несвершенное. Неразумные создания всю жизнь прозябают в потемках, не умея предугадывать даже ближайшие события. Я призываю вас не уподобляться им и следовать за мной.

Пройдя несколько помещений, они оказались в огромном, едва освещаемом зале. Аполлон опять замер, пораженный размерами помещения. Варвара же, привыкшая к величественности королевского дворца, настороженно осматривалась, стремясь поторопить события.

— Проходите, молодые люди. Позвольте, я проведу нечто вроде небольшой экскурсии. Расскажу, что вы видите перед собой. Поясню, как мы работаем…

— Не надо, — возразила Варвара. — Мы пришли сюда за предсказанием, так что сразу приступайте к главному. Мне некогда заниматься пустяками.

— Пожелание женщины — закон, — согласился Шамон. — Прошу вас, пройдите вон туда.

В нише дальней стороны зала притаился ряд высоких кресел. Учтиво направляемые Шамоном, Варвара и Аполлон уселись в них, на головы почти до подбородка надвинули тяжелые шлемы, усеянные множеством датчиков.

— Расслабьтесь, доверьтесь оракулу. Вначале он постарается поближе познакомиться с вами. Не препятствуйте ему. Не давайте лживых ответов — он надежно сохранит все ваши тайны. И чем лучше узнает вас, тем точнее вычислит ваше будущее, — мягко напутствовал Шамон.

Началось все с обычной процедуры, которую приходилось проходить при наладке бытовой техники, допускающей мысленное управление. Варвара обладала богатым опытом обращения с подобными устройствами и вводную часть прошла быстро. Постепенно, однако, вопросы усложнились. Оракул стал спрашивать, с чем ассоциируются у нее те или иные абстрактные понятия. А потом и вовсе потерял чувство такта, выясняя самое сокровенное — как она понимает «любить» и все такое прочее. Варвара забеспокоилась: близкой подруге-сверстнице она, может быть, и сказала бы, что думает по этому поводу, но какому-то железному ящику? — еще чего! К тому ж, полагала она, какие-нибудь злоумышленники, получив в свое распоряжение эту информацию, смогли бы научиться читать кой-какие ее мысли, а это совсем ни к чему.

На своих уроках Дикий Маг подробно пояснил им, что расхожие выражения вроде «каждый человек неповторим и уникален», «человеческая душа — своя, особая вселенная» и прочие, — не пустые слова. Это великая истина.

Каждый из них под руководством учителя лично удостоверился, что все, называемое «духовным», имеет вполне осязаемый материальный носитель, легко выявляемый и измеряемый. Человеческий мозг по существу представляет собой электрическую машину, и любая возникшая в нем мысль есть некая последовательность обычных электромагнитных импульсов. Варвара сама видела: у одних эти последовательности тусклые и прямолинейные, у других же — словно расцветший на неуловимое мгновение прекрасный цветок с тысячью оттенков и полутонов. Почему так? Дикий Маг объяснил, что нет абсолютно одинаковых людей, у каждого своя жизнь. Даже у близнецов разные переживания и жизненный опыт. Отсюда и отличия в обобщениях. Любое же абстрактное понятие строится на своей цепочке воспоминаний и ассоциаций, а они у всех личные. Вот почему у каждого человека сугубо индивидуальный строй мышления, и одна и та же мысль у разных людей порождает совершенно несхожие токи, бегущие по мозговым нейронам. Без всякой натяжки можно сказать, что каждый человек создает свой, особый внутренний язык. А умение читать мысли незнакомых людей — чрезвычайно непростое занятие, и никогда не будет освоено в полном объеме.

Несомненно, под оракулом Шамон подразумевал мощный компьютер, способный быстро перерабатывать образную информацию и расшифровывать структуру мышления исследуемых им людей. Общаться с ним было довольно приятно, и Варвара, может быть, не прервала бы мысленный диалог. Однако она почувствовала, что где-то позади ее собеседника вдруг проснулся кто-то… черный, злой… пакостный, засылающий внутрь нее что-то гадкое. Нет, терпеть такие издевательства над собой мы не договаривались, подумала она и сорвала шлем.

Посидев пару минут, приходя в себя, Варвара оглядела зал. Шамон куда-то скрылся, оставив их вдвоем. Аполлон безучастно сидит рядом. Что делать? Может, опасность ей померещилась? Когда разберутся, что к чему, поднимут ее на смех: Варька, мол, собственной тени испугалась, а еще герцогиней надумала стать. Нет, рисковать своей репутацией она не имеет права.

Варвара решила применить запрещенный прием: тихонько-тихохонько, осторожненько-преосторожненько приоткрыла у себя в голове тот клубочек знаний, который Дикий Маг требовал постоянно держать под строжайшим контролем и никак не касаться. Ничего страшного не произойдет, убеждала она себя, если запустить в Храм малепусенький, скромненький познавательный посыл. Все нежелательные последствия она легко блокирует, но зато узнает, с чем действительно пришлось ей столкнуться. Удобно все-таки обращаться с виерными силами: ты не говоришь, как надо сделать, ты только предельно точно представляешь, что тебе надо.

— В магии я научил вас азбуке, — вспомнились ей слова Дикого Мага, — и зачаткам чтения и письма. Пусть, однако, свои первые магические книжки вы прочтете под надзором мудрых наставников — тех, которые будут учить вас после меня. Вы вплотную подошли к самой опасной стадии обучения мага. Именно на ней большинство меритцев совершают оплошности, преграждающие им путь в истинные маги. Никакой самодеятельности! Забудьте на время все то, чему вы у меня научились. День и ночь твердите про себя: мы обычные люди, мы ничем не отличаемся от миллионов своих сверстников. Иначе может произойти непоправимое…

Но ничего страшного, как и предполагала Варвара, не произошло. Вернувшийся обратно посыл рассыпался, растаял маленькими серебряными звездочками по темным уголкам, но раскрыл ей внутреннее строение Храма. Она увидела лабиринт жилых помещений. Ниши, занятые сложной электронной аппаратурой. Кружево электрических кабелей, заплетенное вокруг двух полюсов — мощных компьютерных устройств необычной конструкции. Вроде бы ничего странного, пугающего… И тут Варвара внутренним оком выхватила нечто таинственное, бездонно черное — слабый познавательный посыл поглотился им почти без остатка. Ба, это черное тончайшими щупальцами своими, словно гигантский осьминог, опутало все здание. Вон, два из этих подозрительных щупальцев заканчиваются прямо в подлокотниках ее кресла.

Варвара вскочила на ноги. Аполлон не чувствует, что невидимые простым взглядом черные щупальца, пронзившие и его кресло, начали что-то излучать. Что делать? Пусть себе сидит, противный, или вмешаться, прервать подозрительную процедуру? Внезапно Аполлон громко вскрикнул. Руки его взметнулись вверх, к закрытому забралом шлема лицу, но тут же безвольно опали. Все ясно: пора выручать слабака. И Варвара решительно содрала с него шлем.

Аполлон сидел, вытаращив глаза и беззвучно, словно рыба, открывая рот.

— Что с тобой? Тебе больно?

Получив в ответ лишь нечленораздельное мычание, Варвара отбросила прочь все сомнения. Схватив Аполлона за руку, что есть мочи потянула к выходу. Мальчик не сопротивлялся, с трудом удерживаясь на ногах.

Что делать? Вызвать скорую медицинскую помощь? Вроде бы жизни Аполлона ничего не угрожает. Так что осмотр врача может подождать. Закатить скандал Шамону? Интуиция подсказала, что не стоит сейчас лично общаться с «ничтожнейшим учеником», а лучше пожаловаться на него кому следует. Пусть компетентные органы разберутся со здешними чудесами. И Варвара, подняв вверх левую руку с надетым на ней универсальным пультом управления, мысленным посылом вызвала свой лит.

Когда ее воздушный аппарат, как верная собачонка, опустился у ее ног, план дальнейших действий был готов: вернуться в Мифополь, сдать Аполлона в Отель Кабана, заскочить домой переодеться — ее кофточка, видимо, и в самом деле не блеск, — а потом рассказать о случившемся здесь Олмиру. Он король, пусть и разбирается со всеми безобразиями. А в разговоре с ним она обсудит заодно и проблемы становления своего герцогства.

Королевские хлопоты

В кабинете Олмира ждал, по обыкновению почтительно перебирая пухлый ворох бумаг, граф Леон Октябрьский, королевский секретарь.

— Доброе утро, Ваше Величество.

— Доброе утро. Что на сегодня? Опять миллион бумаг?

— Никак нет, Ваше Величество. Всего лишь пакет документов по отмене прежнего Закона о мониторинге и проект доклада об итогах годового пребывания Вас на троне, который канцлер Краев планирует зачитать на завтрашнем заседании Коронного Совета. А также некоторые другие аналитические материалы, касающиеся предстоящего заседания. Ничего экстраординарного. Я оставлю все это Вам, а сам с Вашего разрешения побегу — уточняется программа празднеств, и мне желательно с самого начала участвовать в работе комиссии.

Больше всего времени Олмир проводил, наверное, с Леоном. Как-то предложил ему в беседах один на один обращаться к себе проще, на «ты». Как ни крути, но выглядит не совсем естественно, когда мужчина в возрасте при обращении к двенадцатилетнему мальчику почтительно выделяет интонацией обычное проходное «вы», превращая его в велеречивое «Вы». В ответ на Олмира обрушилась буря негодования. Пусть этот неисправимый Кокроша ведет себя, как заблагорассудится. Пусть неуклюжий иноземец Лоркас тыкает Их Величеству. Пусть даже Главная фрейлина по маниакальной игривости нарушает иногда этикет. Но он, королевский секретарь, всегда и везде будет служить положительным примером. Положено при обращении к королю присовокуплять «Ваше Величество» — значит, он будет это делать несмотря ни на что!

— Понятно, — сказал Олмир, усаживаясь поудобнее в кресле. — Ладно, посижу в одиночестве. Но сначала надо решить один вопрос. Учитель Лоркас только что подал заявление о расторжении контракта. Он считает, что его деятельность у нас завершена.

— Да-да, я в курсе. Он советовался со мной по данному поводу. Мы проводили специальное расширенное заседание королевского педсовета, который согласился с его мнением. Можно считать, что Вы благополучно прошли общеобразовательный курс обучения. Поздравляю Вас, Ваше Величество.

— Спасибо, конечно, за поздравление, но у меня болит голова по другому поводу. Я не хочу расставаться с Лоркасом. Мне жаль, что он не хочет оставаться у нас и рвется домой. Это первое. Второе — так как он, вероятно, все же уедет, мне бы хотелось на прощание сделать ему что-нибудь приятное, вручить какой-нибудь подарок. Но я не могу придумать, что именно.

— Ну… воспрепятствовать его отъезду мы никак не сможем. А вот насчет прощального подарка… надо подумать. Он высказывал какое-нибудь пожелание?

— Нет. Он сказал, что ему ничего не надо.

— Попадаются же вредные люди! Ничего им якобы не нужно, всем-то они довольны. Известный принцип: ничего не проси — больше получишь.

— Да не думает он так. И совсем не вредный. Ему в самом деле ничего от нас не нужно.

— Все равно мог бы высказать какую-нибудь просьбу, — обиженно сказал Леон. — А то сиди вот теперь и думай, что подарить. Как будто бы у нас других забот нет. В общем, дело это непростое. Надо посоветоваться, собрать совещание руководящего состава Дома… Нет, это касается всего королевства, поэтому данный вопрос следует вынести на заседание Коронного Совета…

— Какой еще Коронный?! Где мой Главный советник? — и Олмир, не обращая внимания на ворчание Леона, позвонил Кокроше.

Наставник откликнулся почти сразу.

— Я разговаривал с Лоркасом по поводу его отставки, — сказал он, выслушав Олмира, — и согласился с тем, что он вспахал и засеял свое поле. Жаль, конечно, терять такого разносторонне образованного человека, его по-настоящему энциклопедический ум, но ничего не поделаешь. Он твердо решил возвращаться, и у нас нет причин задерживать его. А вот насчет памятного подарка ему — да, это проблема.

— Чтобы не ломать голову, может, выделим какую-нибудь приличную денежную сумму — и все? — предложил Леон Октябрьский.

— А это не обидит его? — забеспокоился Олмир.

— Деньги ему точно не нужны, — безапелляционно провозгласил Кокроша.

— Да не может быть такого! Они всем нужны. Самый универсальный подарок — пусть сам затем думает, во что материальное их превратить.

— Деньги — не святыня, не очаг для согрева души, — сказал Олмир, покопавшись в своих знаниях. — Деньги — это власть. Способ изменить что-нибудь в обществе, заставить других людей поработать на себя, попользоваться чем-либо редким, дефицитным. Никто никогда не считал, сколько стоит, например, воздух, а в наше время приходится платить фактически только за санаторные путевки на Фею для возвращения молодости. У Лоркаса эта власть уже есть.

Поскольку Леон все еще вертелся в кресле, Кокроша, вздохнув, принялся объяснять:

— Вы совершенно правы, Ваше Величество. Где бы ни жил человек, в наши времена с голоду пропасть ему не позволят. Оденут, найдут жилище, вылечат, дадут посильную работу, позаботятся о его досуге и прочее. Иными словами, предоставят так называемый базовый уровень общественного потребления. В какой-то общине этот уровень выше, где-то ниже, но законодательно установлен везде. По-другому нельзя: в конце концов, Галактическое Содружество — вполне цивилизованное образование, и должно тщательно оберегать социальную стабильность. На Блезире, откуда Лоркас родом, базовый уровень потребления очень высок.

— Пока еще выше, чем у нас, на Ремите, — со вздохом вставил Олмир.

— Совершенно правильно! Причем настолько, что Лоркас действительно не нуждается ни в каких материальных благах, которые мы можем ему предложить. Он один из руководителей научной общественности у себя на родине, и власти Блезира готовы финансировать его самые сумасшедшие исследовательские проекты. Следовательно, доставить ему приятное мы можем только чем-то невещественным, то есть журавлем в небе. Вопрос — каким? Как мне известно, он уже наделен всеми лестными званиями, которыми мы могли бы его осчастливить — он член нашей Академии наук, почетный профессор нашего университета и с десятка различных научных обществ…

— О чем только думали! Не могли оставить что-то напоследок, — проворчал Леон.

— Да вы сами перед каждым праздником настаивали, чтобы он получил какой-нибудь знак уважения. Разве не так?

— Ох, так-то оно так. Но что же нам сейчас делать?

— Наверное, следует обыграть его слабость — непомерное любопытство…

Загорелся сигнал вызова. Несмотря на то, что компьютер Олмира показывал, что король по видеотелефону разговаривает с Кокрошей, Зоя настояла на разговоре. Она сильно спешила.

— Я немедленно улетаю в Конду, — ошарашила она всех неожиданным признанием. — Вернусь завтра прямо к заседанию Совета.

Кокроша потребовал разъяснений. Зоя довольно невнятно намекнула на серию скандалов, потрясших Дом Дракона. Ее канцлер и ряд высокопоставленных сановников подали в отставку. Словом, ей необходимо лично поучаствовать в разборках, успокоить подданных. Олмир, вспомнив слова Рода, добавил к ее рассказу немного от себя. Кокроша, внимательно выслушав, стал задавать вопросы. Ни одного однозначного ответа он не получил.

Леон ввернул жалобу на нетактичность Лоркаса. Выяснив, в чем дело, Зоя сказала:

— Я уже приготовила учителю личный подарок. А лучший дар ему от всего королевства, я думаю, будет приглашение к меритцам для какой-нибудь совместной научной работы. Он с большим почтением относился к сведениям, содержащимся в лекциях меритских ученых. Как думаешь, Олмир, можно будет добиться для него такого приглашения?

— Не знаю. Надо поговорить с Диким Магом.

— Поговори обязательно! Ну, я лечу. До встречи!

— Молодец, девочка! Видна птица по полету, — похвалил Кокроша после того, как Зоя прервала связь. — Когда я обмолвился о любопытстве Лоркаса, я как раз имел в виду способствование продолжению его контактов с меритцами. В Сумеречных Созвездиях он не бывал, так что никаких проблем не возникнет. Дикий Маг, насколько мне известно, намерен покинуть Ремиту часа через три-четыре. Мне с ним переговорить, или ты, Олмир, возьмешь это дело на себя?

— Я сам.

— Вот и хорошо, — с облегчением промолвил Леон, — так я могу идти, Ваше Величество?

— Идите.

Дождавшись, пока за секретарем закроются двери, Кокроша сказал:

— По моим сведениям, в Доме Дракона назревает большая смута. Сорная трава всегда хорошо растет. Влиятельнейшая группировка, возглавляемая графом Благовым…

— Антон Благов, многоборец?

— Да, он.

— Хороший человек. Мне он очень нравится.

— Не только тебе. Он кумир миллионов, чемпион Ремиты по многоборью, председатель спортивного комитета Конды, известный телеведущий и многое-многое другое. Наконец, просто интересный и всесторонне развитый, физически красивый человек. Так вот, он возглавил партию, выступающую за сохранение Луонского герцогства. Властная верхушка Дома Дракона подавлена им, так как Зоя постоянно живет вне герцогства и почти не участвует в его политической жизни, а ее брат, Виктор, очернил свое имя недостойным поведением. Единственная сила, способная противостоять Благову — группировка барона Акумова…

Олмир вздрогнул: опять имя, впервые в его присутствии произнесенное Родом.

— Акумов случайно не претендует на графский титул? — спросил он.

— Претендует, — Кокроша внимательно посмотрел на Олмира. — откуда тебе это известно?

— Все из того же случайного разговора с Родом. Он предсказал, что в ближайшее время я возведу Акумова в графы. А еще Род упоминал некоего Шамона, о религиозной системе которого позже, за завтраком, рассказал мне Лоркас. В этой связи мне становится как-то не по себе: всплывают с утра какие-то новые имена, а затем неоднократно звучат из разных уст. Еще вчера я не знал о существовании этих людей. А сегодня вновь и вновь говорю о них.

— М-да, согласен: неприятное наблюдение. Однако это свидетельствует, скорее всего, только о том, что у Рода отлично поставлена служба информации. Сам смекай, где омут, где край. Акумов по своему менталитету, системе жизненных взглядов органично не может противоречить любой существующей власти. Он готов активно поддержать нас, согласиться с ликвидацией Луонского герцогства, но выдвигает одно условие: присвоение ему титула графа. Упоминание рядом имени Шамона также можно легко объяснить: Акумов является одним из активных его последователей.

Давно канули в Лету времена, когда разговаривающие по видеотелефону лицезрели собеседника на маленьком плоском экране. Изображение, формируемое системой лазерных излучателей, появлялось прямо в воздухе, отличалось высочайшим качеством и могло быть каких угодно размеров. Высшим достижением считались фантомные системы. Передаваемое ими изображение можно было не только трогать — оно само могло хозяйничать, брать различные предметы и прочее.

Олмир, естественно, обладал совершенной аппаратурой связи. Но по фантомному каналу он соединялся только с Зоей и Ваном. Ну, изредка еще с Селеной. Обычный канал связи у него имел два режима. Первый, для официальных разговоров, высвечивал абонента так, чтобы тот не мог читать лежащие на столе бумаги. Для общения с ближайшими советниками и высокопоставленными сотрудниками королевского Дома использовался второй, создающий полный эффект непосредственного присутствия собеседника. Кокроша, казалось, стоял совсем рядом, и Олмир заметил, что взгляд наставника словно застыл, а на лбу его начали проступать капельки пота.

— Тебе, кстати, надо обязательно встретиться с Шамоном, — медленно произнес Кокроша. — Как ни крути, он удивительный человек. Покажет тебе родиниловскую обитель, и ты узнаешь много интересного. Сравнишь свои предчувствия с их пророчествами. Съезди-ка на каникулах, хорошо?

— Хорошо.

— Не затягивай это дело.

— Вы плохо себя чувствуете, наставник?

— Да нет…

Кокроша провел ладонью по лицу, будто сдирая невидимую маску, и вновь стал самим собой.

— Отчасти ты, наверное, прав. У меня отвратительное самочувствие уже несколько дней подряд. Вероятно, просто устал. Ты не будешь возражать, если я возьму отпуск на три-четыре месяца? На время моего отсутствия обязанности начальника разведки можно возложить на Ламарка.

— Ну конечно, отдыхайте. Только… мне кажется, что четыре месяца — это очень много.

На мгновение Олмир почувствовал себя бесконечно одиноким. Все близкие люди решили почему-то именно сегодня его покинуть. Где же Месенн со своим подарком?!

— Быстрее не получится. Я получил приглашение на встречу ветеранов Межзвездного Флота, — пояснил Кокроша. — Подобные мероприятия проводятся не часто. Давненько не встречался я со старыми товарищами.

— Пожалуйста, летите.

— Звездолет на Ценодва отправляется сегодня вечером. Кстати, Дикий Маг собирается лететь именно на нем.

— Месенну не нужны никакие звездолеты…

— Ну, Дикий — не Месенн. В общем, я хочу составить ему компанию. Времени на сборы мне не надо, так что до вечера успею завершить все неотложные дела.

Олмира не отпускало тревожное чувство, и он спросил:

— Не опасно отпускать Зою одну? Вдруг ее дворяне поднимут мятеж, обидят ее?

— Ни Благов, ни, тем более, Акумов и не помышляют о власти. От добра добра не ищут. Им и так хорошо живется. У Благова одна цель — сохранить то герцогство, в котором он родился, и которому верой и правдой служили все его предки. Он не причинит Зое никакого вреда. Наоборот, он сделает все возможное, чтобы повысить ее авторитет и влияние.

— А почему вообще Луонское герцогство нужно расформировать? Я даже не помню, кто первый предложил эту идею. Не понимаю, почему все с ней сразу согласились.

Кокроша пожал плечами.

— Данный вопрос, собственно говоря, уже решен. После замужества Зоя перейдет в твой Дом, а Служители утверждают, что ни близкие, ни дальние ее родственники не могут быть отмечены герцогским титулом. Виктор не в счет: он опозорил себя. В то же время последние поколения Мирковых настолько повысили свое Совершенство, что их род получил право создать собственный Большой Дом. Таков Канон, принятый при основании человеческой колонии на Ремите, и он не обсуждается. Вся наша жизнь, все законы, в том числе, конечно, конституция, обязаны неукоснительно следовать каноническим требованиям.

— Раньше я как-то не задумывался об этом, а сейчас такой порядок кажется мне не совсем правильным. Некрасиво получается, если разобраться: Зоя становится как бы безродной.

— Бриллиант не бывает ничейным, а королева — безродной. Не стоит по пустякам колыхать общественные устои, тем более что мы связаны предварительными обещаниями и заявлениями. Дал слово — держи. Переигрывать поздно. Другие Большие Дома нас просто не поймут.

В глубине души Олмир имел иное мнение, но промолчал.

— Я немедленно подниму все разведдонесения, касающиеся ситуации в Доме Дракона, и где-то после обеда занесу тебе полную сводку, — сказал Кокроша. — А ты на всякий случай прикажи Рагозе позаботиться о надлежащем прикрытии Зои. Хорошо?

— Ладно, попрошу. Подготовьте заодно информацию о Роде. Я хочу побольше узнать, чем он занимается у нас вместе со своим братом. А также подготовьте сводку о Шамоне и его секте. Мне он кажется подозрительным.

— Что смогу — сделаю. Однако вся родиниловская братия находится под наблюдением королевской Службы безопасности. Более детальная информация по ним у Рагозы.

Кокроша ведал объединенной — королевской и Дома Медведя — разведывательной службой. Кроме того, он значился Главным королевским советником, да и обязанности Главного наставника официально с себя не сложил. Этого было достаточно, чтобы считать ниже собственного достоинства подчиняться барону Рагозе, начальнику Службы безопасности. Олмиру часто приходилось улаживать различные конфликты между двумя ведомствами и уточнять сферы их ответственности. До прямых столкновений пока не доходило, но Рагоза и Кокроша явно недолюбливали друг друга.

— Хорошо, попрошу и его дать эти сведения. У меня к вам еще один вопрос. Вы упомянули о какой-то связи между Сумеречными Созвездиями и меритцами. Насколько мне известно, эти созвездия издавна привлекают внимание ученых, однако при их изучении были понесены большие жертвы, и в настоящее время полеты к ним запрещены. Но при чем здесь меритцы?

Кокроша улыбнулся воспоминаниям:

— Сумеречные Созвездия полны загадок. Всего к ним были организованы четыре экспедиции. Вторая из них погибла. Я участвовал в четвертой, археологической, которую возглавлял Илвин Ли…

— Раскопки на Танатосе? Я много читал про ту цивилизацию, убившую себя. У них был удивительный обычай математических поединков.

— Ну, это наша трактовка, а что происходило у них на самом деле — неизвестно. Человек предполагает, но только Бог располагает. Я был капитаном экспедиционного звездолета, и на Танатос даже не опускался. Хватало дел в космосе. Мы столкнулись с поразительными вещами. Достаточно сказать, что мы обнаружили странные двумерные фрактальные образования: правильные шестиугольники из квазибелковых молекул составляли новые шестиугольные образования и так далее. Эта конструкция распространялась на межзвездные расстояния, распадалась на медленно колышущиеся щупальца, словно огромная медуза. Ближе подобраться к ней на сверхсветовых режимах не удалось из-за сложной структуры местных гравитационных полей, а на планетарных скоростях не успели — экспедиция была экстренно свернута.

— В учебниках написано, что Сумеречные Созвездия «подтачивают» человеческую психику. Как это понимать?

— Да вот так: кошмары ночью, галлюцинации днем, общее недомогание, постоянно испытываемое чувство у кого страха, у кого — тревоги. Ссоры, обиды… в общем, неадекватное поведение. Один даже открыл стрельбу по товарищам, кого-то убил. Почти все, побывавшие в Сумеречных Созвездиях, впоследствии замечали за собой различные странности и долго лечились. А меритцы запретили им посещать свои планеты.

— Почему?

— Никаких объяснений, как всегда, не последовало. Досужие умы придумали по этому поводу следующее. Известно, что появившиеся сразу после зарождения Вселенной звезды, содержащие только водород и гелий, давно завершили свое существование, превратившись в сверхновые. При их взрывах были синтезированы и выброшены в пространство более тяжелые химические элементы, из которых образовались звезды следующих поколений, и после этого, спустя миллиардолетия — возникли мы, белковые существа. Согласно выдвинутой гипотезе, разумные, появившиеся в звездных системах первого-второго поколений, не погибли вместе со своими солнцами, а обнаруженные нами фракталы и есть носители того, намного обогнавшего нас Разума. Задолго до образования первой белковой молекулы они прошли свой путь познания окружающего мира. Поняли, что Вселенную ожидает тепловая смерть, и приготовились к вечной жизни. Для этого они изменили самих себя — превратились в те самые фракталы и спокойно живут, размышляя над известными только им проблемами. Подобное существование кажется нам ущербным. Но погаснут все видимые и невидимые звезды, вещество равномерно рассеется по пространству, и единственное, что будет нарушать воцарившийся замогильный покой, — неторопливые мысли, материализованные в слабых электромагнитных волнах, пробегающих по фракталам. Только таким представляется вечное существование…

Олмир встрепенулся, вспомнив задушевные беседы с магом Месенном и собственные задумки о будущем. Хотел было возразить, рассказать о возможностях виерных сил, о другом видении бесконечной жизни, но вовремя одумался: ни к чему наставнику знать о его потаенных мечтах. После давнишних насмешек Кокроши по поводу их с Ваном строительства вертолета Олмир стал сдержанным в общении со всеми взрослыми и не раскрывал им без особой нужды свои помыслы.

Что посеешь, то и пожнешь. Человек вырастает таким, каким его воспитали, и наставник мог винить только самого себя в том, что Олмир много чего ему не рассказывал. Вероятно, он ничего не знал и о завязавшейся дружбе между молодым королем и магом Месенном.

— Выдвинутая гипотеза содержала предостережение о том, что Разум, приготовившийся к вечности, приобрел противоположную нам систему ценностей. Мы радуемся свету и теплу, он — темноте и холоду. Мы изучаем мир, он — ждет, когда окружающее умрет. Между нами не может быть никакого сотрудничества, более того, по своей природе он враждебен нам. Каждого человека, прикоснувшегося к нему, он особым образом программирует, превращает в марионетку, готовую выполнить любую команду хозяина. Впрочем, это предположение изначально выглядело писанным вилами по воде, и убедительно доказать его не удалось. Самым весомым аргументом, на мой взгляд, и было упоминание того, что меритцы с большой опаской стали относиться ко всем исследователям Сумеречных Созвездий. К счастью, Лоркас там не был.

— А кто еще из наших, из ремитцев, побывал там?

— Видимо, только граф Леверье.

— Это имя сегодня тоже звучит чересчур часто. Ладно, его-то я слышал раньше. Вероятно, и самого графа видел. Скажите, лично вы чувствуете в себе что-нибудь чуждое?

— Конечно же нет.

— А интересовались самочувствием Германа Леверье?

— Мы обменивались результатами самонаблюдений. Он также считает себя психически абсолютно здоровым. Он вообще легендарная личность. Первым из ремитских дворян отправился защищать интересы королевства в центральных органах Содружества, и трудно переоценить его вклад в обеспечение нашего спокойствия. Его имя никогда не гремело в Содружестве, но будучи секретарем крупнейшей Школы Гуро, он обладал огромным влиянием. Кроме того, он входил в руководство Комитета Защиты Человечества.

Бр-р, поежился Олмир. Он слышал много нелицеприятного об особой службе Содружества — Комитете Защиты Человечества, сокращенно КЗЧ. По существу это была контрразведка, основная задача которой — выявлять и пресекать любые попытки враждебной объединенному человечеству деятельности. Методы работы — сугубо тайные, основная масса сотрудников глубоко законспирирована. За агентами КЗЧ закрепилось прозвище «козач», и довольно часто это слово использовалось как ругательство. Тень секретности всегда порождает недоверие.

— Понимаю теперь, почему граф Леверье не занимает у нас никакого ответственного поста, — сказал Олмир. — Ремитцы с пеленок опасаются тех, кто имел хоть какое-нибудь отношение к КЗЧ.

— К сожалению, ты не совсем прав: у нас принято опасаться всех, кто когда-нибудь надолго покидал Ремиту. Надо сказать, это не лишено оснований — моя служба выявляет козачей в основном среди таких людей.

— И много тайных агентов вы нашли?

— Приличное количество.

— Кого, например, из моих знакомых?

— Много. Например, как это ни странно, миссис Макгорн.

— Никогда бы не подумал!

— Век живи — век учись. Она так называемый «персональный» агент. У нее одно задание — ухаживать за профессором Макгорном.

— Зачем?

— Ранее профессор был высокопоставленным агентом КЗЧ. Потом раскрыл свою принадлежность к Комитету, и был вынужден уйти из него. Но, как я подозреваю, по долгу службы он стал носителем каких-то очень важных секретов. Миссис Макгорн следит, чтобы он хранил их при себе.

— Ничего себе, порядочки!

— Да, много интересного происходит в мире. Кстати, упомянутого нами Шамона многие аналитики считают фактически духовным отцом КЗЧ.

— Как так?

— Главная забота Комитета — поддержание общественного порядка, стабильности и успокоенности. Мировоззрение, прививаемое Шамоном, как нельзя кстати соответствует созданию благостной обстановки, всеобщему примирению на ощущении себя полной посредственностью. Является ли он сам штатным сотрудником Комитета, нам не удалось установить. Сложное это дело: у них легенда на легенде, подтасовка в подтасовке. Рано или поздно начинаешь путать действительность с вымыслом, правду с ложью. А ночью все кошки серы. Одни лишь меритские маги вычисляют козачей со стопроцентной уверенностью.

— Почему же вы отказались от помощи Дикого Мага, когда он ее предлагал?

— Почему? Трудный вопрос. Наверное, потому, что как-то не по-мужски перекладывать свои проблемы на чужие плечи. Но мы, я чувствую, заболтались. Не забудь поговорить с Диким Магом, — и изображение наставника растаяло.

Вначале Олмир позвонил барону Рагозе.

— Не волнуйтесь, Ваше Величество, — поспешил заверить его начальник Службы безопасности, почтительно выслушав, — герцогиня Зоя постоянно находится под нашей неусыпной охраной. А вот насчет Рода и Нила… Дело, заведенное на них, пухнет с каждым днем. Мы внедрили в их окружение несколько наших агентов, так что знаем многое. Я готов немедленно представить Вам исчерпывающую информационную сводку, но с минуты на минуту родиниловскую обитель должен посетить Аполлон Шойский. Возможно, в сопровождении Варвары Мирковой. Давайте подождем пару часов, получим последние сообщения, и тогда Вы окажетесь в курсе самых последних новостей.

— Хорошо. А что вы можете мне сказать о Шамоне?

— Что связанное с ним конкретно Вас интересует? Шамон давно странствует по Галактике, множа число последователей своего учения. Является ли он штатным сотрудником Комитета Защиты Человечества? Этого мы не знаем, да особо и не интересуемся. Поводы для беспокойства, на наш взгляд, дают другие обстоятельства. Во-первых, чрезмерная прозелитическая активность сторонников Шамона грозит нарушить сложившееся на Ремите равновесие между различными культами и верованиями. Мы уже вынуждены принять кое-какие меры, затрудняющие распространение его учения. Во-вторых — сам факт пребывания Шамона у нас. Это свидетельствует о том, что Ремита находится под пристальным вниманием многих — если не всех разом — тайных организаций и спецслужб, действующих в Содружестве.

— Довольно неожиданный вывод. Не слишком ли смело?

— Увы, но это так. Подтверждений сколько угодно. Так, в данное время на Беззаботных островах отдыхает Астаройт, один из руководителей Ордена Третьей силы. Истинные цели этой, наверное, самой могущественной в Содружестве организации лично мне, например, неизвестны. А приглашенная в нашу полицейскую академию для чтения курса лекций Вела Клаусвар вдруг обмолвилась, что является Валькирией. То есть состоит в одной из самых законспирированных организаций Галактики.

— Зачем она раскрыла себя?

— Своеобразное приглашение к диалогу: люди, подобные ей и Астаройту, никогда первыми не идут на контакт, а ждут, когда к ним обратятся.

— Астаройт… это имя мне знакомо.

— Он был заместителем Туроутира Агенарга при отражении нашествия Инверторов Метмона и в ходе войны с неннами.

— А-а, понятно. Историческая личность.

— Совершенно согласен с Вашей оценкой. Кстати, Ваше Величество, я должен обратить Ваше внимание на то, что Комитет прекрасно осведомлен о сути Предназначения, в курсе всех наших генетических экспериментов. Вероятно, КЗЧ располагает даже неведомой мне информацией о Ваших совместных планах с меритцами. Точнее, наверное, сказать так: догадывается о самых сокровенных Ваших задумках.

— Откуда?

Рагоза пожал плечами.

— Я требую максимально полной информации по этому вопросу! Заодно — провести скрупулезное служебное расследование, каким путем чужаки проникли в тайну Предназначения!

— Расследования проводились неоднократно. Виновные… вероятно, малая их часть… выявлена и наказана. Но что сделано — то сделано. Прошлого не воротишь, и приходится мириться с действительностью.

— Что вы предлагаете?

— Вряд ли излишняя осведомленность Комитета является какой-либо угрозой для нас. Поскольку мы не помышляем вредить остальному человечеству, то и бояться нам нечего. Активность КЗЧ в отношении нас объясняется иными факторами: по своему функциональному предназначению он обязан обладать ощутимым информационным и силовым превосходством над любым потенциальным противником — как внешним, так и внутренним. Но меритские маги оказались ему не по зубам. Получив от них ряд обиднейших оплеух, высшее руководство КЗЧ приняло решение впредь никогда и ни при каких обстоятельствах не вступать с ними в противоборство. Но не все козачи смирились со статусом побежденных. Проведав о наших особых отношениях с меритскими магами, региональное управление КЗЧ, возможно, решило предельно осторожно поиграть с меритцами, используя нас в качестве оселка.

— Понятно… Откуда у вас уверенность в том, что позиция центрального руководства КЗЧ именно такова?

— Ну как же! Комитет регулярно представляет итоговые отчеты о своей деятельности с достаточно подробным анализом причин успехов и неудач. Он обязан оказывать методическую помощь службам безопасности всех членов Содружества. В том числе, конечно, и нам.

Сказанное Рагозой требовало специального обдумывания.

— Хорошо, — сказал Олмир, — сразу после обеда я жду от вас аналитический обзор о деятельности Нила и Рода, а также развернутую справку о Шамоне и его секте. Поторопитесь, пожалуйста.

— Будем стараться, Ваше Величество!

Собравшись с мыслями, Олмир позвонил Дикому Магу.

— Добрый день, учитель. Решил еще раз попрощаться с вами, пожелать удачи во всех делах, а также заверить, что все мы будем с нетерпением ждать новой встречи с вами.

Дикий Маг улыбнулся:

— Неужели ты еще не понял, что моя любимая забава — выявлять мелкие хитрости своих собеседников?

Поскольку Олмир дипломатично промолчал, Дикий Маг продолжил:

— Я должен ненадолго вернуться на Элефантиду. За прошедший год маги успели сделать многое, и мне необходимо пройти определенную переподготовку. Сразу после ее окончания я намерен вернуться обратно. А теперь называй истинную причину разговора со мной.

Способность Дикого Мага «видеть насквозь» любого, наверное, человека не пугала Олмира: никогда еще учитель не выказывал какой-либо недоброжелательности.

— Мы не можем придумать Лоркасу достойный прощальный подарок. Лучшая награда для него — участие в каком-нибудь грандиозном научном проекте, осуществляемом Меритой. Даже простое общение с меритскими магами он считает для себя большой честью. Поэтому я прошу о любезности: пусть приглашение ему посетить ваши миры и заняться научной деятельностью вместе с вашими учеными будет исходить от нас. Надеюсь, я политически корректен и не злоупотребляю нашими дружескими отношениями?

Дикий Маг раздумывал одно мгновение:

— Я компетентен в одиночку принимать подобные решения и перешлю тебе официальное приглашение для Лоркаса принять участие в исследованиях, которые мы собираемся развернуть под руководством Марка и Месенна. Пока только накапливаем ресурсы: необходимые энергетические затраты, не считая всего прочего, ожидаются на несколько порядков выше тех, которые когда-либо сможет позволить себе Блезир. Думаю, Лоркас легко найдет себе достойную нишу.

— Спасибо.

— Не за что. Еще какие-нибудь будут просьбы или пожелания?

— Не-не… разве что… если вас не затруднит, напомните, пожалуйста, Месенну об обещанном им подарке к моему дню рождения.

— Хорошо. Я как раз заканчиваю отчет о моем пребывании у вас, собираюсь отправить его по межзвездной связи. Все у тебя?

Олмир хотел было сказать «все», но что-то удержало его. Кокроша улетает, Дикий Маг… как-то неуютно становится без них. Вздохнув, спросил:

— Когда вас ждать обратно?

— Вообще говоря, у меня предчувствие, что в неурочный час я покидаю Ремиту. Над вами словно грозовые тучи сгущаются. Маг Марий обещал прибыть сюда сразу после торжеств по поводу твоего дня рождения. Может, мне дождаться его?

— Как желаете. Но не волнуйтесь понапрасну и не утруждайте себя. Со своими проблемами мы предпочитаем справляться самостоятельно. Если же случится что экстраординарное, то Месенн, думаю, поможет. Я жду его появления со дня на день.

— Ладно, поверю и на сей раз. Должен признаться, что мне нравится жить у вас. Возможно, я навсегда поселюсь здесь. Бесконечные странствия мне порядком осточертели.

Олмир вздрогнул, вспомнив свое давнее видение: безжизненно распростертое тело Дикого Мага у своих ног. И поспешно сказал:

— Я буду бесконечно рад, если вы станете гражданином Ремиты.

— Ладно, — грустно произнес Дикий Маг, — а теперь давай скажем вежливое «до свидания». У меня — да и у тебя наверняка — еще масса дел на сегодня.

— До скорого свидания, учитель, — послушно сказал Олмир, прерывая связь.

Итак, все спешные указания даны, неотложные разговоры завершены. Пора приступать к будничной работе. Пролистать новости и браться за чтение бумаг. Королевский Аналитический центр каждый день готовил для него специальную подборку новостей «одной строкой», называемую почему-то дайджестом. При желании каждое сообщение можно было раскрыть и покопаться в подробностях. Сегодня вроде бы ничего интересного не оказалось, ничто не привлекло внимания, и Олмир быстро добрался до доклада канцлера.

Вступительные фразы, составленные весьма витиевато. Констатация всеобщего процветания, похвальба всем слоям населения. Как подтверждение экономического благополучия — решение о строительстве еще одного звездолета, исследовательского. До этого у Ремиты было целых два межзвездных корабля — немногие человеческие общины могли похвастаться таким космическим флотом. Сводные данные: рост степени загруженности полезно общественным трудом, выполняемых научно-технических проектов. Новые спортивные рекорды и выставки, заложенные парки и сады, творения монументального искусства. Иные успехи на различных направлениях общественной жизни и прочее. Особо выделен показатель повышения средней продолжительности жизни. Как закономерный итог — отмена Закона об обязательном мониторинге. Счастливое предзнаменование: всего за один год его правления Ремита из колонизируемой планеты окончательно превратилась в совершенно безопасный для проживания человека мир. В такой ситуации не стыдно будет покинуть трон… так, надо сегодня же подписать соседнюю пухлую стопку бумаг.

Далее самое интересное — то, что естественным образом не вытекало из считающихся устойчивыми тенденций общественного развития. Олмир просил канцлера уделить этому вопросу самое пристальное внимание.

И здесь достигнутые результаты впечатляли. Значительно изменилась вся структура экономики планеты. После ввода в строй гравитационного нуль-туннеля затраты на доставку экспортных грузов в ближний космос, на околопланетные орбиты, существенно уменьшились. Основную часть ракетостроительных заводов и производств планетарного топлива пришлось закрыть или перепрофилировать. Это позволило выделить достаточно рабочей силы для ускорения строительства общепланетного Техцентра, который вот-вот объединит все значимые промышленные предприятия в единый комплекс. Однако уже сейчас перечень материальных продуктов, подлежащих обязательному ввозу, сократился почти в сто раз. По структуре импорта Ремита приблизилась к наиболее развитым человеческим общинам. А через три-четыре года, когда заложенные плантации ривского рененя дадут полновесный урожай, единственное, пожалуй, что будет их привязывать к Галактическому Содружеству, — информационный обмен да необходимость отправки пожилых граждан в санатории Анги для омоложения. Правда, Месенн намекал, что и без Анги можно будет обойтись. Надо бы вернуться к этой теме при очередной встрече с ним…

Канцлер Краев знал свое место. Дать развернутую характеристику, подвести итоги — его функция. Делать выводы, ставить задачи на будущее — прерогатива Коронного Совета, а по тактическим, как их принято было называть, вопросам — короля. Поэтому доклад обрывался чуть ли не на полуслове, подводя к очевидному: вот каких высот мы достигли, еще чуть-чуть — и благодаря мудрому правлению молодого короля начнется эпоха всеобщего счастья и благоденствия. Сделайте одолжение, обозначьте последний вывод самостоятельно.

Доклад очень понравился Олмиру, и он придирчиво перечитал его еще раз. Да, наверняка его правление войдет в историю как самый успешный период в истории Ремиты. Есть повод для гордости. Так, завизируем творение Краева и присовокупим к прочим документам, подготовленным к завтрашнему заседанию Коронного Совета. Пора приниматься за Закон о мониторинге?

Как только Олмир углубился в чтение новой стопки бумаг, позвонил Ван. Фантом-иллюзионная аппаратура сработала безупречно, и, казалось, он появился в кабинете живьем.

— Привет, Ольк, — бросило на ходу изображение Вана, обегая внушительный стол, — чем ты тут занимаешься?

— Ван, осторожнее, не стряхни бумаги. Я потом не разберусь, что и где. Почему ты не ходил на зарядку?

— Так каникулы же.

— Ну и что? Наоборот, сказал Кокроша, следует эффективно использовать образовавшееся свободное время и по-настоящему заняться спортом. Он был недоволен твоим отсутствием.

— Мне некогда. Я составлял список вещей, которые следует взять в путешествие.

— Куда?

— Да куда глаза глядят. Моя «Белоснежка» полностью готова. Сегодня вечером, после встречи с Юлькой я собираюсь впервые отойти от причала, поманеврировать в акватории порта. Составишь мне компанию?

«Белоснежка» — это морская яхта, построенная полностью по чертежам Вана. «Представляешь, настоящий четырехэтажный корабль», — хвастал он. Давным-давно у него зрела мечта самостоятельно спроектировать парусное судно и отправиться на нем в кругосветное путешествие.

— Где ты встречаешься с Юлианной?

— Как где? Она же обещала сегодня после обеда прилететь сюда.

— А почему я об этом не знаю? — скривился Олмир.

Установленным порядком ему должны были заблаговременно доложить о намерении будущей герцогини Кунтуэской посетить Мифополь и королевский дворец. Почему не было доклада? В чем дело и по чьей вине? Может, не хотели лишний раз портить ему настроение? К слову сказать, после совместных странствий по сельве даже простое упоминание о Юлианне было ему неприятным. Из разведдонесений Олмир многое знал о ее теперешней жизни. В отличие от Аполлона, она отказалась даже просматривать записи лекций Лоркаса. Превратив свою жизнь в нескончаемый бал, словно незримой стеной отгородилась от прежних знакомых. Что-то с ней неправильно, считал Олмир, но вмешиваться не собирался: пусть делает, что хочет, — век бы ее видать!

— А почему ты должен про все знать?

— Потому что я король, — сухо ответил Олмир. Что ж, придется некоторое время потратить на общение с Юлианной: если проигнорировать ее визит, то назавтра все средства массовой информации начнут строить всевозможные предположения о новых трениях между Большими Домами.

— Король-король, — пробурчал Ван, — так будешь смотреть мою «Белоснежку» или нет? У меня все по-взрослому: настоящая яхта, по мореходным качествам не уступающая лучшим парусникам.

— Не могу, Седой, — с грустью ответил Олмир. — Завтра заседание Совета. Надо готовиться.

— Ну, как знаешь. А чем ты счас занимаешься?

— Читаю приложения к указу об отмене Закона о мониторинге.

— Его же давно отменили. Я успел забыть про свою Хранительницу.

Олмир, полагая лишними объяснения, небрежно махнул рукой. Но Ван не отставал.

— Я точно помню, что решение Коронного Совета об отмене Закона о мониторинге состоялось месяца три назад.

— К сожалению, он до сих пор в силе. Следовательно, ты — злостный правонарушитель.

— Почему — в силе?

— Потому что вовремя не был разработан порядок прекращения действия этого закона. Сложное это дело. Только сегодня подготовлены все необходимые бумаги.

У Вана неожиданно загорелись глаза.

— Ну-ка, ну-ка, рассказывай, в чем тут проблемы.

Олмир, чувствуя живой интерес друга, начал издалека:

— Общегалактическим законодательством предписывается на исследуемых и колонизируемых планетах постоянно отслеживать местонахождение и состояние здоровья всех людей. В любой момент про каждого человека должно быть известно, где он находится и как себя чувствует, не подвергается ли его жизнь какой-либо опасности. Такое вот постоянное слежение у юристов имеет довольно длинное название, но в жизни называется просто мониторингом. Ремита до сих пор числилась колонизируемой планетой, и все ее жители должны были ходить со специальным приборчиком — Хранительницей. Даже у нас, когда мы жили в школе, про местонахождение которой никто из посторонних не должен был знать, и то были Хранительницы. Помнишь — те маленькие медальончики?

— Да помню, конечно. Я его потом заменил на серьгу с изумрудом.

— Так вот, представь себе, насколько сложно организовать в масштабах планеты подобный контроль. Можно даже не говорить о том, что самые приоритетные каналы связи искусственных спутников резервируются под эти цели. В каждом географическом районе строится своя станция, принимающая сигналы от Хранительниц. Эти станции запрещено полностью автоматизировать. Поэтому назначаются специальные наблюдатели, дежурные смены которых поддерживают постоянные контакты с постами скорой медицинской помощи, с региональными отделениями службы по чрезвычайным ситуациям и прочее и прочее. В итоге задействуется масса людей, на каждого возлагается большая ответственность. Если с каким-нибудь человеком произойдет неприятность, а помощь ему вовремя не окажут — виновные подлежат уголовному преследованию. С другой стороны, если некий житель регулярно забывает или вообще отказывается носить Хранительницу, ему напоминают о его обязанностях, убеждают. Для этого тоже требуется содержать специальные штаты.

— Почему же никто ничего мне не напоминал, когда я перестал носить свою серьгу?

— Значит посчитали нецелесообразным. Видимо, твое состояние контролировалось стационарными Хранительницами. Их много понатыкано и во дворце, и в самом Мифополе.

— Так, если ломать эту, описанную тобой систему слежения, то всем ее сотрудникам надо указать, как и в какой момент времени прекращается их рабочая деятельность, что делать с оборудованием и прочим имуществом… установить новый порядок взаимодействия различных служб и организаций… Это и в самом деле чрезвычайно сложно. Да одна только перестройка глобальной системы связи чего стоит!

Олмир подумал, что Ван с его любовью к различным ритуалам, дотошно расписывающим каждый шаг, идеально подходит для вакантной должности королевского помощника, отвечающего за разработку подзаконных указов. Может, предложить ему попрактиковаться немного на каникулах? Ему должно понравиться.

— Добавь еще реформирование системы страхования, изменение статуса многих медицинских предписаний… В общем, жутко сложное это дело. Требуется внести поправки в сотни, а то и тысячи других законов и должностных инструкций. Как говорится, «привести в соответствие всю систему законодательных актов». А еще надо решить проблему трудоустройства высвобождаемых работников. Люди не должны чувствовать себя ставшими ненужными, как бы «выброшенными на помойку». Их новый вид занятости должен быть интереснее и общественно более значим, чем прежний.

— Так, а если кто-то не захочет жить по-новому, расставаться с Хранительницей?

— Это его право, которое не должно ущемляться. Поэтому сохраняется часть наземных станций слежения. А Хранительницы связываются с постами мониторинга через спутники.

— Да… ясненько. Все эти бумаги про отмену Закона о мониторинге? Кто их готовил?

— Очень много людей. Мой секретариат, министерства здравоохранения и экономики… я даже не знаю всех, кто приложил к ним руку. Вообще-то говоря, возглавлять эту работу должен генеральный прокурор или специальный королевский помощник. Но пока не найдено человека, которого можно было бы поставить на эту должность.

— Почему?

— Канцлер говорит, что нужен особый талант.

Олмир вопросительно посмотрел на Вана. Тот почмокал губами, но промолчал. Повисла минутная пауза. Потом Ван встряхнул головой и сказал:

— Ладно, работай. Пока!

— Пока, — ответил Олмир и вновь углубился в чтение. Он с большим удовольствием бросил бы это занятие, да Кокроша как-то язвительно сказал, что ставить свою подпись на непрочитанный документ — первый признак плохого руководителя.

Позвонил Начальник королевского протокола и доложил, что дочь герцога Кунтуэского просит разрешения посетить дворец. Олмир лишь кивнул в ответ.

Последние подписи на прочитанные бумаги он поставил, торопясь на обед.

Обед

Званый обед начался как обычное протокольное мероприятие подобного рода. На сей раз приглашенными были в основном Служители — члены Коллегии, ректоры крупнейших университетов, руководство Академии генетики и ведущих психотерапевтических школ. Естественно, присутствовали и главы региональных наблюдающих советов. Всего человек пятьдесят. После того, как отец Вана, Жан Мерсье, снял с себя полномочия Председателя Коллегии, этот пост оставался вакантным, и обязанности главы Служителей поочередно исполняли члены Коллегии. Сейчас был черед Ионы Фара. Он и представил своих подопечных королю.

Многие из собравшихся были хорошо знакомы Олмиру, облик иных смутно припоминался. Среди последних был Герман Леверье, чье имя уже звучало в этот день неоднократно. Стараясь запомнить, Олмир внимательно рассмотрел графа. Перед ним в почтительном полупоклоне замер довольно импозантный мужчина с благородной сединой на висках и мощным волевым подбородком. Тонкие губы обрамляли жесткие складки. Как председатель одного из наблюдающих советов, граф не принадлежал касте Служителей и, естественно, не был облачен в сутану. Неброский костюм его скрадывал очертания тела, однако одни только кисти рук выдавали недюжинную силу.

— Что-то я не припомню, когда мы в предыдущий раз удостаивались чести пообедать в королевском дворце, — как бы между прочим произнес Иона Фара.

— Вы правы, Ваша Духовность, — ответил Олмир. — С тех пор прошло почти полгода.

— Нехорошо. Надо бы почаще встречаться, обсуждать наболевшие вопросы, изыскивать малейшие возможности лучше координировать свою работу.

— Так давайте заполним этот пробел!

После церемонии встречи Олмир пригласил всех к столу. Подождал, пока гости усядутся и осмотрятся. Держа в руке бокал с клюквенным соком, произнес первый тост, текст которого пробегал по маленькому экранчику перед его взором. Король не должен отвлекаться на рутинные дела: то, что следовало сказать, было продумано аналитиками и отшлифовано спичрайтерами. Управляли подсказывающим компьютером, дабы не было нужды что-либо запоминать, специальные помощники, напыщенно именуемые Чрезвычайными и Полномочными королевскими советниками.

Сердцевину маленькой речи Олмира занимал призыв к взаимопониманию и взаимопомощи. Королевство, мол, ждет от Служителей содействия в происходящих общественных преобразованиях, особенно — в деле ускорения реформы системы образования. Необходимо сделать акцент на изучение естественнонаучных дисциплин, позаботиться об образовании многочисленной отечественной плеяды научных и технических работников.

Делового содружества и в самом деле не хватало, неспроста Иона Фара, улучив момент, произнес слова порицания. Однако не ясно было, кто в этом виноват. После неудачной попытки давления на Коллегию, предпринятой Олмиром год назад, Служители с подозрением относились ко всем начинаниям Дома Медведя. Ожегшись, молодой король не осмеливался впредь проявлять самостоятельность и строго следовал рекомендациям своих советников. А те не могли пока придумать решительного шага к примирению.

В ответной речи Иона Фара в общих словах заверил, что Служители поддержат Дом Медведя во всех благих начинаниях.

Формальные любезности были соблюдены, и собравшиеся со спокойной совестью отдали должное предложенным блюдам и напиткам. По традиции королевская кухня отличалась не только изысканностью, но и новаторством: если кто-то где-то изобретал удачный рецепт изготовления популярного кушанья или же придумывал что-то, то новшество быстро внедрялось во дворце.

Для короля нет запретов, Олмир мог пить и есть все, что подавалось на стол. Но в питье он ограничивался соком. Остальные запивали еду, как правило, спиртным. Ремита на всю Галактику славилась своими винами, а в королевские погреба закладывались только лучшие, от одного букета которых пьяно кружилась голова. Тосты шли один за другим. Выдержать меру даже при осторожной дегустации предлагаемых алкогольных напитков было чрезвычайно трудно, и гости заметно повеселели. Над столом повис характерный шумок маловразумительного разговора обо всем и в то же время ни о чем.

Иона Фара, пожалуй, выпил не больше других, но постепенно голос его стал звучать намного громче, чем в начале застольного разговора. Он пустился в длительное разглагольствование насчет единства и борьбы духовного и материального, различия в функциях Служителей и светской власти. Никто его не сдерживал, и в запальчивости он дошел до сетований, что король, не обладая должным жизненным опытом, живет в плену иллюзий и пустых мечтаний, не понимает всей сложности задач, стоящих перед Служителями и обществом в целом. Вот если бы он внимательно прислушивался к мудрым советам и всегда поступал соответствующим образом…

Королевский обед — официальное мероприятие, на котором не место пустым словам. Сказанное Ионой Фара на обычном языке означало следующее: молодой король должен во всем подчиниться Служителям, озвучивать их пожелания — и больше ничего, никакой самодеятельности.

Чувствуя, что все как-то притихли, исподтишка бросая в его сторону испытующие взгляды, Олмир понял, что Ионе Фара необходимо дать достойный отпор. Но как? Вану, например, достаточно было бы сказать нечто вроде «замолчи, я такую белиберду и слышать не хочу». Однако недипломатично временному главе Служителей просто затыкать рот, требуется сказать что-то конструктивное. Довольно грубое «никогда я не стану вашей марионеткой» явно не к месту: Иона ведь ни о чем прямо не сказал, а только намекал. Что делать?

На экранчике мелькнула подсказка. И глядя прямо в глаза Ионе Фару, чтобы окружающие уверовались в том, что его ответ созрел изнутри, Олмир громко и с выражением произнес:

— Если мне не изменяет память, в одной из своих книг достопочтенный Уренар написал, что Дьявол, вторая ипостась Бога, послан в наш мир для сокрытия следов Божественного присутствия путем усложнения простого, искушения невинного и исполнения несбыточного.

По залу пронесся вздох изумления. Олмир заканчивал уже скороговоркой:

— Не следует уподобляться Искусителю и выискивать сложности там, где их нет и быть не может. Только Коронный Совет, а от его имени — я, король, наделены властными полномочиями в полном объеме. Только мы имеем право решать вопросы, касающиеся всего общества. Отряд Служителей — один из многих инструментов проведения государственной политики. Разве не так?

— Вы правы, Ваше Величество, — пробормотал враз отрезвевший Иона Фара.

— Вот и исполняйте свои функциональные обязанности, а мы, если когда-либо сочтем нужным, обратимся к вам. Но не за указаниями, а за советом и посильной помощью. Вы согласны с подобной расстановкой ролей?

Присутствующие молча переглядывались: никто не ожидал, что молодой король выскажется столь сложно и в то же время ясно и недвусмысленно.

— Вы правы, Ваше Величество, — еще тише ответил Иона Фара и вконец стушевался.

В дальнейшем обед проходил строго в протокольных рамках. Олмиру удалось выполнить все, что планировалось: прокомментировал позицию королевского Дома по ряду спорных вопросов, заручился необходимой поддержкой соответствующих лиц и дал поручения (естественно, в виде устных пожеланий и просьб как бы между делом), которые неудобно было доводить в письменном виде.

Проводив гостей до выхода из дворца, Олмир сказал сопровождающему его Леону:

— Передайте от меня благодарность всем, кто был задействован в подготовке прошедшего обеда. Особенно тем, кто вовремя подсказал мне цитату из Уренара.

Леон разулыбался до ушей: он радовался любому поводу награждать и благодарить своих подчиненных. С не меньшим удовольствием, однако, он всячески притеснял сотрудников других Больших Домов и вредил им.

— С удовольствием, Ваше Величество! Документы по Закону о мониторинге я забрал и уже промульгировал. Вы просмотрели бумаги, подготовленные к завтрашнему заседанию Совета?

— Нет еще.

— Поторопитесь, Ваше Величество.

— Хорошо, — вздохнул Олмир и послушно направился в кабинет. Вообще говоря, после обеда он собирался почитать что-нибудь интересненькое или просто покопаться в информационной сети. По необъяснимому стечению обстоятельств исполнение королевских обязанностей почти всегда входило в противоречие с самыми простыми и неприхотливыми его желаниями. Он привык к этому.

По специальному, закрытому каналу связи барон Рагоза сообщил, что только что получено чрезвычайно важное разведывательное донесение касательно родиниловского Храма. Вся предыдущая информация предстает совершенно в ином свете. На обработку имеющихся данных потребуется часика полтора, и сразу после этого Рагоза лично принесет развернутое донесение.

— Хорошо, я с нетерпением буду ждать. Но что хоть открылось?

— Вы несказанно удивитесь, Ваше Величество, — с ноткой таинственности сказал Рагоза. — Разрешите приступить к исполнению своих обязанностей?

— Приступайте, — вздохнул Олмир, поняв, что ничего пока не добьется от начальника Службы безопасности, и с головой погрузился в чтение.

Убийство

Кропотливая работа отняла чувство времени, и Олмир очнулся только тогда, когда в кабинет к нему вошел Кокроша. Наставник редко пользовался привилегией входить к королю без доклада.

С удовлетворением оглядев просмотренные бумаги, Олмир спросил, невольно потягиваясь:

— Как время-то летит! Что, подготовились к отъезду?

— Да. Вот обещанные мною аналитические обзоры о деятельности Рода с Нилом и Шамона. Сразу, однако, скажу, что ничего сенсационного в них нет. Кроме, разве что, одного. Мои ребята задались целью узнать, насколько точны родиниловские рекомендации. К нашему удивлению, оказалось, что погрешности их предсказаний пренебрежимо малы. Высочайший профессионализм! Так что… так что мой совет посетить их обитель… остается в силе.

Кокроша непривычно застыл, вероятно, задумавшись о чем-то.

— Хорошо, почитаю ваши материалы на досуге. А что вы можете сказать насчет завтрашнего доклада Краева? — Олмир помахал листочками, доставившими ему с утра так много радости.

— Годовой отчет? Вот уж не думал, что он достоин специального разговора.

Слова наставника ошарашили Олмира, и он с обидой спросил:

— Почему это? За короткое время произошли огромные перемены.

— Ты уверен?

— Ну, здесь же черным по белому написано…

— Налей половину стакана воды и спроси у разных людей, что они видят. Один скажет: стакан наполовину полон, и будет прав. Второй возразит: стакан наполовину пуст. Оба эти высказывания будут, несомненно, истинны. Однако их эмоциональная окраска противоположна. Ремита просуществовала последний год самым что ни на есть естественным образом. Чьей-либо заслуги в этом нет. А Краев выдал желаемое за действительное и подсунул тебе яркий фантик. Я понимаю, у тебя много времени занимала учеба, приобретение необходимого управленческого опыта. Ты не сумел вникнуть в существо животрепещущих дел. Просто не имел достаточно времени и сил, чтобы заняться решением насущных проблем королевства. Только пострел везде поспевает.

— Объясните.

Олмир обратил вдруг внимание, что Кокроша был в тонких перчатках телесного цвета, и только сейчас в задумчивости стал снимать их.

— Надо ли? Все настолько очевидно, что ты сам должен все понять. Учись видеть голую правду за изнанкой красивых слов. Вспомни, какими были твои планы и намерения год назад, и сравни с тем, что получилось.

— Построили нуль-туннель на околопланетную орбиту.

— Согласен, построили. Кто строил? Разработка проекта и монтажные работы осуществлены квартарцами. От нас принимали участие всего-то несколько человек. Материальные средства выделены Меритой, она же оплатила все расходы. И велика наша роль в строительстве нуль-туннеля?

— Важен сам факт.

— Неужели?

Зазвонил телефон. Начальник протокольной службы доложил, что через несколько минут на площадь перед парадным входом во дворец приземлится кортеж летательных аппаратов, доставивших в Мифополь Юлианну Кунтуэскую со свитой. Соизволит ли король лично встретить высокую представительницу Большого Дома?

— Давай, договорим в следующий раз, — сказал Кокроша, — мне пора лететь к нуль-терминалу, а то звездолет стартует без меня.

— Я провожу вас, — вырвалось у Олмира. Бывало, они не виделись целыми неделями, но сейчас-то наставник его надолго покидает. А вдруг понадобится его совет или помощь?

— Пусть Юлианну Кунтуэскую со всеми полагающими ее сану почестями встретит канцлер, — сказал он Начальнику протокола. — Я прощаюсь с наставником Кокрошей перед его убытием в отпуск. Подойду как только освобожусь.

— О действительных переменах можно говорить только тогда, когда изменилась социальная структура общества, — продолжил Кокроша, увлекая Олмира за собой. — А что за прошедший год произошло у нас? Ремита, как яблоко, созрела для отмены Закона о мониторинге. Малая часть наблюдателей с техническим образованием, до этого контролирующих состояние здоровья жителей, переквалифицировалась в обслуживающий персонал нуль-туннеля да строящегося — опять-таки с легкой руки меритцев — общепланетного Техцентра. Где здесь наши заслуги?

— Налицо очень важные изменения! Например, ощутимо увеличилась средняя продолжительность жизни.

— Только благодаря тому, что Ламарк запретил весенние соревнования по рыбной ловле с дрейфующих льдин да арестовал с десяток-другой заядлых дуэлянтов. И сам отказался участвовать в нескольких поединках. А какие были проблемы — остались. Одна из них — необходимость прикладывать массу сил дабы сохранять здоровье и жизнь всем носителям высокого Совершенства. Тебе, например. На мой взгляд, далее нельзя терпеть это безобразие.

— Что же, по вашему мнению, надо делать?

— Ох, мой мальчик, это долгий разговор. Мы уже пришли, и мне пора улетать. Давай, вернемся к этой теме после моего отпуска. Ты еще молод, и год-другой для тебя ничего не значат.

— До свидания, наставник, — сказал Олмир, пряча предательские слезы при прощальном объятии с Кокрошей. — Возвращайтесь быстрее. Нам всем будет так вас не хватать!

— Постараюсь, — хмуро ответил Кокроша, помолчал, а потом в несвойственной ему манере почти выкрикнул: — Прощай!

— До свидания, — поправил его Олмир. — Мы ждем вас!

Лит наставника резко взмыл вверх и растаял среди сотен других летательных аппаратов в небе над Мифополем.

Оставшись один, от недобрых переживаний Олмир потерял на минуту контроль над собой, и подвергся атаке ощущения полного и безысходного одиночества — самого неприятного чувства, которое часто мучило его.

Всех в молодости преследует этот кошмар, все страдают от одиночества, чувства собственного ничтожества и ненужности. Бывало, нескончаемыми вечерами, запершись в своих личных покоях, Олмир изо всех душевных сил сражался с этим коварным врагом. И не чаял уже полной победы — так трудно давалось ему даже временное успокоение.

Вернувшись в кабинет, он бесцельно послонялся по огромному помещению. Случайно попавшие на глаза листки с докладом Краева, еще недавно ласкающие взгляд, вызвали бурную ненависть. Что делать, как отвлечься от разрушительных чувств? И словно палочка-выручалочка возникла спасительная мысль: приехала Юлианна, ждет его! Неприятные чувства вмиг спрятались куда-то.

Когда улыбающийся до ушей Олмир переступил порог малого зала приемов, все, как и положено, встали. Селена и Юлианна до этого сидели на низеньком диванчике, позади которого замерла незнакомая женщина — Олмир почему-то лишь мельком скользнул по ней взглядом. Ван по обыкновению крутился кругами. Почему так мало людей? Ну, Аполлона вряд ли можно было бы ожидать встретить. Зоя улетела к себе. А где Варвара и Георгий?

— Я несказанно рада видеть Вас, Ваше Величество, в полном здравии и благоденствии, — произнесла Юлианна заученные слова, выпархивая далеко вперед в соответствующем случаю реверансе. Мельчайшее ее движение сопровождалось сложным шлейфом запахов духов, а глаза хитро смотрели чуть в сторону.

Олмир поразился произошедшей с ней перемене. Бурно расцветая, год назад она казалась обыкновенной толстушкой, что называется «гадким утенком». А сейчас перед молодым королем стояла прекраснейшая девушка, и лишь богу одному да ей было известно, какие муки пришлось преодолеть, чтобы добиться такого эффекта. Все в ней было соразмерено и элегантно. Единственно, что подмечалось бывалым человеком — так это как раз ее исключительная ладность: ну, не может тринадцатилетняя девочка быть совсем без изъяна. Не может выглядеть уменьшенной копией полностью сформировавшейся женщины. Должны оставаться какие-нибудь, пусть умилительные сами по себе отклонения от идеала, и все тут!

— Наш улыбающийся болванчик, оказывается, и ходить умеет, — съязвил в своей манере Ван. — Нет, «болванчик» — это слишком грубо и, кроме того, может ввести в заблуждение насчет сексуальной ориентации. Я буду называть тебя куколкой. Надеюсь, ни у кого не будет возражений?

Поскольку Юлианна замерла в полуприседе, грациозно наклонив головку, и проигнорировала его слова, Ван безапелляционно добавил:

— Итак, Юлька с этого дня называется Куколкой. Все слышали? Бройлер, тебе понятно?

— Добрый день, Юлианна, — сказал Олмир. — Ты сильно изменилась… я не ожидал…

В те нечастые и быстролетные моменты общения по дальней связи Юлианна всегда передавала по видеоканалу только свое лицо, да и то чуть ли не в микроскопическом масштабе. Зато сейчас она вдосталь наслаждалась произведенным эффектом.

— Как тебе удалось стать такой… джокерной? Прямь Василиса Прекрасная. Расскажи! — потребовала Селена. Вероятно, уже не в первый раз.

— У нашего Бройлера проснулась тяга к дурным наклонностям вместо привычных физических занятий по производству пота… — вставил Ван.

— Ой, а руки-то, руки! Будто светятся изнутри. Юлька, говори быстрее, как это тебе удалось!

— Селеночка, в этом-то нет ничего сложного — всего лишь действие специальных кремов.

— Каких? Подари их мне! Обязательно!

— Ну, зараз все не расскажешь, — степенно ответила Юлианна, продолжая искоса наблюдать за Олмиром. — Одни названия мало что скажут. Умело пользоваться косметикой — целое искусство. Этому меня научила новая гувернантка. Позвольте представить ее Вам, Ваше Величество. Перед Вами Анн-Мари Ло, жительница далекого Граниса. У нас она собирает материалы для диссертации.

Олмир после приветственного кивка головой отвел взгляд, испытывая вполне понятное смущение. Наряд Анн-Мари сильно отличался от принятых на Ремите и, вероятно, имел главную цель не скрывать наготу, а подчеркивать, выставлять напоказ те участки тела, которые недвусмысленно относили ее к прекрасной половине человечества. Тончайшие полупрозрачные ткани дополнялись тяжелыми украшениями из неизвестного металла, и находиться в непосредственной близости от нее, даже целомудренно отводя взгляд, было нелегким испытанием для любого подростка. Ван — так вообще крутился таким образом, чтобы Анн-Мари попадала в поле его зрения постоянно, но якобы случайно, и ни у кого не могло возникнуть подозрения в том, что он специально ее разглядывает.

— В какой области вы специализируетесь? — задал Олмир вопрос вежливости.

— Я психоаналитик, — ответила Анн-Мари и странно улыбнулась.

— Ваше Величество, — встряла Юлианна, — я прибыла в Мифополь потому, что отец поручил мне представлять Кунтуэское герцогство на завтрашнем заседании Коронного Совета. Но я еще не прочитала ни одного документа. Может, Вы выберете время для серьезного разговора со мной?

Юлианна раз или два на неуловимое мгновение всматривалась ему прямо в глаза и тут же опускала ресницы. Проследив за ее взглядом, Олмир невольно залюбовался ее грудью, а потом и всей ладненькой фигуркой. Интересно, о чем она хочет со мной поговорить, подумал он и сказал:

— Да сколько можно серьезных разговоров!? Давайте просто попьем чаю.

— Да-да, — подхватила Юлианна и, казалось, совершенно машинально коснулась сложной системы украшений, висевших у нее на шее, — как раньше, по вечерам в школе.

Пока сервировали стол, она сделала несколько замечаний касательно этикета, а потом в результате многоходовой процедуры рассаживания добилась того, чтобы Олмир оказался сидящим прямо перед ней. Поправив волосы, сказала с ностальгической ноткой в голосе:

— А помните, какие замечательные медовые лепешки пекла Тетя Поля? Как вкусно они попахивали дымком!

— Ты же их не любила, — удивилась Селена. Юлианна и впрямь воздерживалась по вечерам от лепешек, боясь еще больше располнеть.

— Ах, всегда самое дорогое вспоминаешь лишь после того, как потеряешь. А как уютно пылал наш камин в холодные зимние вечера! Куда подевался Винтер, почему он не здесь?

— Он подался в метеорологи и поселился с Тетей Полей на Северном материке, почти у самого полюса. Как и раньше, они стараются меньше общаться с людьми. Мы навещали их один раз, когда ездили кататься на горных лыжах.

— Надо же, а я их так давно не видела…

Когда Юлианна чинно принимала чашку с дымящимся чаем, зазвонил ее видеотелефон, вделанный в маленький кулон. Спешно поставив чашку, Юлианна включила связь:

— Кто это? — живо спросила она и добавила с легким разочарованием. — А, Василек. Чего ты хочешь? Я же просила тебя не звонить, пока буду в Мифополе… Извините меня, пожалуйста.

Одним длинным движением, демонстрирующим достойную восхищения гибкость ее тела, она встала из-за стола, отошла подальше и заворковала. Потом несколько раз громко сказала «до свидания, больше не звони, увидимся в Шере» и со слегка смущенным видом вернулась на место.

— Кто это был? — с невольным любопытством спросила Селена.

— Ах, один мой обожатель. Душечка! Прекраснейший танцор! Он и часа не может прожить, не поговорив со мной. А вы заметили, как изменился профессор Макгорн? И раньше-то молчаливый был, а после нашего путешествия по сельве из него вообще ни одного слова не вытянешь…

Профессор Макгорн не снял с себя обязанностей школьного врача и довольно часто устраивал своим подопечным неожиданные обследования. К Аполлону и Юлианне, живущим отдельно от прочих ребят, он прилетал всегда в окружении большой свиты медицинских работников.

В разгар обсуждения профессорских странностей вновь зазвонил телефон Юлианны. Оказалось, некий Антончик просто дышать не мог, не сказав ей пары слов. Опять она была вынуждена покинуть компанию, чтобы соблюсти хотя бы видимость интимности.

Интересно, подумал вдруг Олмир, как далеко зашли у Юлианны отношения с ее ухажерами. Может, она уже и девственность потеряла? Он представил ее в объятиях одного, другого, почувствовав, что покрывается предательским румянцем. А потом понял, в чем причина испытываемой им неловкости при телефонных переговорах Юлианны: он ревновал ее! Причем как-то по-особому: в отношении Зои, например, аналогичные переживания были бы значительно больнее, сильнее «брали за живое». В чем дело? И внезапно понял: Юлианна разбудила в нем чувство, которое грубо можно было бы назвать… он не знал пока, как, и лишь спустя годы подобрал бы точное слово: похотью. Он готов был… переспать с ней, а что она при этом говорила бы, что чувствовала — его не трогало бы ни на йоту! Чудные вещи случаются в подлунном мире.

Когда Юлианна разговаривала с третьим по счету воздыхателем, Олмир вспоминал, как она вела себя в сельве, восстановил в памяти свой старый сон… Представил, как он обхватывает ее за талию… нет, чуть ниже талии, чтобы ощутить приятные выпуклости бедер, а она, хихикая, крутит лицом, увертываясь от поцелуя в губы. Он сжимает ее сильнее, стараясь причинить боль, она вскрикивает… А потом перед его внутренним взором возникла графиня Анна Михайловна Оболенская, деспотично руководившая большим неспокойным миром королевских фрейлин и вообще всех особ женского пола, обитающих во дворце или вблизи.

— Да как же так? — причитала Анна Михайловна. — Олмир, ты вступаешь в возраст, требующий качественно расширить круг чувственных переживаний. Каждый мальчик, каждая девочка должны заблаговременно подготовиться к будущей совместной жизни с существом противоположного пола. Обязательно пройти через первую любовь и ее утрату, мысленно научиться близости с любимым человеком, привыкнуть к просыпающимся телесным потребностям и, наконец, получить какой-то минимальный опыт сексуальных переживаний.

— Анна Михайловна, — вспылил тогда Олмир, — я обручен с Зоей. Вы предлагаете мне стать изменщиком?

— Ты неправильно трактуешь мои слова! Запомни, мой мальчик, что любой человек, своевременно не позаботившийся о своей чувственности, не развивший необходимой привычки воспринимать себя сексуальным существом, становится ущербным, недоразвитым, несчастным на всю оставшуюся жизнь.

— Ну, вы скажете!

— Да-да, превратится в бесчувственную машину. Посмотри на себя: ты изнуряешь себя работой. Все минуты каждого божьего дня расписаны у тебя на месяцы вперед. Одни заботы на уме, зачастую непосильные и взрослому человеку. Постоянно какие-то бумаги, чинные разговоры, не позволяющие ни на мгновение расслабиться. Ты губишь в себе все человеческое.

— Мне ваши слова кажутся чересчур упрощающими. Мы ж люди, а не животные какие-то!

— Ну хоть милуйся тогда со своей Зоей по-настоящему! Прижимайтесь плотнее и делитесь своими чувственными переживаниями. Ощупывайте друг друга, чтобы привыкнуть быть вместе. Это очень важно!

— Да я как-то стесняюсь…

— Неужели ты хочешь, чтобы ваша первая брачная ночь принесла вам одни разочарования? А потом, даже если вы оба предпримете титанические усилия по налаживанию совместной жизни, все равно и год, и два, а то и больше будете не в состоянии подарить друг другу настоящую радость? Давай, я подошлю к тебе симпатичную девочку, одну из моих фрейлин? Уверяю, что с ней ты забудешь про стеснительность. В конце концов, ты мужчина.

— А где же ваши былые слова насчет верности и чести? Вы забыли свои предостережения о том, что нельзя с молодости ударяться в загул? Что ранняя половая жизнь вредна физиологически и психоэмоционально, препятствует развитию интеллектуальных способностей?

— Все это правильно, мой мальчик. Но еще правильнее — во всем сохранять чувство меры. Я же не предлагаю тебе в ласках с Зоей доходить до логического конца. Я подошлю…

— Нет, Анна Михайловна, — твердо сказал тогда он. — Мне это не надо.

Сейчас Олмир не был стопроцентно уверен в правильности тогдашних своих слов.

— А, Родик, — меж тем разочаровывалась в очередном абоненте Юлианна. — Чего тебе надо? Нет, со мной все прекрасно, ты просто чересчур мнительный. Поговорить? Я сейчас занята беседой с королем. Попозже, ладно? Я же сказала: позже! На что ты будешь рассчитывать? Ну, не знаю…

Этот разговор продолжался б, наверное, еще долго, но тут в зал ворвалась взбудораженная Варвара с криком:

— Олмир! У меня сверхважное сообщение! Ой, Юлька, привет! Ты чудесно выглядишь. Мне с тобой тоже надо сегодня переговорить о некоторых важных делах. Ну, не кривись, не кривись и выключи свой телефон. Сейчас не до шуток.

Юлианна, пораженная, прервала связь и машинально заблокировала последующие звонки, забыв, что ей должны были позвонить еще два или три «воздыхателя».

— Так что за важное сообщение у тебя? — спросил Олмир.

— Сегодня мы с Аполлоном были в Храме. Там что-то странное. Они, мне кажется, зомбируют всех посетителей.

— Постой, что за Храм?

— Да родиниловская обитель. Шамон пригласил Аполлона, чтобы сделать ему предсказание. Аполлон побоялся идти один и уговорил меня сопровождать его. Там мощный компьютер сперва изучает посетителей, а потом, вероятно, делает им предсказания. Только я не дождалась, когда мне будут предсказывать, так как они захотели засунуть мне в голову какую-то гадость.

У Олмира имелся богатый негативный опыт принятия скоропалительных решений, и потому он постарался ввести разговор в спокойное русло.

— Что именно засунуть, а главное — как?

— Я не распознала. Что-то очень страшное, черное какое-то. Как? — я тоже не поняла. Аполлон еще не совсем пришел в себя, прямо-таки спит на ходу.

— Где он?

— Я отвезла его в Отель Кабана, сдала дежурному врачу. А сама помчалась сюда…

Варвара сделала паузу. Ее жизненный опыт требовал соблюсти абсолютную точность рассказа, дабы слова приобрели максимальную правдивость. Поэтому она добавила.

— Ну, разве что на минутку забежала к себе.

Говорить, что переодевалась, она не стала: эта деталь несущественна.

— Ты понимаешь, что выдвигаешь серьезные обвинения против Рода с Нилом и Шамона? — спросил Олмир, стараясь не поддаваться напору Варвары. — У них официально оформленная лицензия. А Шамон — так вообще признанный духовный лидер. За их деятельностью следит множество государственных и общественных наблюдательных организаций. Даже слабый намек на то, что в Храме кого-то тайно гипнотизируют, программируют без их на то согласия, ударит по репутации многих. Тебе не могло это показаться с испуга?

— Какой испуг?! Я готовлюсь стать герцогиней, — удачное вкрапление, — и буду шарахаться от собственной тени? Олмир, я признаюсь еще в одном: я использовала заклинание познания…

Олмир заметил, что при последних Вариных словах Анн-Мари нервно вздрогнула.

— Нарушила запрет Дикого Мага? Да в своем ли ты уме?

— Я-то в своем, а ты Фома неверующий. Я, кстати, увидела, что весь Храм изнутри пронизан какой-то черной паутиной, а на самой верхушке его… на самом верху что-то совсем странное. Короче, их всех надо немедленно арестовать и разобраться, что к чему. Ты — король, вот и действуй быстрее! А я хочу поговорить с тобой еще по одному вопросу, но без свидетелей.

— Понимаешь, Варя. При всем моем уважении к тебе, я не могу рисковать своей репутацией и давать подобных указаний. Нужна убедительная доказательная база. Представь только, в каком свете я буду выглядеть, если твои слова не подтвердятся. А какова будет реакция многочисленных сторонников Шамона!?

— Что-то я не врубаюсь. Я сообщаю тебе о важном государственном преступлении, а ты вместо того, чтобы мгновенно пресечь творящиеся безобразия, говоришь, что ничего не можешь сделать? И после этого ты полагаешь, что твоя репутация, о которой ты так заботишься, не пострадает?

— Я передам твои слова компетентным органам и потребую самого срочного расследования.

— Ага! А они за это время еще кого-нибудь запрограммируют!

— Можно наложить временный запрет на всю деятельность родиниловской школы, даже выставить у Храма вооруженную охрану, но для этого необходимо иметь хоть какие-нибудь документы. Твоих слов для этого недостаточно. Давай сделаем тебе глубокое ментоскопирование. Оно может объективно подтвердить твои подозрения. Ты согласна?

— Ты не веришь мне на слово?

— Верю, но этого мало.

— Ты не веришь в действие заклинания познания?

Опять нервное движение Анн-Мари.

— Верю, но Дикий Маг запрещал использовать его, а ты могла чего-нибудь напутать.

— Ничего я не напутала! А ты, коли такой недоверчивый, примени заклинание сопереживания! Сам почувствуешь все, что я увидела там.

— Пока не вижу необходимости. Я верю тебе, но одних твоих и даже моих слов мало. Ты согласна на ментоскопирование или нет?

— Да! — неожиданно выкрикнула Варвара.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал Олмир.

— Как я понимаю, — недовольно сказала Юлианна, — наша мирная беседа закончилась?

— Да, — ответил Олмир. — Приношу свои извинения — срочные дела.

— Жаль, — с каким-то вызовом промолвила Юлианна. Нет, не такой представляла она встречу с королем после годичной разлуки.

В их возрасте любое неосторожное желание могло сыграть злую шутку с чувствами. Когда-то Юлианна решила влюбить в себя Олмира, но не добилась успеха. Анализируя причины своей неудачи, она многократно внутренне вызывала его образ… и неожиданно стала испытывать к нему влечение. Как бы пренебрежительно ни относились к ней ребята, упорства было ей не занимать. Сколько ночей проплакала она в подушку, мечтая быть рядом с Олмиром! Сколько усилий потратила на подготовку этой встречи! И вот на тебе: мало того, что под благовидным предлогом он не удосужился лично встретить ее перед дворцом, так еще при первой же возможности убегает куда-то!

Вызвав дежурного офицера, Олмир отдал необходимые распоряжения и поспешил вместе с Варварой в покои, отданные медикам. Срочно вызванный профессор Макгорн собрал многочисленную команду помощников и принялся колдовать со сложной аппаратурой.

Скрупулезное обследование Варвары не выявило никаких подозрительных отклонений. Профессор Макгорн потребовал, чтобы во дворец немедленно был доставлен Аполлон Шойский, и провел его ментоскопирование. Вновь не обнаружилось ничего, отличного от нормы.

Варвара закатила настоящую истерику.

— Ну я же все видела своими глазами! Почему вы мне не верите? Когда и кого я обманывала? — она, казалось, от негодования лишилась сил и передвигалась с великим трудом. — Ну было же!!

Подвернувшийся ей под руку Ван вызвал новую волну причитаний, получил несколько затрещин и с позором бежал прочь. Олмир отвел Варвару в свой кабинет, заставил выпить стакан холодной воды. Наконец-то девочка начала успокаиваться.

— Никогда бы ни подумала, что окажусь в подобной ситуации, — с улыбкой сквозь слезы произнесла она. — Я ведь и в самом деле говорю правду, а мне никто не верит.

— Почему ты так думаешь? — как можно спокойнее сказал Олмир. — Повторю еще раз: я тебе верю. Профессор Макгорн — тоже. Да, считай, никто не сомневается в твоих словах.

— Тогда почему никто ничего не делает?

— Начнем с того, что родиниловский Храм функционирует уже не один год. Закроем мы его сегодня или на день-два позже — разницы почти никакой. Это первое. Второе заключается в том, что не могу я по своей прихоти или со слов одного человека — даже тебя! — идти на столь кардинальные меры, как запрет какой-либо общественной организации. Утром сегодня, кстати, у меня состоялся разговор с Родом. Я понял, что являюсь ярым противником их мировоззрения. Тем не менее, у меня нет ни права, ни желания чинить им какие-нибудь препоны.

— Почему?

— Да потому что я не каменноугольный деспот, а просвещенный монарх. Я знаю, что общество тем сильнее, чем разнообразнее взгляды на жизнь различных его представителей.

— Хорошо, а если бы тебе очень захотелось?

— Боюсь, ты неправильно представляешь себе государственное устройство. Чем более высокую должность занимает человек, тем большей ответственностью он облечен, тем обстоятельнее должен продумывать каждый свой шаг. Часто я чувствую себя словно спеленатым по рукам и ногам всевозможными законами, требованиями этикета, обычаями или просто какими-то условностями. Без преувеличения можно сказать, что я самый несвободный человек на Ремите. Вон, Юлианна заперлась на год в своем Шере — и ничего, все решили, что у нее есть на это право. Ван захотел построить яхту и отправиться на ней в кругосветное путешествие — и сконструировал, на днях поплывет куда глаза глядят. А я в это время буду сидеть в этом кабинете и читать все новые и новые бумаги.

Убедительно говорил Олмир, а самого передергивало: неужели прав был все-таки Род, когда в утреннем разговоре утверждал, что ход событий не зависит от воли, от желаний человека? Засасывают его в гибельную пучину различные обстоятельства, окружающие люди и выполняемые обязанности, не дозволяя даже вздохнуть свободно.

— Но к тебе все относятся с таким почетом…

— Может быть. Но взамен каждый день мне приходится решать столько дел, что я вообще не могу подумать о чем-нибудь своем, личном. Просто поваляться с книжкой на диване или поболтать с товарищами для меня недостижимая роскошь. Одним словом, живу хуже последнего каторжанина.

— А у герцога много обязанностей?

— Ну, чуть меньше, чем у меня. Но и они вынуждены трудиться весьма интенсивно. Одним словом, не следует им завидовать.

Была в словах Олмира горькая правда. Всегда высокая должность требует от занимающего ее человека большой отдачи. Хороший руководитель старается как можно лучше и эффективнее решить каждый вопрос и почти круглосуточно пребывает в делах и заботах. А в результате быстро изнашивается. Плохой руководитель думает обычно только об одном — как бы сохранить свой пост. От таких людей бывает большой вред и остается недобрая память.

— А я все равно хочу стать герцогиней! — воскликнула Варвара, воспользовавшись удачным ходом разговора. Ее нельзя было запугать никакой работой.

После этого Олмир был вынужден выслушивать ее пространные соображения по поводу создания Лусонского герцогства, необходимости как можно быстрее приступить к преобразованиям и многое другое. Боясь вновь вызвать слезы, он старался ограничиться молчаливыми кивками, якобы соглашаясь с ее доводами. И все же под конец разговора Варвара добилась недвусмысленного обещания Олмира содействовать решению вопроса о формировании нового герцогства на завтрашнем заседании Коронного Совета. После этого она, по-прежнему шмыгая носом, попросила разрешения уйти к себе.

Оставшись в одиночестве, Олмир немного передохнул после трудного разговора с Варварой, а потом позвонил Зое, рассказал о последних событиях.

— Я обещал Варьке поддержать завтра на Коронном Совете предложение о расформировании Дома Дракона, — сказал он почему-то с легким чувством неловкости. Почему? — непонятно: вроде бы давно по этому поводу все было обговорено.

Зоя согласно кивнула.

— Я еще раз поговорила с Витей, — сказала она, — так он тоже не настаивает на сохранении нашего Дома — все равно, мол, лично ему не вернуть герцогский титул. А другие мои родственники не в счет. Так что пусть будет так, как решили. Сейчас я собираюсь на встречу с дворянством…

— С Антоном Благовым во главе?

— Да, он у них за лидера. Попробую убедить его и всех прочих недовольных. Ну, до встречи.

— До завтра.

Какое-то дело осталось незавершенным. Что? Ах да, Рагоза обещал принести какую-то интересную разведывательную сводку. Кстати, почему до сих пор не принес?

Созвонившись с дежурным, Олмир узнал, что глава королевской Службы безопасности уже несколько часов находится неизвестно где. Вот это новость! Так, наиболее важные бумаги Рагоза частенько приносит в комнату для совещаний, примыкающую к личным покоям короля и потому мало кому доступную. Поискать его там?

В предчувствии недоброго Олмир поднялся на свой этаж, через парадный вход прошел в спальную, потом чуть ли не бегом промчался через туалетную, гардеробную, малый кабинет, ворвался в комнату для особо важных совещаний… Кто-то сидел в кресле у окна. Так и есть, это Рагоза. Вздохнув с некоторым облегчением, Олмир подошел поближе… и понял, что зря успокоился. Начальник королевской Службы безопасности, фактически второй человек в государстве по влиянию и степени охраняемости, был безнадежно мертв. Кто-то сильным ударом сзади сломал ему шейные позвонки. Красная папочка, в которую Рагоза обычно вкладывал самые важные бумаги, лежала раскрытой у его ног.

Олмир невольно отступил на шаг. Затем подошел к столу и коснулся кнопки общей тревоги.

Понаблюдав некоторое время за поднявшейся суетой, он сказал, что должен немного побыть один, пусть с полчаса его никто не тревожит. И вышел, закрыв на запор дверь, ведущую в кабинет. Необходимо было немедленно поговорить с Шерлоком, начальником Тайной службы.

ЧАСТЬ 2: ПРЕДАТЕЛЬСТВА

Коронный совет

Вначале Олмир полагал, что имя убийцы Рагозы будет названо немедленно. Однако Шерлок словно облил его холодным душем: а не по прямому ли приказу короля во дворце демонтировано большинство потаенных телекамер и подслушивающих устройств? А кто приказал немедленно исключать из памяти следящих компьютеров информацию о высшем руководстве Дома Медведя, об учащихся королевского лицея, о…? И чуть ли не со слезами в голосе добавил: впервые со дня основания Тайная служба не располагает нужной королю информацией, не в состоянии выполнить свое функциональное предназначение. Что делать? Придется вручную обрабатывать данные, накопленные в дворцовых запоминающих устройствах. Сходу трудно сказать, сколько времени потребует эта работа. Шерлок со своими людьми приложит все силы…

Как-то само собой получилось, что непосредственное руководство официальными розыскными мероприятиями легло на графа Степана Ламарка, состоящего в заместителях и у Рагозы, и у Кокроши. По тому, с каким знанием дела и дотошностью Ламарк давал указания проводить те или иные криминалистические процедуры, Олмир понял, что граф является настоящим профессионалом и воспользуется всеми возможностями, чтобы раскрыть неслыханное по дерзости преступление.

В разгар поднявшейся толкотни и шума Олмир попробовал связаться с Кокрошей. Увы, звездолет, увозивший наставника, уже начал крейсерский разгон, и связь с ним стала невозможной вплоть до завершения надпространственного прыжка.

Канцлер Краев стал уговаривать Олмира не мешать следователям и поспать хотя пару часов перед предстоящим заседанием Коронного Совета.

Находиться в комнате, где произошло убийство, в самом деле было выше сил. Олмир ушел в парадный кабинет и прилег на диване. Короткое предутреннее забытье немного успокоило и отвлекло, подарив приятный сон. Будто бы прыгал Олмир по огромным воздушным шарам ярчайших оттенков. Приятно было отталкиваться от их мягкой, слегка пружинистой поверхности и взмывать вверх, раскидывая в стороны руки словно крылья. Однако что-то было не так. Что? Да то, что все шары держались на одной высоте — не опускались и не взлетали. После многих хитрых попыток разглядеть, что внизу, ему удалось разгадать, в чем дело. Оказывается, шары были приклеены к тошнотворной поверхности — черному топкому болоту.

Проснувшись, Олмир немного полежал, восстанавливая в памяти приснившееся. Пришел к выводу, что красочные шарики олицетворяли его несбыточные мечты. Да, прав Кокроша: надо твердо стоять на ногах и объективно оценивать достижения и неудачи. Пусть за прошедший год не сделано ничего, что надо было бы. Зато сейчас, когда учеба будет отнимать меньше времени, он наконец-то приступит к осуществлению давно задуманного.

Долго понежиться на диване не удалось: учитель фехтования напомнил о назначенном занятии. Пришлось вскакивать, надевать специальный костюм, бежать в спортзал. А потом закрутился привычный дневной водоворот, и до начала заседания Коронного Совета удалось получить лишь краткие заверения Шерлока и Ламарка, что расследование убийства Рагозы успешно продвигается.

Позвонила Зоя. Удивившись ее измученному виду, Олмир отвлекся от обсуждения с Леоном последних поправок по документам к предстоящему заседанию Коронного Совета и бросился задавать вопросы. Будущая королева вроде бы хотела сказать что-то важное, но Олмира окружало чересчур много людей, времени до начала заседания оставалось очень мало, и она ограничилась пустыми общими фразами. Мол, все хорошо, просто у нее неважное настроение. Вот только… Тут вмешался Ламарк с докладом о том, что несколько минут назад без обязательного предупреждения в Мифополь прибыл герцог Кунтуэский в сопровождении Шамона и сейчас находится в Отеле Кабана. Олмир поинтересовался, какова цель визита, примет ли герцог личное участие в заседании Коронного Совета или, как ранее заявлялось, его заменит Юлианна. Зоя, не дождавшись конца расспросов, прощально махнула рукой.

Не получив внятных объяснений целей приезда Кунтуэского в Мифополь, Олмир, повинуясь минутному порыву, распорядился пригласить Шамона для беседы. Подобные приглашения передавались обычно в виде просьбы, но всеми ремитцами считались прямым приказом, который неукоснительно следует исполнить. Шамон, правда, не был его подданным, но по всем неписаным правилам также не должен был проигнорировать королевское приглашение.

В зал заседаний Олмир вошел, как положено, после прочих членов Коронного Совета. Поздоровался и предложил рассаживаться. Сам он занял свое место первым. Считалось, что все члены Совета имеют одинаковые права при обсуждении вопросов и принятии решений. Однако король, как говорится, и здесь был равнее равных: и сидел чуть повыше, и всегда председательствовал.

Вторым уселся Георгий Пятнадцатый. Казалось, что он спал на ходу, но Олмир знал, что вид герцога Цезийского обманчив. Внутренне Жора был необычайно собран, все видел, все подмечал. Он и раньше-то, в раннем детстве, особо не выказывал эмоций, а после возвращения из небытия к нормальной жизни стал временами походить вообще на бесчувственного робота.

Тихо прокралась к своему месту Зоя, герцогиня Луонская. Голова ее была низко опущена, и у Олмира защемило сердце. Что случилось? Ну почему он не поговорил с ней раньше, до заседания!

Юлианна Кунтуэская, совершая массу ненужных движений, усаживалась долго и обстоятельно, привлекая всеобщее внимание. Вслед за ней по-деловому быстро сел Аполлон Шойский. Таким образом, главы Больших Домов или их полномочные представители заняли свои места. На этом обязательная последовательность рассадки завершилась. Остальные члены Коронного Совета подошли к креслам фактически одновременно. Среди них были: Предводитель Дворянского собрания граф Адольф Бюлов, отец Селены, и Председатель Академии наук Ремиты граф Леопольд Мирков, отец Варвары, а также министр экономики, Главный врач, Председатель профсоюза творческих работников, от Коллегии Служителей — Иона Фара.

Все одиннадцать членов Коронного Совета сидели за абсолютно круглым столом на одинаковом расстоянии друг от друга. Позади них теснились на маленьких неудобных стульях сопровождающие и помощники, задачей которых являлась выдача патронам нужных по ходу заседания справок и подсказок, а то и просто оказание моральной поддержки. Сразу за Зоей могучим утесом застыл Антон Благов. Он-то к чему здесь?

Поразмышлять, почему потенциальный бунтовщик оказался в числе ближайших помощников герцогини Луонской, Олмир не смог. Загорелся сигнал, указывающий, что все происходящее транслируется по телевидению. Перед Олмиром появились два экранчика, на одном из которых выдавались справочные материалы, на другом — подсказки по порядку ведения заседания. Другие члены Коронного Совета могли пользоваться только одним своим экраном.

— Итак, — начал Олмир, — очередное заседание Совета прошу считать открытым. Надеюсь, что все ознакомлены с повесткой дня. В свете последних событий я предлагаю внести в нее следующее дополнение. До вас, вероятно, дошла информация о вопиющем преступлении — убийстве начальника королевской Службы безопасности бароне Рагозе. Я предлагаю перед началом заседания почтить его память минутой молчания. Ни у кого нет возражений? Прошу всех встать.

Как все-таки меняет людей одна только мысль о том, что на него направлено множество глаз, подумал Олмир. Присутствующие расправили плечи и стали какими-то заторможенными. Вот что значит — быть «в прямом эфире». Заседания Коронного Совета всегда транслировались на всю планету по нескольким телевизионным каналам. Весьма обязывающе, но ничего не поделаешь — таковы непреложные требования Галактического Содружества.

Одним из фундаментальных законов, выстраданных человечеством тысячелетиями политических неурядиц — от легкого недоумения народа по поводу действий своих правителей до тотальных гражданских войн, — был Закон о свободе информации. Он гласил: каждый человек имеет право знать все, обо всем и из первых рук. Человеческие общины, входящие в Галактическое Содружество, обязаны были неукоснительно следовать этому простому требованию. Однако сколько неудобств причиняло оно любой властной структуре! Сколько способов придумывалось, чтобы приглушить нездоровое любопытство тех, кому не положено было про что-то знать. В каждой социально значимой профессиональной сфере — медицине, педагогике и прочих — заводился свой, особый язык, понятный только посвященным, и приходилось долго учиться, чтобы освоить его. Для затруднения поиска информации в компьютерных базах данных создавались фантастические по сложности каталоги. Чего греха таить, изменилась культура написания учебной и справочной литературы. И, наконец, стало считаться неприличным задавать прямые вопросы, на которые ваш собеседник не желал бы откровенно отвечать. Так всегда: где-то что-то находишь, а в другом месте много больше теряешь.

Прямая трансляция заседаний Коронного Совета влекла еще одно существенное неудобство: приходилось думать не только о сути обсуждаемых вопросов, но и о том, как ты выглядишь «со стороны». Каждому из присутствующих хотелось блеснуть перед невидимой, но огромной аудиторией исключительным обаянием и благородством манер, умением грамотно и красиво говорить, четко мыслить и прочими положительными качествами. Естественно: герцог, а тем более король, во всем должен быть примером для подражания своим подданным.

Выждав для верности минуты две, Олмир сказал:

— Прошу садиться. Есть у кого какие-нибудь вопросы или пожелания?

— У меня будет вопрос не по повестке дня, — начал Адольф Бюлов, прокашливаясь. — Когда Вы планируете назвать имя преемника барона Рагозы?

— Я еще не думал об этом. Почему вы сейчас об этом спрашиваете?

— Мне доложили, что в настоящее время функции начальника королевской Службы безопасности исполняет граф Ламарк.

— Да, он. Как профессионально наиболее подготовленный.

В последний момент Олмир с трудом удержался от невежливого «ну и что?». Бюлову пришлось продолжать.

— Коронный Совет утверждает назначение короля на должность главы Службы безопасности, не так ли? Я заблаговременно заявляю, что Дворянское собрание против кандидатуры Ламарка.

Олмир обвел взглядом собравшихся, глянул на справочный экранчик. Так, можно сделать интересный ход.

— Я полагаю, — важно начал Иона Фара, — что Коллегия присоединится к мнению…

Кто к кому или к чему присоединится, Олмир не стал слушать, задав нокаутирующий вопрос Адольфу Бюлову:

— Господин Предводитель, напомните мне, пожалуйста, кто именно предложил когда-то назначить начальником королевской Службы безопасности графа Верша.

По общему мнению, Верш опорочил себя и опозорил свой род, когда руководимая им Служба безопасности саботировала поиски наследника престола и других учащихся королевского лицея после гибели отца Олмира, Олмира Обаятельного. Все прекрасно знали, что Бюлов, настаивая на назначении Верша, действовал по указке герцога Кунтуэского. Но одного знания мало: все равно, как говорится, у Предводителя «рыльце осталось в пушку», а Александр Кунтуэский, как всегда, оказался ни при чем.

После внешне невинного вопроса Предводитель густо покраснел и склонил голову, а Иона Фара, поперхнувшись, проглотил начатую фразу.

— Назначение графа Верша было осуществлено по моей инициативе, — повинно пробормотал Адольф Бюлов, — прошу прощения.

Олмир заметил, что Антон Благов, до этого сидевший чуть отвалившись назад, после этих слов Предводителя подался вперед и напрягся, как тигр перед прыжком. На его лбу проступили капельки пота. Олмир невольно залюбовался его мужественной красотой.

— Кого на какие свои должности назначать — право короля, и Совет, я считаю, должен согласиться с любой предложенной кандидатурой, — твердо сказал Георгий Цезийский. Остальные согласно закивали.

Вот и развязали мне руки, с удовлетворением подумал Олмир: назначу того, кого захочу, — Коронный Совет заранее выразил согласие с моим мнением. Однако вслух сказал:

— Я еще не принял решения по данному вопросу. Прошу не отвлекаться от предложенной повестки дня заседания. Слово для доклада предоставляется королевскому канцлеру.

Борис Краев, ловко выскочив откуда-то из-за спины Олмира, взобрался на специальную трибуну и начал доклад. Слушать его было одно удовольствие. Но мало кто из присутствующих наслаждался красноречием канцлера.

Зоя в неподвижности потупила взор, глубоко задумавшись о чем-то. Юлианна сидела с таким видом, что Олмиру казалось, будто бы она, как когда-то на Лоркасовских уроках, неотрывно разглядывает себя в маленькое зеркальце. Аполлон Шойский откровенно скучал, тщетно пытаясь скрыть зевоту. Георгий Цезийский, вероятно, вел бурное совещание со своими помощниками посредством компьютерных сообщений.

— Вопросы докладчику?

Незначительные поправки к зачитанному Краевым панегирику оказались лишь у Ионы Фара. Временный представитель Служителей полагал, что реально достигнутые его сословием успехи выше отмеченных канцлером. После небольшого обсуждения доклад получил общее одобрение.

— Предложения по порядку проведения праздничных и спортивных мероприятий в ознаменование моего годового пребывания на престоле представит членам Совета королевский секретарь, — сказал Олмир. Ух, ну и фраза загнулась!

Леон Октябрьский сменил на трибуне канцлера и принялся нудно зачитывать свои бумаги.

Обычно все присутствующие хорошо знали содержание подобных документов, зачастую лично участвуя в их составлении. По мнению Олмира, тратить время на озвучивание того, что и так известно, было нерационально. Он давно отменил бы подобный порядок, если бы не одно «но»: традиции предписывали, чтобы принимаемые законы, некоторые королевские указы и подавляющее большинство различных подзаконных актов обязательно объявлялись на заседании Коронного Совета. Только после этого они приобретали юридическую силу. Что ж, придется посидеть, поскучать несколько минут.

Сейчас, правда, скучал только королевский Дом. Остальные с удивлением обнаружили, что программа празднеств изменена. Поправки были внесены в последние минуты перед заседанием. Главное изменение заключалось в том, что число спортивных соревнований было сильно сокращено, и на все про все отводилось только два дня вместо традиционных трех.

Конечно, составление программ праздничных мероприятий и другие подобные вопросы всецело относились к ведению короля. Но зачем тогда раньше запрашивали мнения других Больших Домов, зачем пересылали туда-сюда множество бумаг на согласование? Как-то некрасиво получается… В чем тайный смысл этих новшеств? Нет ли здесь ущемления чьих-либо интересов?

Не все из присутствующих уловили на слух маленький нюансик: Леон постарался, чтобы были исключены преимущественно те спортивные соревнования, в которых силен был Дом Дракона. Антон Благов, однако, почувствовал укол в свой адрес, и на его губах заиграла снисходительная улыбка. Олмира это задело.

— Что-то я не понимаю, — первым не выдержал Аполлон Шойский, — почему в программу празднеств внесены такие кардинальные изменения. Можно получить объяснения?

— Да, — сказал Олмир, — можно. Я решил, что не к лицу широкие гуляния в то время, когда в Мифополе происходят такие дерзкие преступления, как убийство начальника королевской Службы безопасности. Тем более что семья убитого в трауре, и им будет тяжело смотреть как радуются остальные ремитцы.

— Правильно, — поддержал Георгий Цезийский, — программу торжеств обязательно следует сильно сократить. Может, вообще отменить все праздничные мероприятия?

— Ни в коем случае! — запела Юлианна. — Кто такой Рагоза? Всего лишь барон, неизвестный большинству народа. Вот если б он был, скажем, герцогом или хотя бы графом… — и осеклась, получив, видимо, от своей свиты категоричное требование замолчать. Перед смертью все равны, и ни к чему лишнее упоминание титулов, званий и прочих регалий. Тем более что далеко не всегда их получают за личные заслуги перед обществом.

— Каждый день заболевает или умирает множество людей. Такова жизнь, — сказал Иона Фара, сглаживая бестактность Юлианны. — Вся планета не может постоянно быть в трауре.

Олмир отметил про себя, что остальные члены Коронного Совета согласно закивали. Разве что Зоя осталась безучастной.

— Я не понял, что планируется на третий выходной день, — вступил в разговор Председатель профсоюза творческих работников. — Неужели он переводится в рабочие? По трудовому кодексу…

— Работники сферы науки не считают, какие дни рабочие или нерабочие, — с гордостью вставил Леопольд Мирков, Председатель Академии наук. — Настоящий ученый и в большой праздник занят своим делом, обдумывает накопившиеся проблемы…

— Смею вас заверить, что деятели искусства тоже никогда не сидят без дела. Но закон есть закон. Ни в коей мере нельзя ущемлять права работающих!

— Третий день, по трудовому календарю являющийся праздничным и потому выходным, каждый гражданин сможет использовать по своему разумению, — прервал начинающуюся полемику министр экономики. — Никто не пытается ущемить чьих бы то ни было прав. Вас смущает, что на него не запланировано никаких официальных мероприятий? Ничего страшного. По моему мнению, пора вспомнить о практике неорганизованного отдыха, например, — обычных народных гуляний.

— Ну, если на это дело посмотреть с таких позиций, то наши артисты с готовностью могут устроить несколько концертов. Мы разработаем интересные программы выступлений…

— Я же говорю: неорганизованный отдых!

— У кого есть какие-нибудь замечания или предложения по существу? — повысил голос Олмир. И, подождав немного, продолжил: — Итак, обсуждение первого вопроса повестки дня разрешите считать завершенным. Переходим ко второму вопросу — о долгосрочном плане создания на Ремите нового Большого Дома — Дома Оленя. Согласно Канону, Варвара Леопольдовна Миркова имеет право на получение герцогского титула по достижении совершеннолетия. В то же время настоящая герцогиня Луонская после замужества должна перейти в Дом Медведя, но не имеет достойного преемника. В связи с этими обстоятельствами всеми членами Коронного Совета в рабочем порядке было принято решение расформировать Дом Дракона, а новый Большой Дом создать на его базе. Слово для зачтения юридической справки предоставляется королевскому секретарю.

Леон Октябрьский, оставшийся на трибуне, достал другую пачку бумаг и вновь принялся еле слышно что-то бормотать.

Вроде бы все ясно, и ни у кого не должно возникать никаких вопросов. Все обговорено, согласовано и пересогласовано. В свое время у Олмира было легкое недоумение, что за нужда столь заблаговременно готовиться к будущим преобразованиям. Вот поженятся они с Зоей — и пожалуйста, разгоняй ее герцогство, создавай новое. Канцлер Краев разъяснил ему, где тут собака зарыта.

Людей не причешешь под одну гребенку. В повседневной жизни жители каждого государства, автономии и, иногда, даже района или области создают свои, особые традиции и привычки. Приобретают те или иные предпочтения в пище и в способах ее приготовления. Используют немного не так и не ту бытовую технику, что их соседи. У них появляются свои любимые в обиходе словечки и выражения, герои детских сказок получают разные характеры. Школьные программы одинаковые, но в одних учебных заведениях преподаватели для поучения приводят одни исторические и прочие примеры, а у соседей — другие. Про военно-патриотическое воспитание и вспоминать не стоит — и так ясно, что каждый политик растит для молодежи свои примеры для подражания. На Ремите все Большие Дома, подчеркивая свою уникальность, всемерно поощряли подспудный процесс обособления. Иными словами, в каждом герцогстве формировался свой образ жизни.

Что это за фрукт такой — «образ жизни» — во времена Олмира было досконально изучено учеными. Ими же было придумано множество количественных характеристик, рассчитывать которые должен был уметь каждый уважающий себя общественный деятель, политик особенно. Не удивительно: давно есть слово, специально придуманное по данному случаю, — «доморощенный». Правда, немного обидно почему-то, если тебя обзовут таким образом.

Ерунда все это, скажет кто-то? Как посмотреть. Подмечено, например, что каждый человек в своей жизни может дать присягу на верность — конкретному лицу или государству в целом, или еще кому-то — только один раз. И все. Клянясь во второй, в третий и так далее раз «не щадить живота своего», человек внутренне далеко не убежден, надо ли поступать так на самом деле. И ничего с ним не поделаешь, такова людская природа. Все служащие каждого Большого Дома, кстати, присягали только Дому, а с появлением нового герцога лишь повторяли слова данной ранее клятвы.

Конечно, надо внимательно прислушиваться к мнению ученых. А расчеты их показывали, что для того, чтобы в таком-то году безболезненно для большинства простых граждан ликвидировать целое герцогство, следовало задолго до намеченной даты провести великую уйму мероприятий: перекроить сотни общественных организаций и учреждений, перестроить учебные программы, переименовать города и улицы и прочее и прочее.

— У кого есть вопросы по юридической стороне дела? — спросил Олмир, когда Октябрьский закончил чтение.

Вопросов ни у кого не оказалось.

— Что ж, коли всем все ясно, предлагаю заслушать предварительные планы по расформированию герцогства Луонского и созданию герцогства Лусонского.

— Не надо, — сказала вдруг Зоя, — давайте начнем прения.

— Зачем нарушать порядок? — резонно возразил Аполлон. — Положено вначале озвучить…

— Ты… вы не поняли, что я хочу сказать. Я хочу обсудить, надо ли вообще делать то, что сейчас предлагается.

— Объяснитесь!

— Я требую вернуться к вопросу, надо ли расформировывать мое герцогство.

По залу пронесся вздох удивления. Как так? Давно же все решено. И согласие администрации Дома Дракона было неоднократно получено.

Олмир внутренне взвился от негодования. То, что Зоя только что заявила на всю планету, можно было понимать как официальный отказ выйти за него замуж. Или как то, что она не верит в крепость его слова и допускает возможность расторжения им их помолвки! Как нож в спину — без всякого предупреждения, без видимой причины… Он не давал абсолютно никакого повода… Какое оскорбление королевского Дома! Предательница!

Аполлон Шойский заулыбался во всю мочь и язвительно протянул:

— Ну, ежели неожиданно вскрылись какие-то неизвестные ранее обстоятельства и герцогине Луонской показалось, что ее переход в Дом Медведя под сомнением… то, конечно, надо повторно обсудить складывающуюся ситуацию.

— Не появилось новых обстоятельств, ничего мне не показалось, — еле слышно сказала Зоя.

Так, прокручивалось у Олмира в голове, но если она не подвергает сомнению их будущий союз, тогда… она… просто отказывается от прежних своих слов и обещаний. Невозможно! Только вчера по телефону она заверяла, что принятые договоренности остаются в силе. А сегодня утром — все наоборот! Ужасно неэтичный поступок, не допустимый для главы Большого Дома. К тому ж она заранее не предупредила и других членов Коронного Совета, что вовсе переходит границы разумного поведения. Но в первую очередь, конечно, она поставила в неловкое положение его, короля. Подставила ему подножку. Предала его доверие, всю их прежнюю дружбу. Ну, Зойка, погоди!

— Не понимаю. Герцогиня Луонская расторгает помолвку с Олмиром Сеонским или нет?

— Нет.

— Значит, она нашла преемника, достойного возглавить Дом Дракона?

— Никого я не нашла.

Аполлон Шойский пожал плечами и с улыбкой процедил:

— Тогда я не понимаю, что здесь происходит.

— Давайте позволим герцогине Луонской дать необходимые разъяснения, — спокойно сказал Георгий Цезийский, разряжая неловкую паузу.

— Хорошо, перейдем к прениям, — согласился Олмир.

— От лица Дома Дракона будет говорить граф Антон Благов, — сказала Зоя.

— Пусть выступит. Напоминаю, что по регламенту в его распоряжении не более десяти минут.

Антон Благов, медленно поднявшись на трибуну, начал издалека:

— Низко же цените вы естественное желание тысяч… нет, миллионов своих сограждан быть хозяином своей судьбы. Десять минут! Мгновение — и исковерканная жизнь множества людей!

— У вас есть, что сказать по существу? — не выдержал Иона Фара. Остальные невольно заулыбались: риторика, использованная Благовым, была излюбленным орудием Служителей.

— У меня все есть. Вот результаты последнего социологического опроса жителей Луонского герцогства, — на демонстрационном экране за трибуной появились табличные данные. — Более половины из числа откликнувшихся сказали твердое «нет» бездушным планам ликвидации нашего герцогства. Луонцы против ваших козней!

— Что-то я не припомню, чтобы мы проводили социологические исследования в этом направлении, — растерянно пробормотал Иона Фара. — Когда состоялся этот опрос?

— Сегодня ночью.

— Сколько респондентов приняли участие?

— Гораздо больше, чем обычно охватываете вы, — более семидесяти процентов всех проживающих на территории герцогства. Вдумайтесь в эти цифры: несмотря на неурочный час, отсутствие какого-либо предварительного объявления, три четверти жителей, прервав сон, сочли необходимым высказаться по поводу поставленных нами вопросов.

На мгновение Благов встретился глазами с Олмиром. Сколько ненависти было во взоре графа! Настоящий враг.

Получается, что Благова поддерживают 35–40 процентов жителей герцогства, подсчитывал Олмир. Огромная величина, но все же менее половины луонцев. А общее население Луонского герцогства едва превышает восемь процентов всех жителей королевства. Следовательно, против перемен ничтожное количество ремитцев. Благов же преподносит результаты опроса так, что создается впечатление, будто бы против почти вся планета. К тому ж надо еще разобраться, какой смысл вкладывался в это самое «против» простыми людьми, не искушенными в словесной и политической эквилибристике.

Иона Фара, не зная, что сказать, хватал ртом воздух, словно выброшенная на сушу рыба. Остальные члены Коронного Совета лихорадочно совещались с помощниками. В зале царило всеобщее возбуждение.

— Почему раньше не интересовались общественным мнением по поводу ликвидации Дома Дракона? — спросил Олмир, обращаясь к представителю Служителей.

— Не видели необходимости, — тут же ответил Иона Фара. — Законы, регламентирующие появление и распад Больших Домов, относятся к каноническим и не подлежат обсуждению.

— Канон есть Канон. Его нельзя задевать, — назидательно сказал Адольф Бюлов, неодобрительно поглядывая на Благова. — Вы согласны?

— Решительно нет! — и Благов произнес пламенную речь.

Говорил он об истории славного Дома Дракона, о великом короле Викторе Блистательном, имя которого известно даже малому ребенку. О первопоселенцах и первопроходцах, благодаря жертвенности и непосильным трудам которых ныне живущие пребывают в роскоши и благоденствии. О плеяде выдающихся ученых, прославивших Ремиту на всю Галактику. О «чувстве локтя», традиции взаимовыручки и взаимопомощи, отличающих луонских дворян. Об устоявшихся обычаях повседневной жизни, выгодно выделяющих жителей герцогства из прочих граждан. Об отточенном механизме хозяйствования, давно и бесповоротно превратившем Луонское герцогство в самое богатое…

Где-то в середине речи Предводитель Дворянского собрания встал, благоговейно обратившись в слух. Слезы умиления струились по его щекам.

— У вас все? — спросил Олмир, обрывая затянувшуюся паузу.

— Нет, не все, — ответил Благов. Подождал пару минут, нагнетая обстановку, а потом произнес слова, от которых невозможно было отмахнутся: — Я обязан заявить, что две с половиной тысячи глав семейств относят свое подданство Луонскому герцогству к жизненно необходимым условиям существования.

Собрание встревоженно загудело. Последнюю фразу Благова следовало понимать следующим образом: упомянутое количество семейств считают невозможным свое пребывание на планете вне Луонского герцогства. И если Дом Дракона будет ликвидирован, они либо покинут Ремиту, либо сложат с себя гражданские обязанности и начнут создавать собственное государственное образование. Конечно, кое-кто из них, несомненно, одумается, потеряет былую решительность. Но вряд ли отступников будет много. Ремитцы не привыкли бросаться словами попусту.

— Ну, коли вопрос ставится таким образом, — сказал Адольф Бюлов, обтирая платком мокрое от слез лицо, — то это коренным образом меняет дело. Как Предводитель Дворянского собрания, чья главная задача — поддержка духа рыцарства, со всей ответственностью заявляю, что в данных обстоятельствах ликвидировать Дом Дракона нельзя.

— Ничего не понимаю! — вскочил с места Леопольд Мирков. — Прения закончены и мы перешли к голосованию? Что за неуважение к протоколу!

Взоры всех устремились к Олмиру: он король, председатель — ему и порядок наводить. Но он не знал, что сказать в данной ситуации. И подсказывающие экраны были темны.

— Я в некотором затруднении, — честно признался он. — Намеченные ранее Советом решения, как мне кажется, скоропалительны. Мы не учли, что в поддержку Луонского герцогства выступит значительное количество граждан. Давайте… пока… просто обменяемся мнениями.

По обычаю, «обменяемся мнениями» означало предложение провести так называемое мягкое голосование: выслушать «да» или «нет» членов Совета со всевозможными оговорками и комментариями, чтобы затем четко сформулировать вопросы, требующие однозначного ответа.

Принятый порядок голосований был почти обратным последовательности рассаживания. Вначале один за другим высказывались представители герцогств — Шойского, Кунтуэского, Луонского и Цезийского. Затем наступала очередь Дома Медведя, а вслед за ним в произвольном порядке выступали прочие члены Коронного Совета. Сейчас, однако, эта последовательность была нарушена, так как Предводитель Дворянского собрания уже объявил свое мнение. И все же взоры собравшихся устремились на Аполлона Шойского. Тот начал было приподниматься, но его опередил Председатель Академии наук.

— Если Канон требует ликвидации Дома Дракона — значит, так тому и быть! — крикнул Леопольд Мирков. — Бог свидетель: никогда я не был замшелым консерватором, но разума еще не лишился и не намерен устраивать революции на пустом месте.

— Точка зрения Дома Кабана аналогична, — Аполлон Шойский был лаконичен.

— Право дело, я вся в сомнениях, — степенно промолвила Юлианна, распрямляясь под взглядами собравшихся. Перед ней горел экранчик с подсказкой присоединиться к высказыванию Аполлона, но она твердо заявила: — Но мне все же кажется, что надо отложить обсуждение судьбы Луонского герцогства до… до… лучших времен.

Этого от нее никто не ожидал. Год назад, перед восшествием Олмира на престол, было принято тайное соглашение между Домами Медведя и Павлина. В обмен на обещание не ворошить прошлое, не расследовать обстоятельства вопиющего пленения учеников королевского лицея, да и множества других темных историй и неожиданных смертей, Александр Кунтуэский поклялся быть абсолютно лояльным королевскому Дому. До сих пор он строго выполнял эту клятву. Да и сейчас заблаговременно подготовленные с его участием инструкции требовали от Юлианны сказать что-нибудь, по смыслу равнозначное «Дом Павлина заранее соглашается с решением, которое примет король». Но у нее возникли свои соображения, как следует поступить.

Юлианна считала себя обделенной вниманием Олмира и полагала, что если выскажется против мнения королевского Дома — а, судя по всему, он придерживается решения ликвидировать Луонское герцогство, — то вынудит переубеждать себя. А для этого Олмиру придется по крайней мере встретиться с ней один на один и… все такое прочее. К тому ж — от одной этой мысли у нее захватывало дух и кружилась голова — сохранение Дома Дракона ставит некоторое препятствие между Зоей и Олмиром и… кто знает, к чему это может привести…

— Как я понимаю, — сказал Олмир, еле сдерживая подступающую ярость, — новую, внезапно изменившуюся позицию Дома Дракона по данному вопросу озвучил граф Благов. Или я ошибаюсь?

Олмир постарался придать своему взгляду максимум осуждения. Зоя еще сильнее сжалась, но тем не менее довольно твердо сказала:

— Да, мы пересмотрели наше прежнее решение.

— А что скажет наш уважаемый представитель Служителей?

Вздрогнув, Иона Фара вскочил со своего кресла. Он так же, как и король, давно кипел негодованием. Безобразие! Кто-то втайне проводит социологические опросы, а Служители даже ничего не знают про это. Но ведь именно они содержат огромные штаты по психологической обработке населения! Почему никто из их дипломированных специалистов не удосужился поинтересоваться, что думают простые люди о ликвидации Луонского герцогства? А каким это образом возникла группа смутьянов во главе с этим Благовым, замахивающаяся на святое — на Канон!? Кто это им позволил? Кто проспал? Кто пренебрег своими прямыми обязанностями? Кто виноват? Неужели ему, Ионе, случайно оказавшемуся в этот момент во главе Коллегии Служителей, отвечать за все!?

Подбирая слова для уничтожающей речи, Иона Фара взглянул на Олмира, и мысли его окончательно расстроились. Он вспомнил, как король, а по существу — сопливый мальчишка, издевался вчера над ним, уважаемым человеком, убеленным сединами. А, будь что будет! Семь бед — один ответ. Он, Иона, не позволит превратить себя в безропотного козла отпущения.

— Коллегии Служителей нечего сказать по обсуждаемому вопросу!

Экранчики перед Олмиром ожили. На одном из них замигала надпись «добиться от Ионы ответа по существу перед продолжением голосования», прерываемая вопросительным «может, вернуться к прениям?». На втором красным цветом выжглось предостережение «утрачено конституционное большинство», а вслед за ним последовало длинное разъяснение. Но Олмир и без подсказок знал, что если какое-либо решение Коронного Совета принимается менее чем восемью голосами «за», то оно считается не имеющим конституционной силы и посему — при определенных обстоятельствах — не обязательным к исполнению. Реформирование же самого Совета могло осуществляться только при условии, что не будет ни одного возражения.

Против ликвидации Луонского герцогства высказались трое — сама Зоя, Юлианна и Бюлов, размышлял Олмир. Иона Фара — ни «да», ни «нет». Итого четыре голоса. Георгий Цезийский наверняка скажет «да»: он всегда стремится поступать правильно, да и старается помогать королевскому Дому. Хороший союзник. Министр экономики, назначаемый королем, присоединится к мнению Олмира. То же можно ожидать от Главного врача и Председателя профсоюза творческих работников, являющегося старым другом королевского канцлера. Вместе с голосом Леопольда Миркова получается семь «за». Много, достаточно для принятия решения, но… неубедительно.

— Ваша Духовность, — обратился Олмир к Ионе Фара, — вы подвергаете сомнению Канон? Как прикажете понимать ваши слова?

Иона Фара от волнения глотнул несколько раз воздух. Молодой король произнес страшные слова. Священный долг Служителей — защищать Канон. Любой из них, заподозренный в отступничестве, подлежит немедленному остракизму. Что делать? Сказать «да»? Но Иона Фара опять вспомнил свой позор во время вчерашнего обеда и, злорадно ухмыльнувшись, презрительно процедил:

— Вам повторить? Так слушайте внимательнее: Служители ничего не могут сказать по поводу ликвидации Луонского герцогства!

Итак, семь против четырех. Что делать? Подсказывающие экранчики словно взбесились: то «продолжить голосование», то «уламывать Иону», то «отложить рассмотрение вопроса»… Олмир почувствовал, что взбешен до крайности. В самый ответственный момент туча королевских помощников оказалась не в состоянии дать однозначную рекомендацию. Оставила его один на один с трудной проблемой. А он еще не отошел от Зойкиного «подарка». У, предательница!

Вот он, один из моментов истины, когда все упирается в личные качества руководителя. Будущее миллионов и миллионов людей, дальнейший ход Истории зависит только от его рассудка, интуиции и силы воли.

В давние времена исключительность первого лица была очевидна всем. Бывало, для атаки воины выстраивались клином, на острие которого было место вождя. Он спиной чувствовал поддержку своих подчиненных и свершал невозможное. Но если убивали его, то клин притуплялся, атакующий порыв угасал и войско рассеивалось.

Позже важность роли общественного лидера многими оспаривалась, но из-за этого не снижалась. Вот и сейчас в непредвиденной ситуации попрятались, разбежались по кустам многочисленные советники и референты, оставили короля одного выпутываться из трудного положения. А ему-то некуда деться, не на кого переложить ответственность.

Буря чувств, переживаемая Олмиром, была совершенно незаметна окружающим. Наоборот, молодой король казался абсолютно спокойным и находящимся в прекрасном настроении.

— Где-то в литературе я встречал сравнение государства с драгоценным кристаллом, — задумчиво сказал он. — Когда камень имеет идеальную кристаллическую структуру, хорошо обработан и без вредных примесей, он ярко сверкает и радует глаз. То же и с государством: когда отлажена система управления, когда каждый человек знает свое место и доволен выпавшей ему судьбой, то все блистает и жизнь блестяща. Если же сейчас наше королевство сравнить с бриллиантом, то, к сожалению, надо признать, что он замутился…

По залу прокатился ропот. К чему подобные лирические отступления?

— Потому замутился, что не чтим Канон! — выкрикнул Иона Фара.

— Канон, прочие законы и придуманные правила ни при чем, — возразил Олмир. — Главная причина в людях. Сегодня мы убедились, что значительная часть наших граждан не желает следовать заветам предков. Почему так получилось — необходимо досконально разобраться. В связи с этим у меня большие претензии к Служителям. Задолго до этого заседания Коронного Совета они должны были предугадать развитие настроений в обществе, скорректировать их и подготовить почву для намечаемых государственных преобразований. А в создавшейся ситуации мы просто не имеем права принимать какое-либо политическое решение. Власть сильна только тогда, когда добровольно принимается всеми гражданами. Я прерываю обсуждение второго вопроса повестки дня и объявляю заседание Коронного Совета закрытым. Все свободны.

Разговоры глухих

После бессонной ночи и сильных переживаний у Зои все плыло перед глазами и путались мысли.

Она привыкла, что большинство людей относятся к ней с неосознанной опаской или еле прикрытой неприязнью. Вероятно, это было естественно.

Слишком мало времени проводила она среди высших чиновников своего Дома, чтобы они увидели в ней не грозную и непредсказуемую властительницу, прихотливым капризом судьбы наделенную правом повелевать ими, а просто девочку со своими проблемами и заботами. Она чувствовала себя чужой в родовом дворце, построенном братом в виде старинной статуи сфинкса. Ей казалось, что Виктор оставил в хрустальных герцогских покоях часть миазмов страха и ненависти, длиннющим хвостом тянущихся за ним.

Огромный королевский дворец она тоже недолюбливала. Чересчур много обитало в нем пристальных, изучающих ее взглядов и скептических улыбок. Наследной главой Большого Дома она была в своем герцогстве. А в Мифополе это обстоятельство почему-то забывалось, и ее воспринимали самой что ни на есть обыкновенной девчушкой, одной из многих-многих ей подобных. А раз так, то невольно возникал вопрос, почему это именно ей, а не какой-то другой, более знакомой, близкой и понятной уготовано в будущем стать королевой.

Самое обидное заключалось в том, что даже ближайшие знакомые — язык не поворачивался назвать их подругами после всего пережитого — относились к ней настороженно. Если в кои-то веки позвонит Юлианна, то под конец разговора не выдержит и обязательно скажет какую-нибудь колкость. Варвара с недавних пор стала откровенно сторониться, а Селена, открытая душа, нет-нет, да и выскажет что-то вроде «мы — это не ты».

Единственной ее опорой был Олмир. Но какие грозные взгляды он бросал в ее сторону сегодня! Зоя жалела, что обстоятельно не переговорила с ним до заседания Коронного Совета. Он был такой занятой, так много посторонних людей его окружало… А сейчас поздно. Он возненавидел ее. Боже, что она наделала!?

Дождавшись выключения телевизионной аппаратуры, присутствующие на заседании Коронного Совета степенно поднялись со своих мест и стали молча расходиться.

— Олмир, нам надо поговорить! — окликнула она короля, но получила в ответ презрительное:

— Нам не о чем разговаривать!

Вот так вот. Зоя поднялась, прикусив губу. Как он мог оставить ее в трудную минуту!? Неужели ей вообще не к кому обратиться? Предатель!

— Прошу Вас, моя герцогиня, — с усмешкой наклонился к ней Антон Благов, этот страшный человек, подчинивший ее волю своей, — я сопровожу Ваше Высочество в Отель Дракона.

Олмир, проходя мимо, услышал последние слова и демонстративно отвернулся. Так, значит, Зоя не желает даже находиться с ним под одной крышей и собирается перебраться в гостиницу, где обычно останавливаются ее подданные, по той или иной причине оказавшиеся в Мифополе. Впрочем, ничего удивительного. Этого и следовало от нее ожидать после того, что она вытворила на заседании Коронного Совета. Предательница!

Сподвижники Благова, окружив Зою со всех сторон, невольно перегородили дорогу королю. Канцлер Краев строго прикрикнул на них. Олмир подождал, пока они расступятся, но смог сделать только пару шагов, как прямо перед ним возникла Юлианна.

— Ваше Величество, — произнесла она с придыханием, — вчера мы не смогли обсудить ни одного политического вопроса. Поэтому, наверное, при голосовании я выразилась немного неточно. Может, Вы выкроете время, чтобы объяснить мне позицию Вашего Дома?

Только этого мне не хватало, со злостью подумал Олмир, но учтиво сказал:

— Конечно, Юлианна. Только не сейчас. Я жутко устал от разговоров.

— Когда же, Ваше Величество, мы сможем поговорить?

— Не знаю… Может, завтра… или послезавтра. Я позвоню.

— С нетерпением буду ждать твоего звонка, — сказала Юлианна убитым голосом, поправляя волосы. При этом она недовольно поджала губы и застыла, широко расставив локти. Олмиру пришлось обходить ее по длинной кривой.

По бесконечным дворцовым палатам он шел сначала в окружении придворных. Постепенно они отставали, и к дверям своего парадного кабинета он подошел в полном одиночестве. Взявшись за ручку двери, обернулся. Сопровождающие, оказавшиеся на почтительном от него расстоянии, испуганно замерли на полушаге.

— Так, я хочу поговорить с канцлером, секретарем и графом Ламарком. Где, кстати, он?

— Сейчас подойдет, Ваше Величество, — ответила Анна Михайловна Оболенская. — Разрешите, пока его нет, шепнуть Вам пару слов.

— Хорошо, — буркнул Олмир, проходя в кабинет, — только недолго. Что вы хотите сказать?

— Ох, мне, прямо, неловко при свидетелях затрагивать подобные темы, — сказала Главная фрейлина, косясь на Краева с Октябрьским. На самом-то деле она изо всех сил помогала им, полагая, что лучший способ отвести надвигающуюся на царедворцев (и вполне заслуженную!) грозу — отвлечь чем-нибудь короля, направить его мысли в ином направлении.

— Говорите.

— Речь пойдет об Юлианне, точнее — о Ваших отношениях с ней.

— У меня нет с ней никаких отношений. Надеюсь, что и впредь не будет.

— Как Вы жестоки, Ваше Величество! Бедная девочка!

— Ничего себе — «бедная»! Кто ж тогда, по вашему мнению, богатая?

— Да она же до беспамятства влюблена в Вас, Ваше Величество! Неужели Вы не видите?

Олмир, безмерно удивленный, растерянно пробормотал:

— Может, что и вижу — и что с того?

— Ты еще молод, Олмир, и не понимаешь, что нельзя пренебрегать такими сильными чувствами. Боже, как она страдает!

— Ну и что?

— Как что? Не будь таким бесчувственным!

— Я не бесчувственный. Мне она… противна.

Последнее слово Олмир произнес очень тихо. Он не был уверен в том, что король имеет право говорить что-либо подобное даже о самом последнем подданном.

— Бедная девочка! Только подумай, сколько соблазнов ее окружает — а она держится, блюдет себя. Демонстративно отказывается принимать даже своего нареченного супруга — Шойского.

— Наверное, он не особенно-то настаивает.

— Может быть. Но мне кажется, причина не в этом. Насильно мил не будешь, а Шойский хотя и предназначен Юлианне в мужья, но пока, как говорится, герой не ее романа. К тому ж существует одно интересное обстоятельство. Открою тебе небольшой секрет: Хранители Крови Дома Павлина вычислили, что Совершенство детей Юлианны будет максимальным, только если первым ее мужчиной станешь ты. В подобных случаях, согласно Канону, никто не вправе отказывать девушке.

И здесь Канон! Олмир беспомощно глянул на Краева с Октябрьским, с деланным интересом разглядывающих бесценные гобелены, украшающие стены парадного королевского кабинета. На лице у секретаря застыла недовольная гримаса: видимо, он с большим трудом воздерживался от замечания Анне Михайловне не тыкать Их Величеству.

Вошел запыхавшийся Ламарк, дав повод прекратить неудобный разговор.

— Анна Михайловна, — сказал Олмир, — то, что вы сказали, довольно интересно, но сейчас меня волнуют иные проблемы. Разрешите нам заняться более неотложными вопросами.

— Я тоже говорю о важном…

— При выходе закройте, пожалуйста, за собой дверь поплотнее, — не выдержал Леон Октябрьский. Возражая королю, Главная фрейлина опять грубо нарушила правила дворцового этикета. — У нас будет важное заседание, не предназначенное для любопытствующих ушей.

— Как вам будет угодно, — фыркнула Анна Михайловна.

Выходя из кабинета, она с чувством хлопнула дверью, вызвав новое возмущение Леона.

— Мой первый вопрос к вам следующий, — сказал Олмир, держась сзади за спинку своего кресла во главе стола. — Почему меня подставили? Почему заблаговременно не просчитали действия группы Благова? Как так получилось, что в самый ответственный момент вы оставили меня один на один с Коронным Советом и всей общественностью планеты, наблюдающей за ходом заседания? Куда запропастились ваши хваленые аналитики? Почему они не дали мне никакой подсказки? Может, вы решили опозорить меня, выставить в смешном виде?

Канцлер с секретарем повинно опустили головы.

— Разберемся, Ваше Величество. Накажем виноватых… Клянусь, впредь ничего подобного не повторится… Выступление Благова и последние события в Конде оказались для нас весьма неожиданными… не заготовили инструкций… — пробормотал наконец Краев. Бросил осуждающий взгляд на стоящего рядом Ламарка и добавил: — Нас не предупредили заранее… растерялись мы… честью клянусь, больше ничего подобного не повторится…

Леон Октябрьский, непрерывно кивая, всем своим видом изображал раскаяние и полное согласие со словами канцлера. Ламарк же и бровью не повел, как бы отвергая критику канцлера в адрес разведывательной службы. Ладно, пройдемся и по нему, решил Олмир и сказал:

— У меня большие претензии к разведке. Почему своевременно не доложили о деятельности группы Благова? Как вообще можно проморгать проведение такого общественного мероприятия, как социологический опрос жителей целого герцогства? Жуть какая-то, честное слово!

— Виноват… не доглядел… не успел войти в курс дел… виновные понесут наказание, — внешне спокойно повинился Ламарк. Однако Олмиру показалось, что исполняющий обязанности начальника королевской Службы безопасности удивлен.

Графу Степану Ламарку, сыну Аркадия и Марии Ламарк, в девичестве Владимировой, на вид было лет сорок. Может, и тридцать пять или сорок пять — кто их, взрослых, разберет? Одним словом, Олмиру он казался очень старым, прошедшим Рим и Крым человеком. Сгорбился он, наверное, все же не от груза прожитых лет, а от высоченного роста и болезненной худобы. Бросались в глаза его широченные плечи и огромные руки с корявыми волосатыми пальцами. Но лицо его, постоянно нахмуренное и густо испещренное шрамами, просто приковывало взгляд. Большой выпуклый лоб и острый, далеко выдающийся подбородок при впалых щеках и узком носе разительно отличали его от обычных людей. Так и напрашивалось сравнение его профиля с месяцем. А еще большие глаза с тяжелыми веками, жесткие прямые волосы необыкновенной толщины, словно веревки свисающие до плеч… В общем, исполняющий обязанности начальника Службы безопасности королевства выглядел своеобразно. И грозно.

— Вы с блеском вышли из затруднительного положения, Ваше Величество, — угодливо произнес секретарь, заполняя длинную паузу. — Более мудрого решения невозможно представить. Вам не нужны никакие советчики…

— Не льстите, Леон, — твердо одернул его Олмир.

Что делать? Так хочется поругаться! Выместить на собравшихся свое негодование, всю злость, накопившуюся во время заседания Коронного Совета. Однако если продолжать укорять приближенных, то тем самым он косвенно будет хвалить самого себя. Вот, мол, какой я: вы спасовали, столкнувшись с неожиданностью, ушли от ответственности, а я один нашел правильный путь выхода из неприятной ситуации. Несолидно, не по взрослому так поступать. К тому ж, есть ли нужда ругать Краева с Октябрьским? Они работают как могут, стараются в меру сил, не таят злого умысла. Все понимают и постараются исправить давший досадный сбой сложный механизм помощи королю.

Яблоня порождает яблоки, а гнев — насмешку, всплыло из глубины памяти высказывание Кокроши. Гневающийся человек может кого-то испугать на минуту-другую. Но потом, когда уляжется шум, его выпученные глаза и топающие ноги, брызгающий слюной рот и нелепо дергающиеся руки невольно вызывают снисходительную улыбку. Почему так происходит, как-то разбиралось и на уроках Лоркаса по прикладной психологии… Ладно, хватит упреков. Тем более что Краев с Октябрьским словно уменьшились в росте. Того и гляди, скоро не наклоняясь будут проходить под столом.

— Я не снимаю ответственности с моих подчиненных и лично с себя, — сказал канцлер, — но главная вина, по моему мнению, лежит на нашей разведывательной службе. Почему нас своевременно не снабдили необходимой информацией?

— Я пока не готов ответить на этот вопрос, — сказал Ламарк.

— Когда же вы созреете!?

— Господа, хватит взаимных упреков. Что было — то было, того уж не вернешь. Надеюсь, что вы самостоятельно разберетесь в причинах допущенных ошибок и устраните их, — по-деловому сказал Олмир. — Давайте поговорим конструктивно. Прошу садиться. Мой второй вопрос: что делать в сложившейся ситуации?

— Ваше Величество, — облегченно затараторил канцлер, юркнув в кресло, — конечно, наши аналитики крупно промахнулись, своевременно не выдав Вам надлежащий совет. Им понадобилось слишком много времени для обсуждения новой ситуации. Однако потом, по окончанию заседания Совета, как мне доложили, они определились с оптимальной стратегией поведения. И наилучшим, по их мнению, является как раз то решение, которое соизволили принять Вы: отложить обсуждение судьбы Луонского герцогства и использовать образовавшуюся паузу для усиления своих позиций. Во-первых, улучшить состав Коллегии Служителей, обвинив наиболее неудобных ее членов в некомпетентности и нерасторопности и добившись их отставки. Позаботиться о включении в Коллегию достойных людей, разделяющих наши взгляды. Во-вторых, начать кампанию в средствах массовой информации…

Не о том говорит Борис Краев, подумал Олмир, но почему «не то», он пока не мог выразить словами. Единственным человеком, понимающим все с полувзгляда, был Кокроша. Как не хватает сейчас наставника!

— Почему мы проморгали произошедшие сегодня ночью события в Конде, я, конечно, выясню. Но интереснее будет узнать, почему Служители ничего не знали о проведении Благовым социологического опроса, — вставил Ламарк. — Это же их хлеб, их святая обязанность — знать чаяния масс и исподволь направлять их по нужному руслу.

Борис Краев замолчал, потеряв нить разговора.

— Я рад, что Служители необычайно опозорились, — вставил Октябрьский.

— Да-да, — вновь воодушевился канцлер, — это нам на руку. При правильно организованной политике мы, наверное, сможем сформировать такой состав Коллегии, при котором она станет полностью управляемой. Вначале, я думаю, следует настоять на том, чтобы пост ее Председателя вновь занял Жан Мерсье. Он с пониманием относится к проблемам всего королевства и симпатизирует нашему Дому. Потом, конечно, его придется заменить более волевым человеком…

— При властном Председателе вы не превратите Коллегию в карманный орган штамповки нужных вам решений, — возразил Ламарк.

— Ну, все зависит от кандидатуры будущего Председателя…

— Что-то не о том вы говорите, — сказал Олмир. — Я спрашивал, что нам делать, а вы обсуждаете какие-то несущественные перестановки в руководстве Служителей. По моему мнению, их Коллегия вообще не нужна. Ее надо либо ликвидировать, либо преобразовать во что-то принципиально иное. Но сейчас речь должна идти о другом. Меня, да и весь Коронный Совет, как я понимаю, выставили в неприглядном свете: верховная власть не может принять никакого решения по принципиальному вопросу. Я спрашиваю также следующее: что следует сделать, чтобы восстановить былой авторитет? Что требуется сделать, дабы впредь не попадать в подобные ситуации?

— Ну, я не думаю, что следует идти на какие-либо революционные изменения в политике. Случившееся — всего лишь мелкое досадное недоразумение. Если улучшить взаимодействие разведывательной службы и нашего Аналитического центра, то впредь, надеюсь, не произойдет никаких непредвиденных ситуаций, — сходу откликнулся канцлер.

Неужели Род все-таки прав, и человек не в силах изменить естественный ход событий, подумал Олмир и спросил:

— То есть вы рекомендуете оставить все как есть, ничего не предпринимать?

— Ну, необходимо извлечь полезные уроки. Следует упорнее гнуть свою линию, настойчивее добиваться поставленных целей. Проблемы, высвеченные на Совете, можно использовать как удачный повод для получения дополнительной доли в наследстве Дома Дракона.

— Какого еще наследства?! Зоино герцогство сохранено!

— Ну, это всего лишь вопрос времени.

— Вы хотите сказать, что по-прежнему следует настаивать на ликвидации Дома Дракона?

— Конечно! Канон и наши интересы требуют, чтобы Луонское герцогство было расформировано. Ранее планировалось присоединить к королевскому домену только его прибрежные земли. Однако сейчас, я думаю, можно будет настаивать на получении более жирного куска. Кроме того, можно рассчитывать на приобретение в федеральное ведение всего космического хозяйства планеты, включая космодромы, расположенные на территории Луонского и Шойского герцогств. А всю акваторию Беззаботных островов превратить в общепланетную зону отдыха, управляемую непосредственно из Мифополя. В результате этого сильно укрепится влияние королевской администрации…

— Ваша Светлость, — перебил канцлера Олмир, — опять вы ушли в частности. Я задавал вопрос об ином.

Краев стушевался, не зная что сказать.

Леон Октябрьский, королевский секретарь, и Борис Краев, королевский канцлер, удивительнейшим образом сочетали и схожие, и абсолютно разные черты.

И тот, и другой были неприлично малого роста — Олмир давно уже смотрел на них сверху вниз. Однако Октябрьский отличался, мягко говоря, упитанностью. Голова его, казалось, была намертво приклеена к налитым жиром плечам, и чтобы посмотреть в сторону, он вынужден был поворачиваться всем телом. Краев, наоборот, был болезненно худосочным и имел непропорционально длинную тонкую шею. Октябрьский носил неброские костюмы преимущественно серых оттенков, Краев же щеголял в роскошных нарядах, расшитых золотом и серебром, и навешивал на себя множество блестящих украшений и электронных устройств, с помощью которых он постоянно «держал руку на пульсе королевства» — принимал доклады служащих и давал распоряжения. Почти все эти устройства были сделаны по спецзаказам и обильно украшены драгоценностями.

Строение фраз и словарный запас у обоих были одинаковы — сказывалась единая школа. Но Краев славился искусством оратора, разве что чаще, чем надо бы, пускал визгливые нотки от избытка эмоций. Октябрьский же, где бы он ни находился и что бы ни делал, только невыразительно бубнил себе под нос. Эмоции просыпались в нем тогда, когда он сетовал на свои тяготы и невзгоды.

Оба славились неисчерпаемой работоспособностью и все силы и умения направляли на служение королевскому Дому. Даже более того: как руководители многочисленной и влиятельной общественной организации «Монархический союз», они являлись видными сторонниками и проповедниками самой идеи королевской власти на Ремите.

Борис Краев числился канцлером. Казалось бы, он должен был заведовать канцелярией, заниматься бумаготворческой работой. В действительности же документы подготавливались под наблюдением Октябрьского. А Краев занимался политикой, то есть почти круглосуточно вел какие-то совещания и переговоры, а в промежутках погонял аналитиков, разрабатывая многоходовые комбинации и хитроумные интриги. Кроме того, он устанавливал и контролировал весь уклад жизни королевского Дома.

Одним словом, исчезни в один прекрасный миг канцлер с секретарем, подумал Олмир, и все вокруг развалится. Несомненно, они были ключевыми винтиками сложной государственной машины. К сожалению, только винтиками.

— Вы заметили, как Благов передергивал цифры? — спросил Октябрьский, заполняя паузу. — Я прикинул: против ликвидации Луонского герцогства высказалось всего-то миллионов пять граждан.

— Возможно, около семи миллионов, — поправил Олмир.

— Все равно ничтожное количество жителей королевства, — продолжил Октябрьский. — Однако Благов преподнес итоги своего опроса так, будто его поддержало большинство населения планеты. До чего же неэтичное поведение!

— У луонцев всегда главное — внешний блеск, а суть второстепенна. Ради красного словца не пожалеют и отца, — прокомментировал канцлер.

— Да к чему вы об этом здесь говорите? — не выдержал Олмир. — Пусть даже не пять миллионов граждан, а, скажем, всего двадцать тысяч… да будь, только тысяча категорически возражает против ликвидации герцогства. Неужели вы скинете их со счетов?

— А некоторые из них в знак протеста уже пригрозили отказаться от гражданства, — по привычке поддакнул королю Октябрьский.

— Что говорит о серьезности их намерений, — в тон ему продолжил Олмир, помолчал, а затем добавил: — Я жду от вас предложений, что предпринять в сложившихся условиях, а вы говорите либо о мелочах, либо вообще о чем-то постороннем, не имеющем прямого отношения к делу.

Олмир промолчал о своем впечатлении будто каждый из собравшихся говорит на своем языке, не понимая или не слыша собеседников.

— Граф Благов ведет довольно беспечный образ жизни. В одиночку посещает подозрительные заведения. До сих пор не обзавелся никакой охраной, — медленно проговорил Леон Октябрьский. — Может, организовать на него покушение? Наши чудо богатыри больше года не проводили ни одной спецоперации. Они могут вовсе потерять квалификацию…

— Антон Благов — довольно популярная личность, чемпион Ремиты по многоборью. Может подняться много шума, — как бы возражая сказал канцлер.

— Мы разработали чудесные легенды прикрытия. Любое следствие пойдет по ложному пути, и обвинять будут кого угодно, но не нас.

— Да бросьте, Леон. Всегда подозрение в первую очередь падает на того, кто получает какую-нибудь выгоду. А плюсы, которые получит мой Дом, видны невооруженным глазом. К тому ж нехорошо, по-моему, обращаться за помощью к наемным убийцам.

— Не надо звать никого из посторонних. Я предлагаю использовать своих, специально натренированных людей. Мы тратим огромные средства на содержание и обучение подразделений спецназа, но уже давно не пускали их в дело.

— Правильно делали.

— Почему?

— Да потому, что нет никакого толку от физического устранения политических противников. Вот представьте себе, что Благов будет убит. Что изменится? Вместо него появится другой человек, возможно — еще более неудобный для нас, проводящий более жесткую политику. Что тогда?

— Преемника тоже можно приструнить. В конце концов — запугать.

— Экий ты кровожадный, однако, — сказал канцлер. — Убивать не обязательно. Но в одном ты, конечно, прав: Благов должен уйти из большой политики.

— Нет!

— Как Вам будет угодно, Ваше Величество!

Служители не смогли предугадать действия сподвижников Благова потому, подумал Олмир, что ни к кому из них в голову просто не могла прийти крамольная мысль, будто бы кто-то начнет противоречить Канону, сопротивляться казалось бы давно принятому решению ликвидировать Дом Дракона. Вот она, правильная оценка ситуации!

— Проблема не в Благове, — сказал он, — а в том, что ощутимое количество жителей королевства отказывается слепо следовать Канону. Не желают они, например, лишаться своего герцогства — и все тут. И никакие уложения им не указ. Некоторые из них даже готовы сложить с себя гражданские обязанности, если верховная власть не прислушается к их мнению. Раньше, видимо, не было таких людей. А сейчас они появились, и это объективная реальность. Неужели вы не обратили внимания на это обстоятельство?

Канцлер с секретарем озадаченно переглянулись. Ламарк сидел, упершись взором в стол. Олмир помолчал, вспомнил слова Анны Михайловны насчет требований Канона в отношении Юлианны и добавил:

— Надо признать, что наше общество изменилось, и выработать стратегию действий применительно к новым условиям. Подстроиться под новые реалии. Мы не можем перешагнуть через мнение определенной части наших граждан и продолжать настаивать просто на стирании Луонского герцогства с географической карты. Необходимо предложить что-то еще. Но что? — вот в чем первый, частный вопрос. Как провести назревшие реформы? — второй, более важный вопрос. Я ждал от вас ответа на них, а получил… непонятно что.

До последнего времени только Кокроша высказывал дельные мысли и неординарные суждения, подумал Олмир. С кем сейчас посоветоваться? Борис Краев утонул в мелких политических дрязгах и, вероятно, не в силах охватить общую картину, воспарить над суетой. Леон Октябрьский по уши завяз в бумагах. Не советчики они, не соратники, а технические исполнители. Все равно что отвертка в руке — способны делать только то, что им указывают.

На Олмира вновь накатило ощущение беспросветного одиночества. Не меньше, чем судьба королевства, его сейчас волновало будущее их с Зоей отношений. Но совершенно не с кем обсудить ее вызывающее поведение. Не с Краевым же, не с Октябрьским и, тем более, с чужим пока Ламарком делиться переживаниями! А Ван, наверное, опять умчался заниматься своей яхтой.

— Даже не представляю, что сказать, Ваше Величество, — пробормотал канцлер. — Надо подумать… поставить задачу аналитикам. Может, они что-нибудь и придумают…

Год назад, вырвавшись из тесной клетки школы-интерната, наглухо изолированной от остального мира, Олмир свежим взглядом увидел необходимость общественного переустройства.

Основатели человеческой колонии на Ремите создали государство, которое всемерно содействовало появлению людей с максимально высоким Совершенством. Такие люди появились. Вроде бы поставленная цель достигнута, и надо подумать, куда идти дальше, что-то изменить в обществе. Но все предложения перемен грубо пресекались. Олмир пробовал робко заикнуться о реформах, но его тут же одергивали: «рано, надо подождать», «общество не готово», «Служители против», «король не может подвергать сомнению Канон» и так далее. Вот и летели день за днем.

Но не обманешь здравый смысл. Он как росток рано или поздно, но вырвется на свободу, пробьет себе дорогу к солнцу. Сейчас, оказывается, уже многих людей не устраивают прежние порядки. Настала, значит, пора перемен? Как бы не так! Как всегда, власть исполняющие не чувствуют нового, не знают что предпринять.

В очередной раз кольнула Олмира неприятная мысль: может, все-таки прав Род, и в этом мире от желаний человека ничего не зависит? То не хватает воли, то — знаний и умений. Даже он, король, не в силах настоять на своем.

— А вы почему молчите? — спросил он у Ламарка.

Исполняющий обязанности начальника Службы безопасности ровным голосом произнес:

— Не смею докучать Вам своими советами.

— Видите ли, Ваше Величество, — пояснил канцлер, — граф Ламарк пока не имеет статуса королевского советника.

Олмир покраснел. Как он мог забыть об этом!

На Ремите правом советовать королю обладали лишь официально назначенные для этого люди. Вероятно, такой порядок был не лишен оснований.

Дать грамотный и нужный совет — высокое искусство и большая ответственность. Как правило, лучше держать рекомендации при себе, затыкать бурлящий фонтан пожеланий. Мамаша с папашей привыкают одергивать и направлять своего дитятку: стой, иди, не хнычь, спи, ешь и прочее. Вырастая, ребенок перестает нуждаться в повседневной опеке. Но далеко не каждый родитель способен изменить стереотип поведения и продолжает сыпать указаниями направо и налево. А если один взрослый человек говорит другому «я советую», то зачастую его слова должно понимать следующим образом: «ты, дурак, ничего не понимаешь, поэтому слушай сюда и запоминай, что говорят умные люди». В отношении короля это, конечно, выглядело бы крайне вызывающе. Право советовать ему надлежало заслужить и получить на то специальное разрешение лично государя.

— Граф Степан Ламарк, я назначаю вас своим советником, — сказал Олмир, вставая.

Канцлер с секретарем подскочили, как ужаленные, — сидеть в присутствии стоящего короля среди придворных считалось верхом неприличия — и отвесили небольшой поклон в знак признания власти сюзерена.

— Благодарю, Ваше Величество, за доверие. Я принимаю назначение, — сказал Ламарк, также вставая, — однако, к сожалению, ничего пока не могу сказать по существу обсуждаемых вопросов.

— Лео, не забудь подготовить соответствующий указ, — напомнил канцлер Октябрьскому.

Еще не известно, будет ли от Ламарка какой-либо толк, подумал Олмир. Как не вовремя улетел Кокроша! Кто еще из хороших знакомых обладает острым умом и способен на нетривиальные поступки? С кем можно поговорить, посоветоваться? Прокрутив в голове множество лиц, Олмир остановился на спорной кандидатуре.

— Подготовьте также указ о назначении Главным королевским советником графа Жана Мерсье, — сказал он секретарю.

— Он же из Служителей! — взвился канцлер. — И никогда ни он, ни кто-либо из его предков не был на службе Дома Медведя.

— Ну и что? Он надежный и очень умный человек, а его сын — мой друг.

— Но по штатному расписанию должность Главного советника одна, и ее занимает Кокроша.

— Наставник сейчас в отъезде, а мне и поговорить-то не с кем. Вы, например, сейчас не предложили ничего конструктивного.

— Хорошо, — согласился канцлер. Его мозги были устроены таким образом, что он всегда быстро и безоговорочно принимал мнение короля. Вот только детали ему приходилось уточнять: — Вы желаете снять с Кокроши обязанности Главного советника?

— Нет, не желаю… пока…

— Значит, изменим штатное расписание, введем вторую должность Главного советника. Лео, подготовь и этот указ.

— Мы, помнится, собирались вносить еще какие-то изменения в штаты…

— Включи все в один указ. Но предварительно покажи проект мне. А графа Жана Мерсье пригласи ко мне на аудиенцию.

— Я сам позвоню ему и предложу стать моим советником, — сказал Олмир.

— Ни в коем случае! Вначале с ним должен поговорить я! — вскочил с места канцлер и пустился в нудные объяснения. Олмир слышал их много раз и, можно сказать, выучил наизусть.

Человек — сложное и непредсказуемое существо. У Жана Мерсье может оказаться какая-нибудь причина, препятствующая исполнению обязанностей Главного королевского советника. И что тогда? Король делает предложение и получает отказ? Такое разве что в кошмарном сне почудится.

Кто-нибудь задумывался над вопросом, почему так нелегко воспитать в себе естественное и необходимое умение вовремя и к месту сказать твердое «нет»? Почему возразить всегда труднее, чем согласиться? Кто задумывался, тот знает: потому, что для любого человека немного оскорбительно получить отказ даже на самую незначительную просьбу.

А то, что можно обычному человеку, для Их Величества часто совершенно недопустимо. Сначала вежливый отрицательный ответ, затем еще какая-нибудь невнимательность к королевской персоне, а там, того и гляди, зашатаются сами устои государственности. Нет, король имеет право лично делать только те предложения, от которых невозможно отказаться.

— Я все понял, — устало произнес Олмир, прерывая Краева, — поступайте как считаете нужным, разводите свою бюрократию дальше. Да сядьте, пожалуйста.

— Это не бюрократия, а единственно правильный порядок ведения дел! — упорствовал канцлер, усаживаясь поудобнее. Все, что касалось планирования мероприятий с участием главы королевского Дома, он считал своей епархией и до последнего вздоха отстаивал свою точку зрения (конечно, если не слышал от короля противоположного мнения).

Махнув ему рукой в знак согласия, Олмир обратился к Ламарку:

— Нашли, кто убил Рагозу?

Канцлер с секретарем напряглись, обратившись в слух.

— На данный момент у нас остался единственный… подозреваемый. Сейчас завершается работа по сбору… косвенных доказательств его вины.

— Почему косвенных? — поинтересовался Октябрьский.

— Потому что свидетелей совершения преступления нет. Отсутствуют и прямые технические доказательства — теле- и аудиозаписи.

— Вы можете назвать имя?

— Могу, но… пока мне не хочется это делать.

— Все-таки назовите, — настаивал секретарь.

Олмир вдруг ясно осознал, что за имя не решается произнести Ламарк, и поспешно сказал:

— Не надо имен. Я подожду, пока вы не подберете убедительные доказательства. Так… я просил проверить сообщение Вари Мирковой насчет устройства Храма.

— Работа началась. Первые результаты будут через день-другой.

— Рагоза, кстати, давно обещал мне развернутую сводку по родиниловской школе прорицателей. Где она?

— Вероятно, она также находилась среди похищенных бумаг. Я могу устно доложить эти сведения, — сказал Ламарк, неотрывно глядя на секретаря. Тот зябко поежился.

— Рассказывайте, — распорядился Олмир. Обратил внимание на предостерегающий кашель канцлера и спросил: — Ваша Светлость, вы что-то хотите сообщить?

— Да, Ваше Величество. Видите ли, к секретным сведениям в полном объеме в Вашем Доме допущены только Вы и я, Ваш покорный слуга. Граф Леон Октябрьский имеет право знакомиться со всеми материалами, кроме проходящих по линии разведывательной службы.

— Понятно.

Многие знания порождают многие печали, говорили в древности. Стараниями Кокроши и Шерлока, начальника Тайной службы, Олмир прочно усвоил, что не зря устанавливаются всевозможные препоны на пути конфиденциальной информации. И дело здесь не только в недоверии к кому бы то ни было. Даже если ты имеешь право знать что-то секретное, далеко не всегда полезно этим правом пользоваться. Скажем, король мог потешить свое любопытство и узнать истинные имена всех тайных агентов и королевских осведомителей. А что дальше? Всегда и везде контролировать себя, следить за каждым словом, дабы ненароком не проговориться кому не следует?

Леон Октябрьский встал, намереваясь выйти, но канцлер остановил его.

— Ваше Величество, — попросил он, — отложите, пожалуйста, беседу с Ламарком. Приближается час обеда, и Вам необходимо как следует подготовиться к предстоящему трудному разговору. Уникальный случай: на завтрашние торжества в Мифополь прибыло большинство старейшин пионерских поселков Южного полушария, и нам удалось одновременно пригласить их всех во дворец. Речь пойдет о сохранении сельвы.

Олмир невольно простонал про себя. Формы жизни, принесенные сюда человеком, безудержно размножались, завоевывая новые и новые жизненные пространства. Все бы ничего, но «сельва», лес, изначально существовавший на планете, благотворно влиял на климат. Благодаря ему на Ремите не наблюдались быстрые колебания температуры и сильные ветры, высокая влажность или неприятная сухость. Летом не было обессиливающей жары, а зимой суровых холодов. Для поддержания комфортных условий проживания экологи стремились сохранить как можно больше площадей, занятых сельвой. А жители первопроходческих поселков, практически затерянных на необъятных просторах заповедных материков, порой неоправданно далеко заходили в покорении «дикой», чуждой человеку природы. Убеждать их проявлять сдержанность было неимоверно сложно.

— Ладно, — сказал Олмир, — давайте сейчас займемся экологией. Но сразу после обеда я жду обещанной разведсводки.

— Как Вам будет угодно, Ваше Величество, — ответил Ламарк, вставая.

— Еще один маленький вопросик, — сказал канцлер, также вставая, — срочной аудиенции с Вами весьма… э… настойчиво… э… добивается Первая фрейлина.

— Ох, опять она начнет говорить о своих планах, да меня укорять. Я ведь не выполнил данное ей обещание… — вырвалось у Олмира.

Канцлер раздумывал не более мгновения.

— Скажу честно: несколько раз она чуть было не ворвалась к нам сюда. Бурную энергию Варвары Мирковой необходимо направить в сторону. С этой целью я вновь подниму вопрос о прохождении ею типовых тестов, обязательных в Содружестве для занятия ответственных общественных должностей. Думаю, что начав подготовку к ним, она перестанет докучать Вашему Величеству.

У сильного всегда найдется возможность поиздеваться над слабым, подумал Олмир и сказал, приглушая совестливые нотки:

— Хорошо. Так и сделайте.

Шамон

Дворец гудел, как растревоженный улей. Царедворцы любили устраивать суету.

Как только донельзя уставший молодой король вышел из обеденного зала вслед за последними гостями, ему наперерез бросился взлохмаченный Леон.

— Ваше Величество, — закричал он, — аудиенции с Вами почти час ожидает Шамон!

Не зря всюду в Содружестве существовал возрастной ценз для занятия важных общественных должностей. Чтобы руководить другими, вначале надо научиться управлять собственными эмоциями. А это умение приходит, как правило, лишь по прошествии многих лет. Взрослый человек, вздохнув, тотчас отправился бы, как баран на заклание, исполнять свой долг. Но Олмиром владело одно желание: передохнуть хотя бы полчасика, собраться с мыслями. И вот на тебе, внутренне вспыхнул он, вместо заслуженного отдыха придется разговаривать с этим проповедником? Почему он, король, всегда кому-то что-то должен и никогда не может делать то, что самому хочется? Что за идиотская жизнь! Словно тянет и тянет его некто невидимый за веревочку, не позволяя даже оглянуться по сторонам. Прав Род — какая уж тут свобода!? — простонал он про себя и сказал:

— Ну и что? Подождет еще.

Королевский секретарь был шокирован.

— Их Святейшество не может ждать. Нельзя обходиться с ним столь невежливо.

— Почему? Он ведь мог предварительно уточнить час приема. Сам виноват, что пришел не вовремя. Вот и пусть ждет, а я хочу договорить с Ламарком.

— Ваше Величество, это совершенно недопустимо! Необходимо немедленно принять Их Святейшество!

— Но почему он не позвонил, не согласовал время визита?

— Такие люди, как он, не… не могут звонить.

— А я не могу менять на ходу свои планы и подстраиваться под кого-то!

Именно в этот момент у Олмира возникло яркое понимание того, что подарка, обещанного Месенном на тринадцатилетие, придется ждать очень и очень долго. Ой как нескоро можно будет снять с себя королевские тяготы. И впервые, наверное, у него мелькнула шальная мысль убежать куда глаза глядят, предоставить самому себе этот огромный муравейник, именуемый дворцом.

— Но Вы же Сами изволили пригласить его на аудиенцию.

— Ну и что? Я же не указал, когда следует прийти.

— Ваше Величество, — пришел на помощь секретарю Краев, — Шамона необходимо немедленно принять. И умоляю Вас отнестись к нему с предельной почтительностью. Это великий человек, духовный лидер многих миллиардов людей. Все Содружество преклоняется перед ним. Ремите крайне важно пользоваться его благосклонностью.

Канцлер умолчал о своих подозрениях. Он резонно полагал, что Шамон специально подобрал момент своего прихода во дворец из того расчета, чтобы у Олмира не осталось времени подготовиться к разговору, изучив «объективку» на него. Так назывались характеристики, специально разрабатывающиеся на всех, кто удостаивался чести разговаривать с королем, чтобы облегчить Олмиру ведение беседы.

— Хорошо, — сдался Олмир, — ведите его в парадный кабинет.

— Он уже там, — бессильно констатировал Леон. — Граф Ламарк завлекает его беседой.

Настала очередь секретарю умолчать о том, что исполняющий обязанности начальника Службы безопасности просто-напросто лично лег на амбразуру. Нежелательно было оставлять Шамона одного в королевском кабинете, чтобы не переживать потом, оставил Их Святейшество или нет какое-нибудь подслушивающее, подсматривающее или иное нежелательное устройство. От человека, тесно связанного с КЗЧ, можно всего ожидать.

Канцлер же не забивал себе голову подобными мелочами. Ламарк как-нибудь справится со своими задачами. Беспокойство доставляло Краеву другое обстоятельство: что придумать, как сделать так, чтобы Шамон стоя поприветствовал бы короля?

При общении с особами такого ранга, как Их Святейшество, важна каждая мелочь. Если Шамон останется сидеть при появлении Олмира, это может получить нежелательный резонанс. Кое-кто в Содружестве может воспринять такое его поведение как знак того, что Ремиту следует относить к третьеразрядным планеткам, не имеющим никакого политического веса.

Что делать? Может, забежать в кабинет впереди короля и каким-нибудь образом добиться, чтобы Шамон хотя бы приподнялся с кресла? Например, подозвать его к окну… От спутанных мыслей кружилась голова, и Краев чуть не упал около дверей.

Переживания его оказались напрасными. Шамон поднялся при виде вошедшего Олмира, сопровождаемого канцлером и секретарем, и после обязательных приветствий сказал:

— Ваше Величество, я получил Ваше приглашение и выкроил время для встречи. Но мне хотелось бы поговорить с Вами один на один. Не стоит, я думаю, доводить подробности нашего разговора до широкой общественности.

Канцлер чуть было не подпрыгнул от восторга. Как все удачно складывается! В светской хронике, естественно, пройдет сообщение о встрече короля с Шамоном. Весь разговор будет записываться — это обязательная процедура, в официальной обстановке фиксируется каждый вдох короля. Однако запись окажется доступной очень ограниченному кругу лиц. До чего же будут заинтригованы другие Большие Дома! Сколько усилий потратят они, чтобы разузнать, о чем шел разговор! Как повысится среди них авторитет королевской администрации! Да и рядовые поклонники Шамона с большим почтением начнут относиться к королевскому Дому: как-никак, у него появились общие тайны с их духовным наставником.

— Хорошо, — согласился Олмир, — пусть наша беседа будет конфиденциальной.

Канцлер с секретарем, счастливые, приготовились выйти. Ламарк задержался.

— Ваше Святейшество, — нерешительно сказал он, — мне, право, неловко просить Вас об одном маленьком… одолжении, не подумайте, что я в чем-либо Вас… подозреваю, но… пожалуйста, снимите Ваш перстень. Мне кажется, он может помешать Вашей беседе с королем.

Олмир заметил у Шамона массивный перстень с ярко-красным камнем. Чего опасается Ламарк? А, понятно: полагает, что с помощью этого камня Шамон сможет загипнотизировать своего собеседника. Пустые опасения. Благодаря стараниям сначала Кокроши, а потом Дикого Мага стало невозможным манипулировать психикой ни его, ни других учеников королевского лицея.

Ламарка, однако, нельзя упрекнуть в недостатке смелости. Высказывая свои опасения, он, с одной стороны, не побоялся вызвать недовольство Олмира: слишком плотная опека не только назойлива, но и подвергает сомнению личные качества короля. С другой стороны, даже косвенный намек на возможность использования недозволенных приемов оскорбителен и мог вызвать бурное негодование Их Святейшества.

Но Шамон не хотел скандала и, обескуражено осмотрев свои руки, в знак удивления пожал плечами. А Олмир, сделав успокаивающий жест, произнес:

— Садитесь, Ваше Святейшество, — и сам уселся на свое место. Тут же ожили многочисленные канцелярские приборы и прочие хитрые приспособления, обеспечивающие высокую отдачу королевского труда. Компьютер выдал ряд сигналов, среди которых затерялся условный знак Тайной службы о готовности какого-то важного доклада. Как не вовремя появился этот проповедник, подумал Олмир. Сразу после разговора с ним надо не забыть пройти в малый кабинет, прочитать сообщение Шерлока. А пока посидим, посмотрим. Пусть Шамон первым начнет говорить.

За прошедший год Олмир, следуя советам своих помощников, на отлично усвоил сложную науку ведения переговоров. Один из наиболее хитрых приемов завоевания преимущества строился на выдерживании строго отмеренных пауз. Пусть собеседник говорит как можно больше. Рано или поздно ему перестанет хватать слов, и он начнет путать нить разговора. А там, того и гляди, рассеется мыслью по древу, опустится до несущественных мелочей, перетасует желания и опасения, из высокомерного требователя превратится в ничтожного просителя. Вот Олмир и разглядывал Шамона, предоставляя тому инициативу.

Чем-то неуловимым — холеностью ли округлого лица без малейшего намека на растительность, короткой ли стрижкой, припухлостью губ — Их Святейшество напоминал Лоркаса. Наряд его, полностью скрадывая очертания тела, походил на тогу Рода. Сидеть или, скажем, стоять в такой одежде еще можно. Но вот совершать какую-нибудь физическую работу представлялось неудобным.

— Ваше Величество, я буду откровенен, — сказал Шамон, когда молчать далее стало неприлично. — По логике вещей наша встреча должна был состояться много раньше. Но вначале я сбрасывал пережитые годы на Фее, затем мне помешали повседневные заботы… в общем, я весьма благодарен Вам за вызов на разговор.

— Слушаю вас.

— Я приглашаю Вас в родиниловскую обитель чтобы получить предсказание будущего. В библейские времена, кстати, люди полагали, что одним из главных отличий человека от неразумных существ является возможность спросить у богов, какими будут последствия принимаемых ими решений. Все важные жизненные шаги совершали в соответствии с рекомендациями прорицателей, оракулов и прочих гадателей. Искусство предсказаний оттачивалось тысячелетиями. Поверьте мне на слово, что Род с Нилом действительно умеют приподнимать покровы с надвигающихся событий.

Опять предсказания! Род приглашал к себе, потом Кокроша советовал, сейчас вот Шамон про то же вещает. Надоело! Неправда все это!

— Многовековой успешный опыт предсказаний, между прочим, позволяет утверждать, что наше будущее предопределено. Создатель не ограничился единичным актом творения. Он, очевидно, написал весь сценарий дальнейшего существования мира, каждой его частице отвел строго определенную роль. Таким образом, все мы словно актеры на некоей сцене. «Весь мир — театр», сказано в древности. Имеем ли мы свободу действий? Да, в определенных пределах — куда и как встать, какой жест сделать, что сказать громче, а что — тише, и так далее. Но не более того. Сюжет и все нюансы разыгрывающейся на наших глазах постановки от нас не зависят. И большое счастье, если наша реплика попадет в унисон общему действию. Наше горе, если мы всю жизнь просуществуем где-то на задворках сцены. Останемся сторонним наблюдателем происходящих событий. Или просто лишней декорацией, не выстрелившим ружьем.

— Хорошо, я подумаю над вашими словами. У вас есть, что еще сказать?

Их Святейшество недовольно поджал губы.

— Как вам должно быть известно, я не только функционер родиниловской школы прорицателей, но и общественный надзиратель за Комитетом Защиты Человечества. Специальным декретом Галактического Совета я наделен чрезвычайными полномочиями и несу персональную ответственность за выбор средств и методов деятельности КЗЧ по обеспечению общественной безопасности в масштабах всего Содружества.

Шамон говорил тихо и медленно, и каждое его слово, обстоятельно обдуманное, падало, как многопудовая гиря.

— Продолжайте, пожалуйста.

— От лица КЗЧ я предлагаю вам союз.

Олмир не ожидал подобного предложения. Чего на самом деле добивается Шамон?

— Кому это — «вам»? Лично мне или всей Ремите?

— Не понял вопроса. Мальчик Олмир просто не может быть союзником Комитета, это смешно. Иное дело — король Олмир, за плечами которого отлаженный государственный механизм и послушное ему население целой планеты.

Даже косвенный намек на то, что какое-либо королевское высказывание может быть смешным, считалось грубым нарушением этикета. Олмир, однако, решил не поднимать пока эту тему. Только покачал головой, давая понять, что удручен допущенной собеседником бестактностью, и с подчеркнуто олимпийским спокойствием сказал:

— А я не понял, что именно вы подразумеваете под словом «союз».

— Взаимопомощь. Вы помогаете КЗЧ, он способствует — в пределах разумного, конечно, — укреплению королевской власти и реализации ваших планов.

— Чем конкретно мы можем быть полезны такой могущественной организации, как КЗЧ? — спросил Олмир после очередной длительной паузы.

— По существу только одним — делиться с нами всей информацией, касающейся меритцев.

Олмир молчал, заставляя Шамона продолжать.

— Мы знаем, что они проявляют крайнюю заинтересованность в налаживании с Ремитой самых тесных отношений, но не понимаем, почему. Надеюсь, что вы поможете раскрыть эту загадку.

— Мне представляется… неприличным сообщать кому-то третьему дипломатическую информацию. Это противоречит элементарной этике. Вот, например, должен ли буду я рассказать вам содержание своего разговора с магом Месенном, состоявшимся в этом кабинете где-то год назад?

— Не скрою, нам крайне желательно получить полный отчет о той встрече.

Неужели КЗЧ ничего не знает о их совместных планах с Месенном? — подумал Олмир. Неужели не знает, что маг чуть ли не каждый месяц бывает в малом кабинете? Правда, в личных покоях короля отсутствует аппаратура, ведущая летопись его жизни, и придворные — даже Шерлок! — пребывают в неведении о завязавшейся дружбе между ним и Месенном. Вроде бы не лукавит Шамон… Хоть какая-то польза от этого разговора, заключил Олмир и разыграл возмущение:

— Но я не ваш платный агент! Я король!

— Несомненно, Ваше Величество, Вы — король. Все, что вы сочтете возможным сообщить, будет продиктовано исключительно вашей доброй волей. Когда же мы будем осчастливлены возможностью оказать вам какую-нибудь помощь, то, естественно, также будем действовать из бескорыстных соображений. КЗЧ — не частное платное бюро добрых услуг.

Так, обменялись общими лицемерными фразами. Деловые партнеры ведут себя иначе: у них каждое предложение конкретно и однозначно. Строгое разграничение сфер ответственности, прав и обязанностей сторон, четко оговоренные процедуры взаимных проверок. В связи с этим можно предположить, что Шамон либо ограничится пустыми заверениями о взаимоуважении, которые никого ни к чему не будут обязывать, либо будет добиваться полного контроля политики королевства в отношении меритцев.

— Итак, вы предлагаете информировать вас о развитии наших дружественных связей с Меритой, — констатировал Олмир. — Полнота и оперативность наших сообщений будет определяться нами самостоятельно. Я правильно вас понял?

— Не совсем. Я подразумевал, что вы будете сообщать нам абсолютно все и в максимально короткие сроки. А также точно следовать нашим инструкциям при планировании новых контактов с меритцами.

Олмир просто чудом не вскочил. В последний миг его удержало в кресле мелькнувшая на самой периферии сознания мысль о том, что Шамон специально добивается от него бурной негодующей реакции.

— Вы отдаете себе отчет в том, что несмотря на конфиденциальный характер нашего разговора, он надлежащим образом протоколируется?

— Да, Ваше Величество. Возможно, в стремлении снять все точки над «и», сказать о самом главном без прикрас, я выгляжу невежливым. Приношу свои искренние извинения. Поверьте, что я ни в коей мере не хотел задеть Ваше достоинство.

— Я не принимаю ваших извинений! Однако желаю продолжить беседу. Мой следующий вопрос: какие еще услуги, кроме названных выше, вы ждете от нас?

— Ну разве что оказание нам содействия в проведении кое-каких обследований носителей высокого, как вы называете, Совершенства.

— Для этого вам совершенно не обязательно вступать с нами в союз. Изучайте людей с данной генетической особенностью на других планетах Содружества.

— Вне Ремиты практически нет ни одного человека с высоким Совершенством. Это уникальная генетическая аномалия. По мнению ученых, даже если целенаправленно добиваться соответствующей мутации у среднестатистического гражданина Содружества, появление носителя высокого Совершенства возможно с вероятностью не более одна миллиардная. Так что Ремита незаменима в этом плане.

— Вы, я полагаю, знаете, что у нас существует специальная генеалогическая служба, действует Институт генетики? Допуск к результатам научных разработок у нас совершенно такой же, как и всюду в Содружестве. Почему бы вам не поработать с нашими специалистами?

— Эта работа нами ведется. Мы уже давно досконально изучили генетические паспорта всех жителей Ремиты. Кроме того — признаюсь по секрету — мы разрабатываем полную психоаналитическую характеристику всех посетителей Храма. Род с Нилом любезно разрешили нам разместить у себя специальное оборудование. Я же в благодарность называю себя их учеником.

А ларчик-то, оказывается, просто открывается! Шамон зазывает всех подряд в родиниловскую обитель для того, чтобы тайно исследовать их. Но… Варя там еще что-то подметила.

— Так что вам еще надо?!

— Не знаю. Может быть, узнать о тех навыках, которые прививает учащимся королевского лицея этот ваш новый учитель, Дикий Маг. Я слышал, что Варвара Миркова вроде бы применила какие-то специфические приемы при посещении родиниловской обители. Я бы хотел знать, что именно она сделала.

Ага, забеспокоился! Интересно, каковы его истинные намерения, подумал Олмир и решил держать длинную паузу, безучастно глядя куда-нибудь поверх собеседника.

Шамон попытался разрядить гнетущую тишину многословным отступлением:

— Кстати, в свое время мы тщательно исследовали генетические особенности Дикого Мага. Он несколько лет проработал в Институте психодинамики на Центальной-3. Там выяснили, что он от природы обладает выдающимися психодинамическими возможностями: телекинезом и телепатией, предвидением и экстрасенсорикой. Может легко «читать» любые, даже очень слабые электромагнитные поля и управлять ими. Как ведущий сотрудник института, он лично участвовал во многих научных проектах. Особенно больших успехов добился в чтении мыслей. Неожиданно для своих коллег он ушел из института, и внутренний механизм, первопричина его талантов так и остались непонятыми. А потом он выпал из нашего поля зрения, так как при первой же возможности меритцы прибрали его к рукам.

— За что вы недолюбливаете меритцев?

— Неточный вопрос. Для нас Мерита со своими магами является прежде всего объектом исследований. Чувства здесь ни при чем.

Так как Олмир молчал, Шамону пришлось продолжать:

— Но в чем-то Вы, Ваше Величество, правы. Лично я, например, считаю, что меритцы представляют источник смертельной опасности для человечества, ибо несут Разделение.

— Объясните.

— Для любого, обладающего зачатками религиозной культуры, смысл сказанного мною кристально ясен. С седой древности все пророки без устали повторяли предостережение, красной строкой проходящее через священные тексты: разделившись, человек погибнет.

— Продолжайте.

— Великая истина состоит в том, что нет абсолютно одинаковых людей. У каждого свои преимущества и недостатки, возможности и ограничения. Но всеми этими различиями при определенных усилиях представляется возможным пренебречь, превратить в несущественные. Вспомните крылатое выражение «перед Богом все равны». Так было, пока Мерита не разрушила этот порядок вещей. Разница между обычным человеком и меритским магом, насколько нам известно, неуничтожима. Маг — качественно иное существо, не имеющее почти ничего человеческого, кроме внешнего телесного облика.

После небольшой паузы Шамон продолжил:

— В научно-технических областях знаний Мерита на тысячелетия опередила остальное человечество, все иные известные нам расы разумных. Ах, если бы только этим ограничивалось их превосходство! По-настоящему страшно иное. Мы не можем представить себе даже механизм действия многих меритских приборов и приспособлений. Более того, их существование часто противоречит современным знаниям об устройстве мира. Самый вопиющий случай — их так называемые «метки». На одного они «вешают» Метку Неуязвимости — и пули пролетают мимо него, ножи ломаются, взрыватели не срабатывают, огонь гаснет, яд нейтрализуется. На другого они налепляют Метку Удачи — и ему везде и всегда начинает сказочно, необъяснимо везти. Мистика какая-то! Чертовщина!

Олмир улыбнулся про себя: он-то знал, каким образом меритские маги создают невозможные вещи. Но Их Святейшество пусть остается в неведении. И о самих меритских технологиях, и о том, что и о чем знают учащиеся королевского лицея.

— Хорошо, — сказал он, — я обдумаю ваши слова и через некоторое время сообщу свое решение. На этом наш разговор закончен, или вы хотите еще что-то сказать?

Шамон пристально смотрел прямо в глаза. Олмир выдержал его взгляд.

— Да, я хочу сказать следующее, — порывшись в карманах, Шамон извлек горсть серого порошка и высыпал его на стол перед собой. — Как Вы думаете, Ваше Величество, что это?

— Мусор какой-то. Мелкий песок.

— Это Мировая пыль. Самая ненужная и ничтожная вещь на свете, вредная разве что своей назойливостью. Наше мироздание самообусловлено, едино и дивно упорядочено. Смысл существования и великого, и малого в том, чтобы найти свою сопринадлежность, отдаться взаимослужению, выполнять возложенную на него функцию. Всякая мельчайшая материальная частичка, каждый человек, каждая планета и галактика должны найти свое предназначение. Лишнее, не нашедшее места в строгом порядке бытия, отбрасывается. Превращается в неустроенное множество. В элемент хаоса, в эту самую пыль. День и ночь я буду молиться, дабы вас не постигла сия незавидная участь. Чтобы Ремита не выпала из мирового устройства. Не распылила бы себя по пустякам.

— У вас все?

— Да, Ваше Величество, — смиренно произнес Шамон, вставая.

— Позже я сообщу вам свое решение, — сухо повторил Олмир.

— Вы можете не облекать его в слова, — предложил Шамон, рассеянно сметая свою пыль на пол. — Просто посетите родиниловскую обитель. Это и будет началом нашего сотрудничества.

— Спасибо за приглашение. Я подумаю, — сказал Олмир, довольно невежливо увлекая Шамона к выходу.

— Пусть поводырем Вам при этом будет не гордыня заблуждающегося разума, а чувство гармонии с окружающим дивным миром. Денно и нощно я буду молиться за вас…

Последние слова Шамон говорил стоя на пороге кабинета.

Далее Их Святейшество сопровождали к выходу из дворца Леон с Главным церемониймейстером. Краев с Ламарком застыли перед Олмиром.

— Ознакомьтесь пока с записью нашего разговора. Надо будет его обсудить, — сказал им Олмир. — Да распорядитесь, чтобы прибрали здесь. Шамон насыпал какую-то пыль. Я буду у себя, посмотрю последние новости.

Оказавшись в малом кабинете, он не утерпел и приоткрыл дверь, ведущую в соседнюю комнату. Заглянул. За прошедшее время там полностью обновили обстановку. Поменяли не только мебель, но и настенные гобелены, установили другие светильники. На том месте, где раньше было кресло, в котором убили Рагозу, стояли поминальные свечи, лежали цветы. Только эта деталь напоминала о разыгравшейся здесь трагедии. Но все равно Олмиру стало как-то не по себе, будто витал в помещении дух умерщвленного. Он плотнее закрыл дверь, щелкнул замком. Постоял, прислонившись к косяку.

Прошлого не изменишь. Его ждали неотложные дела.

Вначале он прочитал сообщение Шерлока. Начальник Тайной службы подтверждал правильность полученных Ламарком результатов расследования. Итак, надо готовиться к неприятным известиям. Олмир чувствовал, что знает имя убийцы, и это знание страшит. От недобрых предчувствий дрожали руки.

Чтобы отвлечься, он просмотрел подготовленную для него сводку новостей. Затем включил общий информационный канал. Ничего интересного. То, что преподносилось как сенсация — убийство Рагозы, ночные события в Луонском герцогстве, неожиданный оборот в ходе заседания Коронного Совета, возмутительное поведение Зои — все это казалось давно прошедшим, пережитым.

Мысли его вернулись к только что закончившемуся разговору. Опять предсказания будущего, намеки на то, что человек ничего не может сделать по своей воле… Нет, не прав Шамон, и все тут! И Род не прав! Каждый человек хозяин своей судьбы. Каждый свободен в своих поступках. А он, Олмир, призван вообще перевернуть весь мир!

Так, Шамон говорил, что не понимает принципа работы многих меритских изобретений. А ведь среди диковин, преподнесенных Месенном, встречаются по-настоящему удивительные вещицы. Одна из них — поисковая программа, которая вроде бы может упорядочивать текстовые файлы по любому произвольно заданному правилу. Потратив много часов жизни на изучение под руководством Лоркаса общей теории алгоритмов, Олмир твердо усвоил, что подобные артефакты не имеют права на существование.

Действительно, отдельные слова можно упорядочить, скажем, в алфавитном порядке по первой букве. Можно — по количеству букв или слогов, по частоте использования, еще как-нибудь. Но невозможно расположить их по полезности, уродливости или, например, по целесообразности.

То же самое с текстами. Из огромного количества сообщений давным-давно научились выделять те, которые содержали заданные словосочетания. Это называлось «поиск по ключевым словам». На основе каких-либо логических правил в частных случаях научили компьютер определять, о чем сообщения, и раскладывать их по рубрикам. Но никто и никогда даже не брался за разработку машинного способа поиска текста интересного, интригующего или, скажем, красивого.

Олмир задался вопросом, почему он до сих пор ни разу не попользовался этим подарком Месенна. Пришел к выводу, что, наверное, потому, что считал эту программу несуразностью и интуитивно сторонился. Значит, в чем-то Шамон прав? В пику ему надо обязательно с ней поработать!

Что выудить из общепланетного Информатория? Да хотя бы затребовать то, что… представляет для него как короля наибольшую угрозу. Хорошо придумано: совершенно непонятен алгоритм поиска. Получив команду, компьютер, однако, «завис» всего на пару минут и вновь вышел в режим диалога.

Подобранные Месенновской программой файлы касались дискуссии, разгоревшейся несколько дней назад в одном виртуальном клубе.

В компьютерных сетях всех планет Содружества существовало множество возможностей для неформального общения, и Ремита не была здесь исключением. Большинство ремитцев ежедневно выкраивало несколько минут или часов, чтобы пожить совершенно иной жизнью. Милая домохозяйка надевала личину ворчливого профессора каких-нибудь редких наук, плюшевый старичок изображал сопливого мальчишку, мечтательная девушка превращалась в отчаянного ловеласа — всех человеческих причуд и странностей не перечислишь. Преобразившись, они старательно играли придуманные роли, развлекались весьма неожиданными иной раз способами, коих изобретено было миллионы. А потом с новыми силами и впечатлениями возвращались в обыденность.

Конечно, в виртуальной реальности действовали иные правила поведения, эволюционировали своеобразные способы времяпровождения, организовывались свои игры и состязания. Тем не менее, самым распространенным занятием в ней было обсуждение реальных событий. Главным объектом пересудов, естественно, был молодой король.

Много неожиданного узнавал про себя Олмир в странствиях по ремитскому Информаторию. Поначалу он сильно стеснялся, переживал по малейшему поводу, пытался исправить подмеченные неточности и ошибки. А потом научился отстраняться, смотреть как бы со стороны, будто речь шла не о нем, а о каком-то другом, абстрактном Олмире, не имеющем с ним ничего общего.

Инициатором дискуссии, ход которой чем-то привлек внимание Месенновской программы, был некий Стас Миллер. Что за опасность таилась в его высказываниях, было непонятно, ибо отсутствовал даже малейший критический намек. Наоборот, было много сетований по поводу тяжелой королевской жизни.

Стас Миллер на все лады переживал, что у Олмира «украли» детство. В то время, когда молодой король ведет торжественные церемонии, председательствует в Коронном Совете, денно и нощно работает с документами и издает указы, все его сверстники просто живут. Дружат и ссорятся, учатся и беззаботно прожигают время. Возникают у них какие-нибудь проблемы — родители и старшие оказываются тут как тут, помогают, направляют, утешают. Олмиру же не к кому бежать за поддержкой, не у кого поплакаться в жилетку.

Множество подголосков поддакивало Стасу Миллеру: да-да, жаль нашего бедного короля. Тяжелую ношу взвалил он на свои детские плечи.

Несмотря на опеку взрослых, в двенадцать лет обычный человек становится самостоятельным и, как правило, получает максимум личной свободы. У него предельно мало каких-либо обязательств, и всюду он отвечает только за самого себя. Обидят — дает сдачи, от избытка сил сам задевает кого-нибудь. Именно в этом возрасте появляются настоящие друзья, которых оказывается возможным впустить далеко-далеко себе в душу. Всего этого Олмир напрочь лишен. У него нет абсолютно никаких преимуществ ранней юности.

Как точно подмечено, восклицали прочие собеседники, и приводили иные примеры ущербности королевского существования.

Любой косой взгляд в его сторону Олмир вынужден расценивать как покушение на честь и достоинство всего королевства. Никто не смеет в чем-либо ущемить его, и он постоянно опасается кого-нибудь обидеть нетактичным словом или жестом. Он персонифицирует государство, являясь бесправным узником жесткой клетки этикета. Все свои душевные переживания он вынужден оставлять при себе.

Придворные, конечно, всячески помогают молодому королю. Там, где обычный человек произносит «я прошу», от Олмира требуют сказать «я приказываю». Потому-то все его поведение разительно отличается от общепринятого. Среда и окружающие дают ему необычное воспитание.

Да-да, вторило Стасу Миллеру множество голосов, молодой король во всем отличается от обычного мальчика. Обстоятельства выковали его характер, превратили в настоящего повелителя.

Ремите исключительно повезло с королем. Олмир правит старательно и прозорливо, пытается учесть разнородные мнения и интересы. Все, кто удостаивался личного общения с ним, единодушно отмечают его необыкновенное обаяние, острейший ум и сообразительность, открытость новому и осмотрительность. Его природное превосходство признало множество людей. У него нет недостатков. Он успешно справляется со всеми эмоциями… если они у него есть. За все время пребывания на троне он не допустил ни одного промаха, ни одной ошибки, словно не человек, а какая-то божественная сверхмашина. Средоточие всех мыслимых идеалов. И откуда у него эта мудрость?

Да, Олмир постоянно спокоен и доброжелателен, какие бы проблемы и заботы не сваливались ему на голову. Все свои решения он принимает не в угоду сиюминутным эмоциям, а на основе рассудка, соглашались многочисленные собеседники Стаса Миллера.

Не безоглядные чувственные порывы, а холодный расчет и высочайший интеллект — главные отличительные черты молодого короля. Вся планета безоговорочно подчиняется ему. Он умеет навязывать свою волю. Сидит в огромном дворце, как паучок, и методично плетет паутину многоходовых комбинаций. И любой, попавший в его сети, обречен на повиновение.

Несомненно, подводил итоги Стас Миллер, нам очень повезло в том, что сейчас на ремитском троне находится такой король. Идеальный правитель. Безошибочная, лишенная эмоций машина. Бесчувственная и холодная, как брусок железа. Но все же жаль Олмира-мальчика. У него могла бы быть совсем иная, человеческая жизнь.

Много людей, отвечая Стасу Миллеру, сетовали по поводу вынужденной утраты молодым королем маленьких человеческих недостатков. У Олмира хватило терпения только мельком пробежаться по отобранным компьютером информационным материалам. Чем же они опасны для него? Подумаешь, с паучком сравнили. Раньше, бывало, и не такое проскакивало.

Времени для размышлений не было, и Олмир направил по этим материалам обычный запрос в хозяйство канцлера. Однако почему-то у него возникла уверенность в том, что королевские аналитики не помогут. Вот Кокроша — тот справился бы с загадкой. Да только нет его рядом. Посокрушавшись по этому поводу, вызвал Краева с Ламарком. Закончить бы побыстрее неприятные дела.

Ламарк

Канцлер и исполняющий обязанности начальника Службы безопасности вошли понурые, как побитые собаки. Ламарк прижимал к груди объемистый бумажный том.

— Садитесь, пожалуйста, — вздохнул Олмир, обуреваемый нехорошими предчувствиями.

— Мы ознакомились с записью Вашей беседы с Шамоном, — начал Краев, не решаясь затронуть главную тему предстоящего разговора. — Меня возмущает то, что он делает свои предложения в полной уверенности, что Вы будете вынуждены их принять. Не оставляет Вам свободы в принятии решения. Подобное поведение в отношении королевской особы оскорбительно. А ведь по прибытии сюда он давал письменное обещание неукоснительно соблюдать наши обычаи и законы, не покушаться на достоинство глав родов…

— Я считаю, — перебил его Ламарк, — что на самом деле Шамон проявил своеобразную вежливость. Он нарочно вел себя вызывающе грубо. Как ни крути, но КЗЧ — орган федеральной исполнительной власти, и ни одна община Содружества не имеет права в чем-либо ему отказывать. А сейчас мы при желании можем не идти на сотрудничество под благовидным предлогом — его недостаточной учтивости.

— Да-да, — подхватил Краев, — я полагаю, что можно будет даже найти юридически безупречное обоснование объявить Шамона персоной нон грата и потребовать, чтобы он незамедлительно покинул Ремиту.

— Хорошо, — согласился Олмир, — найдите. У меня к вам вопрос: остались какие-нибудь материальные следы моих разговоров с магом Месенном или нет? С официального протокола переговоров во время его первого посещения Ремиты было сделано несколько копий одноразового чтения. Потом, после второй своей встречи с Месенном, я приказал уничтожить все записи.

— Ох, Ваше Величество. Тогда Леон, помнится, получил от меня крупный нагоняй. После проведения любых дипломатических переговоров в архивах обязательно должен оставаться соответствующий документ.

— Так осталось что-нибудь или нет?

Не просто так Олмир задавал вопрос в общей форме. Полезно было лишний раз выведать у канцлера, известно ли что-нибудь ему о последующих появлениях Месенна во дворце.

Во время второй беседы по предложению мага они договорились хранить в тайне не только содержание разговоров, но и сам факт их встреч. Правда, после этого Лара Элефанская присылала письмо, в котором просила проявлять заботу о своем двоюродном брате: плотно накормить, предложить принять ванну и выспаться. Месенн, мол, беспрерывно мотается черт те где, забывая о приземленных потребностях своей бренной оболочки. В ответном послании Олмир, конечно, дал соответствующие обещания и выполнял их как мог.

— Осталась, Ваше Величество, одна, так называемая фоновая запись. В данный момент она находится во временном архиве, так как для отфильтрации человеческой речи требуется подвергнуть ее специальной, довольно тонкой процедуре. Учитывая исключительную важность достигнутых тогда договоренностей, я счел невозможным допустить к работам с этой записью наших штатных сотрудников. А за весь прошедший год у меня самого, откровенно говоря, руки до нее не дошли.

— Очень хорошо, что не дошли. Немедленно уничтожьте ее!

— Но, Ваше Величество, это противоречит действующим правилам делопроизводства. Все дипломатические контакты принято протоколировать.

— Считайте, что была дружеская беседа. Я хочу сохранить в тайне ее содержание.

— Понятно, — протянул канцлер, показывая всем своим видом, что он в полной растерянности и в действительности ему ничего не понятно.

— Более того, я хочу хранить в строжайшей тайне буквально все, что связано с любыми нашими контактами с меритцами. Даже учебную программу курса Дикого Мага. А в будущем — содержание занятий, проводимых магом Марием.

— Понятно, — повторил канцлер более уверенным тоном, — тогда порядок действий становится ясным. Надо будет подготовить указ о введении особого режима работ с документами по объекту «Мерита». Предусмотреть предоставление соответствующим сотрудникам специального допуска, порядок промульгации сообщений, легендирующих действительное состояние дел, и… все такое прочее. Весьма сложное и… щекотливое занятие, которое потребует уйму усилий и кропотливого труда. Это действительно необходимо?

— Да. И впредь будьте любезны точно исполнять мои указания. Если я сказал «все уничтожить», значит не должно остаться ни одного документа.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— Как я полагаю, — сказал Ламарк после некоторой паузы, — Вы решили отказать Шамону. Я осмеливаюсь дать Вам совет не делать этого.

— Почему?

— Можно ожидать протестов со стороны его многочисленных сторонников и негативной реакции центральных органов Содружества. Их Святейшество всюду пользуется огромным авторитетом и влиянием, — сказал канцлер.

— Дело не в этом. Точнее, не только и не столько в этом, — ровным голосом произнес Ламарк. — Нельзя вечно сидеть меж двух стульев. Ремита либо полноценная часть Галактического Содружества, либо нет, и третьего не дано. Джордж Второй сделал выбор в пользу нашей интеграции с остальным человечеством, но до сих пор мало кто из дворян смирился с его решением. Мы извлекаем из наших контактов с остальными общинами Содружества огромную пользу, а отдавать ничего не желаем. Это неэтично. Честные люди так не поступают.

— За что вас не любит Адольф Бюлов? — спросил Олмир.

— Не знаю. Наверное, за то, что пытаюсь следовать элементарному здравому смыслу. Пропагандирую цивилизованные методы разрешения спорных вопросов и недоразумений. Пользуясь своим служебным положением, при малейшей возможности останавливаю поединки и всячески преследую самых заядлых дуэлянтов. Запрещаю опасные для здоровья спортивные соревнования. Короче говоря, всеми силами истребляю так называемый дух рыцарства.

— Граф Ламарк является лидером влиятельного политического течения, борющегося за приближение нашего образа жизни к принятому в Содружестве, — вставил Краев, уважительно поглядывая на исполняющего обязанности начальника Службы безопасности.

— Вы не совсем точны. Называя вещи своими именами, следует сказать следующее, — счел нужным поправить канцлера Ламарк. — Я разделяю взгляды небольшой, к сожалению, части наших сограждан, считающих, что пора забыть о своей исключительности. Мы абсолютно такие же люди, как и на прочих планетах Содружества, и должны жить по-человечески. Простая и кристально ясная позиция. Однако большинство ремитцев, находясь в плену устойчивых стереотипов, считают даже разъяснение ее кощунством.

— Служители называют последователей подобных взглядов самыми опасными еретиками, — добавил канцлер.

Ламарк-то, оказывается, мой идеологический союзник, надо будет получше узнать его, решил Олмир и спросил:

— Ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: если я скажу Шамону «нет», это как-нибудь отразится на исполнении вами служебных обязанностей?

— Вы хотите узнать, можно ли будет мне доверять? Надеюсь, этот вопрос чисто риторический. Все мои предки верой и правдой служили Дому Медведя. Я получил специальное воспитание, в свое время дал торжественную присягу. Что бы ни произошло, я был, есть и буду Вашим верным соратником и слугой. Никогда не предам интересы королевства и Вашего герцогства, какую бы политику Вы ни проводили. Конечно, мои мысли и чувства останутся при мне. И поскольку Вы оказали мне честь, назначив королевским советником, при каждом удобном случае я буду рекомендовать Вам то, что считаю правильным. Но при этом, естественно, подчиняться принятым Вами решениям.

— Ясно. Признаюсь, что я еще не принял решения насчет наших отношений с КЗЧ. Чтобы вас успокоить, скажу лишь, что если я и откажусь от сотрудничества, то… — Олмир сделал паузу, прислушиваясь к внутреннему голосу, а затем уверенно произнес: — то не со ссылкой на невежливость Шамона. Найду более весомый аргумент. Ладно, оставим это. У меня к вам еще один вопрос. Вы стали заместителем Кокроши совсем недавно — месяца три назад, не так ли? За какие заслуги?

Канцлер вздрогнул и настороженно огляделся по сторонам. Всегда, когда заходил разговор о деятельности разведывательной службы, ему казалось, будто кто-то подслушивает.

— В разведке я оказался случайно. В интересах моих основных обязанностей возникла необходимость выполнения одного… специального проекта. Кокроша предложил мне возглавить акцию потому, что достойной кандидатуры его главы среди кадровых разведчиков в то время не оказалось.

— Что за акция?

— Исключительной секретности, Ваше Величество, — прошептал канцлер, поеживаясь.

— Рассказывайте.

— Проникновение в личный архив герцога Кунтуэского.

— О, как интересно. Удалось вам это?

— Да. Тогда нам повезло, и мы скопировали интересующие нас файлы. Впоследствии по накатанному пути сделали еще несколько успешных попыток.

— Получили информацию исключительной важности, — заверил канцлер.

— Какую, например? Скажем так, о чем были самые последние документы?

— Ну… в последний раз нам попались, кажется, наброски… плана кампании под названием «Обесчещенная дочь». Герцог Кунтуэский заблаговременно продумал, какие дивиденды он может получить и разработал стратегию и тактику действий на тот случай, если Вы вступите в половую связь с Юлианной.

— Так ведь… она же сама! У меня и в мыслях не было… я не хочу иметь с ней ничего общего! Это Анна Михайловна провоцирует… Вы что, сговорились все сегодня?

— Ваше Величество, — успокаивающе произнес канцлер, — подобные вещи следует воспринимать без эмоций. Ничего экстраординарного здесь нет. Обычная практика: в спокойной обстановке каждое политическое образование обстоятельно и не спеша разрабатывает планы реагирования на все возможные и невозможные ситуации, чтоб не пороть горячку и не стать посмешищем, если что-либо неприятное действительно произойдет. Заранее прорабатываются все мыслимые случаи. Считайте, что этот план Кунтуэского сугубо гипотетический. То есть лежит в чисто теоретической плоскости и никогда не будет реализован. Ценность ознакомления с подобными документами определяется тем, что удается понять круг и возможности предполагаемых исполнителей акций. Если мне не изменяет память, в результате анализа тех материалов мы узнали, например, что нынешняя гувернантка Юлианны, Анн-Мари Ло, психоаналитик экстра класса, выполняет на Ремите несколько специальных проектов по поручению герцога Кунтуэского.

— Каких это — специальных?

— Содействует повышению репутации герцога, трансформирует в его пользу общественное мнение… эта область деятельности очень специфична, и в двух словах не расскажешь, в чем суть и скрытая мощь тривиальных на первый взгляд действий. Вспомните историю: в конце двадцатого века, например, многие народы, подвергнувшиеся жестокой агрессии, зачастую пребывали в полной уверенности, что живут в мире и благоденствии. Я не дилетант в этих вопросах, но все равно не всегда понимаю истинных намерений Анн-Мари. Своих целей она добивается в основном через организацию различных общественных дискуссий. Ее псевдоним — Стас Миллер.

Вот это да!

— Очень интересно! — воскликнул Олмир. — Перед вашим приходом, кстати, я направил в Аналитический центр просьбу разобраться, в чем опасность одного обсуждения моей персоны, затеянное этим Стасом Миллером. Ладно, что еще вы можете сказать про Анн-Мари?

— Несколько раз она воздействовала на эмоции высокопоставленных должностных лиц.

— Каким образом?

— Для этого она располагает специальной аппаратурой.

Олмир вспомнил свои необычные ощущения во время встречи с Юлианной, и его передернуло от возмущения. Вот чем, оказывается, объясняются те его минутные желания!

— Так, может, эта Анн-Мари плохо влияет на Юлианну?

— Может быть, — согласился Ламарк, — но она дала Александру Кунтуэскому обещание не делать этого.

— Анн-Мари воздействовала на меня!

— Нет, Ваше Величество. Мы постоянно держали ее под контролем. Она не включала свои приборы в Вашем присутствии. Однако сам факт проноса их во дворец является достаточным основанием — при желании — арестовать ее, обвинив в попытке покушения на королевскую особу.

— Но зачем вы вообще допустили такое безобразие!? Я требую, чтобы впредь меня заранее предупреждали обо всех подобных экспериментах с моим невольным участием!

— Будет исполнено, Ваше Величество, — сказал канцлер.

— Да, много интересного ненароком я узнал.

— Виноват, Ваше Величество. Мы были твердо уверены в том, что Анн-Мари не осмелится…

— Меня не интересует, в чем вы были или будете уверены, а в чем — нет. Меня возмущает… — Олмир хотел было пригрозить канцлеру всеми земными карами, но вовремя остановился. Он вспомнил, что недавно демонстрировал показное пренебрежение по поводу перстня Шамона. Если заострять внимание придворных на способностях Анн-Мари, то они подумают, что он боится ее.

— Ладно, оставим это. Надеюсь, вы учтете мои требования и сделаете выводы, — сказал он и спросил, обращаясь к Ламарку: — А за какие заслуги вы стали заместителем Рагозы?

— За успешное выполнение обязанностей по сохранению потенциала наследования Вашего Дома.

— Не понимаю.

— Я опекаю людей, которые имеют право претендовать на титул герцога Сеонского в случае… м-м… если Вы по какой-либо причине перестанете возглавлять Дом Медведя.

— По какой такой, интересно, причине? Умру, например?

— Ну, не обязательно умрете, — заюлил канцлер, — Вы можете, например, куда-нибудь надолго уехать, или… еще что произойдет. Обычная практика: Ваш Дом приготовился ко всем непредвиденным случаям. Какие бы неожиданности ни произошли, он сохранит свое существование. Вам, как его главе, должно быть спокойнее об одной только мысли об этом.

— Конечно, мне очень приятно, — проворчал Олмир. — Особенно когда вспоминаю, как настойчиво вы искали меня в сельве.

— Мы приложили все силы. Поиски были организованы…

— Прошу вас, не надо. Не злоупотребляйте моей снисходительностью, — оборвал его Олмир. Прокрутив в голове известных ему людей, претендующих на близость к роду Сеонских, с недоумением сказал: — Насколько мне известно, все мои родственники обладают настолько низким Совершенством, что Служители воспротивятся передаче им герцогского титула.

— Это касается только тех, кто на виду. Кроме них есть люди, которые даже сами не ведают, что состоят с Вами в родстве, — тихо сказал Ламарк. — Я, Ваш покорный слуга, охраняю эту тайну от общественности. И от них самих.

— Кто они такие?

— Ну, у Вашего отца обнаружилась сводная сестра, незаконнорожденная. Два года назад она стала матерью, подарив миру очаровательных близнецов. К сожалению, обладающих малым Совершенством. Кроме того, у Вас есть совершеннолетний сводный брат. Результат случайного любовного приключения в ранней молодости Вашего батюшки.

— Ничего себе! А я про это ничего не знаю!? Кто они?

Краев с Ламарком растерянно переглянулись. Олмир почувствовал, что его вопрос не вполне уместен. Недаром служащие его Дома из года в год прикладывали уйму сил, оберегая тайну в обществе, в котором каждому считается доступной любая информация. В интересах рода, вероятно, следует забыть про существование неожиданно выявившихся родственников и не настаивать на знакомстве с ними.

— Ваше Величество, — смиренно попросил канцлер, — Вам лучше не знать их имена. Это последний резерв Дома Медведя. Случись что с Вами, пропадут они — и все, Ваше герцогство прекратит свое существование. Конечно, если Вы будете настаивать, Ламарк скажет Вам имена, но… умоляю Вас: подумайте.

— Ладно, я снимаю свой вопрос. Но все же я хотел бы познакомиться с братом… попозже.

Канцлер облегченно вздохнул и разулыбался. Ламарк же со странной гримасой, которую, наверное, надо было также принимать за улыбку, сказал:

— В свое время граф Верш несколько раз пытался уволить меня со службы за отказ сообщить ему эту информацию.

— Я вот что подумал… а что, если у Зои тоже есть родственники, достойные герцогского титула, но существование которых тщательно скрывается? Может, мы зря затеяли разговор о ликвидации ее Дома?

— Нет, Ваше Величество. Располагаемые нами данные говорят о том, что Дом Дракона исчерпал свои ресурсы крови. Не в последнюю очередь благодаря целенаправленным усилиям Виктора Луонского.

— Жаль. Ладно, приступим к делу, — сказал Олмир, думая об убийстве Рагозы. Увидел, как заерзал канцлер, и спросил Ламарка: — А что вы можете сказать по поводу родиниловской обители?

— А? — откликнулся Ламарк, не ожидавший подобного вопроса. — Виноват, бумаг я не захватил. Готов доложить устно.

— Слушаю вас.

Ламарк говорил кратко. Факты и только факты. Минимум комментариев и, пожалуй, ни одного эмоционально окрашенного слова. Именно так, по мнению Олмира, и должен был докладывать профессиональный разведчик.

В считанные мгновения была изложена история появления на Ремите двух братьев, Рода и Нила. Очерчен круг их знакомств. Перечислены перипетии строительства Храма. Прозвучали цифры: общее количество, профессиональный и возрастной состав ремитцев, попользовавшихся услугами братьев. Отмечено исполнение всех позволяющих проверку предсказаний.

Из высокопоставленных особ, оказывается, прорицатели тесно общались только с герцогом Кунтуэским. От Служителей наблюдать за деятельностью Рода и Нила был определен Иона Фара, но к этим обязанностям относился спустя рукава. Граф Леверье, на чьих землях был построен Храм, на первых порах плотно опекал стройку, собирался устроить в родиниловской обители нечто вроде обсерватории, но потом охладел к прорицателям и стал подчеркнуто их сторониться. Если бы не Шамон, то про Рода с Нилом широкие слои ремитцев, наверное, и не знали бы.

Изначально в окружении прорицателей действовал один тайный агент Службы безопасности. Он исправно слал пространные донесения, и все полагали, что деятельность родиниловской обители находится под надежным контролем. Но месяца два назад у Рагозы появились сомнения в достоверности получаемых сведений. В Храм был направлен второй разведчик — Антуан Смирнов, обладающий огромным опытом конспиративной работы и являющийся одним из наиболее авторитетных на Ремите специалистов в области электроники.

Смирнов почти сразу выяснил, что Шамон занимается деятельностью, не предусмотренной лицензией, полученной родиниловской обителью, — составляет психоаналитические характеристики ее посетителей. А буквально день назад направил донесение о том, что в Храме установлено еще какое-то загадочное оборудование.

— Варя тоже обнаружила там что-то странное, — вставил Олмир.

— К настоящему времени мы не успели ни уточнить, ни проверить полученное сообщение, — продолжил Ламарк, позволив себе еле заметный кивок, — ибо Смирнов трагически погиб: прыгая в море с крутой скалы, ударился головой о подводные камни и сломал шею. Смерть более чем странная. Такие люди, как он, не погибают случайно. Его либо толкнули, либо — что более правдоподобно — накачали психотропными средствами и заставили прыгнуть. Не понятно, правда, как смогли это сделать. Все, кто знал его, в один голос утверждают, что он не мог позволить проделать над собой какие-либо подозрительные манипуляции. Сейчас мы расследуем обстоятельства его гибели. А также уточняем его последнее донесение и проводим мероприятия по обеспечению возможности наложения ареста на родиниловскую обитель. Заодно проверяем и сведения, сообщенные Мирковой.

— Как это понимать — «наложение ареста на обитель»?

— Полное приостановление всей деятельности, немедленный вывод под надежным надзором персонала. Перевод в нерабочее состояние или консервация оборудования, изоляция внутренних помещений с сохранением в неприкосновенности абсолютно всех предметов на момент ареста. Установка контролирующей аппаратуры внутри и выставление внешней охраны.

— Круто! И когда же вы будете готовы арестовать обитель?

— Собственно говоря, мы уже готовы. Требуется только принятие политического решения.

— В данном случае действия Службы безопасности продиктованы требованиям ее устава, но имеют ограниченную практическую ценность. Наложение ареста на родиниловскую обитель следует относить к чисто гипотетическим, которые никогда не будут реализованы, — сказал канцлер. — Ожидаемые протесты сторонников Шамона и необходимость долгих оправданий перед эмиссарами Содружества об ущемлении, якобы, чьих-то прав связывают нас по рукам и ногам.

— Если надо будет — арестуем как миленьких, — сказал Олмир. — А Шамона… повесим перед входом во дворец. Или… как это называлось… посадим на кол.

Краев с Ламарком переглянулись.

— Ладно, не буду больше так шутить. Давайте поговорим о серьезных вещах. Итак, кто убил Рагозу?

— Ваше Величество, — бесстрастно начал Ламарк, положив руку на принесенную с собой кипу бумаг, — мы идентифицировали личность убийцы со стопроцентной уверенностью. Конечно, прямых улик нет: после совершения преступления убийца вытащил мнемокристалл из единственного записывающего устройства, функционирующего в том помещении в Ваше отсутствие. Поэтому мы вынуждены были проследить пространственно-временные траектории пребывания во дворце в тот день всех, кто хотя бы на мгновение заходил в него. С точностью до минуты нам удалось определить, в каком помещении дворца находился тот или иной человек и чем он при этом занимался. В наше поле зрения попало более трех с половиной тысяч служащих, включая около пятидесяти детей до десяти лет…

— Между прочим, обнаружилось множество нарушений распорядка дня, — вставил канцлер, — сейчас мы принимаем меры по налаживанию трудовой дисциплины.

— Располагаемые материалы позволяют уверенно утверждать, что только один человек обладал физической возможностью убить начальника Службы безопасности. У всех остальных — я подчеркиваю: у всех! — есть надежное, проверенное алиби.

— Имя! Назовите имя!

— Граф Кокроша.

Именно этого ждал Олмир, но все же выкрикнул:

— Не верю!

— Я тоже не верю, но факты — упрямая вещь. Вот здесь у меня где-то одна сороковая часть всех добытых и проанализированных материалов — спокойно сказал Ламарк, указывая на принесенную кипу бумаг. — Только то, что касается лично Кокроши. Он единственный из известных нам людей, кто пробыл наедине с Рагозой около двенадцати минут в тот период времени, когда было совершено преступление. После их встречи уже более никто не видел начальника Службы безопасности живым.

Канцлер словно окаменел и за все время, пока в кабинете стояла тишина, ни разу даже не пошевелился.

Что за жизнь, что это за мир такой, в котором тебя может предать любой, даже самый близкий человек, с болью думал Олмир.

— Наставник одиннадцать лет руководил нашей школой, — сказал он, когда далее молчать стало невмоготу. — Если б он был врагом, то за это время мог сделать с нами все, что пришло бы ему в голову. Абсолютно все!

— Значит, раньше у него не было враждебных намерений.

— Он был не просто нашим учителем и воспитателем. Наши отношения не сводились к формуле «старший-младшие». Он был нашей опорой, образцом для подражания. Идеалом взрослого мужчины. Все ребята относились к нему как к родному отцу. Уважали и любили. Он искренне отвечал нам взаимностью. Я не приукрашиваю. Это чистая правда.

Ламарк неуклюже дернулся несколько раз, изображая пожатие плечами.

— Я уверен: если б хоть что-то нехорошее таилось у него на душе, он давно раскрыл бы себя неосторожным взглядом, репликой или жестом. Пусть я не обратил бы внимания на какой-нибудь его промах. Но Георгий Цезийский, например, не мог не заметить. Да и Зоя сразу почувствовала бы малейшую фальшь.

— Я просмотрел все кадровые документы, касающиеся графа Кокроши, — сказал Ламарк. — Он всегда характеризовался безупречно, не вызывал ни одного подозрения. Единственное, что как-то привлекло внимание психоаналитиков — то, что он обильно украшал свою речь народными поговорками и оборотами. Как правило, чужие слова используют не вполне уверенные в себе люди.

— Да все его присказки всегда были к месту! Эта черта, на мой взгляд, свидетельствует о его мудрости, а не робости. От всех прочих знакомых мне людей он как раз больше всего отличался уверенностью в собственных силах и умениях.

Краев горестно повздыхал, скрашивая минуты молчания.

— Ладно, примем ваше сообщение за гипотезу. Сейчас можно связаться с Кокрошей?

— Нет, Ваше Величество, — ответил канцлер, — трасса до Ценодва энергетически напряженна, и связь со звездолетом установится суток через двадцать, когда он вынырнет из надпространства.

— Хорошо. Тогда действуем следующим образом. Все результаты расследования засекречиваем до… до прямого признания Кокроши. Если оно будет. Если же он будет настаивать на своей невиновности, то… там придумаем, что делать. Далее: Служба безопасности срочно выясняет обстоятельства гибели Антуана Смирнова, но главное внимание уделяет изучению связи между двумя смертями — Смирнова и Рагозы.

Олмир замолчал, прочитав на всегда бесстрастном лице Ламарка неподдельное удивление, и после небольшой паузы продолжил:

— Не понимаю, чему вы удивляетесь. Скажите, как часто тайные агенты королевской Службы безопасности становятся предателями?

— Чрезвычайно редко. Наблюдаются только единичные случаи, Ваше Величество.

— То есть обнаружение предателя — это чрезвычайное происшествие, требующее специального дотошного рассмотрения?

— Так точно, Ваше Величество.

— А тогда приплюсуйте к выявлению факта предательства также следующие обстоятельства. Наставник — последний человек, который мог вызвать лично у меня подозрения в измене. Про Смирнова же вы говорите, что в обычном состоянии он не позволил бы себе внешне случайную смерть. Что из всего этого следует? Да то, что есть определенные основания полагать проявление какого-то нового фактора, изменившего психику этих людей. Варя говорила что-то про зомбирование… да и не только она… Кстати, я получил уже три приглашения посетить родиниловскую обитель. Вначале от Рода — это понятно. Затем мне настоятельно рекомендовал сделать это Кокроша. А только что, но также очень настойчиво — Шамон. Интересно, зачем меня туда заманивают. Может, все-таки наложить на нее арест не дожидаясь новых неожиданностей?

— Ох, Ваше Величество, это чрезвычайно ответственное решение. Давайте не будем торопиться, — заволновался канцлер.

— Обязан доложить, — сказал Ламарк, заполняя очередную паузу, — что разведывательная служба своевременно получила исчерпывающую информацию обо всех намерениях группы Благова, в том числе касающихся проведения ночного референдума среди жителей Луонского герцогства. На докладных стоит пометка Кокроши «Доложено. Меры приняты».

— Ничего он мне не рассказывал. Так, у вас все?

— Так точно, Ваше Величество, — с видимым облегчением вскочил Ламарк.

С трудом, но все же можно, оказывается, угадывать его эмоции, подумал Олмир. Судя по состоявшемуся разговору, Ламарк действительно настоящий профессионал. Кроме того, у него правильные взгляды на роль Предназначения и наличествует желание реформ. Достойная замена Рагозы и… Кокроши.

— Тогда вы свободны. Идите. А вы, — Олмир обратился к канцлеру, — задержитесь на минутку.

Подождав, пока за Ламарком закроются двери, спросил:

— Скажите, Ваша Светлость, можно ли предложить графу Ламарку возглавить Службу безопасности? Как я понимаю, приставка «врио» в определенных случаях ограничивает свободу его действий и лишает некоторых полномочий.

Борис Краев задергался. Богатый опыт придворной жизни приучил его по возможности избегать лишней ответственности. Как никто другой переживал он по поводу «подвигов» Верша, и это не позволяло ему со спокойной душой высказать свое мнение в отношении кандидатуры будущего начальника королевской Службы безопасности — вдруг опять ошибка?

— За время службы граф Ламарк проявил себя с положительной стороны, — пробормотал он.

— Ламарк правильно мыслит и обладает высокой профессиональной подготовкой.

— Да-да, ему поручали выполнять самые секретные проекты…

— Так можно назначить его начальником Службы безопасности или нет?

— Э… э… я думаю… наверное…

Внезапно дверь кабинета отворилась, и на пороге вновь возник Ламарк. Брови канцлера недоуменно поползли вверх: до недавнего времени только один человек, граф Кокроша, обладал исключительной привилегией входить к королю «без доклада», то есть тогда, когда ему самому заблагорассудится — без вызова монарха или предварительного уведомления. А тут Ламарк… и причем как раз в то время, когда обсуждается его кандидатура!

— В чем дело? — почти выкрикнул канцлер. Неужели и Ламарку придется напоминать о требованиях этикета?

— Ваше Величество, — бесстрастно сказал Ламарк, — мне только что сообщили результаты экспертизы порошка, оставленного в Вашем кабинете Шамоном. Я счел информацию настолько важной и срочной, что решил доложить немедленно.

— Говорите.

— Шамон просыпал в Вашем кабинете около шестидесяти тысяч некроформ. Так называются неорганические образования, обладающие способностью упорядочивать окружающую среду на молекулярном уровне. По существу это либо узкоспециализированные вирусы-разрушители, либо микрозародыши некоей конструкции, которую они создают по заложенной в них программе. Технологии создания некроформ получены от снуссов, но фактически нигде в Содружестве не применяются из-за их сложности.

— Не отвлекайтесь на разъяснения. Я изучал ордологию и неорганическую генетику. Мне известно, что некроформы практически невозможно обнаружить. Как вам удалось их выявить?

— Служба безопасности располагает уникальным оборудованием, предоставленным Диким Магом по моей личной просьбе. Никто в Содружестве, вероятно, про это не знает.

— Вы расшифровали программу некроформ? Что они должны были построить?

— Чудо шпионской техники — распределенный преобразователь-ретранслятор широкополосных сигналов. Шамон захотел получить возможность знать все, что происходит в Вашем кабинете.

Я паучок, я паучок, повторил про себя Олмир и спокойно сказал:

— Значит, Комитет Защиты Человечества в лице его полномочного представителя Шамона проводит незаконные разведывательные акции на территории суверенного государства Ремита. Так? Очень хорошо. Вернее, я хотел сказать, что сильно опечален по этому поводу. Тщательно запротоколируйте ваше открытие. Установите круглосуточное наблюдение за Шамоном и… Анн-Мари Ло. Вам все ясно?

— Так точно, Ваше Величество! Разрешите идти?

— Предварительно ответьте еще на один вопрос, — сказал Олмир, вставая. — Граф Степан Ламарк, я предлагаю Вам возглавить королевскую Службу безопасности и разведывательную службу Дома Медведя. Вы принимаете это предложение?

Ламарк вздрогнул, как от удара, потом с облегчением выпрямился, расправил плечи и с торжеством в голосе произнес:

— Да! Ваше Величество, клянусь приложить все силы, чтобы оправдать Ваше доверие…

— Хорошо, теперь идите. Граф Краев, подготовьте соответствующий указ и разошлите членам Коронного Совета. Они вроде бы обещали согласовать его без возражений. Итак, все срочные дела на сегодня закончены? Надеюсь, сейчас я смогу немного побыть в одиночестве?

— Нет, Ваше Величество, — со злорадной ноткой, как показалось Олмиру, откликнулся канцлер, — к Вам рвется Октябрьский со своими бумагами. Завтра праздник, а у нас еще много чего неясного по его проведению.

Праздник

Хлопотное это дело, организация массовых праздников. Олмир просидел с Леоном допоздна. Лег спать — и как провалился куда-то. Никаких снов.

С раннего утра его ждала череда праздничных мероприятий.

Сначала Олмира поздравили ближайшие служащие Дома. Человек пятьдесят, возглавляемые канцлером. Должности, занимаемые ими, сплошь начинались с приставок «главный», «первый» или «верховный». Все они были хорошо знакомы, и это мероприятие походило на семейное торжество. Наговорили, конечно, массу красивых слов, но самой приятной неожиданностью было присутствие на церемонии Жана Мерсье, Ваниного отца. Совмещая должное с приятным, Олмир сделал ему официальное предложение занять должность Главного королевского советника и, естественно, получил согласие.

Потом, за завтраком на скорую руку, по видеотелефону посыпались поздравления глав Больших Домов и других членов Коронного Совета. Продолжительность всех разговоров была выверена с точностью до секунды, ибо Олмир должен был вовремя появиться на большом стадионе Мифополя, чтобы открыть праздник «для всего народа».

В присутствии около шестидесяти тысяч зрителей — по телевизионным каналам эту процедуру смотрела как всегда вся планета — Олмир занял королевскую ложу. Тут же торжественно прозвучали фанфары, оркестр сыграл гимн. Взметнулись в небо штандарты. Адольф Бюлов, Предводитель Дворянского собрания, зачитал торжественную речь, без конца прерываемую аплодисментами, и на игровое поле высыпали участники массовки. Под бодрую музыку они мастерски проделали сложные перестроения, вызывая искренний восторг всех зрителей. Затем изобразили несколько сложных атлетических фигур, называемых «пирамидой», «водопадом», «лотосом» и еще как-то. Сидящие на трибуне, противоположной королевской ложе, с помощью разноцветных флажков высвечивали приветственные лозунги и здравницы начиная с традиционных «Ура Олмиру Ремитскому», «Слава великому королю» и так далее.

Олмиру не нравились подобные представления. Почему? — он не мог понять. Вроде бы красиво: огромные массы людей действуют как единой целое, аж дух захватывает. С другой стороны, если представить себя на месте какого-нибудь человечка… как послушная частичка в мощном потоке, совершенно безвольная, бесправная… а вдруг нога заболела или голова закружилась — все равно оставаться в строю? Бросить все свои чувства на алтарь единения? Как-то не по-людски. Нет ли здесь принижения человеческого достоинства?

— Ваше Величество, — возразил Главный церемониймейстер, выслушав его недоумения и предложение отменить массовое представление, — Вы находитесь в плену своей яркой индивидуальности, не позволяющей Вам оценить всю важность и воспитательное значение этого мероприятия. Меж тем тысячи людей с нетерпением ждут именно этого зрелища, сами готовятся принять в нем участие. Да и Коллегия Служителей считает это очень важным. Рискуя прослыть невежливым к Вашей персоне, я, тем не менее, осмеливаюсь настаивать…

Подумав, Олмир решил не отменять выступление массовки. Как-никак, годовщина его правления — на самом деле не его, а народный праздник. Пусть звучат здравницы в честь короля. Но для многих это просто привычные слова, за которыми в этот день они видят похвальбу в свой адрес. Не все ли равно, за какой период подводить итоги своей деятельности. Предлагают начиная с восшествия на престол очередного короля? — пожалуйста, будем отсчитывать от этой даты. Повеселимся, вспомним прожитое, успехи и неудачи.

И все же Олмир решил, что на свой день рождения он отменит массовые представления. То будет лично его праздник — ему и решать.

После выступления массовки началась демонстрация. Считалось очень почетным принять в ней участие. От каждого герцогства, каждого графства направляли самых лучших, имена которых звучали на всю планету или даже Галактику. Отбор был весьма строгим, соответствующие комиссии заседали не одну неделю под лозунгом «лучше меньше, да известнейшее». Но все равно парадное шествие продолжалось больше часа.

Сразу после демонстрации Олмир открыл соревнования по многоборью. Этот вид спорта считался самым престижным, «королевским», и судейскую коллегию всегда возглавлял король.

Многоборцы действительно были всесторонними спортсменами. Перечень видов спортивных состязаний, к которым они готовились, включал более двухсот позиций. Никто заранее не знал, что и в какой последовательности предстоит делать — бегать ли, прыгать, метать копье или что еще. Программа командно-личных состязаний, традиционно заканчивающаяся турниром по фехтованию на шпагах, определялась с помощью жребия. Атлеты, показавшие наихудшие результаты, в ходе соревнований постепенно отсеивались, и одновременно с последовательностью соревнований необходимо было объявить четкий порядок выбывания спортсменов. Методика, используемая при определении этого порядка, была чрезвычайно сложной. Олмир не чувствовал многих ее нюансов и потому руководствовался советами других судей.

Каждому виду состязаний был присвоен свой номер, и жеребьевка сводилась к выниманию из урны пронумерованных шаров попарно до тех пор, пока, по мнению судейской коллегии, позволял отведенный общий лимит времени и силы спортсменов. Для повышения зрелищности и непредсказуемости результатов соревнований главный судья мог устанавливать очередность проведения соответствующих состязаний внутри каждой пары.

Недаром говорят, что только мастер своего дела способен по достоинству оценить достижения коллеги. В полном объеме красота любого музыкального произведения открывается только профессиональному музыканту. Только настоящий художник может понять и оценить дар своего коллеги… Да что там говорить: надо учиться даже для того, чтобы просто получать удовольствие от встречи с прекрасным.

Олмир делал в спорте первые шаги, и судейские обязанности были ему в тягость, скрытые причины накала страстей оставались вне его разумения. Тем не менее, составленная им программа соревнований была оценена продолжительными аплодисментами. Наверное, все же не за мудрость принятых решений, а за счет постоянно сопутствующей ему удачи при жеребьевке.

Всего в соревнованиях участвовало шесть команд высшей лиги — пять от Больших Домов и сборная команда Академии наук и космолетчиков. Первой дисциплиной был выбран командный кросс по пересеченной местности на марафонскую дистанцию. Зачет производился по последнему члену команды, достигшему финишной черты. Команда, занявшая первое место, переходила на следующий этап соревнований без потерь. Занявшая второе место — лишалась одного участника. Команда, занявшая третье место, теряла двух членов, и так далее. Пришедшая последней вообще выбывала из соревнований.

Судьи построили спортсменов и придирчиво осмотрели их экипировку, затем Олмир стрельнул из стартового пистолета, открывая забег. Многоборцы, сопровождаемые судейскими литами, ушли на дистанцию. Все, казалось бы можно немного расслабиться. Но Олмиру некогда было даже подумать об этом: его ждали на открытии смотра детской самодеятельности.

Промчавшись на бреющем полете над Мифополем, Олмир воочию увидел, как за ночь словно по мановению волшебной палочки преобразился город. Всюду возведены высоченные обзорные экраны, импровизированные трибуны и спортивные площадки. Полоскалось на ветру разноцветье флагов, приветственных плакатов и транспарантов. Улицы и площади были запружены множеством нарядно одетых людей.

Удобнее, конечно, было наблюдать за всем происходящим из дома, но разве можно усидеть в одиночестве, когда другие гуляют или принимают личное участие в спортивных и праздничных мероприятиях? Больше всего людей приехало в столицу, Мифополь. Кто же не решился или не смог уехать надолго из дома, праздновал сейчас в ближайшем крупном городе или в своем поселке, и все населенные пункты Ремиты в эти минуты выглядели примерно одинаково.

Взобравшись на маленькую трибуну, сооруженную прямо перед Дворцом детского творчества, Олмир поприветствовал собравшихся и произнес небольшую речь, адресованную малышне. Затем объявил первый номер — торжественную ораторию в свою честь. Потом последовали забавные сценки, декламации стихов, исполнение различных музыкальных произведений, танцы. Откровенно говоря, Олмиру не совсем интересно было все это смотреть, но королевские обязанности требовали его присутствия — и так большинство присутствующих составляли родители и ближайшие родственники юных артистов. А если бы король находился где-нибудь в другом месте, то и зрителей было бы гораздо меньше. Для кого тогда старались бы дети? Известные люди должны постоянно поддерживать и поощрять полезные устремления молодежи.

По завершению концерта маленькие танцоры выскочили в зал, подхватили за руки зрителей и закружились в общем хороводе. Многие из них пользовались случаем прикоснуться к королю, потрогать его за края одежды, услышать из его уст какое-нибудь слово в свой адрес.

Потанцевав немного вместе со всеми, Олмир выбрался из толчеи и вновь поспешил на стадион, так как многоборцы завершали забег.

Первым, как и ожидалось, финишную черту преодолела команда королевского Дома, последней — герцогства Кунтуэского. Никого это не удивило — «павлины» всегда отличались слабой выносливостью. Неожиданным оказалось четвертое место команды «драконов», явных фаворитов соревнований. Антона Благова покинули три товарища.

Без всякого перерыва, не давая спортсменам ни минуты отдыха начался второй этап соревнований — гиревой спорт. Выстроившись в две шеренги, многоборцы по сигналам линейных судей начали поднимать тяжелые гири. Этот вид соревнований был личным и завершился тогда, когда заранее оговоренное количество участников бессильно опустило руки, не справившись с тяжестью. Тут же оставшиеся направились в сектор прыжков с шестом.

Сейчас судейские обязанности позволяли Олмиру на минуту-другую отвлекаться, чтобы по обзорным экранам понаблюдать, что творится в других местах. С интересом он посмотрел завершение соревнований по бодифлаю — прыжкам с высоты без парашюта, но в специальном костюме изменяющейся парусности. Интрига в них держалась до последнего момента, и Адольф Бюлов, отец Селены, чудом вырвал себе второе место. Неимоверного мужества человек: после первого неудачного прыжка любой другой на его месте прекратил бы борьбу.

Драматические события произошли на соревнованиях воздушных наездников на Змеях. «Драконы», вырвавшись вперед, на удивление зрителям развернули под брюхом Змея штандарт своего герцогства. Но дружные аплодисменты захлебнулись, так и не набрав силу: одно из щупалец монстра перерубило полотнище, запуталось в нем и лихорадочно задергалось. Воздухоплаватели бросились наводить порядок и попали под удар соседнего щупальца… В итоге — две жертвы.

Хотелось ведь Олмиру отменить полеты на Змеях! Но уговорил его Леон не делать этого. Новый модный вид спорта, король первым из ремитцев проплыл на Змее над столицей… негоже вводить необоснованные запреты. И вот на тебе — прервались две жизни.

Разыгравшаяся в воздухе трагедия, впрочем, не испортила праздника. На Ремите не рыдали по каждому несчастному случаю. Никто не тянул спортсменов в воздух, не заставлял куражиться в опасной для жизни ситуации. Они сами вытянули свой жребий.

Отправив многоборцев в многокилометровый заплыв, Олмир открыл торжественное собрание Академии наук. Председатель, Леопольд Мирков, отец Варвары, сделал пленарный доклад. После этого начались доклады по секциям.

Более всего Олмира интересовал отчет астрономов о работе за год. В ожидании приобретения нового исследовательского звездолета следовало заблаговременно наметить объекты будущих звездных экспедиций.

Описывая необычности и странности ближайших космических окрестностей, докладчик, недавно назначенный директор королевской обсерватории, сделал сенсационное заявление. Довольно близко обнаружено образование, по химическому составу и структуре аналогичное загадочной Медузе Сумеречных Созвездий. Разве что гораздо меньшее по размерам — диаметр его составлял всего несколько световых лет. И двигалось оно с приличной скоростью в сторону Ремиты. Королевские астрономы назвали необычное образование просто «Объект».

Услышав эту новость, Олмир испытал неприятное чувство тревоги, по спине словно снежок скатился. Вероятно, что-то похожее пережили и другие — в аудитории возник нестройный гул. Докладчик счел нужным успокоить слушателей: космические пространства и времена по человеческим меркам огромны. Столкновение звездной системы Ремиты с открытым образованием произойдет не скоро, где-то через полторы тысячи лет. Да и плотность Объекта такова, что никакой катастрофы не предвидится, на самой поверхности планеты без специальных приборов никто ничего и не заметит.

— Для науки исследование открытого нами Объекта представляет огромный интерес, — сказал он. — Экспедиция Илвина Ли не смогла, как говорится, пощупать открытую ими Медузу, взять пробы ее вещества, исследовать реакции на различные возмущения.

— Да, матушка-природа продолжает поражать нас своим многообразием, — важно сказал Леопольд Мирков.

— Не только многообразием, но и опасностями. Вспомните, с чем уже столкнулось человечество в космосе: Поля Призраков, Инверторы Метмона… — выкрикнул кто-то с места.

— Ну, Инверторы, как известно, были созданы снуссами, — вставил докладчик.

— Это еще не доказано, — возразили ему, — возможно, мы просто недопоняли наших братьев по разуму, ограничились самой легкой интерпретацией их сообщений.

— Что не доказано? — встряло в спор сразу несколько присутствующих. — Очевидно же, что…

Разгорелась научная дискуссия. Непосвященному показалась бы дикой одна ее направленность: как же так, много лет люди живут в мире и дружбе с иной разумной расой, представители которой именуются снуссами, наладили взаимовыгодный обмен научно-технической информацией, и вот на тебе — сомневаются, снуссами или нет были придуманы жуткие устройства, унесшие миллионы человеческих жизней и породившие ужасных неннов. После Лоркасовских уроков Олмир понимал, в чем тут дело.

Чем полнее описываешь что-либо, тем непонятнее оно становится. Близкому товарищу бывает непросто объяснить свое понимание Добра и Зла. Объединенному человечеству до сих пор не удалось это сделать ни одной расе Чужих. Более того, непреодолимые порой трудности возникали даже при номинации менее глубоких абстракций. Тхланки, например, первым делом спрашивали каждого встреченного человека: «С какой целью ты родился?». И сильно обижались, если их собеседник уходил от ответа или отделывался шутливым: «Сам не знаю». А снуссы никак не могли воспринять человеческие представления о причинно-следственных связях. Поэтому их заявление о том, что это, дескать, они сконструировали Инверторы, следовало, быть может, понимать как признание того, что какое-нибудь их действие создало условия, которые способствовали появлению этих Инверторов. Или же как то, что спрогнозировав в этом рукаве Галактики зарождение цивилизации, способной освоить сверхсветовые режимы полета, они заблаговременно не убрали некоторые образцы своей звездной инженерии.

— Товарищи, мы отвлеклись от темы доклада, — прервал наконец жаркие споры Леопольд Мирков. — Поднятые здесь вопросы мы обязательно обсудим. Но в соответствующей обстановке. Всем понятно? Так, прошу тишины. Позвольте добавить к сказанному докладчиком ранее, что судя по реакции зала, Ремита немедленно окажется на острие современных исследований космоса, если первую свою звездную экспедицию направит на недавно открытый Объект. Все согласны с моим утверждением? Итак, продолжим заседание…

Финиш заплыва многоборцев завершил первый день соревнований. Продолжать борьбу выпало счастье четырем командам — «медведям», «петухам», «кабанам» и «драконам» в лице своего единственного представителя, Антона Благова. Многочисленные болельщики прочили победу спортсменам Дома Медведя ввиду их подавляющего численного преимущества. Шансы Благова дружно оценивались крайне низко, что вызывало длинные озабоченные комментарии. Олмир не понял, почему. Один и тот же человек не может раз за разом становиться чемпионом. По-настоящему спорт интересен тогда, когда результаты соревнований непредсказуемы.

Возвращаясь во дворец, он вновь пролетел через весь Мифополь. Отовсюду неслась музыка. Скрещивающиеся лазерные лучи чертили в воздухе сложные фигуры. Люди готовились к вечернему празднеству. Прямо на улицы в шеренги выставлялись столы, сносилась разнообразная снедь. На импровизированных трибунах начинались концерты самодеятельных и профессиональных артистов.

Чуть перекусив, облачаясь в нарядный костюм, Олмир открыл королевский бал. Ни Зои, ни Варвары в зале не оказалось — впервые в жизни он воспринял с облегчением то обстоятельство, что рядом нет будущей королевы — и первый танец ему пришлось кружиться с Юлианной. Исполнилась ее заветная мечта! Впрочем, танцевала она хорошо, не болтала попусту, а в перерывах между танцами не приставала с глупостями. В общем, оказалась удобной партнершей. Разве что немного назойливой — куда бы Олмир не поворачивался, с кем бы ни останавливался перекинуться парой слов — она почему-то всегда оказывалась рядом.

Но нет худа без добра. Вероятно, Олмиру было даже полезно не оставаться со своими думами один на один. Весь день его сверлило неприятное чувство беспокойства. Стоило на мгновение отвлечься от текущих забот, так тут же где-то внутри просыпался зловредный голосок: «Кокроша убийца! Кокроша изменник!». Не может этого быть, возражало все его естество. Не может быть, потому что не может быть никогда!

Танцы чередовались выступлениями известных артистов, веселыми розыгрышами и играми, тостами в честь тех или иных успехов, достигнутых ремитцами за прошедший год. Юлианна попробовала было затащить его за портьеры — не понятно, правда, что она там намеревалась делать, на что рассчитывала — но Олмир отшутился и отправился в парк.

Начался фейерверк. Под грохот петард и отблески распускающихся в небе огненных цветов королевские гости принялись кататься на маленьких лодочках по дворцовому озеру. Естественно, кто-то стал бороться, разыгрывать шуточные морские сражения и оказался в воде. Несколько лодочек перевернулось просто так, от неумелых действий седоков. В общем, было много смеха и ахающих возгласов.

Олмира отвели в королевские покои под утро — сам он, наверное, не дошел бы. Сил совсем не осталось.

А с раннего утра продолжение торжеств. Раздираемый на части, Олмир только к полудню почувствовал, что намеченная программа праздника подходит к концу.

Предпоследним видом соревнований многоборцев было скалолазание. Спортсмены должны были без страховки взобраться на двадцатиметровую стену, имеющую совсем мало трещин и выступов. К этому времени осталось всего три претендента на высокий титул победителя, только двое из них проходили в финал. Антон Благов, как это ни странно, все еще продолжал участвовать в соревнованиях. Целое утро он боролся в одиночестве, потерял много сил и получил несколько травм. Самая неприятная из них — растяжение в плечевом суставе («петух» сильно потрепал его в поединке по греко-римской борьбе). Чудо, что он сумел добраться до полуфинала.

Тут возникла ситуация, доказывающая, по мнению всех комментаторов, почему судить соревнования многоборцев мог только король. И дело здесь не только в квалификации, знании малейших нюансов спортивных состязаний. Любой другой наверняка был бы необъективным, принял бы решение, благоприятное для команды своего герцогства.

Случилось следующее. Первым на стенку под бурные овации взобрался представитель команды «кабанов». Преимущество его было неоспоримо. Но два следующих атлета поднялись фактически одновременно. Благов раньше положил ладонь на кромку, раньше лег на живот, но травма руки помешала ему быстро выпрямиться, и на долю секунды его опередил «медведь». Трибуны взорвались от переживаний.

Кому присудить второе место? Кто будет соперником «кабана» в финале? Судья-секретарь дал справку: правила четко не оговаривают, как поступать в этой ситуации. Король волен принять любое решение.

Поразмыслив, Олмир решил, что будет справедливо объявить вторым Благова. Как-никак, но он первым добрался до верха. Подумаешь, замешкался на мгновение. На то есть объективные причины — полученная травма.

Прежде чем высказать свое решение, еще раз подумал: а не потому ли он отдает предпочтение Благову, что боится быть обвиненным в подсуживании в пользу своей команды? Пришел к мнению, что не боится, Благов действительно достоин продолжить борьбу за чемпионский титул.

Трибуны встретили решение Олмира продолжительными аплодисментами. Но все же возникло много перешептываний и непонятных выкриков с оборотами «он знал», «заранее было известно». Некая заминка случилась и среди судей. Почувствовав неладное, Олмир напрямую поинтересовался, в чем дело.

— Да глупости все это, Ваше Величество, — поспешил успокоить его судья-секретарь. — Говорят, что Род с Нилом месяц назад предсказали победу Благову. Не понимаю, что здесь неожиданного. Я, например, тоже был уверен в его победе. Он действительно лучший. Настоящий чемпион.

Олмир поймал себя на мысли, что если б он знал про это предсказание, то постарался бы засудить Благова. Как легко это можно было бы сделать! Вслух же сказал, недоумевая:

— Так он еще не победил.

— Считайте, что уже. В фехтовании он на голову превосходит «кабана».

Так оно и произошло. Несколько обманных выпадов, закрутка, и противник Благова, обезоруженный, застыл, ощущая холод стали на своем горле. Никакой борьбы, чистая победа.

Награждая победителя, Олмир все переживал по поводу сбывшегося родиниловского предсказания. Ну почему ему раньше не рассказали про это!

Настроение его совсем испортилось во время торжественного приема во дворце. Более нудного мероприятия невозможно было придумать. Олмир должен был вручать всевозможные награды и премии за достигнутые успехи в течение прошедшего года. Каждый шаг, каждое слово и реплика были заранее расписаны. Не допускалось никакой самодеятельности. От короля требовалось только важно надувать щеки да передавать очередному подошедшему его награду.

Что я здесь делаю вместо того, чтобы заняться чем-нибудь интересным, мучил себя Олмир риторическими вопросами. Кто придумал мне это наказание? За что? Неужели я ничего не могу изменить? Вон, предсказали Благову победу — он и победил, как бы ни старались его соперники. И даже я, который мог, казалось, повлиять на результат, ничего не сделал… Нет, бежать! Бежать отсюда куда глаза глядят, пока меня по-настоящему не превратили в куклу, в безотказную машину. В маленького паучка, плетущего сети по чьей-то указке… «Кокроша убийца»…

Чашу терпения переполнила процедура присвоения дворянских званий. Список претендентов на получение графского титула завершал Акумов. Переживания Олмира усилились. Всплыли из памяти ехидные слова Рода: «Это так же верно, как и то, что барон Акумов в ближайшее время получит из Ваших рук графский титул». Не бывать этому!

— Мы почти никак не можем повлиять на распределение премий, — помнится, позавчера вечером причитал Леон Октябрьский, — это прерогатива всевозможных общественных комиссий и советов. Расплодилось их больше некуда! Очень жаль. Какой рычаг влияния вырван из наших рук! Зато присвоение дворянских званий практически полностью в нашей компетенции. Канцлер весьма тонко использует в наших интересах это обстоятельство, просчитывает на тысячи шагов вперед…

Что ж, придется разрушить хитроумные комбинации Бориса Краева. И когда дошел черед до Акумова, глашатай набрал воздуха, чтобы вызвать его к президиуму, Олмир сказал:

— Наверное, пора закончить…

Акумов замер, подняв ногу чтобы сделать шаг. Челюсть его отвисла. Никогда еще он не попадал в подобное положение. Никогда его не унижали так сильно.

— Ваше Величество, — взвился канцлер, — осталось еще…

— Нет! Хватит на сегодня. Желаю тем, кто считает себя незаслуженно обделенным нашим вниманием, в следующий раз получить сообразно своим заслугам. Объявляйте прием законченным.

Акумов съежился, как сдутый шарик, и затерялся в толпе.

На канцлера страшно было смотреть. Он стоял, низко опустив голову, и руки его нервно дрожали. Рухнула стройная система политических шажков, столь тщательно выстроенная им в кабинетной тиши. Он не представлял сейчас, за что хвататься, что делать. Воспитание не позволяло ему в чем-либо упрекнуть короля. Он винил себя в том, что пустил важную процедуру на самотек, не согласовал все вопросы с Олмиром. Ранее подобные мероприятия всегда проходили как по маслу, никто не допускал импровизаций. Что сейчас двигало королем? Видимо, надо обстоятельно обсудить создавшееся положение.

— Ваше Величество, — бросился он к Олмиру, — мне необходимо получить разъяснения. Ваше решение…

— Потом как-нибудь, — ответил Олмир, — я спешу. Надо проводить учителя Лоркаса. Он, наверное, уже ждет нас на станции нуль-транспортировки, чтобы добраться до космопорта.

Приключение

Ван ждал его у лита. Когда их аппарат поднялся в воздух, Олмир спросил:

— Слышь, Седой, как твоя «Белоснежка»?

— Прекрасно. Полностью готова идти куда я захочу. Даже продукты загружены.

— Когда собираешься отправиться в путешествие?

— Да когда угодно. Хоть сейчас. А почему ты спрашиваешь?

— Возьми меня с собой. Хорошо?

Ван удивился, но счел неудобным расспрашивать — Олмир мог подумать, что ему жалко делиться своей яхтой — и сказал:

— Конечно возьму! Только капитаном буду я, а ты… ты будешь начальником экспедиции, — король ни при каких обстоятельствах, по его мнению, не мог быть рядовым. — Согласен?

— Да мне все равно. Давай отплывем сразу после того, как проводим Лоркаса.

— Не «отплывем», а отчалим. Корабли в море только ходят, а плавает — сам знаешь что.

— Хорошо, отчалим, — немедленно согласился Олмир. Ван с недоверием покосился на него: что-то товарищ чересчур покорный.

— Что с тобой? — спросил он. — Ты, случаем, не заболел?

— Надоело мне все, — в сердцах воскликнул Олмир. А потом молчал всю дорогу, сколько бы Ван его не тормошил.

— Какая тяжелая минута! — воскликнул Лоркас, когда официальная церемония прощания завершилась, важные должностные лица отошли в сторону, и рядом остались только его ученики. Все, кроме Юлианны.

Юлианна, наверное, до сих пор летает в заоблачных воспоминаниях о вчерашнем успехе на дворцовом балу, подумал Олмир. В завершении празднества — когда он уже ушел к себе — ее избрали царицей бала. Конечно, король танцевал только с ней, кого другого могли разве признать более красивой и утонченной?

— Мне так жалко с вами расставаться, — грустил Лоркас, — вы стали мне совсем родными, самими близкими на свете. Увидимся ли мы еще когда-нибудь?! Если бы не дела на Блезире, разве покинул бы я вас?

— Ну конечно увидимся, — решился успокоить его Ван. — Вы еще не раз прилетите к нам. Потом, когда мы повзрослеем и отправимся путешествовать, мы обязательно вас навестим.

— О, если бы не мои домашние обязательства!

В глубине души Олмир не понимал, почему учитель говорит о каких-то своих делах на родине. Он знал, что Лоркас очень даже не скоро доберется до Блезира.

— Надеюсь, я был для вас хорошим учителем. Я развил в вас духовное начало, показал, какое это наслаждение жить не только телом, но и словом. В меру своих жалких способностей я стремился участвовать в вашем воспитании, старался, чтобы вы быстрее взрослели. Вот скажите, если отбросить чисто биологические аспекты, в чем главное различие взрослого человека от ребенка, а?

Быстро оглядев ребят, Лоркас, как обычно, стал отвечать самому себе.

— Ребенок живет по указаниям старших. День за днем узнает что-то новое, и его восприятие действительности постоянно изменяется. В результате он сомневается в себе, в своих знаниях. У взрослых же появляются устоявшиеся привычки, жизненный опыт. Они не раз обманывались в жизни и научились не идти на поводу окружающих. Вот почему их главное отличие от детей — в чувстве уверенности, в умении настоять на своем. Я всеми силами прививал вам эту черту, и каждый из вас имеет смелость отстаивать свою точку зрения. Не растеряйте это бесценное качество!

— Мы будем стараться, — привычно заверил его Ван.

— Учитель, мы вам приготовили подарки, — сказала Селена. — Жора, вручи.

Георгий торжественно протянул Лоркасу длинный сверток.

— Это меч, — сказал он, — настоящий булатный меч ручной работы. Я сам ковал его. Это редкая вещь. Подобные мечи делали только в глубокой древности.

— А я нанесла гравировку на рукоять и ножны, — похвалилась Селена.

— Дарить колющие предметы плохая примета, — пробормотал Ван. Он совершенно забыл о подарке учителю и сейчас корил себя за то.

— Спасибо, большое спасибо, — поблагодарил Лоркас. — Я повешу его в кабинете, и он будет постоянно напоминать мне о Ремите.

Зоя подарила учителю красивый искусственный цветок. Под воздействием солнечных лучей он рос, мог размножаться почкованием и вырабатывал духи, аромат которых зависел от настроения находящегося рядом человека. Варвара, позаботившись о цветочном горшке, наполненным сложной смесью химикатов, ничтоже сумняшеся полагала, что это общий подарок — ее и Зои. Однако все же не стала рассказывать о своей роли в появлении этого рукотворного чуда.

— У меня тоже не совсем обычный подарок, — сказал Аполлон. — Ваш портрет, выполненный традиционными масляными красками. Но не все так просто. Приглядитесь внимательнее. Во-первых, ваше изображение чувствует освещение: при ярком свете оно улыбается, а при плохом — грустит. Но это еще не все. Откуда бы вы ни посмотрели, вам будет казаться, что ваш портрет смотрит прямо вам в глаза.

Лоркас был очень растроган. Но еще большую радость доставило ему врученное Олмиром приглашение для участия в совместных с меритцами научных работах. Сбылась его заветная мечта.

Ван сделал вид, что содействовал Олмиру в получении приглашения.

— Какие вы все у меня хорошие! А я, наверное, был все же плохим учителем, — неожиданно сказал Лоркас. В глазах его стояли слезы. — Настоящий учитель должен быть жесток, как змея, и коварен, как леопард. Духовное начало человека растет в двух измерениях — в знаниях и в области чувств. Качественный скачок всегда происходит только при преодолении какого-либо противоречия. Поэтому я должен был постоянно придумывать и задавать вам вопросы, на которые вы не могли бы ответить. Самое действенное — сталкивать лбами ваше любопытство и представления о моральных нормах. Но я жалел вас, а настоящий учитель не должен этого делать. Я задавал слишком простые вопросы. И даже при этом у меня часто не хватало терпения, и я сам отвечал на них. Все старался рассказать вам как можно больше. Зачастую — в ущерб качеству познавания. Простите меня, пожалуйста… Ох, загорелся красный сигнал. Заканчивается посадка. Мне необходимо идти.

— Мы проводим вас, — важно сказала Варвара. До дверей кабинки нуль-транспортировки было шагов двадцать, не больше.

— Меня мучает один вопрос, — воспользовался случаем Олмир. — Я столкнулся с людьми, утверждающими, что будущее полностью предопределено, от желаний и усилий человека ничего не зависит. Мне это не нравится. Но просто отмахнуться от их слов я не могу, так их предсказания сбываются. Что вы думаете по этому поводу?

— Ох, Олмир, твой вопрос один из тех, на которых нет однозначного ответа. Стоит абсолютизировать какое-либо общее утверждение, «раздвинуть» сферу его действия, так тут же возникает противоречие со здравым смыслом. Вспомни, когда мы изучали логику, нам встречался следующий парадокс: из утверждения «всякое правило имеет исключение», так как оно само является правилом, следует его отрицание — то, что существует правило, которое не имеет исключений.

— Это я помню, но не понимаю, к чему вы об этом говорите. Разве что… если все предопределено, то и предсказывать будущее бессмысленно?

Лоркас стоял уже на пороге.

— Каждый живет в том мире, который сам себе выбирает. Крепко запомни это! Ты можешь принять, что ничего не способен сделать, и опустить руки. Но в твоем возрасте более естественно полагать, что тебе по плечу любое свершение. Мне хотелось бы, чтобы ты думал именно так, — створки кабинки нуль-транспортировки закрывались. Лоркас попридержал их на мгновение и выкрикнул: — Прощайте, дорогие мои. Не забывайте меня.

Возникла гнетущая тишина. Олмир обернулся, встретился с осуждающим взглядом Георгия. А совсем рядом Зоя, вроде бы порывающаяся что-то сказать. Может, хочет объясниться? Как тяжело быть с ней в ссоре!

— Олмир! — разрушила тонкую конструкцию момента Варвара. — Что за безобразия творятся в твоем королевстве!? Почему я должна проходить какие-то тесты? Эти правила касаются только горожан! Я становлюсь герцогиней по праву крови, а не в результате выборов. Наведи порядок!

— Ты что, боишься, что срежешься? — спросил Олмир, отворачиваясь от нее. А тем самым — и от остальных ребят.

— Ничего я не боюсь! Я не терплю несправедливости!

— Мне сейчас некогда разбираться с тобой. Я спешу.

— Что значит — некогда?! Это нечестно!

Олмир, отмахиваясь от Варвары, поспешил к литу. Девочка шла рядом и требовала, требовала… Где-то позади остались Зоя с Селеной и Георгий, невысказанные ими слова…

Краем глаза Олмир увидел, как сгорбившись, Зоя повернулась и пошла куда-то в сторону. За ней бросилась Селена. Удрученно махнув рукой, Георгий поплелся следом за ними. Аполлон Шойский остался на месте.

Все правильно, подумал Олмир. Кокроша — изменник и убийца. Зоя — предательница, вот и пусть мучается. А он умчится далеко-далеко отсюда, от всех наболевших проблем и надоевших обязанностей. Боже, как его достали!

— Не понимаю, почему ты обращаешься прямо ко мне, — сказал он Варваре, усаживаясь в лит. — Подай официальную жалобу в мою канцелярию. Установленным порядком Леон ее рассмотрит, подготовит проект решения.

Варвара, оторопев от такой — с ее точки зрения — наглости и раскрывающейся безрадостной перспективы, замерла с открытым ртом. Ван, показав ей язык, залез в лит и накинул колпак кабины.

— Все, двинули, — сказал Олмир, выпирая нижнюю челюсть, — заскочим только во дворец.

— Надолго?

— На минутку, не больше. Отдам напоследок кое-какие распоряжения. Да и негоже все-таки исчезать, никого не предупредив. Сразу переполошатся, бросятся искать. Прицепятся, как клещи.

— Тогда я тебя там высажу, — предложил Ван, — а сам полечу к «Белоснежке». Включу аппаратуру, свяжусь с портовым начальством. В общем, подготовлюсь к выходу в море. Хорошо?

— Ты капитан — тебе виднее.

Оказавшись во дворце, Олмир переоделся в походную одежду. Снял перстень с королевской печатью и медальон с Хранительницей. Позвонил Ламарку.

— Вот что, — сказал он, когда на экране возникло лицо начальника королевской Службы безопасности. — На некоторое время я покину дворец. Не ищите меня. Вернусь когда захочу. А пока, чтоб вам было чем заняться в мое отсутствие, наложите арест на родиниловскую обитель и возьмите под стражу Шамона и Анн-Мари Ло. До встречи!

Вроде бы все.

Он понимал, что поступает неправильно. Король не имеет права поддаваться минутным порывам. Но как опостылели эти стены! Кокроша предатель и убийца, стучало в голове. И Олмир бросился наверх, к стоянке литов, заскочил в первый попавшийся аппарат и помчался к морю.

— Ну вот, — сказал Ван, — а у меня уже все готово. Отцепляй канат и бросай сюда. Да сам прыгай, а то останешься на берегу. Никто тебя прямо на борт не доставит. Я покажу тебе «Белоснежку».

Его судно представляло собой швертбот с тендерным парусным вооружением, то есть помимо основного паруса — грота — в переднем треугольнике ставился стаксель и кливер. Никакого ручного труда не требовалось — все было полностью механизировано и автоматизировано. Человек мог управлять яхтой посредством компьютерного пульта, расположенного впереди мачты, там же были оборудованы четыре сиденья и настоящий штурвал. Ниже, за плотно закрывающимся люком располагалось жилое помещение, называемое Ваном кубриком. В носовой части было еще складское помещение, а в кормовой — большая «гостиная» с зеркалами во все стены и потолок.

Олмир знал, что пропорции хорошего парусника не имеют ничего общего с плоскими модельками, вырезаемыми детьми из коры деревьев. Больше подходит аналогия с рыболовным поплавком: высокая мачта с парусами и глубоко сидящий в воде, утяжеленный внизу корпус. Только так можно добиться высоких скоростных качеств. Тем не менее, видимые размеры яхты смутили его.

— Ты говорил, что «Белоснежка» четырехэтажная. Где ты насчитал у нее столько этажей?

— Ну как же! Во-первых, палуба. Во-вторых, кубрик и гостиная. А там еще трюм, ниже — специальное помещение для обслуживания киля. Четыре этажа, как ни крути.

Когда они вышли за волнорез, и яхту стало сильно раскачивать — был довольно свежий ветер — Олмир опять ударился в критику:

— И все же твоя «Белоснежка» очень маленькая! Ее захлестнет первой хорошей волной.

— Да ты что! — подпрыгнул от возмущения Ван. — Ей не страшен никакой шторм.

— Но размеры…

— Что ты понимаешь! Заладил «размеры-размеры». В древности вообще на весельных лодочках океаны переплывали!

Олмир счел нецелесообразным развивать тему и сказал:

— Ладно, тебе виднее. Дай порулить.

— Пожалуйста. Крути, сколько хочешь.

Великодушие Вана объяснялось просто: «Белоснежка» шла на автопилоте, и штурвал был отключен от рулевого пера. Олмир, безуспешно попытавшись внести коррективы в движение яхты, разочарованно начал изучать небо.

— Надвигается ураган, — сказал он. — Ты интересовался прогнозом погоды?

— И не думал. Настоящим морякам плевать на сухопутных крыс и их лживые прогнозы.

— Где ты видишь настоящих моряков? Ты даже рулить не умеешь!

— Умею, но плохо. Буду тренироваться. Вот отплывем подальше, и отключу автоматику.

Портовые сооружения постепенно уходили к горизонту, и они замолкли, пораженные раскрывающейся безбрежностью.

— Ты гляди, любуйся. Если б не я, ты никогда не увидел бы такой красотищи, — сказал Ван. Долго молчал, наблюдая за барашками волн, потом добавил: — Мне жаль древних моряков. На Земле ведь горизонт гораздо ближе. Они не могли увидеть таких пространств.

— Не думаю, что они чувствовали себя ущемленными, — привычно возразил Олмир с легкой ехидцей. — Поверхность Ремиты всего на треть больше земной, а радиус — всего-то на пятнадцать процентов. Наверное, что здесь, что на Земле — горизонт видится на одном и том же месте. Почти.

— В том-то и дело, что почти! Треть — это много! — авторитетно сказал Ван и надолго замолчал. Когда море поглотило все лишнее и они, казалось, остались совсем одни в мире, воскликнул:

— Чувствуешь, что это такое — «одиночество моряка»?

Олмир молча кивнул. Слова были лишними.

Где-то далеко-далеко жила предавшая его Зоя. Изменник Кокроша, убивший Рагозу. Варвара со своими требованиями. Канцер, пытающийся получить какие-то разъяснения… От воспоминаний становилось грустно и хотелось плакать.

Небо над ними, все в ярко-желтых и темно-синих пятнах, трепетало словно лоскутное одеяло. Облака причудливых форм неслись, как сказочные чудовища на битву. С юга медленно надвигалась чернильная темнота.

Ван долго наслаждался раскрывающейся картиной. Зафиксировав штурвал, отключил автопилот. Попробовал чуть-чуть изменить курс. Потом разрешил поуправлять яхтой Олмиру. Оба пришли к заключению, что следует проявлять осторожность: стоило повернуть штурвал далее определенной отметки, так «Белоснежка» начинала опасно крениться набок.

С непривычки им быстро надоело ручное управление, и Ван вновь включил автоматику. Будто почувствовав свободу, яхта сразу начала разворачиваться. Заскрипели шкивы. Плавно поплыл гик грота, зафиксировался у противоположного борта, парус вновь наполнился воздухом.

— Что это с ней?

— Меняет галс. Моя «Белоснежка» очень умная. Куда бы ни дул ветер, она сама идет туда, куда я ее направил.

Часа через два Олмир почувствовал голод и спросил:

— Эй, капитан, а когда будет ужин?

— Пойдем вниз, — сразу согласился Ван. Он давно уже хотел есть.

Спустившись в кубрик, Ван, едва сдерживая смех — сейчас Олмира ждет новый сюрприз — с деловым видом достал пакет сухарей и флягу с водой. Взял чистую тарелку и полез под стол. Там, оказывается, стояла бочка. Выловив из нее несколько подозрительных темно-багровых кусков, бросил их в тарелку, водрузил ее на стол.

— Что это? — спросил Олмир.

— Солонина. Моряки едят сухари с солониной и пьют ром. Сухари разрешается размачивать водой. Бутылку с ромом я сейчас достану. Да трубку свою заодно.

— Какая еще трубка?

— Курительная. Каждому капитану положено курить трубку. Я, правда, не курю, так что буду просто держать ее во рту.

— Больше ничего съестного у тебя нет?

— Тебе мало? Если хочется изысканных кушаний, пирожных и разносолов — катись обратно во дворец. А у меня на борту пища только для настоящих мужчин.

— Ладно, обойдусь тем, что есть.

Мясо оказалось почти несъедобным — жестким и очень соленым. Сухари каменными, вода затхлой. Ром — совсем противным и вонючим, как его ни разбавляй. Кое-как утолив голод, они поднялись на палубу. Там их встретил дождь.

— Паруса не намокнут? — забеспокоился Олмир.

— Ничего с ними не будет. Они же из пластика, — успокоил его Ван.

У него были другие заботы. В корабельном имуществе числился всего один плащ. Следовательно, вдвоем им у штурвала не сидеть. Одному идти вниз? — нет, так не по-дружески. Установить очередность? На каждом корабле, вообще говоря, экипаж положено распределять по вахтам. Но тогда Олмир сможет претендовать на управление яхтой ровно половину времени. Больно жирно.

— Пошли вниз, — вздохнул Ван. — Пересидим дождь в кубрике. Автоматика справится без нас.

Помимо мелкой тряски, яхта совершала размеренное колебательное движение: с трудом, иногда соскальзывая, взбиралась на очередную волну, некоторое время балансировала на ее гребне, а затем словно летела вниз. От этого слегка мутило.

Сидеть взаперти в тесном помещении Олмиру поначалу показалось невыносимым. Ни тебе компьютера, ни бумаг. Как будто мчался по запруженному шоссе и внезапно оказался на обочине. Да еще общая неустойчивость… Но деться было некуда, и он постарался вжиться в ситуацию.

Почти всегда грань между приятным и неприятным выдумана, воздвигнута искусственно. По-своему прекрасно все, что окружает человека и не вызывает чисто телесных мучений. Например, любой неприятный звук или, скажем, запах можно разложить на составляющие, попытаться свыкнутся с ними и… они перестанут причинять неудобство.

Через некоторое время Олмир почувствовал себя вполне комфортно, и его стало клонить в сон. Ван помог ему повесить гамак, сам немного полежал. Затем, удостоверившись, что его товарищ заснул, поднялся наверх.

Дождь прекратился, но усилившийся порывистый ветер временами бросал фронты мельчайших брызг. Качка почти не ощущалась: управляющий компьютер уменьшил парусность, и скорость яхты почти сравнялась со скоростью мощных волн.

Поплотнее закутавшись в плащ, Ван провел у штурвала добрую половину ночи, экспериментируя с управлением. С раннего утра опять сел за штурвал.

Олмир проспал до полудня и с большим трудом перешел в бодрствующее состояние. Никогда ранее ему не доводилось бездельничать столько времени.

Непогода бушевала целый день. Олмир выползал на недолго наверх, мешал Вану постигать сложную науку управления яхтой, снова уходил вниз, спал или просто лежал в гамаке, буравя взглядом потолок.

Ван полагал, что вполне освоился за штурвалом, и смело шел без помощи автопилота, не отключал только программу расчета оптимальной парусности. Мусоля во рту мундштук незаженной трубки, он представлял себя бывалым морским волком.

Поздним вечером, когда они близко подошли к какому-то острову, характер движения волн изменился, и яхту несколько раз основательно встряхнуло. Из кубрика вылез встревоженный Олмир.

— Что, усиливается шторм? — спросил он. — Ага, подошли к Безымянным островам. Судя по карте, их здесь тысячи. Мы будем приставать к какому-нибудь острову?

Ван, не желая признаться в своем неумении, пробурчал что-то нечленораздельное.

— Так я не понял, — повторил вопрос Олмир, — мы будем делать здесь остановку? Ты очень близко подошел к прибрежным скалам.

Ван хотел было сказать, что «Белоснежка» настоящее океанское судно с большой осадкой и не может приставать к берегу где угодно, ей нужен специально оборудованный причал, но неожиданно его с головой накрыла большая волна. Яхта притонула, затем взлетела вверх, а потом, накренившись, медленно спланировала. Когда он обрел способность видеть, то с ужасом обнаружил, что Олмир исчез. Бросив штурвал, с невольным криком поднялся, огляделся вокруг. Никого!

Новая волна завертела неуправляемым судном. Ван отлетел вперед, схватился за форштаг, но очередной сильный толчок вырвал тонкий трос из его рук, и он полетел в воду. Вот так приключение, пронеслось в голове.

Вынырнул. Ни яхты, ни товарища — только черные скалы, покрытые шипящей пеной, да разъяренные волны. Одна из них подхватила его и с огромной силой ударила о камни. Мир померк.

Очнулся Ван на берегу от нового удара по голове. Набежавшая волна приткнула его к какому-то бревну. Он привстал на четвереньки, принялся отплевываться.

То ли от удара, то ли из-за сгустившейся темноты, но зрение покинуло его. Поэтому не выпрямляясь в полный рост, он пополз в сторону от бушующего моря. Откашлял горькую воду, и стало немного легче. Потом в голове вспыхнула невыносимая боль, все вокруг закружилось, его вырвало.

Чьи-то руки подхватили его, понесли. Уложили на мягкое, заботливо касались головы. Он все вырывался, говорил про потерявшегося Олмира, просил поискать его в море. Безуспешная борьба его продолжалась до тех пор, пока кто-то авторитетно не крикнул ему прямо в ухо, что с Олмиром все в порядке. После этого Ван успокоился, позволил сделать себе укол и забылся.

Проснулся он, видимо, в середине следующего дня. Вначале неловко дернулся, и сразу зашумело в голове. Справившись с неприятными ощущениями, стал осторожно изучать обстановку.

Он обнаружил, что лежит совершенно голым под легкой простыней на надувном матраце, брошенным прямо на пол, в маленькой комнате. Голова плотно перевязана. Немного саднит плечо и левая рука. В остальном, вроде бы, порядок. Ветер не чувствуется, в окна льется яркий солнечный свет — следовательно, непогода закончилась. Где, интересно, он находится, что за помещение.

Никакой мебели кроме кресла-качалки, рядом с которым стоит полупустая бутылка из-под вина. В углу в беспорядке свалены какие-то грязные вещи. Пол из легкого пластика, тонкие стены — тоже. Видимо, он лежит в сборном домике, из тех, что обычно устанавливают на берегу для купальщиков. Дверь в соседнее помещение открыта настежь. Ага, там душевая. А рядом, очевидно, туалет.

Кто-то вошел. Почему-то не желая показать, что пришел в себя, Ван закрыл глаза. Вошедший подошел совсем близко и затих. Вероятно, разглядывал его. Ван изо всех сил старался показать, что спит. Видимо, это ему удалось, так как вошедший принялся беззаботно что-то напевать себе под нос и прошел в душевую.

Осторожно, чтобы не выдать свою хитрость, Ван чуть-чуть приоткрыл глаза. О, господи! Он снова плотно зажмурился.

Вошедшей оказалась молодая женщина. А сейчас она снимала с себя купальник!

Зашумела льющаяся вода, и Ван помимо своей воли снова приоткрыл глаза. Женщина, высоко подняв голову, стояла под струей воды спиной к нему. Подняла руки, стала поворачиваться… Как она прекрасна! Неописуемая красота! Ван почти сдвинул веки, оставив маленькие щелочки для наблюдения.

Ремитское общество не было ни пуританским, ни лицемерно морализаторским. Не впервые разглядывал он женское тело. Давным-давно, еще в школе-интернате, Аполлон, постигая технику живописи, изучал толстые альбомы с красочными рисунками обнаженной натуры и показывал ему. Да и потом возможностей для естественного любопытства было предостаточно. Но, оказывается, ни один рисунок, чересчур откровенный фильм, любая другая, даже совсем неприличная подборка или скабрезная история не могут вызвать такую бурю чувств, как вид находящейся рядом обнаженной женщины. Она небесно красива! Вана бросило в трепет.

Незнакомка набрала в ладонь жидкого мыла из флакона, нанесла его на шею, потерла в подмышках, а потом, чуть согнувшись, стала намыливать там. Вану сделалось нестерпимо стыдно, он закрыл глаза. Унестись бы куда-нибудь далеко-далеко отсюда! Быстрее бы она оставила его в одиночестве! Боже, как стыдно!

Но никуда от себя не деться — память цепко держала увиденное. Ван, вздрагивая всем телом в такт рвущегося из груди сердца, пытался сжаться в матрац, не выдать себя неосторожным движением. С ужасом почувствовал, что легкая простыня слишком ненадежное прикрытие, и чтобы замаскировать произошедшие, независимые от воли изменения его тела, ему придется согнуть ноги в коленях. Обратит ли она внимание на это?

Шум воды прекратился, раздалось негромкое шипение. А, это включено воздушное полотенце. Женщина вот-вот снова войдет в комнату.

Когда над ним послышались легкие шаги, Ван, плотно сжав веки, изо всех сил старался не допустить дрожания ресниц. И все же был пойман на плутовстве.

— О, мальчик, да ты, оказывается, не спишь? Ну-ну, не прикидывайся. Я же вижу, что ты проснулся. Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь?

С трудом разлепив спекшиеся губы, Ван выдавил из себя:

— Все хорошо. Спасибо за беспокойство.

И только после этого открыл глаза. Женщина стояла прямо над ним, по-прежнему почти полностью обнаженная. Только одно узкое полотенце обхватывало ее бедра, а другое, чуть побольше, — волосы на голове. Никакой стеснительности. Неужели для нее ходить голышом — обычное дело?

— Чудик, о каком беспокойстве ты говоришь? Откуда ты вылупился?

— Извините, если что не так. Я совершенно здоров.

— Ха, посмотрись в зеркало, прежде чем болтать глупости. Но все же ты молодец, что не плачешься, не стонешь. Я боялась, что придется не один день за тобой ухаживать.

Как она красива, подумал Ван, глядя на капли воды, блестевшие на ее груди. Безукоризненные формы, как на классическом рисунке. Соски такие большие… Женщина перехватила его взгляд и снисходительно почмокала губами.

— Ишь ты, от горшка два вершка, едва живой — а туда же, — усмехнулась она, присаживаясь рядом на колени. Помолчала, потом уважительно сказала: — Одно слово: герой. И сколько тебе лет, мой герой?

— Пятнадцать, — солгал Ван, не моргнув и глазом. Приличный человек не врет без веской причины, вспомнились слова Кокроши. Почему-то казалось, что причина эта есть. И очень весомая.

— Совсем большой мальчик, — с доброжелательной издевкой сказала женщина.

Встала, принялась расхаживать по комнате, с интересом поглядывая на него.

Ван вобрал в себя побольше воздуха. Он знал, что выглядит старше своих сверстников. И не только он, но и Георгий, Олмир и даже низенький Аполлон. Кокроша как-то обмолвился, что профессор Макгорн «ради гармонии» искусственно ускорил физическое развитие мальчиков, учащихся в королевском лицее. Так вроде бы надо было сделать, чтобы они лучше усваивали учебный материал и не отставали от девочек.

— Голова не кружится? Нигде ничего не болит?

— Нет. Я в самом деле здоров. Чувствую себя хорошо.

— А зачем здесь появился?

Вану показалось, что незнакомка вкладывает в свой внешне невинный вопрос больше, чем он того стоит.

— Да так, — неопределенно сказал он, — посмотреть, себя показать.

— Молод еще себя показывать, — с еле заметным осуждением, совсем по-матерински сказала она. И вновь принялась шагать по комнате. Но теперь целенаправленно, по частям разглядывала его. Под ее изучающим взглядом Ван не знал, куда деться. Возбуждение его, тем не менее, росло. Пришлось сесть, обхватив колени рукой.

Женщина, заметив его неловкость, ехидно улыбнулась.

— В самом деле тебе пятнадцать? Не обманываешь?

— Скоро шестнадцать будет, — решил упорствовать Ван. Если уж солгал — признаваться ни в коем случае нельзя.

Она подошла, вновь опустилась на колени, бережно провела рукой по повязке на голове.

— А почему мы такие дрожащие? Почему нам дома, среди обычных людей не сидится? На подвиги тянет?

Рука ее легла на его руку, обхватившую колени, погладила его пальцы, коснулась голени. Ван поднял глаза и сразу отвел их. Она в упор смотрела на него.

— На подвиги тянет, да боимся? Как ты молод!

Ван промолчал.

Он чувствовал, что сейчас может произойти нечто чрезвычайно важное для него. То, о чем он много думал. Втайне даже от самого себя готовился. Это может произойти, если она захочет.

То, что для него необычайно важно, для нее лишь забавный эпизод, способный внести маленькое разнообразие в привычный ход ее жизни. Она задумалась о чем-то. Интересно — о чем? К какому решению она склоняется?

Женщина нежно гладила его пальцы, и Ван невольно ослабил внимание. Он заметил, что простыня соскальзывает с него, в последний момент и судорожно ухватился за край, прикрываясь.

— Что такое? — засмеялась женщина. — Почему мы такие пугливые? Нам нечего показывать?

Что делать, как вести себя? Ван читал, что в подобных ситуациях главное, что требуется от мужчины, — выдержка. А что еще? Как держать себя? Что и как можно делать, а что — нельзя?

— Ого, нам, оказывается, есть что показать, — сказала женщина, непринужденно сбрасывая полотенце с бедер. — Что ж, приступим к подвигам. Приласкай меня.

Возвращение

Проснувшись, Ван долго лежал, придавленный новыми впечатлениями. В мыслях был полнейший сумбур. Боже, каким недотепой он выглядел в глазах той женщины! Как неловко за себя! Но… оказывается, крайнее бесстыдство может быть таким сладким… Хотя… в целом отвратительно и мерзко. Звериные игрища — по-другому не скажешь. Страшно узнать, что внутри тебя дремлют силы, неподвластные твоей воле. Тем не менее, приятно чувствовать себя мужчиной. Обязательно надо будет похвастаться перед Олмиром.

Вчера он быстро выдохся и почувствовал себя по-настоящему плохо. Женщина вызвала врача, тот снял повязку и сделал успокаивающий укол. Что было после, Ван помнил смутно. Вроде бы ночью, а может быть, ранним утром врач появлялся еще раз, опять делал какие-то инъекции.

Время шло, но никто к нему не входил. Устав лежать и бороться с усиливающимся голодом, Ван поднялся. Голова совсем не кружилась, но прикасаться к ней было по-прежнему неприятно. Принял душ, стараясь не мочить волосы. Обсушился под струями горячего воздуха. Извлек из бытового аппарата странную одежду — то ли трусы, то ли шорты, ничего другого заказать в пошив не удалось — надел их и вышел.

Под палящим солнцем было нестерпимо жарко. В первые мгновения у него перехватило дыхание. Пришлось постоять, привыкая.

Домик, служивший ему временным пристанищем, притаился под тенью невысоких деревьев. Чуть вдали виднелись другие кучки таких же деревьев, заросли кустарника. Но не чахлая растительность, а спокойная мощь моря была главной деталью пейзажа и притягивала взор. Песчаный пляж с редко торчащими колючками начинался буквально в десяти метрах. Еще виднелись какие-то куцые, выгоревшие на солнце тенты, пахло костром. Людей Ван не заметил.

Сделав несколько шагов, он наступил на клейкую, противно пахнущую бумажку. Стряхивая ее с ноги, оступился и укололся об огрызок металлической вилки. Ну и ну. Зачем же мусорить? До этого никогда он не попадал в подобные места и принимал за очевидность, что первое требование для среды обитания человека — чистота. Здесь, очевидно, думали иначе.

Недавний шторм вынес на берег много и крупного мусора. Бревна, покореженные ветки, обрывки пластика, спутавшиеся охапки гниющих водорослей. Неужели трудно все это убрать?

— Эй, утопленник, — окликнули его.

Ван обернулся и увидел местного жителя. В таких же шортах и соломенной шляпе, он стоял рядом с местом, откуда поднимался дымок, и призывно махал ему рукой.

— Здравствуйте, меня зовут Ван Мерсье, — сказал Ван, подойдя ближе.

— Очень приятно, — ответил абориген, приподняв полы шляпы. — Мне все равно, как тебя называть. Ван — так Ван. А мое сегодняшнее имя — Питер. В общем, считай, что познакомились. Садись, пообедаем вместе.

На углях поспевало, покрывшись аппетитной корочкой, мясо на шампуре. Рядом в углублении притаилась корзина с какими-то фруктами, небрежно прикрытая большими зелеными листьями.

— Спасибо, — сказал Ван и потянулся к шампуру.

— Э, нет, — запротестовал Питер, — это мое. У нас каждый сам готовит себе еду.

— Где же я достану продукты?

— Фрукты можешь брать из этой корзины. Вон там, под кустами, холодильник. В нем напитки. А мясо в контейнере на причале.

— На самом солнцепеке? Оно ж испортится.

— Пусть портится. Новое привезут. Здесь нет чудаков тащить его оттуда.

— А шампуры?

— Да вон там, в землю воткнуты.

Ван выбрал два шампура почище, почистил их мокрым песком, прополоскал в набегающих волнах, пошел к контейнерам. Солнце жарило немилосердно.

В тяжелых жбанах под толстой крышкой в едком маринаде плавали куски грудинки. Точнее, ее имитации. Ван знал, что в пищу человеку поступало только бескостное мясо митов, искусственно выведенных созданий. Ребрышки изготавливались и вклеивались на специальных заводах общественного питания.

Нанизав на свои шампуры несколько больших кусков, Ван вернулся к кострищу, приладил мясо на угли.

Питер молча грыз свою порцию. Доев, обтер рот, вытер жирные руки о шорты, нашел несколько палок и приличный кусок брезента. Воткнув палки в землю, соорудил навес. Двигался он еле-еле, как полуживой.

— Ну и видок у тебя, утопленничек, — сказал он. Вероятно, он успел забыть, как зовут Вана.

Покопавшись в куче мусора, извлек осколок зеркала, протянул с усмешкой.

— Полюбуйся на себя.

Ван глянул и оторопел. Под его глазами, словно спущенные солнцезащитные очки, набухли темно-красные, почти черные шишки. Волосы спутались и потеряли былой пепельно-русый цвет, стали какими-то грязно-коричневыми из-за засохшей на них крови. В одном месте голова была выбрита, виднелся шрам, залитый коллоидом. Кое-где на теле проступали синюшные пятна.

— В общем, пока тебе лучше не появляться на людях, — сделал вывод Питер и потерял к нему всякий интерес. Достав из холодильника вмиг запотевшую бутылочку, залез в тень под брезент и через соломинку стал тянуть какой-то напиток ярко зеленого цвета.

Почувствовав себя крайне неуютно, Ван перевернул шампуры, поворошил угли. Зря Питер думает, что общается совсем с конченым человеком, подумал он и спросил:

— А где… — Ван понял, что не знает имени прекрасной незнакомки, превратившей его в мужчину, — женщина, молодая, волосы короткие, чуть темнее, чем у меня? Купальник у нее синего цвета.

А, может, и не синего? Какие еще отличительные признаки ее привести? К счастью, Питер догадался, о ком речь.

— Милка? Она ушла.

Вот, значит, как ее зовут — Мила. А он, балбес, даже не спросил у нее!

— Куда?

— Да на ту сторону, — Питер неопределенно махнул рукой в сторону от моря. — Она, вообще говоря, редко приходит сюда.

— А что там? — спросил Ван, понимая, что Питер говорит о противоположной стороне острова.

— Там, в общем-то, нудистский пляж, — лениво протянул Питер, давая понять, что поддерживать разговор ему в тягость.

Сказанное требовало серьезного обдумывания. Выходит, что не только он, но и кто-то другой, точнее — многие, видели его женщину обнаженной. Вана кольнуло смутное чувство, тревожное и неприятное. Неужели это ревность?

Поворошив угли, он спросил Питера:

— У вас всегда так безлюдно?

— В полдень народу в самом деле мало. Вообще-то сиеста у нас. А в другие часы бывает, что и не продохнуть.

— Куда же все прячутся?

— Слушай, утопленничек, не напрягай. Дай отдохнуть.

Ван проревизировал корзину, выложил из нее три налитые соком груши, чтобы заедать мясо. С большим удовольствием, конечно, он съел бы дыню, но ножа обнаружить не удалось, а тревожить по этому поводу Питера не решился.

Наконец он пришел к выводу, что мясо готово, и приступил к трапезе.

Давно не пробовал он такой вкуснятины. Насытившись, он обтер руки о песок, умылся.

Окрестности постепенно наполнялись людьми. На него никто не обращал внимания, и Ван превратился в старательного наблюдателя.

Обитатели этих мест появлялись отовсюду. Из-под неприметных тентов, из домиков, аналогичных тому, в котором Ван провел свои первые на острове часы, из-за ближайшего кустарника. Выходили, как правило, парами — мужчина с женщиной. А иногда шумными компаниями, нагруженные музыкальными инструментами и иной всячиной. Все беззаботные, раскованные и веселые. Почти все женщины были с открытой грудью, топлесс. Незаметно воцарился шум и гам.

Нормы приличия здесь были явно занижены. Слишком фривольные объятия, непристойные касания, вызывающие игры в воде покоробили Вана.

Устроили себе бесконечное удовольствие, с неприязнью думал он. Словно в раю живут — ни забот, ни обязанностей. А ведь все равно без достижений цивилизации не могут обойтись. Еду им привозят. Душевыми кабинками и прочей бытовой техникой обеспечивают. Наверняка, еще и лечат.

На Беззаботных островах существовали морские курорты, удовлетворяющие потребности самых взыскательных отдыхающих. Но Ван-то попал в необорудованную, дикую зону и вдоволь покритиковал в душе ее неприкаянных обитателей.

Из-за благодатного климата, отсутствия деловых поселений и промышленных объектов острова притягивали людей, в незапамятные времена получивших обидное прозвище «лишние». Тех, которые по различным, порой довольно веским причинам не нашли себе места в обществе, оказались ненужными, невостребованными, не способными приносить окружающим пользу своим трудом или — на худой конец — одним лишь присутствием.

В известные исторические времена такие люди были всегда, изменялось только их количество. В эпоху первой волны автоматизации и роботизации, например, доля реально безработных достигла трех четвертей трудоспособного населения. Затем, с увеличением потребности в работниках творческих профессий количество «лишних» уменьшилось, но никогда не равнялось нулю.

Ремита не была исключением в этом плане, и многие подданные королевства имели опыт длительного прожигания жизни на Беззаботных островах. Даже их первая воспитательница Баба Аня, ныне Анна Михайловна Оболенская, Главная королевская фрейлина, пережив в ранней юности личную трагедию, почти пять лет провела здесь. Потом, к счастью, душевные муки отпустили ее, и она смогла вернуться в общество. Доучивалась в школе, сидя за одной партой с Элеонорой Кунтуэской, впоследствии Ремитской, матерью Олмира.

В Галактическом Содружестве принималось за непререкаемую истину, что зрелость, цивилизованность общества определяется степенью его заботы о своих «лишних» членах. Олмир много чего мог бы рассказать о том, сколько головной боли причиняет королевской администрации неназойливое обхаживание неорганизованных обитателей Беззаботных островов. Но Ван ничего про это не знал. Он решил, что попавшие в поле его зрения люди специально устроили себе нечто вроде «погружения в прошлое». Он читал, что многие историки для того, чтобы лучше понять образ мыслей изучаемых ими предков, искусственно создавали условия их существования. Но всегда где-то что-то упустишь, с абсолютной точностью прошлое не восстановить, и он любил выискивать, что эти ученые не учли, в чем недочеты их экспериментов.

Осуждающе наблюдая за увиденными им людьми, заодно Ван пристыдил и себя. Тоже мне, сыграл роль морского волка. Издевался над Олмиром, подсовывая солонину и сухари вместо нормальной пищи, а сам как ухватился за штурвал, так тут же устроил кораблекрушение.

Кстати, встревожился он, почему он решил, что с Олмиром все в порядке? Не рано ли он успокоился? Развлекается, прохлаждается, а лучший друг в это время… и Ван принялся тормошить Питера. Тот, осоловело хлопая глазами, никак не хотел воспринимать объективную реальность.

— Ну че пристал, как банный лист, — возмутился наконец он, отпихивая Вана ногой, — сказали же, что с твоим товарищем все в порядке — значит, так оно и есть. Я отдыхаю. Не мешай.

— У кого мне спросить, уточнить?

— Ну, тебе, в общем-то, нужен Упат… Упатнишим… или ношим, не знаю..

— Кто это?

— В общем-то староста наш.

— Где его найти?

— Не знаю. Сам придет.

— Как он выглядит?

— Ну, в общем-то, толстый такой.

— Толстых много. Какие еще у него отличительные признаки?

— На шее у него эдакая загогулина… слушай, не приставай. Напрягаешь!

Оставив Питера существовать между явью и сном, Ван бросился осматривать островитян. Скоро он увидел солидного мужчину с компьютерной консолью на шее. Точно, староста.

— Ты Ван Мерсье? — спросил мужчина, когда Ван подошел ближе. — Приношу свои соболезнования…

У Вана опустились руки. Еще мгновение, и он упал бы. Не сразу до него дошло продолжение фразы:

— …твоя яхта разбилась о Корундовые рифы. Жаль. Хороший, вероятно, был кораблик.

«Белоснежка» погибла? Какая мелочь!

— А Олмир? Второй член экипажа? Его тоже смыло волной.

— Твой напарник? С ним все в порядке. Течением его прибило к соседям. Задал он им жару!

— Точно у него все нормально?

— Ну конечно. Вы с ним, видать, важные шишки, коли за вами из столицы вылетел сам начальник королевской Службы безопасности. С минуты на минуту его лит будет здесь.

Почувствовав огромное облегчение, Ван бессильно сел на песок. Дождался лита с Ламарком, молча забрался в кабину.

Когда воздушный аппарат, набирая высоту, по расширяющейся спирали ввинчивался в небо, Ламарк спросил:

— Сможешь сходу определить, где находится наш король?

Ван глянул вниз. Один остров, второй, третий, далее признаки следующих. Различные мелкие детали пейзажа, следы проживания людей… Все такое уютненькое. С одного места в небо поднимались черные клубы дыма.

— Он там, — уверенно сказал Ван, показывая на дым, — заставил местных прибрать мусор.

— Правильно, — согласился Ламарк. — Откровенно говоря, мы все время не упускали короля из вида. Было, правда, несколько волнительных минут, когда его смыло за борт. Ты, видный деятель парусного спорта, забыл, что по элементарным соображениям безопасности надо привязываться?

Ван промолчал. Ему нечем было ответить на этот упрек.

Посадив лит у большой группы людей, Ламарк молча дождался, когда к ним подойдет король.

— Ой, Ольк! — крикнул Ван. — Я так переживал за тебя! Все в порядке?

— Лучше и быть не может, — недовольно сказал Олмир, удобнее устраиваясь в кресле.

Вид его не располагал к разговору, и молчание продолжалось до тех пор, пока лит не набрал крейсерской скорости, Ламарк не переключился на автопилот и не повернулся к королю.

— Ваше Величество, — с еле заметным повинным видом начал он, — извините, что нарушаю Ваше указание не беспокоить Вас, но обстоятельства требуют Вашего незамедлительного прибытия во дворец.

— Я отсутствовал всего три дня, а у вас уже чепе? Что произошло?

— Даже не знаю, с чего начать… Исполняя Ваш приказ, мы наложили арест на родиниловскую обитель и взяли под домашний арест Шамона. Герцог Кунтуэский отказался выдать Анн-Мари Ло, требуя Ваших личных разъяснений.

— У него есть на то право, — сухо прокомментировал Олмир, — но у вас есть сила. Как всегда, не хватило воли?

Ван с интересом глянул на друга. Откуда такая резкость? Раньше он был другим.

— Обстоятельства не позволили нам настаивать.

— Продолжайте.

— Во взятой под охрану обители произошло необъяснимое и невозможное — настоящий пожар. Естественно, в поджоге обвинили нас. Общественностью планеты не воспринимаются никакие свидетельства нашей невиновности. Около особняка, где содержится Шамон, постоянно дежурят толпы поклонников. Без преувеличений, можно сказать, что бурлит и негодует вся планета. Многие заводы и лаборатории стоят второй день.

— Продолжайте!

— Антон Благов с приспешниками нанес оскорбление всему дворянству Шойского герцогства. К настоящему моменту произошедшие поединки унесли жизни почти сотне человек, около пятисот с опасными ранениями госпитализированы. Старый герцог ради того, чтобы обезопасить жизнь Аполлона, своего внука, передал ему герцогский титул.

— Почему не арестовали Благова за организацию массовых беспорядков?

— Мы пытались. Он находился в Сфинксе, родовом дворце герцогов Луонских. Виктор в свою бытность во главе Дома Дракона оснастил его мощными хадрайверами. Эти устройства блокируют работу всех незащищенных компьютерных устройств. И когда туда прибыли королевские приставы, то оказались безоружными. К их чести, они не уклонились от исполнения профессионального долга и попытались взять Благова под стражу, используя только табельное холодное оружие. В завязавшейся драке — по-иному не скажешь — многие из них получили тяжелые увечья. Благова и шестерых его самых близких товарищей также пришлось госпитализировать. Оказался раненым и Адольф Бюлов, Предводитель Дворянского собрания. Он пытался лично навести порядок.

— Чем еще порадуете меня?

— К Ремите подошел крейсер Межзвездного Флота. Нам выдвинут ультиматум: немедленно прекратить кровавую вакханалию дуэлей и освободить Шамона. Капитан крейсера настаивает на аудиенции с Вами.

— Что еще?

— У Ремиты появился еще один боевой звездолет, не включенный ни в один реестр Галактического Содружества. Его капитан, некий Ингельрок, также требует срочной аудиенции с Вами.

— Минутку, я не ослышался — Ингельрок?

— Так точно, Ваше Величество.

— Это случайно не тот Рок-Ингельрок, про которого нам рассказывал Дикий Маг? — спросил Олмир у Вана.

— Наверное, — еле слышно отозвался Ван. Ему было очень стыдно: в то время, когда он бессовестным образом… забавлялся, в мире, оказывается, происходили жуткие события.

— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — сказал Ламарк. — Ингельрок, более известный под именем, псевдонимом, прозвищем ли кличкой Рок, — один из верховных руководителей Общества Простоты. Ранее Комитет Защиты Человечества предполагал, что простаки создают собственный боевой флот, но не располагал зримыми доказательствами.

— Где сейчас Зоя?

— Все там же, в родовом дворце.

— Почему не предложили ей перейти в более безопасное место?

— Она объявила в своем герцогстве общественную дискуссию и обязалась до ее завершения не покидать Сфинкса. А после того, как была задета ее честь…

— Ну-ка, ну-ка.

— В компьютерной сети планеты появились своеобразные рисунки Аполлона Шойского…

— Говорите.

— … м-м… множество зарисовок Зои Луонской…

— Говорите!

— … в обнаженном виде.

ЧАСТЬ 3: ПЕРВЫЕ ОПЫТЫ ВОЛШЕБСТВА

Подарочек

Нахохлившись, Олмир молча просидел весь перелет. Ван хотел разрядить обстановку. Но сразу не придумал, что сказать, а потом ударился в воспоминания, и ему стало не до разговоров.

К Мифополю они подлетели в надвигающихся сумерках. Как было положено по протоколу, для встречи короля у парадного входа во дворец выстроились гвардейцы и высокопоставленные придворные. Рабочий день закончился, но многие простые служащие, узнав о возвращении Олмира, тоже задержались, чтобы выразить уважение августейшей особе.

Чернее тучи, Олмир одним жестом остановил приготовившегося к отдаче рапорта начальника почетного караула и заставил умолкнуть оркестр. Громко поздоровался с собравшимися и быстро прошел внутрь. В шаге сзади него шел Ламарк.

Ван потянулся следом, но потом понял, что не до него, и пошел в свою комнату. Домой он решил пока не возвращаться: увидит отец его «вторые глаза», и нравоучений не избежать. Удовольствие выслушивать их лучше оставить на потом.

Войдя в кабинет, Олмир потребовал показать ему Аполлоновы рисунки. Ламарк быстро нашел их в компьютерной базе данных.

Глянув на первые зарисовки, Олмир сказал:

— Хороший подарочек вы для меня подготовили. М-да… послушайте, граф, оставьте меня одного на пять-десять минут. Возвращайтесь вместе с канцлером. Я чувствую, что будет серьезный разговор. Напортачили вы тут без меня. На пару дней нельзя одних оставить… — и ворчал все время, пока Ламарк шел к двери.

Когда канцлер заглянул в кабинет, Олмир сидел красный, как свежесваренный рак.

— Проходите, — сказал он, — садитесь.

— Здравия желаю, Ваше Величество, — зычно произнес канцлер, нацеливаясь прямиком в свое любимое кресло, стоящее ближе всех к рабочему столу короля. Его не к месту громкое высказывание означало максимальную форму выражения недовольства, на которую он был способен. Таким образом он высказал Олмиру порицание за скомканную процедуру встречи и невнимание к собственной персоне: после доклада начальника почетного караула к монарху должен был подойти канцлер и на виду у всех шепнуть что-то самое-самое важное.

Не каждый, однако, смог бы догадаться, что канцлер чем-то недоволен.

За Краевым вошли Жан Мерсье и Ламарк, тоже уселись. Олмир невольно простонал про себя: присутствие Ваниного отца сейчас тяготило его.

— Ваша печать, — сказал канцлер, протягивая перстень, снятый Олмиром перед отъездом.

— Неужели сохранили? Надо же! Значит, не все еще потеряно, живо королевство.

Канцлер повинно промолчал. Ладно, хватит сарказма, подумал Олмир, приступим к делам.

— Вы, конечно, видели это безобразие, — сказал он, поспешно убирая с экрана компьютера последний рисунок — Зою, стоящую у окна с полотенцем в руках и, казалось, всю просвечиваемую солнечными лучами. — Что скажете по этому поводу?

«По поводу», каким бы он ни был, канцлер Краев физиологически не мог сейчас говорить. Все его мысли были об одном: что сказать, как сделать так, чтобы успокоить короля.

— Э… видите ли, Ваше Величество, — еле слышно сказал он, прокашливаясь, — проведенная экспертиза показала, что Аполлон Шойский не рисовал герцогиню Луонскую.

— Неужели? Вдумайтесь в то, что вы говорите. Что, у меня нет глаз?

— Тем не менее это так. Эксперты — при этом слове Олмир от стыда и бессилия что-либо сделать сильнее вжался в кресло — пришли к заключению, что герцогиня Луонская не позировала Аполлону Шойскому. Голова или, скажем, руки на этих рисунках выписаны с исключительной точностью. Но те… части тела, которые… э… обычно скрыты одеждой… э… не принадлежат герцогине Луонской. Отсутствуют некоторые характерные детали… э… родинки там… и… другие особенности… что прямо режет глаза… э… знающему человеку…

— Да как он посмел опубликовать такое?!

— Несомненно, Ваше Величество, это очень неэтичный поступок, — ровным голосом произнес Ламарк. — Я не вижу ему никаких оправданий. Единственное более-менее разумное объяснение случившемуся — то, что эти композиции появились в компьютерной сети сразу после того, как Аполлон Шойский побывал в родиниловской обители. По свидетельству Варвары Леопольдовны Мирковой, он тогда был в стрессовом состоянии. Хотя объективное медицинское обследование, проведенное под руководством профессора Макгорна, не выявило подозрительных отклонений…

— Да какое он вообще имеет право рисовать Зою в таком виде?

Ламарк изобразил пожатие плечами.

— Душа человека — потемки. Тем более душа художника. У Аполлона Шойского это любимая тема, — сказал он.

— То есть… вы хотите сказать, что у него еще есть рисунки наподобие опубликованных?

— Да, Ваше Величество. Мы добрались до его художественного архива. Это было легко, так как он его не таил. Почти все его композиции на свободную тему посвящены герцогине Луонской.

Олмир молчал. Ему трудно было осознать услышанное.

— Отвлекаясь от личности особы, якобы изображенной на рисунках Шойского, эксперты не видят в них ничего… э… неприличного, — сказал канцлер. — Обычная легкая эротика, романтизм…

— Эротика, говорите? Посмотрел бы я на вас, если б кто-нибудь украсил Мифополь вашими портретами в чем мать родила!

— Зрелище, я думаю, было бы отвратительным, — с улыбкой сказал Жан Мерсье.

— Ну, я же сказал: отвлекаясь от личности, — забормотал канцлер, извиваясь ужом. — Я ни в коей мере не оправдываю Аполлона Шойского. Закон о соблюдении чести и достоинства запрещает где бы то ни было изображать высших должностных лиц, особенно глав Больших Домов, без их на то согласия. Тем более в таком… э… двусмысленном виде. Принимая во внимание, что его деяние вызвало общественные беспорядки, повлекло многочисленные человеческие жертвы, оно, безусловно, подлежит уголовной ответственности. Адекватное наказание — лишение титулов и званий, общественное покаяние и запрещение впредь заниматься художественной деятельностью.

— Ваша Светлость, уничтожьте эти рисунки, — приказал Олмир, обращаясь к Ламарку.

— Практически, сделать это невозможно, Ваше Величество. Они появились в общей компьютерной сети, то есть «осели» во множестве региональных серверов и прочих накопителях информации. По существующим законам мы не можем «чистить» их. Кроме того, многие пользователи наверняка сбросили эти файлы в личный архив… Иными словами, эти зарисовки Аполлона Шойского бесповоротно стали всеобщим достоянием.

А вот Месенн сделал бы это шутя, подумал Олмир и сказал:

— Сотрите те, которые можно. Пусть непросто будет добраться до сохранившихся.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— Как бы непродуманными действиями не посодействовать еще большему распространению этих произведений, — сказал Жан Мерсье. — Антиреклама, как известно, зачастую действеннее любого прославления. Кто-то где-то услышит про рисунки Аполлона Шойского, полезет в Информаторий, сразу не обнаружит их, бросится выяснять, где они, раструбит об этом всем знакомым и незнакомым, а когда доберется — то уж отсмакует, как говорится, по полной.

— Что же делать? Пусть себе «висят» как ни в чем не бывало?

— Нет, подчистить надо. Но предельно осторожно, исподтишка, потихоньку, не привлекая ничьего внимания.

— М-да, что ни делай, куда ни глянь — все плохо. Я отсутствовал всего-то три дня, а за это время у вас все рухнуло в тартарары.

— Ну, не все так уж и безобразно, Ваше Величество, — затараторил канцлер. — Положение потихоньку исправляется. Общественная дискуссия, объявленная герцогиней Луонской среди своих подданных, близится к финишу. Ожидаемые результаты ее во всех отношениях положительны.

Как ни странно было кое-кому это осознавать, но человечество все же оказалось способным извлечь горькие уроки из своего бурного прошлого. Галактическое Содружество отладило механизмы, препятствующие образованию общественных катаклизмов — революций там и переворотов всяких, скоропалительных решений вопреки мнению подавляющего большинства граждан и прочих коллизий. Бывало, в критической ситуации горстка корыстолюбцев навязывала нахрапом свою волю всему обществу. Их действия подобны были толчку маленького камушка, вызывающего сход снежной лавины в горах: вместо того, чтобы сбросить снег в безлюдные ущелья, засыпались, как правило, важные дороги и жилые поселки, гибли люди.

Олмир знал, что предписания Содружества укладывали любую общественную дискуссию в строго регламентированные процедуры, препятствующие малейшим попыткам злонамеренного манипулирования общественным сознанием. После ее объявления приостанавливались развлекательные мероприятия и телепрограммы. Закрывались общественные заведения, запрещались митинги и демонстрации, а эфир отдавался профессиональным эристикам, специалистам по ведению споров и диспутов. Они препарировали поставленный вопрос на множество частных, логически связанных между собой, разъясняли их и добивались, чтобы по каждому высказывало мнение большинство населения. При тотальной компьютеризации не возникало никаких проблем с получением и оперативной обработкой всей этой информации. Вал обсуждения катился неторопливо и размеренно, оставляя за собой кристально ясные и разделяемые всеми истины.

— В ходе жарких обсуждений восторжествовала точка зрения о недопустимости установления каких-либо демаркационных линий внутри нашего общества. У нас единая культура, единая жизнь, и луонцы ничем не отличаются от прочих ремитцев, — продолжил канцлер. — К тому ж министр экономики с цифрами в руках объяснил, что хозяйство Дома Дракона не в состоянии функционировать в отрыве от общепланетной промышленной базы, а относительно высокое материальное благополучие луонцев является следствием общей экономической политики королевства. Мы искусственно завышаем внутренние цены на экспортную продукцию — концентраты щавеля, верца, раллодия и прочие проявители вкуса. Именно эти товары преимущественно производят луонские крестьяне. Тем самым был развеян миф Благова об особой хозяйственной сметке и трудолюбии луонцев. В результате осталось пренебрежимо мало лиц, считающих возможным выделение своего герцогства в самостоятельное государственное образование.

— А соратники Благова?

— Антон Благов — политический труп! Человек чересчур эмоциональный, гордый и прямой, он пошел вразнос после появления… э… шокирующих рисунков Аполлона Шойского. Герцогиня Луонская, к слову сказать, подлила тогда масла в огонь, назвав Благова главным виновником этого… э… якобы позора. Короче, в порыве он совершил множество опрометчивых поступков. Стал всячески поносить всех шойцев без разбору, придумывал различные каверзы. С его подачи, например, во время одной из торжественных церемоний на главной площади Сольдерио, столицы Шойского герцогства, откуда-то образовался козел с надписью на боках «герцог Шойский». Мало того, козла сопровождали поросята, привязанные к нему длинными прочными резинками. На их спинках красовались фамилии самых именитых шойских дворян. Визг, блеяние, всеобщий кавардак, смех — умные животные устроили почти часовое захватывающее представление. Один шутник по данному поводу сказал, что Дом Кабана напоролся на козлиные рога. А Благов в выступлении по телевидению назвал шойцев «наглыми глупыми свиньями» и объявил, что ему лень бегать за каждым, и он ждет их всех для сатисфакции около Сфинкса.

— Представляю, сколько шума поднялось! — не удержался от комментария Олмир.

— Не то слово, Ваше Величество! Шойское герцогство многолюдно, но искусство фехтования в нем не в почете. А в команде Благова собрались настоящие асы по владению шпагой. На поляне у Сфинкса полились реки крови. Когда же местные власти попытались остановить бесконечную череду дуэлей и выслали милицию, Благов включил хадрайверы и силой отогнал блюстителей порядка. При этом, естественно, не удержался в рамках Кодекса дворянской чести, преступил закон. Правда, подвергнуть его аресту оказалось непросто…

— Мне сказали, что сейчас он в больнице.

— Совершенно верно, Ваше Величество. А когда он поправит здоровье, то ему придется отчитаться за сопротивление властям и некоторые другие деяния, фигурирующие в уголовном кодексе. Одним словом, он надолго, если не навсегда, исчез с политической сцены.

— Хорошо, а его сподвижники?

— У него почти не осталось последователей, все разбежались или отвернулись от него. Видите ли, Ваше Величество, — канцлер не смог удержаться от ехидного смешка, — мы разгадали Вашу задумку опорочить Благова в глазах широкой общественности и в полной мере использовали благоприятные обстоятельства. Мы пустили слушок, что Вы очаровались дочерью герцога Кунтуэского и дали Благову тайное поручение расстроить Вашу помолвку с герцогиней Луонской. В обмен же Вы якобы обещали ему поддержку в сохранении звания чемпиона по многоборью. Вроде бы именно поэтому Вы подыграли ему на последних соревнованиях. В пользу этого построения говорит также то умозаключение, что если герцогиня Луонская не выходит замуж за Вас, то Дом Дракона, ясное дело, сохраняется. Благов становится регентом, а в перспективе, возможно, даже консортом Луонским.

— Ничего более нелепого и гнусного никогда ранее я не слышал!

— Мы не утверждали, что это правда. Только намекнули. Политика — грязная вещь, и неискушенные люди охотнее всего верят самым неправдоподобным слухам.

— У меня не было никаких задумок в отношении Благова! А судил я справедливо.

— Ну, извините, Ваше Величество, если что не так.

— На будущее: постарайтесь, чтобы в ваших построениях впредь никогда бы не использовались мои отношения с Зоей. А также с Юлианной Кунтуэской — я вообще не хочу иметь с ней что-либо общего! Ни в жизни, ни в виртуальной реальности — нигде! Вам понятно?

— Будет исполнено, Ваше Величество!

— Консорт, говорите? Это, значит, ограниченный в правах супруг? Ну, договорились же вы!

— Виноват, Ваше Величество.

Раскаяние Краева было столь искренним, что у Олмира пропало желание журить его за отсутствие чувства меры. Помолчав, он задал вопрос, который должен был прозвучать много раньше:

— Каким образом Благов добился от Зои отказа от принятых ранее договоренностей по поводу расформирования ее герцогства?

— Грубый шантаж, Ваше Величество, — ответил Ламарк. — Луонские дворяне, ведомые Благовым, поклялись, что совершат массовое самоубийство в случае, если она не изменит свое прежнее решение. Они даже разыграли перед ней одну отвратительную сценку. Хотя… трудно сказать, было ли это театрализованным представлением или действительной попыткой суицида на ее глазах. Медики с большим трудом спасли тому человеку жизнь.

Так вот в чем дело! Олмир вспомнил свое давнишнее видение истекающего кровью у Зоиных ног человека, представил, каково было ей в ту минуту, и ему стало нестерпимо стыдно. Он как мужчина должен был вовремя отвести от нее невзгоды и лишения. Если уж что произошло — помочь. А вместо этого он совершенно по-детски дулся на нее, обзывал предательницей…

Когда он просматривал гадкие рисунки Аполлона, помимо негодования в нем росла и злость: вот предала его Зойка, получила сполна, а ему опять придется исправлять случившееся, чтобы избежать общего позора… Сейчас Олмир проклинал в душе себя и свою глупость.

— Хорошо, но почему Зоя ничего не рассказала мне перед заседанием Коронного Совета?

— Ее заверили, что после этого все члены делегации Луонского герцогства во главе с Благовым немедленно зарежут сами себя прямо у зала заседаний Совета.

— Насколько реальна была эта угроза? Я полагал, что существующая система безопасности надежно устраняет подобные эксцессы.

— Наши психоаналитики уверяют, что Благов блефовал. Но она-то ни в чем не была уверена, — сухо ответил Ламарк.

Ну почему я не расспросил ее раньше, каялся про себя Олмир… но нельзя расклеиваться, показывать свои слабости придворным. Он король и обязан всюду держать себя в руках.

— Ваше Величество, — медленно произнес канцлер, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Впрочем, так оно, видимо, и было: аппаратура, в изобилии навешанная на нем, позволяла незаметно для окружающих принимать доклады из многих источников и давать детальные указания подчиненным. — Только что прошло сообщение, что общественная дискуссия в Луонском герцогстве завершена. Закончилось голосование по последнему вопросу. Подведены предварительные итоги.

— Спасибо большое. Уважили. Очень рад их подарку, — с сарказмом сказал Олмир, по тону Краева догадываясь, что все в порядке.

— Не возникло неожиданностей под занавес? — счел все же нужным уточнить Жан Мерсье.

— Никаких. Возможность объявления герцогством независимости не исключает около одного процента луонцев, да и то в чисто теоретическом плане. Таким образом, они готовы принять любой вердикт центральной власти в отношении Дома Дракона. Поздравляю Вас, Ваше Величество. Ваше мудрое решение на Коронном Совете сыграло свою положительную роль. Луонцы сделали правильный выбор не по принуждению, а по собственному разумению. Высший политический пилотаж!

— Почему подведены только предварительные итоги? — спросил Олмир, чувствуя облегчение. Не понятно, почему. В глубине души он полагал, что разобраться с Аполлоном и его хамскими рисунками важнее, чем решить теряющуюся в тумане будущего судьбу Зоиного герцогства.

— Окончательно результаты дискуссии оформляются в виде объемистого тома и передаются в государственный архив. На его редакцию дается неделя. Но уже сейчас герцогиня Луонская свободна от данного слова и может в любой момент покинуть родовой дворец.

— Ладно, с Благовым и луонцами все ясно. Как я понял, они снимают свои лозунги объявления независимости и готовы, поджав хвост, следовать нашим предписаниям. Будем считать, что этот вопрос рассосался сам по себе. Ну а что произошло с родиниловской обителью?

Трудный выбор

— Чертовщина какая-то, Ваше Величество! — воскликнул канцлер. — Самый прозаичный пожар.

— При первоначальном осмотре в верхней части Храма оказались невыявленными большие полости, занятые электронной аппаратурой неясного функционального назначения, — с суровостью в голосе сказал Ламарк. — Там и возник очаг возгорания. Уместно даже квалифицировать начало пожара как термический взрыв, в результате которого были уничтожены штатные противопожарные средства. Пока наша команда по сигналу тревоги прибыла на место, пока проникла внутрь, приступила к тушению — выгорело все, что могло и не могло гореть. Достаточно сказать, что пострадали даже Решатели Уренара, хранящиеся в специальных сейфах. Один из них — всего их два — точно не подлежит восстановлению. Непоправимый материальный ущерб.

Ламарк умолчал о многом. О том, почему первый осмотр родиниловской обители был проведен невнимательно, и какое наказание понесли виновные. О том, что предположительно представляло собой взорвавшееся оборудование, и так далее. Вероятно, все это было недостойно слуха короля, и Олмир не стал расспрашивать. Руководитель обязан верить своим ближайшим соратникам и не подозревать их в утаивании важной информации.

— По дороге сюда вы обмолвились, что общественность не воспринимает вашу версию возникновения пожара, — сказал он.

— Ха, я бы тоже не поверил! — вставил канцлер.

— Действительно, трудно представить, что мы ни при чем. Консервация обители была проведена по всем правилам. Оборудование отключили, все ходы и малейшие лазейки между помещениями надежно перекрыли, установили технические средства охраны и наблюдения, автоматические средства пожаротушения. Окна и двери дополнительно прикрыли силовыми замками. Выставили наружные посты. Одним словом, полнейшая тишь да гладь внутри и гарантия непроникновения даже комара снаружи. Тем самым мы взяли на себя полную ответственность за сохранность обители.

— Да, но те полости, как я понимаю, не попали в поле вашего зрения.

— Совершенно верно, Ваше Величество! Их существование и послужило камнем преткновения. С одной стороны, мы заверяем, что не обнаружили их при наложении ареста на обитель. С другой стороны, Род с Нилом и все рядовые служащие обители вполне искренне утверждают, что тоже ничего про них не знали. Не было никаких полостей, и все тут! Данное противоречие неустранимо. Мы говорим о досадном недоразумении, ошибке, халатности. А с их точки зрения единственное разумное объяснение произошедшего — в том, что мы подложили термические бомбы.

— Зачем? С какой целью?

— Высказывается много версий. Одну из них, например, связывают с Вашей личной неприязнью к Роду.

— Чушь какая-то! Род с Нилом и их техники ничего не знали, не ведали. Хорошо, пусть будет так. Но тогда следует заподозрить Шамона, занимающегося там своими темными делами — составлением психопортретов всех посетителей. Он тоже ничего не знал про эти полости?

— Нам не известно, что он знал или не знал. Он отказывается разговаривать со всеми, кроме Вас, Ваше Величество.

— Но все же я не все понимаю. Вроде бы после каждого происшествия — пожара, производственной аварии, стихийного бедствия — соответствующие службы обязаны определить его причины и установленным порядком опубликовать свои выводы.

— Техническая экспертиза здания транслировалась в реальном времени сразу после пожара. Но те полости мы обнаружили позже, когда установили тяжелое оборудование и просветили стены.

— И, конечно, не довели ваше открытие до общественности.

— А какой смысл? Чтобы получить в ответ заявления о том, что мы сами их выдолбили? И так уже отовсюду несутся обвинения в наш адрес.

— На мой взгляд, — сказал Жан Мерсье, — это было неверное решение. Надо было сразу показать находку по телевидению. Недомолвки — всегда главные причины недоверия к властным структурам. Если что-то недоговорено, то додумывается, как правило, в неблагоприятную сторону.

— А-а, — безнадежно махнул рукой Краев, — как ни крути, все равно тупик. По-моему, лишний раз демонстрировать промахи наших спецслужб нецелесообразно.

Олмир внимательно оглядел собравшихся, подумал и понял, что не согласен с мнением канцлера. Прочитанные им книги учили быть последовательным. Либо все, либо ничего. Если уж начали транслировать какие-то осмотры, то следовало продолжать до победного конца.

— Роду или Нилу показывать эти полости в самом деле представляется бессмысленным, — поддержал канцлера Ламарк. — Вопросы надо задавать Шамону. Или кому-то другому.

Понятно, почему он так говорит, усмехнулся про себя Олмир: естественно, начальнику Службы безопасности неприятно получать упреки в свой адрес. Но главное не в этом…

— Шамон мог быть заинтересован в возникновении пожара? — спросил он. — Вы собрали доказательства того, что он исследовал психику посетителей родиниловской обители втайне от них?

— Конечно, — ответил Ламарк. — Этим мы занялись в первую очередь, как оказались там. Скопировали его архив, провели техническую экспертизу используемых им устройств и программных продуктов. Все тщательно запротоколировали.

— Он знал об этом?

— Да, Ваше Величество, знал. Он был полностью информирован о результатах проведенного нами расследования. Знал, что мы ошеломлены открывшейся нам картиной. Оказывается, Шамон, втайне выявляя подробности жизни и неосознанных желаний посетителей, грубо нарушал наше законодательство. На Ремите запрещено глубокое проникновение в психику человека без его на то согласия и строго оговоренного мотива — как то при выборе определенной профессии или занятии высокой общественной должности. Я представлю Вам развернутую юридическую справку, ибо здесь важную роль играют нюансы. Вопрос осложняется тем, что у нас Шамону можно инкриминировать уголовное преступление, а на многих планетах Содружества подобные действия считаются нормой. В конфиденциальной обстановке я предъявил ему официальное обвинение.

— Почему в конфиденциальной?

— Видите ли, Ваше Величество, — с жаром бросился в объяснения канцлер, — в данных обстоятельствах Их Святейшество имеет возможность перевести обсуждение своего проступка в этическую плоскость. В Содружестве не принято публично выдвигать подобные обвинения в адрес высокопоставленных особ, чтобы представляемые ими организации, как говорится, не теряли лица. Помимо всего прочего, мы обязаны позаботиться о здоровье его жертв: узнав о содеянном над ними, они могут испытать сильный стресс. Кроме того, они могут предъявить нам претензии в связи с тем, что мы не защитили их законное право на тайну личности.

Олмир знал, что в исторические времена было придумано много способов, чтобы «просчитать» действия себе подобных.

Раньше, когда техническая вооруженность и уровень знаний в области психодинамики были низкими, оперировали в основном косвенными данными. Например, на основе статистического анализа речи, то есть выявляя частоту произношения различных словосочетаний, довольно точно определяли уровень интеллекта и эрудиции человека, мыслительные «клише» и иные характеристики, оказывающиеся полезными для прогнозирования его поведения.

Постепенно потребность в использовании подобных экзотических методов исчезала. Сейчас несколько ответов на бессвязную на поверхностный взгляд серию вопросов с определенными измерениями электрической ауры мозга — и был готов поведенческий стереотип любого человека. Далеко не каждый был согласен раскрывать свою подноготную. Поэтому действовала сложная система законов, регламентирующих любопытство психоаналитиков. Где-то в Галактическом Содружестве эти законы были мягкими, в других местах — драконовскими. На Ремите право гражданина на тайну личности уважалось, по мнению Олмира, в пределах разумного.

— Что вам ответил Шамон?

— Он ушел от комментариев, потребовав личной встречи с Вами.

Олмир промолчал, дав понять, что удивлен таким ответом начальника королевской Службы безопасности и его бессилием.

— Я опасаюсь, что в случае суда над Шамоном возникнут настоящие народные волнения, — продолжил Ламарк. — Их Святейшество может занять круговую оборону, «не замечая» наших обвинений и выдвигая встречные любой абсурдности. Вряд ли у многих ремитцев хватит терпения докопаться до существа вопроса. А тучи его поклонников на других планетах Содружества вообще ни в чем не будут разбираться, организуя против нас новый крестовый поход. Он просто задавит нас своим авторитетом.

— Что-то я не понимаю. Как это так — не будет замечать обвинений? Он ведь действительно виноват. Вот пусть и ответит за свои преступления.

Некоторое время в кабинете стояла зловещая тишина.

— Ваше Величество, — мягко сказал Жан Мерсье, прерывая паузу, — граф Ламарк имел в виду следующее: мы не сможем убедить народ в своей правоте, если Шамон будет нам противодействовать. Люди видят и верят только в то, во что им хочется. Такова человеческая природа, и бороться с этим качеством бесполезно. В случае Шамона горькая правда заключается в том, что мы можем осудить его, а он в состоянии уничтожить нас, мобилизуя своих многочисленных последователей. Ситуация патовая.

Олмир решил, что слова Ваниного отца требуют специального обдумывания. В чем-то он, конечно, прав — это сразу ясно. Хороший советник у него появился.

— Какая-то нестыковка. Шамон особо-то не скрывал, что составляет психоаналитические характеристики посетителей Храма. Мне, например, он прямо сказал об этом в нашем разговоре.

— Вероятно, это была своего рода маскировка, — высказал предположение канцлер. — Он как бы мимоходом информировал о своей деятельности в родиниловской обители, чтобы никто не разбирался в существе того, чем он занимается. Дело не в составлении психологического портрета кого бы там ни было. Этим — в определенных рамках — может увлекаться каждый. Сиди и пиши: имярек такой-то холерик, склонен к импульсивным поступкам, имеет такие-то дурные привычки и так далее. Это обычное явление, наши психоаналитики, можно сказать, только то и творят, когда готовят объективки. Дело в глубине проникновения в личностную структуру мышления.

— Для пояснения я позволю себе привести один пример. Возможно, он покажется Вам чересчур сильным, — сказал Жан Мерсье. — Некто говорит, что напек вкусные пирожки и угощает всех подряд. Ни у кого не возникает вопросов — что здесь неясного? Все довольны до тех пор, пока не выясняется, что этот некто для начинки пирожков использовал, скажем, человеческое мясо.

— Ох, ну и примерчики у вас! — поежился канцлер.

— Значит, мы не можем принародно осудить Шамона? — спросил Олмир.

— Вы как всегда правы, Ваше Величество.

— Но ведь так несправедливо! Получается, что чем авторитетнее человек, тем безнаказаннее.

— Так оно и есть, Ваше Величество.

— Что же делать?

— Находить компромисс, — сказал канцлер. — Мы не афишируем его подвиги, а он взамен делает нам что-нибудь полезное. Это одно из правил большой политики.

— Опять ваша политика! Помнится, вы в свое время настояли, чтобы закрыть уголовные дела в отношении герцога Кунтуэского.

— Так было необходимо, чтобы заручиться его поддержкой на Коронном Совете для избрания Вас королем и сохранения общественного спокойствия, — твердо заявил канцлер.

— Но это несправедливо!

— Да, несправедливо. Но необходимо. Этого требуют интересы королевства.

— Ваше Величество, — спокойно сказал Жан Мерсье после длинной паузы, — Шамону есть куда падать. Даже если мы не предадим наши обвинения широкой огласке, они попадут в кадровые архивы Содружества, и перед ним обвально сузятся возможности занятия высоких общественных должностей. С постом наблюдателя за деятельностью Комитета Защиты Человечества, например, он распростится мгновенно. А этическая сторона вопроса… ну, я даже не знаю, что сказать по этому поводу. Он не отмоется до конца своих дней. Возникнут большие препоны в его прозелитической деятельности. Одним словом, независимо от наших действий он уже пострадал.

— Не нравится мне все это, — сказал Олмир. — Я как король несу личную ответственность за торжество справедливости. Ну, ладно. Отложим этот вопрос на потом. Итак, Шамон не был заинтересован в пожаре, чтобы спрятать улики против себя. Но если не он, то кто устроил поджог?

Вопрос остался без ответа.

— Как идет расследование обстоятельств убийства Рагозы и Смирнова?

— Никаких существенных новостей, Ваше Величество, — ответил Ламарк.

— Что было в той красной папке у Рагозы, когда он шел ко мне на доклад?

— Аналитический обзор по родиниловской обители, подготовленный с учетом последнего донесения Антуана Смирнова. То есть содержащий констатацию того факта, что Шамон за спиной Рода и Нила занимается незаконной деятельностью, а кто-то третий орудует в тени Шамона.

— Неужели это веская причина для убийства такого человека, как начальник королевской Службы безопасности? Я ведь все равно когда-нибудь прочитал бы ту сводку.

— Рагоза не располагал никакими дополнительными сведениями, это точно установлено. В настоящее время прорабатывается несколько рабочих гипотез, касающихся мотивов его убийства, но все они изначально выглядят надуманными. Одна из них, например, — предположение, что Кокроша пытался просто выиграть пару часов, чтобы беспрепятственно покинуть Ремиту.

— Ерунда какая-то.

— Совершенно с Вами согласен, Ваше Величество.

Олмир пробовал логически свести концы с концами, но ничего не получалось. Его раздумья прервал Ламарк.

— Ваше Величество, — сказал он, — мы располагаем некоторыми материалами, косвенно характеризующими исключительное могущество неведомых «третьих». В частности, нам удалось перехватить телефонный разговор между Анн-Мари Ло и Шамоном. Речь в нем шла о состоявшемся год назад совещании, на котором обсуждался некий проект «Левиафан». Анн-Мари обвинила Шамона в сокрытии от нее важной информации: по ее словам на том совещании кроме их двоих и какого-то «милорда» присутствовал кто-то еще. Шамон же категорически отрицал этот факт.

— Ничего не понимаю. Говорите, пожалуйста, более определенно.

— По мнению наших аналитиков, истинные намерения Шамона в отношении Ремиты определяются целями упоминаемого проекта «Левиафан». А вот присутствие в довольно тесном помещении, где проводится особо секретное совещание, кого-то лишнего — это не укладывается в голове. Шамон, конечно, мог солгать Анн-Мари, отрицая этот факт. Однако тонкий психоанализ речи говорит о его искренности.

— Каковы цели «Левиафана»?

— Это знает один Шамон.

Возникла новая длинная пауза, заполняемая тяжелым сопением канцлера.

— В том перехваченном нами разговоре, Ваше Величество, — сказал Ламарк, — упоминался также некий Кентавр. Шамон пенял Анн-Мари по поводу того, что Кентавр вышел из-под контроля. А Анн-Мари отвечала, что она ни при чем. Вмешался, мол, какой-то новый, неизвестный или неучтенный ею фактор. Наши аналитики считают, что под Кентавром они подразумевали графа Кокрошу.

Ага, клубочек начинает распутываться, подумал Олмир. Первое свидетельство того, что наставник действовал не сам по себе, а по чьей-то злой воле. Надо будет запомнить этот факт, хорошенько обдумать его на досуге. Вслух же сказал:

— Ладно, с Шамоном и родиниловской обителью еще разбираться и разбираться. Эти ваши «третьи» мне очень не нравятся. Но коли мы не знаем, кто это, то не можем целенаправленно им противодействовать. Поэтому отложим пока этот вопрос. Что еще у вас произошло в мое отсутствие? Вы, помнится, говорили о волнениях среди поклонников Шамона.

Ламарк открыл рот, собираясь ответить, но его опередил канцлер.

— Да, Ваше Величество, — сказал он, — напряженность в обществе нарастает, так как мы до сих пор внятно не сформулировали причины задержания Шамона. Больше всего его сторонников среди низшего и среднего технического персонала. Одни из них второй день не выходят на работу, другие не могут пройти психоконтроль, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей. Поэтому почти десятая часть заводов и лабораторий либо простаивает, либо работает на неполную мощность. Вам надо выступить по телевидению, успокоить народ.

— Я не ожидал, что влияние Шамона столь велико.

— Наши аналитики тоже, Ваше Величество, — вздохнул канцлер.

— Почему вы не удосужились сообщить народу, в чем причина задержания Шамона? Не хотите озвучить официальное обвинение? Достаточно было бы сказать, что возникли кое-какие подозрения в его адрес. Если мне не изменяет память, в этом случае допускается задерживать любого человека на срок до пяти суток.

Возникла новая неприятная пауза.

Ламарк и Жан Мерсье потупились. Краев извертелся на месте, глазки его так и бегают по сторонам. Ах, вот в чем дело — они не решились взять на себя ответственность, догадался Олмир. Ну и помощнички… хотя, может именно такие и нужны. А то опять бы напортачили.

— Ваше Величество, — сказал наконец Жан Мерсье, — вся обстановка вокруг Их Святейшества относится к весьма тонкой материи. Мы решили, что объявить причины его задержания можете только Вы. Слова любого королевского чиновника не обладают необходимым весом и авторитетом.

— Да-да, — затараторил канцлер, — только так. Мы подготовили телеобращение, которое Вы должны озвучить. Наши психоаналитики проделали гигантскую работу. Выверили каждое слово, каждое предложение и всю их последовательность. Получился своего рода снаряд огромной, но скрытой суггестивной силы.

— Где текст этого обращения?

— Я распоряжусь, чтобы его немедленно доставили сюда.

— Не надо пока. Какие еще дела требуют безотлагательного решения?

— В нашей звездной системе сейчас находятся два звездолета — Межзвездного Флота и Простаков, — сухо напомнил Ламарк. — Судя по массогабаритным параметрам, корабль Простаков не имеет тяжелого вооружения, что не скажешь о крейсере Шорота. Поскольку официальные контакты с руководством прибывших звездолетов не установлены, наши планетарные силы приведены в полную боевую готовность. Долго в таком состоянии они не продержатся. Да и народнохозяйственные потери при этом мы несем приличные.

— Пришельцы нам чем-то угрожают?

— Нет, конечно. Шорот и Ингельрок, капитаны звездолетов, со всей вежливостью требуют аудиенции с Вами. Ультиматум прекратить дуэли — обычное, дежурное требование любого представителя центральных органов Содружества. Мы привыкли не реагировать на эти эскапады.

— Тогда зачем поднимали тревогу?

— Ну как же, Ваше Величество? — позволил себе удивиться Ламарк. — Любой звездолет, каким бы он ни был, — огромная сила. Каждый может в несколько минут сжечь целую планету.

— Нельзя затягивать с установлением дипломатических отношений с прибывшими кораблями, — сказал Жан Мерсье. — В широких кругах общественности зреет беспокойство. Уже прозвучало тревожное напоминание того, что Меритская война начиналась именно таким образом — прибытием звездолета, капитана которого, Константина Гвара, распирали доброжелательные советы.

— Ложные страхи. Раз обжегшись и едва выжив после, Флот более не может допустить чего-нибудь подобного Меритской бойне, — возразил Ламарк. — Наши военно-космические соединения приведены в состояние повышенной боеготовности из общих соображений — потому, что так принято в Содружестве. Никто не допускает и мысли о применении оружия с чьей бы то ни было стороны.

— Тем не менее, большинство членов Коллегии Служителей сейчас в войсках для поднятия боевого духа. Даже Иона Фара отправился лично руководить монтажом защитных лазеров на Второй трансмутационный комбинат.

Второй комбинат, вспомнил Олмир, находится очень далеко, на самой окраине их звездной системы. Один из самых важных народнохозяйственных объектов — на нем производятся почти все редкие металлы и добрая половина витасплавов, необходимых экономике Ремиты.

— Кому он передал исполнение обязанностей временного Председателя Коллегии?

— Вашему покорному слуге, — наклонил голову Жан Мерсье.

Сказанное Ваниным отцом почему-то показалось Олмиру исключительно важным. Это обстоятельство должно сыграть свою роль но… не в данную минуту.

— В сложившихся обстоятельствах, вообще говоря, деятельность Коллегии приостановлена, — добавил Жан Мерсье. — Так что поступок Ионы Фара имеет чисто символический характер.

Да не совсем так, подумал Олмир, а вслух спросил, возвращаясь к текущей теме:

— Как быстро капитаны звездолетов могут прибыть в Мифополь, и чем они заняты сейчас?

— Оба корабля играют между собой, как кошка с мышкой, — сказал Ламарк. — Не ясно только, кому какая роль отводится. Звездолет Шорота прибыл первым, подошел к причалу, но как только увидел корабль Простаков, тут же просигналил боевую тревогу и отошел по сложной спиралевидной кривой. Однако Ингельрок, не позволяя прижать себя к солнцу, постоянно держится в тени крейсера Межзвездного Флота. Со стороны смешно наблюдать за их маневрами. По нашим расчетам, на десантном боте Шорот сможет добраться до космопорта Ремиты, где находится кабина нуль-транспортировки, примерно за сутки. Ингельроку понадобится раза в два больше времени.

Канцлер прилежно сопел, пока Олмир думал, затем несколько раз нетерпеливо кашлянул.

— Тут вот еще какое дело, — сказал он, — излучение хадрайверов не совсем полезно для здоровья, а Зоя Луонская вместе с герцогом Цезийским и графиней Бюловой находится в Сфинксе уже много времени. Надо бы их оттуда извлечь. Общественная дискуссия закончилась, и она может покинуть пределы своих владений. По периметру Сфинкса мы выставили усиленную охрану, но все равно там шныряют подозрительные личности. К тому ж меня настораживают имеющиеся подозрения в том, что… э… коллизии, произошедшие с участием Благова, искусно срежиссированы.

— Мне тоже не дает покоя синхронность навалившихся проблем, — сказал Олмир.

Без разговора с Месенном определенно не обойтись, подумал он. А пока… Последние слова канцлера помогли выстроить последовательность первоочередных действий, более радикальные планы оставим на потом. Не раздумывая далее, Олмир приступил к раздаче указаний:

— Шороту и Ингельроку немедленно высылайте приглашение посетить дворец. Думаю, что за сутки я успею подготовиться к переговорам с ними.

— А телеобращение? — встрял канцлер.

— Пусть его текст несут ко мне в кабинет. Запланируйте запись моего выступления на раннее утро. Кроме того, Ваша Светлость, — сказал Олмир, обращаясь к Ламарку, — представьте мне все материалы расследования убийства Рагозы. Все — вы поняли? Вплоть до расшифровок исходных данных запоминающих компьютеров.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — склонился в поклоне Ламарк.

— А также сводные материалы касательно родиниловской обители и Шамона.

— Сию минуту, Ваше Величество, — подскочил с места канцлер. — Я уже дал распоряжения.

Контрольную работу всегда нужно начинать с решения самой трудной задачи, учил их Лоркас. Кокроша тоже говорил, что вначале надо браться за главные или неприятные дела. Справился с ними — и спокойнее на душе. Сейчас самое главное и трудное — извиниться перед Зоей. И обеспечить ее безопасность. С этого и надо начинать.

— Не торопитесь. Я лечу в Луонское герцогство за Зоей, — сказал Олмир.

Покушение

— Кто будет меня сопровождать? — спросил Олмир в глубокой задумчивости.

Этот невинный вопрос вызвал неоднозначную реакцию.

— Видите ли, Ваше Величество, — растерянно протянул канцлер, — мне и графу Ламарку опасно появляться в зоне действия хадрайверов. Вся техника на мне может забарахлить. К тому ж в меня… э… вживлены кое-какие компьютерные устройства.

— Я неточно задал вопрос, — пояснил Олмир. — Вы мне там не нужны. Занимайтесь своими функциональными делами. Я хотел спросить, кто из журналистов будет сопровождать меня для освещения событий. Я собираюсь действовать предельно открыто, чтобы впредь ни у кого не возникало ненужных желаний что-либо домысливать.

— А-а, — с облегчением сказал канцлер, — я распоряжусь, чтобы на месте Вас ждал Кутузов, политический обозреватель первого — общепланетного — телевизионного канала. Несколько часов назад ему направили специальную технику, которая не содержит электронных логических узлов и потому сохраняет работоспособность в хадрайверном поле. Он ведет репортаж в прямом эфире.

— Слава? Хорошо, мне он симпатичен.

Вячеслав Кутузов воссиял в средствах массовой информации Ремиты сравнительно недавно. Дружелюбной улыбкой и непринужденными манерами он быстро завоевал всеобщую любовь. Гений общения, он умел двумя-тремя фразами растопить любой лед и завоевать расположение самого предвзятого собеседника. Был он по крайней мере в два раза старше Олмира, но товарищеское обращение к нему «Слава» со стороны молодого короля казалось самым естественным.

— Эскорт гвардейцев ждет Вас на стоянке литов, — сказал канцлер.

— Вот и хорошо. На будущее: я прошу, чтобы вы меньше отвлекались на второстепенные дела. Скажем, доставлять меня с Беззаботных островов мог бы кто-нибудь другой — не обязательно лично начальник королевской Службы безопасности.

— Виноват, Ваше Величество, — ответил канцлер. Он промолчал о том, с каким трудом далось ему решение направить на острова Ламарка в нарушение прямого указания короля.

— Вот и договорились, — буркнул Олмир, направляясь к выходу.

До Сфинкса он добрался поздним вечером, когда сгустилась темнота. Наружное освещение дворца не работало. Пылало несколько костров, и в их неверном свете метались тревожные тени.

Первоначально хадрайверы задумывались как генераторы излучений, порождающие резонансы в электронных узлах и тем самым блокирующие их работу. А получилось мощное обезоруживающее средство, так как в безудержной тяге к совершенству почти вся человеческая техника оказалась оснащенной логическими, запоминающими или счетными устройствами.

— Настоящее средневековье, — пробормотал Олмир, выбираясь из лита, и почти столкнулся с Кутузовым. Обозреватель был вооружен музейным микрофоном и допотопной телекамерой.

— Добрый вечер, Ваше Величество. Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо.

— Я спрашиваю потому, что прошел слух, будто бы вы приболели.

— Вы журналист — и верите слухам? Я абсолютно здоров. Просто меня некоторое время не было во дворце.

Не произнесенным осталось «отдыхал на Беззаботных островах» и неприятное «неужели произошедшие драматические события позволяли вам в этот критический момент отрешиться от насущных дел королевства?». Кутузов тактично задал вопрос помягче:

— Какова цель вашего прибытия сюда?

— Общественная дискуссия в герцогстве завершена, и я хочу предложить Зое Луонской вернуться в Мифополь. Ей должно быть тягостно находиться здесь, где пролилось столько крови. Так, где начальник охраны?

К Олмиру бежал лейтенант гвардейцев, придерживая рукой болтающуюся сбоку шпагу в ножнах. Вячеслав Кутузов, поймав его в кадр, вновь обратился к королю:

— Что вы можете сказать о звездолете Простаков? Есть ли угроза нашей безопасности?

Не каждому дано большое искусство — задавать вопросы так, чтобы не только была видна их важность, но и хотелось уточнить их, дополнить.

— В нашем космическом пространстве сейчас два звездолета, — невольно поправил Олмир, — крейсер Межзвездного Флота и корабль Простаков. Они полностью заняты друг другом и не представляют для нас никакой угрозы. Повторю, чтобы раз и навсегда развеять любые опасения: нам никто и ничто не угрожает. Тем не менее, я пригласил обоих капитанов на аудиенцию и намерен потребовать, чтобы они как можно скорее ушли отсюда.

— Но ультиматум Шорота…

— Какой ультиматум! Скажите, что иного можно было от него ожидать? Содружество много лет требует запрещения дуэлей. Вы знаете, как мы прислушиваемся к их словам. Так что успокойтесь, пожалуйста. По этому поводу есть старая пословица: собака лает, а караван идет.

— Да, но собака может укусить.

— Скорее она взывает к порядку. В этой связи я хочу сказать, что меня тоже сильно беспокоят случившиеся в последнее время человеческие жертвы. Но, к сожалению, смягчение нравов — задача не из простых. Пока такие люди, как Антон Благов, пользуются симпатией ремитцев, запретить поединки невозможно.

— Вы упомянули Благова. Что с ним будет в дальнейшем? Я знаю, что в данный момент он в больнице, и против него выдвинуты серьезные обвинения.

— Вылечится — ответит перед законом.

Лейтенант мялся рядом, не решаясь вступить в королевский разговор.

— Широкая общественность обеспокоена арестом Их Святейшества. Какие обвинения предъявляются ему?

— Никто Шамона не арестовывал — он просто задержан. В данный момент можно говорить только о некоторых подозрениях в его отношении. Утром я планирую сделать официальное заявление по этому поводу.

— Неужели какие-то неясные подозрение — достаточный повод для ареста такого выдающегося человека, как Их Святейшество?

— Слава, — улыбнулся Олмир, — опять вы сказали «арест»? Шамон просто задержан. Подождите до утра и из моего заявления получите исчерпывающую информацию. А сейчас, извините, я должен заняться неотложными делами.

— Последний вопрос, Ваше Величество. Каковы истинные причины пожара в родиниловской обители? Не является ли это неуклюжей попыткой скомпрометировать Их Святейшество?

— Поверьте, что пожар — огромная неожиданность для королевской Службы безопасности. Сейчас ведется расследование первопричин возгорания и выявление виновника случившегося. Я планирую на днях посетить обитель, получить личные впечатления о произошедшем. Приглашаю вас сопровождать меня.

— Благодарю за приглашение. Обязательно воспользуюсь им, — послушно сказал Кутузов, давая понять, что закончил задавать вопросы.

Он спешно отошел на несколько шагов и бережно опустил телекамеру на землю. К нему подскочил его помощник, до этого снимающий общий план. Оказавшись в кадре, Кутузов завел скороговорку, комментируя приезд короля и только что состоявшийся короткий разговор с ним.

Олмир в это время выслушивал лейтенанта гвардейцев, начальствующего над выставленной у Сфинкса охраной. В завершение доклада, тот сказал:

— Здесь крутится масса очень подозрительных личностей. Мы никого не пускаем в зону оцепления, но сами плохо контролируем ситуацию. Не разобрались с системами жизнеобеспечения дворца, не отыскали пульт управления хадрайверами. Внутреннее освещение то зажигается, то гаснет. Происходят непонятные перемещения стен. Похоже, у Сфинкса полно загадок.

— Прошу вас сопровождать меня. Кто знает, как можно отключить хадрайверы?

— Вероятно, только барон Акумов. Он занимает здесь какой-то важный пост. То ли главный смотритель, то ли завхоз. Его мы на всякий случай тоже не пускаем внутрь.

— Придется взять его с собой. Его помощь не будет лишней. Где он?

— Я здесь, Ваше Величество, — выскочил Акумов, подобострастно согнувшись.

У разных людей реакция на одно и то же раздражение различна. Одни в минуты опасности краснеют — только из них, говорят, набирал солдат в свои железные легионы величайший полководец древности Юлий Цезарь. Другие при тех же обстоятельствах бледнеют, и не получаются из них хорошие воины, даже если они выносливее, сильнее и смелее первых. Причина тому чисто физиологические особенности. В критической ситуации кровь у них отливает от головы, подступает немочь, и ничего с собой они не в силах поделать. Так и в других сферах деятельности. Одни, получив оплеуху от властей, идут в революционеры, а другие становятся примером послушания. Акумов, очевидно, принадлежал к последнему сорту людей.

От барона веяло такой угодливостью, что Олмир не раздумывая сказал:

— Вы идете с нами. Укажете дорогу в покои, где сейчас находится герцогиня Луонская.

— Рад стараться, Ваше Величество! Их Высочество, наверное, в библиотеке.

— Так, с нами пойдет и Кутузов. Ну, лейтенант, давайте команду пропустить нас.

— Оп па! Мне показалось, что кто-то пробежал внутрь дворца, — сказал лейтенант, тревожно вглядываясь в темноту. — Ваше Величество, Вы ничего не заметили?

— Не заметил, меня ослепляют костры.

— Какая-то тень вроде бы мелькнула, — неуверенно сказал стоящий рядом гвардеец.

Акумов пожал плечами: он был готов согласиться с любым утверждением.

— Ваше Величество, позвольте, я пойду впереди. Барон, не отставайте от меня, — скомандовал лейтенант и заспешил вперед.

Через несколько шагов он перешел на бег, Акумов еле поспевал следом.

Олмир ускорил шаг, но бежать не решился: не к лицу это королю. Краем глаза заметил, что Кутузов в полуприседе обгоняет его сбоку. Сразу виден профессионализм: скользящий шаг журналиста позволял постоянно держать телекамеру на одной и той же высоте, не трясти ее, и качество снимаемого им не вызывало нареканий, вероятно, самого требовательного и нервного зрителя.

В итоге Олмир, соблюдая королевское достоинство, оказался последним у открытых настежь дворцовых ворот. Опутывающие его взгляды исчезли — и он припустил во всю прыть.

Ранее ему не приходилось бывать в Сфинксе, но Зоя достаточно точно описала внутреннее устройство своего родового дворца. Они вошли внутрь через боковые ворота. Здесь было «чрево» Сфинкса, и длинные, плавно изгибающиеся коридоры имитировали кишки. Мощная силовая конструкция дворца была упрятана под многометровым слоем материалов, напоминающих хрусталь. Обычные светильники не горели, но где-то в глубине стен и потолков мелькали разноцветные искорки. Из-за этого временами казалось, что не бежишь, а паришь в бесконечном пространстве.

Олмир быстро потерял ориентировку, и мчался туда, куда сами несли ноги. Когда он миновал огромные залы — «легкие» Сфинкса, — услышал шум, производимый бежавшими впереди Акумовым и Кутузовым. Лейтенант, видимо, передвигался без единого шороха. Олмир начал догонять их, но все равно пропустил главные события.

Георгий Пятнадцатый, молодой герцог Цезийский, всегда поступал правильно. Считал он необходимым оказать посильную поддержку Зое в трудные времена — вот и находился рядом с ней последние дни. Селена Бюлова, конечно, тоже не могла остаться в стороне. Сколько треволнений и бытовых неудобств они претерпели! И сейчас, расположившись в углу читального зала дворцовой библиотеки, они пили чай, разогреваемый на старинной спиртовке. Ее случайно нашла Селена в каком-то чулане. Темноту разгонял блеклый свет нескольких фонариков, не отказавших в хадрайверном поле потому, что в их конструкции не было логических устройств.

Неведомым образом почувствовав опасность, Георгий встал, подошел к выходу. Прислушался, что происходит снаружи. Постоял, потом рывком открыл дверь. Прямо перед собой он увидел темное пятно. Вспыхнул огонек, осветивший мужскую фигуру в черном одеянии. В руках незнакомца был зажат сверток.

Огонек стал ярче. От него с шипением начали разлетаться искорки. Горел бикфордов шнур, обмотанный вокруг таинственного свертка! Самодельной, собранной на скорую руку бомбы! А мужчина уже поднял руку, намереваясь бросить ее в зал!

Не раздумывая, Георгий ринулся ему в ноги.

Потеряв равновесие, незнакомец выпустил бомбу из рук, и она, крутясь, покатилась по полу в сторону девочек. Зоя мгновение смотрела на нее, потом что-то крикнула Селене и бросилась на пол. Запал догорел и жухнул жаркий взрыв. Грохот, треск, противный визг разрушающегося стекла.

Георгий не мог посмотреть, что произошло в зале. Он оказался придавленным телом диверсанта, и сверху на него обрушились тяжелые удары.

Противник молодого герцога в совершенстве владел искусством рукопашного боя, но Георгий тоже был не из простых. Убийственные удары, так и сыпавшиеся на него сверху, или натыкались на блоки, или попадали не в те точки, в которые были нацелены. Однако Георгий сам не мог атаковать противника, а лишь вязал его, глухо обороняясь. Так никогда не одержишь верх.

Когда незнакомец откинул от себя обмякшее тело Георгия, рядом с ним возник лейтенант. С криком «стой» гвардеец выхватил из ножен шпагу и сделал шаг, намереваясь приставить острие к груди диверсанта. Это было ошибкой.

Молниеносный взмах руки — и в переносице лейтенанта затрепетала метательная «звездочка». Однако недаром муштровали королевских гвардейцев. Лейтенант сохранил себе жизнь, чисто инстинктивно уклонив голову — коварный снаряд попал в него чуть под другим углом. Ослепленный, он не мог на равных продолжить борьбу с диверсантом, а потому просто ткнул его шпагой.

Завершил схватку Акумов. Подскочив к диверсанту, он старательно, чтоб мгновенно убить, вонзил ему под подбородок кинжал.

Кутузов метался рядом, жужжа телекамерой.

— Срочно за помощью! — крикнул ему Олмир. — Акумов, отключить хадрайверы!

— Есть, Ваше Величество! — браво воскликнул барон, осчастливленный возможностью выполнить еще одно приказание короля.

Журналист отвечал, что за помощью бежать не надо — у него постоянная видеосвязь с помощником, а тот уже направил сюда гвардейцев. Олмир ничего не слышал, ворвавшись в разгромленный зал.

Наспех сделанная бомба обладала малой мощностью. Непосредственное действие ее взрыва, тем более случившегося почти посреди помещения, не угрожало ничьей жизни. Но не выдержали стилизованные под хрусталь облицовочные материалы. Вероятно, они были сделаны из напряженного гетерогенного стекла и от взрыва лопнули, образовав тысячи острых осколков, с бешеной скоростью и визгом разлетевшихся во все стороны.

Селена, упав за стол, отделалась в общем-то легко, лишь несколько самых мелких и потому вездесущих кусочков стекла порезали ей руки. Зоя же, до взрыва сидевшая по другую, ближнюю к дверям сторону стола, не имела спасительной защиты, и ее тело, обильно нашпигованное осколками, все кровоточило. Олмир подскочил к ней, приподнял.

— Зоя, Зоенька, как ты? Слышишь меня?

От жалости и испуга за нее он готов был расплакаться. Несколько слезинок у него, наверное, все же сбежало. С огромным облегчением он услышал тихий стон. Девочка отняла ладони от лица, потерла глаза.

— Вижу, — с облегчением сказала она, — глаза целы, но как все болит!

— Ты можешь встать? Давай, я помогу.

С невольным стоном Зоя, опираясь на руку Олмира, поднялась, осмотрелась.

— Селена, с тобой все в порядке?

— Какой порядок!? Все руки порезаны. Кровь так и хлещет. Я, наверное, истеку кровью и помру. Страх какой…

— Ой, я тоже в крови. Стеклышко вон из руки торчит… а вон еще одно… я вся продырявлена осколками! Олмир, не смотри на меня!

— Я не смотрю, — успокоил Олмир, — пойду, гляну, что с Жорой.

Георгий пришел в себя. Олмир помог ему присесть у стенки и вернулся к девочкам.

Зал внезапно заполнился людьми. Появились врачи, захлопотав вокруг пострадавших. Один из них подскочил к Олмиру:

— Ваше Величество, Вы ранены?

— Я? Нет.

— Но Вы весь в крови… на лице, на руках…

— Это не моя кровь. Займитесь пострадавшими, — ответил Олмир и сморщился от переживаний, увидев, как из Зоиной щеки вытаскивали пинцетом длинный осколок.

Вячеслав Кутузов бегал вокруг, стараясь максимально полно запечатлеть происходящее.

Как только первая медицинская помощь была оказана, Олмир скомандовал вынести пострадавших из дворца. Сам он, подхватив Зою на руки, понес ее, с трудом удерживая равновесие на ковре из битого стекла.

Зажегся общий свет — Акумов наконец-то отключил хадрайверы. Забегали киберы. Все, можно вздохнуть с облегчением. Кончились средневековые сумерки, на помощь пришла могучая техника…

Медики настояли, чтобы пострадавших отправили в ближайшую больницу, в Конду. Олмир пробыл рядом все время, пока Зое делали операцию и накладывали повязки на многочисленные раны. Покинул больницу тогда, когда его уверили, что девочке надо уснуть после пережитого.

В Мифополь он вернулся перед рассветом.

Канцлер постарался побыстрее закончить церемонию встречи монарха, чтобы сообщить очередные сногсшибательные новости.

— Ваше Величество, — воскликнул он, — новое чрезвычайное происшествие: злоумышленник, бросивший бомбу в Сфинксе, не имеет на теле меток! Впервые в нашей истории Большой Дом, организовавший покушение на сиятельные особы, незаконным и неэтичным путем постарался остаться неизвестным. Вопиющее нарушение принятых правил! Если подобные попытки не пресечь в зародыше, то нас ждут черные времена. Вот уж действительно мир катится в тартарары! Даже не представляю, что делать. Надо немедленно бить во все колокола, взывать к совести нации!

Олмир, до сих пор мысленно находящийся рядом с Зоей, не сразу понял озабоченность канцлера. Когда же до него дошел смысл сказанного, он невольно остановился, пораженный.

По Кодексу чести все ремитские дворяне в знак вассальной зависимости обязаны были накалывать под правой подмышкой эмблему своего герцогства. Эта метка могла быть какой угодно величины. Могла, чтобы не травмировать эстетические чувства носителя, наноситься прозрачными красками. Но должна была быть обязательно. Это правило касалось и прочих, постоянных или временных служащих каждого Большого Дома. Особенно тех, которые направлялись для выполнения щекотливых заданий — проучить кого-то, устроить какую-нибудь каверзу и прочее. Даже наемные «разовые» убийцы были обязаны иметь на теле метку пославшего их Дома.

Действовал и соответствующий закон, за выполнением которого испокон веков строго следили. Наверное, в основном из-за чувства самосохранения: ясно же, что должны быть какие-то пределы коварству и кровожадности. Канцлер же утверждает, что этот столп здравомыслия рухнул. Нет, без тяжелой артиллерии не обойтись, подумал Олмир и сказал:

— Зою надо срочно перевезти сюда, под более надежную охрану.

— В Конде за ней наблюдают с особым тщанием. Врачи против любых ее передвижений.

— Как это — против? Даже если она сама захочет уехать из Конды? Или если я прикажу?

— Ваше Величество, ни Вы, ни герцогиня Луонская не вправе вмешиваться в медицинские предписания. Речь идет о будущей королеве Ремиты. Она должна быть совершенной во всех отношениях, на теле ее не должно быть никаких шрамов и прочих изъянов. Ее красота — достояние всего королевства. Так что не перечьте, пожалуйста, врачам. Они знают, что делают.

— Ладно, не буду. Хорошо, каково состояние герцога Цезийского?

— Надеются, что все обошлось, и через день-два его можно будет выписать. Дольше всех придется лечиться Веселко.

— Кто это?

— Лейтенант, что сопровождал Вас в Сфинксе. Левый глаз у него вытек. Правый тоже сильно поврежден. На регенерацию тканей потребуется почти полгода. Чудо, что получив такие ранения, он сумел обезвредить убийцу.

— А я даже имени его не узнал, — повинился Олмир. — Его надо достойно наградить.

— Несомненно, Ваше Величество, — живо откликнулся канцлер, — я лично прослежу за этим. Барона Акумова тоже следует как-нибудь поощрить.

Олмир сделал вид, что не расслышал окончания реплики.

— Так, а этого… бомбиста можно допросить?

— К великому сожалению, он умер, — ответил подошедший Ламарк. — Препарат, препятствующий гибели мозга в отсутствие кислородного питания, был введен чересчур поздно. К тому ж кинжал барона Акумова не только перерезал важные артерии, но и повредил нервную ткань.

Конечно, в горячке схватки трудно рассчитать последствия своих действий, подумал Олмир. Однако диверсант уже был ранен лейтенантом и, проткнутый в грудь шпагой, практически лишился способности двигаться. Барон мог бы и смягчить удар. От чрезмерного рвения выслужиться нельзя ждать ничего хорошего. Кокроша говорил, что научи дурака поклоны бить — он и лоб расшибет.

— Но какие-нибудь, хоть малейшие зацепки остались?

— Да, кое-что есть. Можно смело утверждать, что погибший диверсант ранее служил Дому Павлина — соответствующую метку он вытравил совсем недавно. Антропометрические параметры сняты, и через пару часов мы узнаем его имя по общепланетному медицинскому банку данных. А там примемся анализировать круг его связей и знакомств. В общем, следственная машина вот-вот заработает на полную мощность и что-то обязательно выдаст. Интересно иное: диверсант имел при себе необычайно редкий прибор — окосс.

Материальный обмен технологическими изделиями между расами разумных прозябал в зачаточном состоянии. От снуссов человечество получило мало артефактов, самыми загадочными из которых были устройства сверхбыстрой связи — окоссы. Было создано множество теорий, адаптирующих к человеческому пониманию описания снуссов их представлений о пространстве-времени и созданных ими технологий мгновенной передачи информации. Но, как всегда, когда на один и тот же вопрос существует несколько ответов — значит, он так и не получил подлинного объяснения.

— Вот это да! — не удержался от изумленного восклицания Олмир. — Кто из ремитцев приобретал эти раритеты?

— Официально — никто. Но все равно подобные редкости находятся на особом учете, и в Содружестве наверняка известно, кто его владелец.

— Я бы хотел посмотреть, что это такое. Ни разу не видел.

— С окоссом сейчас работают эксперты. Днем его доставят во дворец.

— Принесите мне.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Вероятно, подумал Олмир, неведомый заказчик покушения, пославший диверсанта в Сфинкс, хотел постоянно наблюдать за событиями. Не пожалел, использовал с этой целью исключительно редкий и дорогой прибор. Окосс — парное устройство: одна его половинка фиксирует все происходящее вокруг нее, а другая в то же мгновение воспроизводит. Максимальное расстояние между передатчиком и приемником, правда, должно быть не более десяти астрономических единиц.

— Так, что у нас на дальнейшее? Ваши новости выбивают меня из колеи.

— Ваше Величество, Вам предстоит сделать телевизионное обращение.

— Ах да, надо. Доработайте текст, включив в него упоминание о «бесхозности» диверсанта.

— Но до первоначально запланированного начала записи осталось меньше часа. Вам же надо хоть немного потренироваться. Можно не успеть…

— Обязательно внесите необходимые правки. Вы же сами только что говорили, что надо бить во все колокола. И попросите Вячеслава Кутузова особо отметить в репортаже отсутствие метки на теле диверсанта. А я пока пойду, приму душ.

Месенн

Почти сразу после завтрака пришло сообщение: маг Месенн предупреждал, что с минуты на минуту окажется в малом королевском кабинете.

Наконец-то! Месенн всегда появляется в самый нужный момент, подумал Олмир. Разом отложив все дела, он стал приводить мысли в порядок, готовясь к предстоящему разговору. Вспомнил свое обещание Ларе Элефанской и связался с дежурным по дворцу, потребовал доставить побольше вкусной еды. Собственноручно вкатив сервировочный столик в кабинет, принялся ждать.

Как всегда неожиданно, все вокруг окрасилось в серебряный цвет, возникло дуновение воздуха, сопровождаемое еле слышным хлопком, и посреди помещения появился Месенн. Внешне почти ровесник Олмира. Худосочный подросток, одетый в странный наряд, напоминающий стиранную перестиранную пижаму. Волосы растрепаны, под ногтями траур. На ногах знакомые сандалии. В прошлый раз, помнится, Олмир настоял, чтобы Месенн обулся перед отбытием. А так как маг отнекивался, ссылался на недостаток времени, не позволяющий пройти в бытовую комнату, чтобы сотворить обувку, то скинул свои сандалии и заставил Месенна надеть их.

Внешний вид часто обманчив. В невзрачной человеческой оболочке пребывало могущественное существо, собственный возраст которого измерялся не одной тысячей лет. Перед тем, как возникнуть посреди королевского кабинета, Месенн преодолел, вероятно, расстояние много больше диаметра Галактики, но искренне считал этот факт не стоящим даже упоминания.

Необъяснимым образом с первой их встречи Олмир испытывал к этому монстру самые дружеские, теплые чувства. Такие же, как к Вану. Ну, почти такие же.

Месенну, наверное, тоже было комфортно рядом с молодым королем, и невольные приветственные объятия казались им наиболее естественным проявлением эмоций.

— С тобой все в порядке? — первым делом спросил Месенн.

— Конечно. Как всегда.

— Ты какой-то всклокоченный.

— Да просто всю ночь не спал.

— Тебе надо следить за здоровьем.

— Надо. Я высплюсь, как только разрулю накопившиеся дела. Садись, поешь как следует. Голодный, небось? Здесь уха, пирожки. Очень вкусные, замечу. А еще рекомендую маринады — таких ты больше нигде не увидишь. Ешь.

— Спасибо. Наверное, я действительно голодный. Слюнки сразу потекли.

Устроившись за журнальным столиком у стены, Месенн с восхищением оглядел выставленные яства. Надкусил пирожок, вдумчиво разжевал, а затем запихнул оставшуюся часть в рот. Налил ухи — и приступил к поглощению пищи. Олмир смотрел-смотрел, не удержался и тоже взял пирожок.

Наблюдать за насыщающимся Месенном было одно удовольствие. Олмир любовался, подливал добавки. Идиллию нарушило видение.

Перед его внутренним взором возникла сцена бракосочетания Месенна с… Варварой Мирковой. Послышались сказанные им самим слова: «а сейчас в знак нерушимости вашего союза прошу обменяться кольцами»… Ничего себе! А как же Ван? Когда произойдет увиденное? Варя явно в годах — ей точно за тридцать. Да и маг, как это ни странно, выглядит вполне солидно.

Впервые Олмиру удалось заглянуть в будущее Месенна. Но самое поразительное было то, что он увидел самого себя, а после того, как видение растаяло, испытал непоколебимую уверенность: будет именно так! Редко приходило к нему это чувство.

Маг, вероятно, ощутил необычность Олмировских переживаний, так как спешно проглотив почти непережеванный кусок маринованной дыни, спросил:

— Ты чем-то обеспокоен?

— Ты ешь, ешь. Потом поговорим.

Месенн подозрительно покосился на Олмира. Потом скосил глаза на пирожки. Взял один — и бурная трапеза продолжилась.

Наконец маг обтер рукавом губы и сказал:

— Спасибо. Накормил ты меня. Так что тебя беспокоит?

— Я переживаю, выполнишь ли ты свое обещание, — начал Олмир с главного. Всегда самое главное надо делать в первую очередь.

— Какое? Ничего я тебе не обещал.

— Ты говорил, что к моему тринадцатилетию воскресишь моих родителей. Время подошло. Я устал править и желаю вернуть на трон отца. Мне надоело всеобщее внимание. Моя персона того недостойна. Хочу превратиться в обычного человека, жить в нормальной семье.

Маг погрустнел.

— Да, было такое. Не то, чтобы обещал, но возможность допускал.

— Ну и?

— Видишь ли, Ольк, — даже задушевное обращение Месенна было такое же, как и у Вана — «Ольк», — мы столкнулись с неожиданными проблемами.

— Неужели твои Таблицы подкачали?

Из рассказов Месенна и проштудированных лекций меритских ученых Олмир знал, что маги Мериты создавали искусственные миры, направляли эволюцию их разумных обитателей и перенимали созданные виртуальным разумом технологии. Так появлялись изделия, одно существование которых возмущало Шамона. Самое непонятное из них — так называемые Таблицы Месенна-Корева, с помощью которых можно было проследить любую причинно-следственную связь. В Галактическом Содружестве их приспособили для воскрешения умерших людей.

— Дело не в Таблицах. Материальный носитель человеческой индивидуальности — миллиарды мозговых нейронов с неисчислимым количеством синапсов, — не застывшая раз и навсегда данность. Нервные клетки не делятся, это так, но постоянно усложняют взаимосвязи, отражая малейшие изменения духовного мира человека. Ведут летопись его жизни, запечатлевают ничтожнейшие события, случайно возникшие и сразу забытые мысли. Невероятно трудно восстановить эту конструкцию.

— Ну и что? На то ты и маг, чтобы преодолевать неприступные преграды.

Тяжело вздохнув, Месенн сказал:

— Технологии оживления не отработаны, не создана соответствующая теоретическая база. До сих пор каждый случай использования Таблиц уникален. В Содружестве, например, воскрешено всего-то около двадцати людей. Несмотря на то, что все они погибли при различных форс-мажорных обстоятельствах, их тела по счастливой случайности были в достаточной сохранности. Поэтому никаких особых затруднений и недоразумений не возникало. Даже Туроутира Агенарга, расплющенного в лепешку после атаки Инверторов, удалось легко воскресить.

— Читал. Знаю, — недовольно сказал Олмир. — Говори по существу. Не тяни.

— Да я знаю, что ты знаешь, — парировал Месенн. — Мне трудно признаться в том, что я не всесилен. Привык, знаешь ли, ощущать себя богом. Так вот. Первое в человеческой истории массовое воскрешение мы осуществили на Коларе — более тысячи человек. И проводили этот эксперимент до тех пор, пока не получили убедительных доказательств того, что некоторые возвращенные к жизни обладают чужой, не своей психикой. Оказывается, разработанная нами методика реконструкции материальной основы личности не дает однозначного результата.

— Ну и какое отношение это имеет к воскрешению моих родителей?

— А такое, что вернуть их телесный облик можно, но будут ли это твои родители или нет — не понятно. Они, ты говорил, были кремированы?

— Да. Урны с их прахом хранятся в родовой усыпальнице.

— Не понимаю, зачем понадобилось сжигать тела.

— Таков обычай.

— Странный обычай. Как он у вас возник?

— Не знаю. Наверное, для экономии места.

— Неужели? — Месенн с недоверием обвел взглядом малый королевский кабинет, размеры которого позволяли спокойно играть, например, в волейбол.

Олмир проследил за взглядом мага. Понял, что его утверждение не убедительно, и спросил:

— В конце концов, какое тебе дело до наших обычаев? Ну решили делать так, а не иначе. Тебе-то что?

— Кремация и перемешивание праха уничтожает много важной информации. Это создает дополнительные трудности воскрешения усопших.

— Все равно надо попытаться.

— Неужели? А если получится человек, внешне неотличимый от близкого тебе образа, но с чуждой психикой, — что с ним делать? Пустить в расход и повторить попытку? Так не пойдет. Нельзя убивать людей. Поверь: каждый случай появления человека с неадекватной психикой — огромная трагедия как для тех, кто знал его при жизни, так и для самого воскресшего.

Олмир молчал, опустив глаза. Месенн испытующе посмотрел на него и спросил:

— Скажи честно, ты ожидал услышать от меня нечто похожее на то, что я тебе сказал?

— Да, ожидал. Я почему-то знал, что ты не выполнишь свое обещание.

— И, тем не менее, расстроился?

— Расстроился. Наш наставник любил повторять, что надежда должна умирать последней.

— Странные, однако, вы, люди, существа. Зная, что перед вами глухая стена, все равно ломитесь напрямки.

Олмир невольно вздрогнул. Неприятно резануло слух Месенновское «вы, люди». Это оговорка, или маг подсознательно понимает, что уже не человек?

— Просто я очень хотел увидеть отца и мать, — сказал Олмир.

— Понимаю, но пока ничего не могу поделать. Вопросы множатся, как снежный ком, и мы не знаем, как с ними справиться.

Они помолчали.

— Кстати, должен тебя предупредить, — продолжил Месенн, — что простаки прибыли сюда с самыми добрыми намерениями, и никакой угрозы вам не представляют. У них в вашей зоне Галактики нет навигационных маяков, и они слезно просили нас провести их к Ремите.

— Я догадывался об этом. Мы определили, что у их звездолета нет тяжелого вооружения. А его капитан, Ингельрок, мне хорошо знаком. Косвенно. Дикий Маг много рассказывал о нем.

— Этот твой Ингельрок упрям, как осел. Настоял на личной встрече с тобой несмотря на мои возражения.

— Что он хочет?

— Сделать тебе предложение.

— Какое?

— Узнаешь от него.

— А почему ты его отговаривал?

— Сам поймешь, когда выслушаешь его. Я ничего не хочу тебе говорить, чтобы ты не подумал, будто бы я управляю тобой.

— Ну, не хочешь говорить — не надо, — проворчал Олмир и решил, что в свою очередь тоже не расскажет Месенну о своих проблемах. Только получит от него добро на применение кое-каких специфических приемов, и все. Помолчал и спросил: — Надеюсь, ты прибыл сюда не для того, чтобы пустить пару туманных намеков?

— Да, не для этого. Я здесь чтобы повидаться с тобой и на всякий случай сбить спесь с Шорота. У него и мысли не должно быть о каких-либо импульсивных действиях против вас.

— А надо ли? Мы вроде бы контролируем ситуацию.

— Как говорится, береженого бог бережет. Лично ты, дорогой мой, твои друзья и вся Ремита слишком ценны, чтобы допускать даже малейший риск потерять вас.

— Польщен. Спасибо за доброе слово.

— Не подсмеивайся, я говорю серьезно. Без преувеличения, будущее нашей и прочих известных нам цивилизаций определяется существованием двух полюсов — нас, жалких остатков меритской общины, и вас, жителей Ремиты. Только мы совместными усилиями в состоянии уничтожить естественные пределы развития известной нам разумной жизни. Меритцы первыми разбудили дремавшие в человеке возможности. А что в результате? Нагромождение диких случайностей — и чудо, что кто-то из нас остался в живых. В данный момент мы в недосягаемости для явных и тайных врагов. Зато Ремита плотно опутана зловещей паутиной, и мы, маги, обязаны пресечь малейшую возможность новой катастрофы вселенского масштаба. Поэтому-то я и хочу потрепать нервы Шороту.

Месенн глянул на Олмира и улыбнулся.

Они помолчали. Месенн потянулся за яблоком, надкусил. Стал со смаком жевать. Олмир, глядя на него, не удержался и взял себе грушу. Она оказалась такой сочной, что он вынужден был, чтобы не обрызгаться, наклониться далеко вперед. Доев яблоко, Месенн потянулся за грушей. Олмир — за яблоком. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись.

— Я создал много разных миров, — сказал Месенн, — но так и не смог понять, существует ли Тот, Кто создал нашу Вселенную и, естественно, меня самого. И тебя, дорогой мой Олмирчик. Чем черт не шутит — может, прав Уренар, утверждая, что мы сами сотворили себя. Но если наш Создатель все же есть, то Он строго придерживается по крайней мере двух правил. Первое — скрыть от нас Свое существование. Я понимаю, почему возникло — если в действительности возникло — у Него такое желание. Сам неоднократно поступал так же. Мне не ясно, почему Он решил руководствоваться вторым правилом — чтобы каждая прописная истина, каждое техническое решение, каждый этический императив открывались бесчисленное множество раз. Наш мир больше всего похож на кофемолку, в которой миллиарды лет перемалывается один и тот же материал. Бесконечный круговорот информации в природе. Посмотри на человека. В материнской утробе он проходит путь, который преодолел его биологический вид: от одноклеточного организма через насекомое, рыбу, амфибию, звероподобное хвостатое существо — к тому созданию, которое, собственно, и называется гомо сапиенсом. Зачем это? Непонятно. Но это еще далеко не все. Каждый человеческий детеныш начинает учиться. Усваивать давно известные истины. И жует их, жует и жует. А потом этот же процесс осуществляют его дети, внуки, правнуки и так далее. Зачем? Бессмысленность какая-то.

Доев грушу, Месенн потряс рукой, стряхивая капельки сока, обтер ладонь о свои штаны.

— Я боюсь, что мы еще мало пережевывали знания о виерном взаимодействии. Что человечество не созрело до материализации виртуальностей. Что-то чересчур просто и прямолинейно мы приближаемся к поставленной цели. Не может не быть отступления, возвращения к истокам. А оное подразумевает уничтожение Ремиты. Почему ты не хочешь объединить наши общины?

Объединение меритской и ремитской общин было давней идеей мага. Олмир, более сведущий в делах общественного управления, понимал, что время подобных новшеств еще не пришло.

— Да потому, что мы пока не готовы. И ничего с нами не случится, — сказал он. — Хватит черной философии. Вначале оденься поприличнее. Может, примешь душ?

— Нет, мне некогда. Шорот собрал совещание офицерского состава экипажа чтобы выдать последние указания подчиненным. Я собираюсь оказаться там после того, как он соизволит сказать «все свободны». Думаю, что одно мое появление в святая святых — ситуационной комнате боевой рубки крейсера — будет красноречивее любых слов, и мне не придется напрягаться, чтобы убедить его быть примером лояльности в отношении Ремиты.

— Представляю, какой неожиданностью будет для них твое появление.

— Может, хочешь последовать со мной?

С минуту Олмир метался между противоречивыми чувствами.

— Как-нибудь потом. Если Шорот увидит меня с тобой на звездолете, то вроде бы формально отпадет надобность прибытия его сюда. Как я объясню народу, что уже поговорил с ним?

— Ах, да, об этом я не подумал.

— А зря. Думать полезно для здоровья. Ты посмотрел мою работу по колдовству? Я ее оформил в виде реферата. В последние месяцы мы много таких писулек подготовили для Лоркаса.

— Не по колдовству, а по концентрации виерного потенциала.

— Какая разница?

— Большая. Там бесовщина всякая, а у нас — строгая наука.

— Ну какая же наука! Дикий Маг говорил, что каждый из магов придумывает свои заклинания.

— Не заклинания, а формулы. Что в этом странного? Один и тот же результат может быть достигнут разными способами. Вот мы и добиваемся одинакового эффекта по-разному.

— Но почему?

— Кому как удобнее.

— Надо бы унифицировать, найти оптимальные.

— Сразу виден крупный общественный руководитель. Все-то у него должно быть по порядку, все должны ходить по струночке. Если бы управление виерными силами было простым, то уже давно у нас, магов, появилась бы масса конкурентов. Институт психодинамики на Центральной-три не одну сотню лет исследует паранормальные способности человека. Да только ничего не получается.

— Давно, кстати, хотел у тебя спросить, почему.

— Почему? Откровенно говоря, для меня это тоже загадка. Наверное, из-за чрезмерного наукообразия. Строгая наука начинается тогда, когда один о тот же эксперимент любой человек может повторить бесчисленное множество раз в любом месте, и результат всегда будет одинаковым. А когда имеешь дело с таким сложным инструментом, как человеческий мозг, это не всегда возможно. Поплыло настроение, съел что-нибудь не то — и виерный потенциал изменился. Сопутствующие электромагнитные поля стали вовсе другими. Одним словом, смазались объективные характеристики. Никакого повторения. В таких условиях теорию не построишь. К тому ж, как ты знаешь, виерные силы нельзя непосредственно измерить. Они относятся к ненаблюдаемым величинам. Проявляются только их свертки — сложно модулированные электромагнитные излучения, которые психодинамики называют то п-полями, то т-полями и так далее.

— Ну и что?

— Да то, что ученые Содружества погрязли в несущественных мелочах и никак не увидят свет в конце тоннеля.

— По-моему, это просто отговорки.

— Может быть. Мне не хочется объяснять их топтание на месте вульгарной тупостью. Хотя мог бы сослаться на соответствующие исторические прецеденты. Скажем, свойства магнитов были давно известны. Использовались в хозяйстве — тот же компас, например. Однако математическое выражение для магнитной силы было найдено только после открытия множества ранее неизвестных явлений в электрофизике. Если б не гений Моара, то и мы, наверное, до сих пор ничего не знали бы о виерном взаимодействии и продолжали бы морочить головы себе и другим.

Сказанное Месенном было созвучно мыслям, не до конца оформившимся и мучившим последнее время Олмира. Чтобы сбросить умственное напряжение, он встал, походил взад-вперед по кабинету. Маг в это время с аппетитом ел виноград.

— Ладно, про человеческую психодинамику поговорим в другой раз, когда у меня будет больше времени. Вернемся к насущному. Дикий Маг запретил нам использовать виерные посылы. Но мне кажется, что придется нарушить его запрет. Слишком много проблем навалилось.

— Скажи мне, что тебя волнует, — и спи спокойно.

— У тебя забот хватает. Занимайся своими делами и не лезь в мои. Я король, мне надо править самому. Так что ты скажешь о том, что я написал?

— Прочитал я твой опус и порадовался за себя. На диво с умным человеком, оказывается, выпало мне счастье общаться.

— А если отвечать по существу?

— Кое-какие неточности мне пришлось исправить, но в целом я бы поставил отличную оценку.

— Шутки в сторону, я говорю серьезно.

— Если серьезно, то твои бумаги я передал Марию. Это по его части. С ним будешь разговаривать. Уж больно непростые вопросы ты ставишь. Да и та математика, что ты применяешь… Кто тебя научил этому?

— Лоркас, конечно. Кто ж еще?

— Да, фундаментальное у вас образование.

— Так можно наплевать на запрет Дикого Мага?

— Я думаю, можно, но предельно осторожно. Скажем, применять только те посылы, которые ты отнес к первой группе. То есть имеющие одну мгновенную реакцию. Никаких надпространственных перемещений. Тем более — темпоральных забав, причисленных тобою к третьей группе. Про сотворение материи я даже не говорю.

— Это уже кое-что. На большее я не рассчитывал. Хотя, если откровенно, давно мечтаю о маленьком пространственно-временном кокончике наподобие твоей Мастерской. Скакнуть в него, прочитать бумаги, пересмотреть новости, не спеша обдумать наболевшие решения, можно и самообразованием заняться — а затем вынырнуть обратно. Мне катастрофически не хватает времени.

— Марий поможет вам соорудить личные Дуаты.

— Пораньше бы.

— Вы и так с Диким за год одолели курс обучения, на который мы обычно затрачиваем лет пять-семь. Не надо торопиться.

Откинувшись в кресле назад, Месенн в задумчивости разглядывал потолок.

— Первоначально мы исходили из того, что вы, ремитцы, — наши чистые антиподы в магии. Формируемый вами виерный потенциал противофазен нашему, что позволяет фиксировать магические конструкции в высших измерениях пространства. Делать их общедоступными. Все это так. Мы удачно провели с тобой ключевой эксперимент — создали Мост между виртуальными мирами.

— Он все еще существует? Когда в последний раз ты ходил по нему?

— Да постоянно пробую. Другие маги — тоже. Так что создание рукотворных миров, в которых возможно физическое пребывание и нас, нуситов, и обычных, не обладающих паранормальными способностями людей, есть лишь вопрос времени. И вашей настойчивости в овладении магией.

— Так что тебя беспокоит?

— Точнее, наверное, сказать, что волнует. Мне не дает покоя то, что механизм образования виерных полей у вас, ремитцев, абсолютно иной. Нам нужен источник энергии — вы черпаете ее из окружающего пространства. Мы искусственно наращиваем участки мозга, с которых сходит виерный посыл — а у вас надо притормаживать нервное возбуждение. В своем, как ты его называешь, реферате ты описал массу более тонких различий… Я прихожу к выводу, что человеческие представления о симметрии не имеют ничего общего с реальными свойствами этого явления. Пропасть между ними много больше, чем, например, между физической, материальной точкой и ее математическим представлением. В общем, на самом деле природа устроена совершенно не так, как нам кажется.

Месенн по-иному видит мир, в его мышлении переплетены в один клубок мелкие неурядицы и вечные человеческие страсти, сиюминутные желания и животрепещущие мировые проблемы, подумал Олмир и сказал:

— Ты прав. Наши, человеческие абстракции в большинстве своем отражают только степень нашего заблуждения. Чай будешь пить?

— Нет, спасибо. К тебе, кстати, рвется какая-то девица. У нее интересный виерный ореол.

— Кто такая?

— Вообще говоря, ты говорил мне про нее, но я запамятовал, как ее зовут.

Олмир подошел к рабочему столу, высветил компьютерный дневник. Перед появлением Месенна он, как обычно, заблокировал каналы связи, закрыл особым кодом все двери, ведущие в королевские покои. Таким образом, они были надежно укрыты от внешнего мира. Только три человека могли сейчас дозвониться до короля — Краев, Ламарк и Шерлок, начальник Тайной службы, — но в данном случае эти люди не станут по пустякам тревожить Их Величество.

Внешние охранные системы запечатлели настойчивые попытки Варвары Мирковой ворваться в их разговор.

— Это Варя, — пояснил Олмир. — Сейчас она ушла к себе.

— Неугомонная особа, — прокомментировал Месенн, — шлет один виерный посыл за другим, пытаясь узнать, чем ты занят. На всякий случай я отвожу от себя ее нескромные взгляды.

— Правильно делаешь.

— Интересная у нее аура…

— Это невеста Вана, — почему-то решил проинформировать мага Олмир, — учится вместе с нами. Она первой нарушила запрет Дикого Мага на использование магии. Обладает высоким Совершенством и в скором времени получит герцогский титул.

— У вас каждая достойная девица чья-то невеста.

— Да, у нас бытует поговорка «от осинки не родятся апельсинки». А потому супружеские пары среди дворян подбирают Служители, чтобы у потомства было высокое Совершенство.

— Понятно, — протянул Месенн, наклонив голову в глубокой задумчивости.

— Давай вернемся к вопросу о воскрешении, — предложил Олмир.

— Ох, опять ты по больному. У нас повисает в воздухе огромная индустрия. Для устойчивости, материальные носители Таблиц должны быть гигантских размеров. Мы отвели под них целый материк на Коларе. А Яшар изрыли вплоть до ядра. Сейчас он больше всего напоминает кусок дырчатого сыра. Что с этим делать, продолжать ли начатые работы — непонятно.

— Где выход?

— Выход в одном — в создании соответствующей киберсистемы, чтобы неправильные варианты психики воскрешаемых людей отсекать на уровне математических моделей.

— В чем загвоздка?

— Как всегда, в сложности. У Мериты нет стольких голов, чтобы писать требуемые компьютерные программы и отлаживать их. Пытались привлечь квартарцев, но у них сейчас маловато свободных программистов высокого класса. Кроме того, мы не определились с кандидатурой главы всего проекта. Архитектура требуемой системы представляется сложнейшей.

— А чем вас не устраивает, например, Лоркас? Вроде бы он считается крупнейшим специалистом Содружества по искусственному интеллекту. Научное руководство он может взять на себя.

— Он же занят у вас преподавательской работой.

— Все, кончен бал. Он заявил, что выучил нас всему, что мог, и разорвал контракт. Сейчас он в звездолете, следующим на Центральную-1. Прибудет туда через два месяца, а затем по нуль-туннелю собирается добраться до своей родины, Блезира. Там у него срочные дела. По их завершению планировал отправиться к вам. Дикий Маг выправил ему официальное приглашение.

— Прекрасно. Значит, на Ценодин его можно будет перехватить?

— Да, можно. Правда, он сильно рвется домой.

— Я его уговорю. В сложившейся ситуации дорог каждый день. Отдохнуть можно будет позже, когда заработает создаваемая нами махина.

— Тогда готовься к разговору с ним. Первым делом продумай ответ на вопрос, почему Лоркас ничего не понял из записей лекций Мария по магическому искусству.

Месенн помрачнел.

— Слепому сложно рассказывать о красотах мира. Пусть смирится с тем, что кое-что в этой жизни останется вне его понимания. Так, мне пора. Шорот торопится закрыть совещание.

— Последнее. Я слышал, что нет лучших разработчиков программного обеспечения, чем Решатели Уренара. Вы собираетесь их использовать?

— Я не могу достать ни одного экземпляра. Это необычайная редкость. Уренар давным-давно сделал всего девять штук. А после никто не смог повторить его конструкцию.

— На Ремите есть… остался один.

— Что ж ты молчал! Одолжи мне его на пару часов. Я сделаю копию.

— Видишь ли, это собственность организации, возглавляемой Родом и Нилом. Этично ли совершать какие-нибудь манипуляции с Решателем без их разрешения?

— Они когда-то согласились передать его мне на день-два. Я, к сожалению, тогда не воспользовался их любезностью. Дела какие-то срочные возникли. А то просто забыл — не помню уж точно, что мне помешало. Никак не могу привыкнуть к человеческому времени. Оно то быстро идет, то медленно. Ладно, вновь обращусь к ним.

— Мы наложили арест на их обитель. Сейчас Решатель находится там, под нашим контролем. Я могу распорядиться, чтобы его на время отдали тебе. Ты гарантируешь его сохранность?

— Конечно! Где находится родиниловская обитель?

Олмир показал место на карте.

— Отлично, — сказал Месенн, — я буду там через полчаса, как вправлю Шороту мозги.

— Я распоряжусь, чтобы охрана передала тебе Решатель на… сколько времени?

— Я же сказал: двух часов мне хватит, чтобы скопировать его.

— Значит, на четыре часа. Давно, между прочим, хотел у тебя спросить, как ты копируешь материальные предметы.

— Как-как, да никак. Ничего сложного в этом нет. Сооружаю временную петлю — и получаю столько абсолютно точных копий любой вещицы, сколько и когда мне требуется. Неужели ты не догадывался об этой возможности?

— Догадывался, но хотел убедиться.

— Ну, все. Мне пора.

— Ты навестишь меня на обратном пути?

— Нет, некогда. Спасибо за помощь.

— Пожалуйста. Когда тебя ждать снова?

— Наверное, я появлюсь здесь вместе с Марием. Из уважения к его сединам нужно показать ему дорогу сюда. Все-все, Шорот поднялся с места. Пока!

Последние слова Месенн прокричал, уже тая в воздухе.

Ван

Сразу по возвращению Ван попал под строгую опеку профессора Макгорна.

Сначала он прошел обстоятельный медицинский осмотр, затем подвергся продолжительным медицинским процедурам. Лег спать глубокой ночью, а с раннего утра — вновь процедуры. Внешний вид его, конечно, немного облагородился. Синяки под глазами уменьшились и потеряли устрашающе черный цвет. Это обстоятельство, впрочем, его больше огорчило, чем воодушевило. Чтобы попугать Варвару, он придумал залихватскую историю о приключениях на море. Но если на лице не будет убедительных доказательств — разве она поверит? Расстроенный и жутко уставший от внимания медиков, Ван решил просто так поваляться в кровати.

Расслабиться после всего пережитого и повспоминать — огромное удовольствие.

Произошедшее в домике для купальщиков сейчас не казалось ему чем-то стыдным, чересчур животным. Улыбка Милы стала восприниматься не как насмешка над ним, его скованностью и неловкостью, а как свидетельство получаемого ею удовольствия. Да-да, именно так — и где у него глаза были раньше, почему он сразу ничего не понял? Зря волновался и переживал.

Итак, он перешел в новое качество. Был сопливым мальчуганом, а превратился в опытного мужчину. Жаль, что никто, кроме него и Милы, не знает об этом. Нехорошо. Чувствуется какая-то незавершенность. Нет полноты счастья. Близких знакомых надо обязательно уведомить о случившемся, чтобы они прониклись к нему должным уважением.

А ведь все взрослые люди занимаются этим… Сначала робко, а потом все смелее и откровеннее Ван стал представлять, как занимаются любовью знакомые или просто когда-то попадавшиеся ему на глаза женщины. Мир расцвел совершенно иными красками.

Самое удивительное в этом деле — то, что преодоление стыдливости, оказывается, тоже дает определенное удовольствие. Странно. Да, и над техникой необходимо серьезно задуматься. Подковаться теоретически. В ранее прочитанной литературе, надо признать, он уделял внимание второстепенным деталям, а более важное и практически нужное упускал по непониманию.

А Мила… как она красива! Гораздо красивее многих известных ему женщин. Но все равно обратила на него внимание. Значит, и в нем есть какой-то шарм… В общем, парень он не промах. Ему будет что вспомнить в старости.

Как-то прозвучала в его присутствии распальцованная фраза, что каждый мужчина в своей жизни должен посадить дерево, построить дом, познать женщину и поучаствовать в войне. Ну, деревьев, будучи в школе-интернате, он посадил достаточно. Дом вполне можно заменить «Белоснежкой». Войн давно нет. Словом, минимальную жизненную программу он уже выполнил…

В грезах прошло полдня. Никто его не тревожил.

Возбужденно ворочаясь в постели, он почувствовал необычный запах. Сел, понюхал у себя подмышками. Да, это он стал пахнуть по-другому. Или только сейчас у него появился этот запах, а раньше ничего такого не было? Несомненно, это запах мужчины… Неужели по этому признаку можно отличить мужчину от мальчика? Вряд ли. Может, это запах похоти? Помнится, проскальзывало где-то выражение «похотливый козел». Хотя… от Милы пахло иначе — чем-то мускусным…

Сигнал вызова по компьютерной связи вырвал его из кровати. Опять, наверное, врачи! Совсем покою от них нет! Даже подумать не дают. Накинув халат, Ван подошел к рабочему столу, включил изображение.

Звонила Варвара.

— Привет, — сказала она, — ну что, допрыгался?

— Это в каком таком смысле — допрыгался?

— Да еле живого привезли.

— Ничего не еле! Я хорошо себя чувствую.

— По тебе видно! Что у тебя с лицом?

— Головой сильно ударился. Вот под глазами и вспухли синяки.

— Ты всегда был пристукнутым. Говорила же я: забрось яхту, займись лучше чем-нибудь полезным. Хотя бы спортом, как Жора. На него просто приятно посмотреть. А ты на что похож? Тощий, ручки как спички. А эти твои синяки — так вообще последний писк моды.

— Подумаешь, синяки! Заживет. Мир зато повидал. Прошел на маленьком паруснике через самый настоящий шторм. Знаешь, меня в море смыло…

— Во-во, и я о том же! Смыло! А что, если б утонул?

— Не, не утонул бы. Рядом земля была. Выплыл бы. Даже после того, как меня волной ударило о скалы, и я потерял сознание, — и то выбросило на берег. А там…

И осекся: не рассказывать же ей про Милу.

Варвара поняла паузу как невольное согласие с ее нравоучениями и озвучила главный упрек:

— Олмира тоже смыло? Если б с ним что-нибудь произошло, то кто был бы виноват, как ты думаешь? Я скажу: только ты. Яхта-то твоя. Может, ты задумывал покушение на короля?

Резонный упрек, и Ван смущенно пробормотал:

— Ничего я не задумывал. Так получилось… Зато мы с ним активно провели время. Не в кровати валялись, а мир исследовали.

— Ну, насчет кровати я сама все вижу. Не слепая, чай. Середина дня — а ты все балдеешь! Небось, и новости не слушал?

— Не слушал.

— И не знаешь, что наших чуть не убили?

— Не заливай! Кого?

— Кто-то метнул бомбу в Зойку и Селенку. Жора бросился на убийцу, не дал ему прицелиться, чтобы точно попасть в девочек. Но все равно их сильно поранили осколки. У Лены руки порезаны. А Зоя — так вообще с головы до пят была залита кровью. Ни одного живого места не осталось.

— Олмир знает?

— Ну конечно. Он полетел туда, но чуть-чуть не успел защитить свою… пассию. Целое утро по телевизору крутят одни и те же кадры: наш король со слезами на глазах держит на руках Зойку. А про то, что настоящим героем оказался Жора, что он тоже сильно пострадал от убийцы, когда боролся с ним не на жизнь, а на смерть, — не говорят.

— Ничего не видел и не слышал! Меня врачи обрабатывали. Сейчас посмотрю новости.

— Погоди, успеешь. Все живы. Говорят, что даже никаких следов от ран ни у кого не останется. Так что это может подождать. Я тебе звоню по другому поводу. Надо во что бы то ни стало вновь поставить на Коронном Совете вопрос о моем герцогстве.

— Ну что ты все о герцогстве печешься? Такие события!

— События событиями, а дела делать надо.

— Да ладно, потом как-нибудь.

— Когда — потом? Вечно ты отлыниваешь. Я пашу, как карла, а ты собираешься придти ко мне на все готовенькое? Дудки-с! В общем, слушай. Олмир чем-то занят, и я не могу к нему прорваться. Но вы с ним друзья, поэтому тебя-то он выслушает. Ты серьезно поговоришь с ним о нашем будущем. А то Аполлон стал герцогом…

— Он, говорят, рисунки голой Зойки скинул в общую сеть. Ты их видела?

— Видела. Ничего особенного. Не отвлекай меня от главной мысли. Так вот, Аполлону передали титул герцога. Жора уже давно правит своим Домом. Зоя — тоже. С Юлькой тоже все понятно, герцогство от нее никуда не убежит. А вот у нас с тобой никакой ясности. Это несправедливо…

Варвара говорила и говорила. О кознях кучки смутьянов во главе с Благовым, затуманивших мозги простым луонцам. О неприличном поведении Юлианны, задумавшей соблазнить Олмира, чтобы расстроить его помолвку с Зоей. О том, что она, Варвара, стала объектом зависти многих людей, в отношении которых раньше и подумать-то грешно было, что они способны на такую низость… Ван слушал и слушал ее, послушно поддакивая когда это требовалось, а сам думал о другом.

Он сравнивал Варвару с Милой, и это сравнение вначале было не в пользу нареченной его супруги. Тощая больно. А Мила такая мягкая, и все у нее на месте, идеальная фигура. Все оформившееся — груди, попа… Руки очень нежные… С другой стороны, глаза у Варьки так и сверкают. Где-то было написано, что это признак особой страстности. О том же вроде бы говорит то, что Варькины груди торчат в стороны, а не прилеплены друг к другу в кучку. В общем, она тоже ничего. Только неопытная еще. Надо бы ее просветить…

— Что ты так на меня уставился? — вдруг смутилась Варвара. — Как-то странно ты смотришь. Может, у тебя сотрясение мозга?

— Нет, я в полном порядке. Знаешь, когда меня выбросило в море…

— Опять ты уводишь меня в сторону! Не перебивай. Слушай внимательно.

И Варвара опять завела свою любимую песню. Больше всего, оказывается, ее возмущало требование королевской администрации о прохождении ею тестов, обязательных для руководящего состава центральных органов Галактического Содружества. На Ремите подобному тестированию подвергались только кандидаты на занятие выборных муниципальных должностей. Что же получается — в огороде бузина, а в Киеве дядька, как говаривал Кокроша? Она должна стать главой нового Большого Дома не потому, что ее кто-то выбирает, а по праву крови. Причем здесь какое-то тестирование? Никто из герцогов никогда никаких тестов не проходил. Даже Олмир перед восшествием на престол не демонстрировал психоаналитикам свои качества общественного руководителя. Почему она должна тестироваться? Что, из особого вещества сделана? Не на Ремите рождена? Для нее особые законы? Или она черная кость, а Зойка, Юлька, Жора и прочие — белая? Так нечестно! Ван должен обязательно поговорить с Олмиром. Пусть снимут дурацкие требования в ее отношении!

— Ладно, — сказал Ван, когда слушать ему стало совсем невмоготу, — я все понял. Поговорю я с Олмиром, не переживай.

— Да я знаю, что ты с ним поговоришь — как же иначе? Я о другом толкую. О том, как тебе следует с ним говорить. Во-первых, ты сошлешься на положения Канона…

Нет, с Варварой не пройдет дешевый номер сказать «все сделаю», а самому палец о палец не ударить. Она разработает стратегию и тактику. А потом все дотошно выспросит, проконтролирует правильность исполнения. Ван знал про это, и потому послушно выучивал сложные инструкции.

Наконец, Варвара удовлетворилась достигнутым и тут же распрощалась. У нее было много дел. Ей некогда языком молоть, переливая из пустого в порожнее. Ван жив, утверждает, что здоров, — ну и ладно. Пусть потрудится на общее благо, а не прохлаждается, как какой-то недоумок.

Ван включил новостной канал, нашел репортаж Вячеслава Кутузова о ночных происшествиях в Сфинксе. Понервничал, попереживал за пострадавших. Понегодовал по поводу неэтичного поведения неведомого заказчика преступления, заставившего посланного им убийцу стереть обязательную метку на теле. И почему всегда все самое интересное и важное случается без его участия?! Почему он постоянно оказывается на периферии потока жизни?!

Поймал выступление по телевидению Олмира — его, вообще говоря, передавали каждый час, а многие комментаторы обсуждали на все лады.

Олмир выглядел чересчур спокойным и говорил как-то не так, как обычно. Не своими словами. Удивился поднявшемуся шуму по поводу прибывших звездолетов и вокруг задержания Шамона. Посетовал на возмутительное, недостойное дворянина поведение Благова. Особо остановился на неудачном ночном покушении на Зою, Селену и Георгия. В его словах так и проглядывал скрытый упрек: что же это такое, как так получается, что множество взрослых людей позволяют манипулировать собой? Почему они не могут отделить зерно от плевел? Почему вдаряются в надуманные переживания? Вану стало стыдно за соотечественников. Хорошо, что лично его совесть чиста.

Расчувствовавшись, он позвонил другу.

Олмир находился в малом кабинете и, видимо, напряженно работал. Одет и причесан, как всегда, безукоризненно. Вокруг груды бумаг, горят все компьютерные экраны. Ван понял, что не до него, порадовался в душе, что его не касаются королевские заботы, и сказал:

— Я оторву тебя на минутку. Посмотрел последние новости. Ужас! С тобой все в порядке?

— Да, Седой. Со мной всегда все в порядке. А вот Зое досталось. Ты бы видел, сколько крови она потеряла!

— Видел я. Кутузов показал все самое… интересное.

Замолчал, сообразив, что слово «интересное» неуместно, и поправился:

— Самое волнующее и главное. Такие страхи, оказывается, происходили. А меня врачи насиловали, чтобы убрать синяки под глазами. Видишь, почти пропали уже.

— Да, стали гораздо меньше. Медицина у нас на высоте. Зое говорят, что шрамов не останется, если строго соблюдать медицинские предписания. Сейчас она в больнице, в Конде, и врачи не разрешают ей улететь сюда. Жора тоже там, на обследовании.

— А Селена?

— Здесь, в Мифополе. Ее отцу снимают повязки после операции.

— Понятно. Я, пожалуй, слетаю навестить Жору.

— Валяй. Его надо навестить. Только будь, пожалуйста, завтра к ужину здесь. Я хочу разобраться с Аполлоном и приглашаю всех наших. Пусть сообща решают, что делать.

— С его рисунками?

— Да, — буркнул Олмир, разом посуровев.

Ван собрался было прервать связь, но вспомнил данные Варваре обязательства. Тяжело вздохнув, сказал, отступая, впрочем, от полученных инструкций:

— Со мной только что Варька разговаривала. Она переживает по поводу каких-то тестов.

— Глупая потому что, — улыбнулся Олмир. — Мне известно, что дома, в неофициальной обстановке она их легко прошла. Не понимаю, что ей мешает повторить попытку.

— Ну, есть у нее кое-какие соображения.

— Ладно, передай ей при случае, что Краев может снять требование насчет тестирования. Но взамен я хочу попросить ее об одном одолжении.

— Передам, — сказал Ван и, махнув рукой на прощание, прервал связь.

Прекрасно! Совесть его чиста — Варварову просьбу выполнил и, естественно, получил положительный ответ. Иначе, впрочем, и быть не могло. Жаль, конечно, что как-то не сложилось сказать про Милу. Сообщить Олмиру о произошедшем на острове — это не хвастовство, нет. На правах близкого друга он просто обязан подробно рассказать свои впечатления, поделиться опытом, предостеречь от возможных ошибок. Ну, ничего, потом как-нибудь расскажем, а сейчас летим в Конду.

Перед тем, как отправиться к Георгию, Ван основательно перекусил, поговорил с отцом. Выслушав дежурные нравоучения, выпросил право воспользоваться литом и полетел в Конду.

Георгия, перевязанного и с головы до ног утыканного медицинскими датчиками, он нашел в кабинете главврача. Герцог Цезийский управлял вверенным ему Большим Домом.

После первых приветствий и рассказов Георгий пожаловался:

— В общем-то я себя нормально чувствую. Бок лишь немного болит — говорят, трещинка в ребре. Я бы сам все залечил за одну-две тренировки, но местные врачи боятся, что где-то могут быть скрытые гематомы, и держат меня под постоянным контролем. Но вечером, я думаю, они меня выпустят. Жаль, что я сам не смог скрутить того гада.

— Но он же взрослый мужчина, специально обученный.

— Знаем мы таких обученных! В спортивном поединке я, наверное, обломал бы его в два счета несмотря на то, что физически он сильнее. А тогда у меня первоначальная позиция была абсолютно проигрышной: он прижал меня лицом к полу и принялся молотить, как куль с навозом. Уворачивался я, блокировал, да пропустил пару ударов и отрубился. Очень жаль.

— Варька говорит, что ты настоящий герой.

— Да ну тебя, — засмущался Георгий.

— Точно! Я тоже так считаю.

— Герой не тот, кто направо налево махается, а тот, кто выигрывает. Я проиграл.

— Ты не проиграл. Благодаря тебе помощь подоспела вовремя.

— Но я-то ничего про ту помощь не знал. И вообще, давай оставим эту тему. Мне неприятно вспоминать. Чем больше я думаю про случившееся, тем больше ошибок нахожу в своих действиях.

— Как ты оказался в Сфинксе?

— Где же мне было быть? — искренне удивился Георгий. — Я не слепой, я видел, что Зоя места себе не находит. Что-то у нее произошло. А Олмир вместо того, чтобы разобраться в ситуации, сам на нее напустился. Не ожидал я от него подобной глупости. Не ожидал.

— Он считал, что Зоя предала его, собирается расторгнуть помолвку.

— Как это — считал? С каких щей? Не понимаю. Он мужчина — должен был разобраться, а не дуться, как малый ребенок. Про Аполлона Шойского я вообще не говорю. Впредь никаких отношений с ним у меня не будет!

Вану не понравилась безапелляционность Георгия. Но он не нашел, что сказать.

Они помолчали немного, потом Георгий спросил:

— Ну, а как ваше путешествие?

— О, прекрасно! — воодушевился Ван и приступил к обстоятельному рассказу.

Он недалеко отходил от истины. Разве что шторм у него выходил посильнее, качка попротивнее. Да электронная аппаратура яхты хуже справляла свои функции, в результате чего ему, капитану, пришлось без сна и отдыха торчать за штурвалом. Попутно родилось несколько новых теорий морских течений около Беззаботных островов. Тут Георгий позволил себе немного усомниться — темой одного из его рефератов, предложенных в свое время Лоркасом, была гидродинамика, и он досконально изучил предмет. Вану пришлось свернуть описание гибели яхты и рассказывать об островитянах: их лени и несобранности, нечистоплотности, глупых обычаях и одежде. А также о чудных достопримечательностях — например, о нудистком пляже.

Георгий слушал с большим интересом. Вставил замечание, свидетельствующее о знании климата той зоны, в которой лежат Беззаботные острова. Ван поддакнул ему: прекрасная была погода, разве что чуть жарче, чем надо бы для полного счастья.

После очередной рабочей паузы Ван приступил к главному.

— Ты можешь мне не верить, но я там зашампурил одну бабенку. Честное слово!

Георгий с недоверием покосился на Вана, и тому пришлось чуть подправить произошедшее в действительности:

— У них это обычное занятие. Почти первобытное существование. Ни компьютеров, ни книг, поэтому больше им нечем заниматься. Трахаются, как кролики. У меня это получилось само по себе, я сам не ожидал. Разговорился с… — Ван чуть было не произнес имя, но вовремя спохватился: вдруг Георгий возьмет, и помчится к Миле выяснять, правда ли это. К тому ж вроде бы не принято рассказывать о женщинах то, что может подпортить им репутацию, — с одной дамочкой. Надо сказать, она покрасивее и посексуальнее будет многих Олмировских фрейлин. То да се. Чувствую, что она мне намекает, что не прочь. Я ее в кусты — и такое началось!

Георгий не смог скрыть заинтересованности.

— М-да. Ну и как это — спать с женщиной?

— О, знаешь, такая встряска. Я потом еле отдышался. Словно пробежал километр как стометровку. Руки-ноги дрожат… сердце колотится… Но все равно кайф, словно… словно крупные соревнования выиграл…

Ван говорил, а сам клял себя за косноязычие. Не в физической нагрузке главное, а в переживаемых чувствах, в душевном подъеме. Какой убогий пересказ у него получился! Надо было заранее подыскать нужные слова. Конечно, физиологические подробности объяснять Георгию стыдно, но обо всем другом…

Георгий послушал его запинающуюся речь, и неодобрительно сказал:

— В общем, мне все понятно. Ты неправильно поступил.

— Почему? — несказанно удивился Ван.

— Потому, что ты уже обручен с Варварой. Значит, ни с одной другой девушкой ты не имеешь права вступать в связь. Сам подумай: получается, что ты изменщик. Это недостойно нормального человека, а дворянина — особенно.

— Но мы еще не поженились!

— И что с того? Представь, что она начнет с кем-нибудь трахаться. Хорошо тебе будет?

Сама мысль о такой возможности была неприятна. Но Ван не подал вида и беспечно сказал:

— Не, Варька не начнет. Она позднего развития и помешана на своем герцогстве. Больше ни о чем не думает.

— А если подумает?

— Ну, я полагаю… мне будет неприятно, — нехотя признался Ван. Покопался в своих чувствах глубже, прикинул реакцию и честно добавил: — Может быть, я даже откажусь на ней жениться. Женщина обязана беречь себя для детей, для семьи.

— Она обязана, а ты нет? Так нечестно. У нас равноправие. В общем, поразмышляй над моими словами и впредь веди себя благоразумно.

Георгий был не вполне искренним. Он считал, что для того, чтобы быть женщине надежной опорой и поддержкой, мужчина должен все знать, все уметь, через все пройти. Из этого тезиса логически следовало, что первый сексуальный опыт мужчина должен получить на стороне. Но все равно надо было осадить Вана хотя бы из воспитательных соображений.

А Ван взял на заметку: будущие любовные приключения надо тщательно скрывать от Варвары. А то, не дай бог, она решит и в самом деле отомстить ему и закрутит с кем-нибудь настоящий роман. Ее же не удержать. Если за что возьмется, то будет заниматься этим до посинения.

— Естественно, я ей ничего про твой проступок не скажу, — закончил Георгий, по-своему понявший молчание Вана.

Да, осечка вышла, подумал Ван, странно Жора прореагировал. Может, еще не созрел из-за своих бесконечных тренировок? И чтобы перевести разговор на другую тему, спросил:

— Как вы существовали-то в Сфинксе без электричества, киберприслуги, без туалетов?

Георгий поделился печальным опытом. Потом они поговорили о всякой второстепенной всячине и распрощались. Герцогу Цезийскому надо было работать. А у Вана возникли новые планы.

Во время обратного перелета в Мифополь он опять смотрел новости. Узнав, что в королевском дворце открыта экспозиция космической техники, решил посетить ее. Но потом, сперва надлежит заняться более важным делом. И при подлете к столице резко изменил курс, направив свой воздушный аппарат в сторону Беззаботных островов.

Суд

Никогда ранее королевский ужин не проходил в такой тягостной обстановке, при полном молчании. Изысканность и вычурность предлагаемых блюд вызывала раздражение.

Олмир, сидевшей во главе стола, даже не притронулся к вилке. Селена Бюлова и Георгий Цезийский лениво ковыряли в своих тарелках. Варваре Мирковой и Юлианне Кунтуэской тоже кусок в горло не лез. Лишь главный «виновник» торжества, Аполлон Шойский жевал как ни в чем не бывало, со смаком прихлебывая из кубка вино. Глядя на него, Ван, испытывающий голод, не удержался и проглотил несколько кусочков, делая вид, что совершил сей героический поступок только из уважения к королевской персоне.

Первой не выдержала Селена. Отшвырнув вилку, она поднялась, не спрашивая разрешения Олмира, и сказала:

— Все, хватит с меня! Сидят, как воды в рот набрали! Лучше бы сразу подрались или еще что. Свое отношение к художествам Полло я уже сказала Зойке и Жоре. Добавить мне нечего, и потому ухожу. Разбирайтесь без меня. А этого… художника вшивого я видеть не могу!

Повернувшись, она твердо направилась к выходу. Олмир не стал ее удерживать.

— Ваше Величество, — вслед за ней поднялся со своего места Георгий Цезийский, — разрешите мне последовать за Ее Светлостью Бюловой.

— Жора, — мягко возразил Олмир, — я хотел поговорить в узком кругу, по душам. Среди своих. Тебя будет не хватать.

— Боюсь, мое присутствие не даст ничего конструктивного. Я глубоко убежден: каждое зло должно быть наказано. Аполлон Шойский совершил тяжкий проступок, и обязательно должен быть привлечен к ответственности. А какое именно наказание ты придумаешь ему — не столь важно. К моему прискорбию, в последнее время ты тоже оказался не на высоте.

— Да, я тоже сплоховал, оставив Зою в одиночестве сражаться с Благовым, — совсем не по-королевски сказал Олмир. — Я принес герцогиня Луонской свои извинения. Может, мне следует повиниться и перед тобой с Селеной за причиненные неудобства?

Георгий резко вскинул голову, как от пощечины.

— Позвольте, Ваше Величество, не увидеть за Вашими словами оскорбления в свой адрес. Мое присутствие здесь действительно ничего не даст, так как я уже все решил для себя пока находился в Сфинксе.

— Интересно, что. Я когда-нибудь узнаю об этом? — поинтересовался Аполлон.

— Несомненно. Я решил, что ты для меня просто не существуешь, и все! Вместо тебя я всегда буду видеть пустое место. Я никогда с тобой не поздороваюсь, не заговорю. Никогда! Будешь подыхать — пройду мимо. Так будет до скончания моей жизни.

Не прав Жора, думал Олмир. Перед его внутренним взором стояло видение: Георгий с Аполлоном идут в обнимку куда-то по безбрежному полю, рассекая высокую — им почти по пояс — траву. Их радость от встречи казалась такой сильной, что у него невольно вырвалось:

— Не стоит без нужды говорить «никогда». Это слово чересчур обязывающе. Жизнь длинна и сложна, все в ней может случиться.

Георгий смутился и заговорил тоном пониже:

— Я полагал, что имею в Аполлоне Шойском друга. Ну, почти друга. Близкого по духу человека, с которым провел детство. Мне не нравились некоторые его поступки и мысли. Ничего, успокаивал я себя, зато в главном он свой, правильный. Человек, имеющий честь и достоинство. К моему глубокому сожалению, я ошибался.

— Насчет чести и достоинства, как я понимаю, мы сейчас и поговорим, — с легкой усмешкой сказал Аполлон, поднося ко рту вилку с наколотым на нее кусочком рыбы.

— Это вы, если пожелаете, будете говорить и об этом, и о том. А я уже все сказал. Сегодня моя канцелярия разослала циркуляр во все присутственные места и общественные организации моего герцогства с рекомендацией не устраивать с шойцами никаких совместных мероприятий и прочих междусобойчиков. Все, дружба кончилась. С этих пор никакого обмена делегациями, студентами, поездками коллективов народного творчества и теде и тепе. Мы будем бойкотировать все зачинания кабанов. И продолжаться так будет до тех пор, пока титул Шойского герцога будет принадлежать этому недостойному человеку, — Георгий ткнул пальцем в сторону Аполлона.

— Фи, как грубо и нетактично! — заметила Юлианна.

— Зато прямо и честно, — парировал Георгий.

Очередная трещинка возникла в обществе, с тоской подумал Олмир.

Всем понятно, что каждая смерть оставляет у кого-то в сердце неизгладимую боль. Но не все чувствуют опасность мелких неурядиц. Однако любая ссора, малейшая обида, минутное недопонимание чьего-нибудь поступка разрыхляют ткань человеческих отношений. Подтачивают общественное единство. Канцлер с Жаном Мерсье только-только приступили к разгребанию последствий «подвигов» Благова и его приспешников. А Георгий раздувает новый конфликт, уже на официальном уровне, между двумя герцогствами. Вероятно, он принял это импульсивное решение под гнетом обстоятельств, в тревожные дни кризиса. Не сладко, видимо, им жилось в Сфинксе. А потом у него не хватило здравого смысла одуматься. Что ж, придется применить королевскую власть и дезавуировать несоразмерные указания администрации Дома Петуха. Но вначале надо попытаться разубедить Жору. Это лучше всего делать один на один. Ладно, пусть сейчас уходит. Тем более что он до сих пор продолжает стоять, настаивая тем самым на своей просьбе.

— Я сильно разочарован, — как можно суше сказал Олмир. — Я собрал вас, чтобы посоветоваться, выяснить отношения. А услышал от своего верного соратника герцога Цезийского чудовищные вещи. Что ж, он может удалиться. Я не хочу противиться его желанию уйти вслед за своей будущей супругой, графиней Селеной Бюловой. Однако пусть знает, что разваливать наше государство ему никто не позволит. Я немедленно дам указания королевской администрации провести юридическую экспертизу его последних распоряжений и, при возможности, отменить их.

— Ваша воля, Ваше Величество, — склонился в положенном по этикету поклоне Георгий и быстрым шагом вышел из зала.

С его уходом возникла гнетущая тишина. Олмир подождал, пока Аполлон прожует, и сказал:

— Я вижу, что никто из собравшихся не голоден. Поэтому предлагаю перейти в соседнюю комнату и поговорить, не отвлекаясь ни на что. Нет возражений?

— Мой Дом, насколько мне помнится, уведомлялся только насчет приглашения меня на королевский ужин. Неужели в программе вечера предусмотрены какие-то увеселительные мероприятия? Распространяются ли на время их проведения полученные мною гарантии безопасности?

— Какие еще гарантии, шут гороховый!? — воскликнула Варвара.

Олмир промолчал, направляя оставшихся в помещение, примыкающее к залу. Дворец строился с учетом давних традиций возведения подобных зданий, и рядом со столовой располагалась комната, называемая курительной. По прямому назначению она не использовалась — на Ремите не прижилась привычка дымить табаком, а тем более его сомнительными заменителями.

— Садитесь удобнее, — сказал Олмир. — Располагайтесь, как сочтете нужным. При нашем разговоре будет присутствовать Зоя, но вы ее не увидите. Она до сих пор в бинтах и не хочет в таком виде показываться вам на глаза.

— Подумаешь, нежности какие. Никто ее не укусит. Могла бы и показаться, — проворчала Варвара, усаживаясь в кресло посреди комнаты.

— Ваше Величество, — пропела Юлианна, — я предлагаю вначале поговорить о поведении герцога Цезийского. Мало того, что он оскорбляет равного ему по положению, но еще и сеет смуту в Вашем королевстве. Как это так — никаких дружеских отношений между герцогствами?

У нее был свой расчет: нападая на Георгия, она косвенно выгораживала Аполлона.

— Я поговорю с ним позже. Думаю, он изменит свое решение и принесет искренние извинения всем ущемленным в чем-либо жителям и своего герцогства, и Шойского.

— Он ничем не лучше Аполлона, коли позволяет себе такие вольности, — добавила Юлианна, празднуя маленькую победу.

Олмир обвел взглядом комнату, собираясь с мыслями. Варвара с гордым видом застыла в кресле. Юлианна все не может усесться. То поправляет волосы, то распрямляет воображаемые складки на платье. Ван с кислой физиономией — вот-вот расплачется — скромно приютился у стенки. Аполлон Шойский с саркастической улыбкой на лице вальяжно раскинулся в кресле, стоящим напротив Варвариного.

Итак, их здесь пятеро. Зоя, наверное, приглядывает за происходящим по компьютерному монитору. Селена и Георгий отказались участвовать в разговоре. Да, целую вечность не собирались они вместе. А ведь почти одиннадцать лет прожили бок о бок. Столько у них совместных переживаний и открытий, шалостей и достижений.

— Давайте оставим графов и герцогов за стенами этого помещения, — сказал Олмир. — Поговорим как нормальные люди, прожившие рядом почти всю жизнь. Нам нечего пыжиться друг перед другом. В конце концов, это все наносное, временное или случайное.

— Ну, тебе-то легко так говорить, а для меня стать герцогиней — большая проблема, — возразила Варвара. — Тесты какие-то для меня выдумали.

— Я же говорил тебе, что их можно отменить, — подал в тревоге голос Ван.

— Говорил что-то неразборчивое. Я ничего толком не поняла.

— Обсудим твои проблемы после, — предложил Олмир.

— Это когда — после? Давай сразу, чтобы я понимала, в какой роли я нахожусь. То ли я ровня Поллу и могу говорить что думаю, то ли мне на всякий случай заискиваться перед ним. Вдруг его голос окажется решающим.

— Какая ты, Варвара, оказывается, завистливая и… и… карьеристская, — укоризненно сказала Юлианна. — Я, например, вовсе даже не думаю о своих титулах. В первую очередь женщина должна заботиться о своей красоте и привлекательности.

— Я бы тоже ни о чем не думала при таком папаше и женихе-герцоге, — парировала Варвара. — А так мне обо всем приходится заботиться самой. Никто мне не поможет. Никто и никогда!

— Никуда от тебя не денется твое герцогство! — заявил Олмир. — Это я твердо обещаю. Можешь говорить без оглядки на кого бы то ни было и на что бы то ни было.

— Ну да! А тесты?

— Я же сказал: обсудим это один на один. У меня будет к тебе деловое предложение.

— Ну вот, опять какое-то предложение, — недовольно протянула Варвара, ликуя в душе: там, где присутствует слово «деловое», она не останется в накладе.

Некоторое время стояла тишина.

— Я собрал вас вот по какому поводу, — медленно произнес Олмир. — Как вы знаете, Аполлон сделал общим достоянием рисунки, которые и я, и Зоя считают оскорбительными. Все их видели? Хорошо, что мне не придется лишний раз демонстрировать эту… пакость. Я хочу узнать ваше мнение о данном событии и о том, как мне следует поступить в сложившейся ситуации.

Никто не захотел немедля сообщать свое мнение.

— Пусть он сам расскажет, как дошел до такой жизни, — не выдержала тишины Варвара.

— Да-да, — поддержала ее Юлианна, — Полло, растолкуй им, как в здоровом обществе принято относиться к художественным произведениям.

— И к порнографическим тоже, — подковырнула Варвара.

— Дорогуша моя, ты хоть знаешь, что это за зверюга такая — порнография? И откуда только ты набралась таких страшных слов! — съязвил Аполлон.

— Я не твоя. И не дорогуша! Отвечай по существу, извращенец.

— Хорошо, отвечу. Сразу скажу, что эти рисунки не предназначались для публикации. Я делал их только для себя. Это первое. Второе: а что, собственно, в них плохого? По-моему, очень даже здорово нарисовано. Так же скажет вам любой человек, мало-мальски разбирающийся в живописи. Может, я как-нибудь изуродовал Зою? Нет, я изобразил ее даже лучше, чем она в жизни. Может, я допустил какую-нибудь двусмысленность, намекнул на что-то неприличное? Дал повод думать о каких-либо ее пороках? Смею заверить: нет. Не понимаю, почему и откуда ко мне какие-то претензии.

— Не кроши батон! — встрепенулась Варвара. — Что же это у тебя получается? Выхожу я утром из дома, а тут плакат висит, на котором я изображена в самом что ни на есть голом виде. Рядом люди проходят, в меня пальцами тычут. Сравнивают, где я лучше — там или живьем. И ты предлагаешь мне чем-то любоваться? Да я под землю от стыда провалюсь!

— Зачем проваливаться-то? Стесняешься своего тела? Полагаешь его некрасивым? Ну, это дело вкуса. Некоторым, конечно, нравятся женщины поупитаннее… — так как Варвара соскочила с кресла, готовая, видимо, вцепиться в него, Аполлон взял другой галс: — Все дело в воспитании. Ты не такая, как все. А большинство девушек мечтает попасть на обложки журналов. В любом виде. Лишь бы их увидели. Оценили их красоту. Рвутся в актрисы. В дикторы. В манекенщицы. В стюардессы, во все рекламные агентства. Да куда угодно, хоть к черту на рога, лишь бы быть на виду. Лишь бы их портреты выходили миллионными тиражами. Это в природе всех женщин, причем в любом их возрасте. То есть это вполне естественное явление. Никакого извращения здесь нет.

— Но если я не такая, значит найдутся и другие не такие, — возразила Варвара, едва сдержавшись от перехода к активным действиям, и закончила излюбленной Лоркасовской фразой: — У тебя хромает логика.

— Тебе виднее, — послушно согласился Аполлон, по-прежнему с опаской поглядывая на нее, — я простой художник. Это вы по-настоящему образованные люди. Я не посещал ваших университетов. С превеликим трудом осилил несколько лекций, любезно присланных мне Лоркасом.

— Конечно мне виднее! Если следовать ходу твоих мыслей, то можно оправдать любого насильника: он, дескать, действовал из лучших побуждений. Хотел доставить жертве изысканное удовольствие, так?

— Ну, физическое насилие — это совсем другое дело…

— Какое это — другое? В чем по существу оно другое?

— Мне как-то неудобно объяснять…

— Да ты просто не можешь! Кроме того, есть такие юридические понятия, как растление, принуждение… Мне продолжать?

— Какая эрудиция! Ты, наверное, большая дока в юриспруденции?

— Дока — не дока, но за свои слова отвечаю! — сказала Варвара, покосившись на Олмира.

Опять воцарилась тишина.

— Может, в чем-то, совсем-совсем малом Полло все же прав, и его не следует сильно ругать за неуклюжую попытку самовыражения? — робко выдала заготовленную фразу Юлианна. — Мне, например, тоже кажется, что ничего страшного в его рисунках нет.

— У мужчин они могут вызывать желание, — вставил реплику Ван.

— Так это хорошо! Женщина должна быть довольна, что желанна. Если б он меня так нарисовал — в голосе Юлианны мелькнула нотка обиды, — то, наверное, я была бы только рада.

Лукавила она: вот если бы Аполлон нарисовал ее очень красиво, так, чтобы она привлекала взоры и мысли всех мужчин, но была одета — то, конечно, это было бы здорово. А раздетой… нет, не надо. В женщине всегда должна оставаться загадка. Да и… стыдно почему-то. И почему он рисует Зойку, а не ее, свою нареченную супругу?! Обидно.

— А я не хочу быть желанной непонятно кому! Я должна обладать правом выбора и быть желанной тому, кто мне нравится, — сказала Варвара, бросая испытывающие взгляды в сторону Вана. — Я не хочу походить на какую-то там проститутку, доступную всем и каждому! По-моему, все девушки желают именно этого же.

— Ты еще про порнографию что-нибудь вверни, — по-доброму посоветовал Аполлон.

— И вверну! Подожди еще. А ты что молчишь? — обратилась Варвара к Вану. Тот, глубоко погруженный в себя, вздрогнул от неожиданности.

За свою короткую жизнь Ван попадал во множество передряг. Рвал и ломал у себя все, что только можно — руки, ноги, шею, ключицу, нос, несколько раз получал трещины ребер. Постоянно ходил в синяках и порезах. Но самую болезненную травму — душевную — он получил вчера.

Появившись полным радужных надежд перед Милой, он испытал шок. Полностью обнаженная, она веселилась в обществе мужчин и женщин, так же не утруждающих себя обилием одежды. Его робкие просьбы набросить что-нибудь на себя вызвали насмешки. А потом она заставила его поддерживать костер, пока… В общем, все, с чем он столкнулся, было ужасно. Вернувшись в Мифополь, он всеми силами старался забыть пережитое. А в результате постоянно думал о нем.

Проделав странный пируэт, мысли его бились, как муха в банке, около одного: ну кто тянул его за язык, зачем он наболтал Георгию невесть что про островитян! Старая проверенная примета — меньше говори о своей жизни и планах на будущее, если сомневаешься в их исполнении. Удачу легко вспугнуть неосторожным словом. Невероятные, но произнесенные вслух опасения и страхи начинают реализовываться. Даже мимолетная мысль может материализоваться, и не надо без особой нужды будить чудовищ. Он нарушил это простое правило, и безобидное желание приукрасить действительность, придать словам больше убедительности обернулось кошмаром наяву.

— А что я? Я ничего, — с хрипотцой в голосе ответил Ван.

— Говори, что думаешь о поступке Аполлона. Тебя спрашивают.

— Что тут думать-то? Пусть лошадь думает — у нее голова большая. Он поступил плохо.

— И ежу понятно, что плохо. Ты расскажи, в чем плохо и почему. Чтобы ему стало понятно. Ему и еще некоторым особам, — Варвара пристально посмотрела на Юлианну.

— Да что тут говорить? Каждый человек является хозяином самого себя — мыслей, внешнего облика и прочего. Поэтому с этической точки зрения поступок Аполлона сродни воровству. Он украл у Зои ее образ. Мало того, при этом он решил прославиться и опубликовал свои художества.

— И не думал прославляться, — возразил Аполлон.

— Никто не знает, о чем ты думал, и умеешь ли ты вообще думать! — осадила его Варвара. — Продолжай, Ван. Ты хорошо начал.

Приободренный Ван немного воспрял духом и отвлекся от тяжелых воспоминаний.

— Вспомните Золотое правило этики, которое Лоркас неоднократно нам втолковывал: веди себя так, как хотел бы, чтобы поступали по отношению к тебе. Если кому-то последствия твоего поступка неприятны, значит ты поступил плохо. А кому понравится выставляться всем напоказ голышом? Только людям с нездоровой психикой.

— Правильно! — прокомментировала Варвара. — Я давно знала, что Аполлон грязный извращенец. Его и Юлианну лечить надо. Принудительно.

— Меня-то зачем лечить? — удивилась Юлианна, испугавшись неожиданному обороту мыслей подруги. Наверное, уже бывшей подруги. — Я никого не рисовала.

— Ты все время о сексе думаешь.

— Нет, не думаю!

— Ну, только о своей красоте печешься. Ведешь разгульный образ жизни. Вместо того, чтобы учиться, закатываешь один бал за другим. Вон, несколько дней назад приехала к нам на пять минут, а все время с поклонниками по телефону проговорила.

Про дошедшие до нее слухи о том, что Юлианна пыталась совратить Олмира, Варвара дипломатично промолчала. Хотя очень хотелось сказать.

— Неправда! — покраснела Юлианна. — Не было такого! А живу я так, как хочу. И ты мне не указ! Я почти что герцогиня, а ты кто? Ты никто! Так что примолкни, дорогуша.

— Я не дорогуша! — изошла негодованием Варвара.

— Перестаньте, — попытался в зародыше утихомирить страсти Ван. Юлианна наступила Варваре на больную мозоль, и он знал, что основная тяжесть последствий этого рано или поздно должна будет упасть на него. — Все, что до этого я сказал, имеет почти нулевое значение. Это была всего лишь преамбула, несущественное вступление.

— Ничего себе! А что же главное?

— Главное заключается в том, что к нам не применимы общечеловеческие правила. Мы не простые люди. Ольк предложил сейчас просто поговорить по душам. Но это неправильно. Все, здесь собравшиеся, не обычные люди. Мы политические фигуры.

— Ну и что? — потребовала продолжения Варвара. Ей самой сразу стало все ясно, но она хотела, чтобы очевидные истины прозвучали из других уст.

— А то, что не дело, если будущую королеву будут представлять не в том виде, что положено. Представьте себе: идет трансляция какой-нибудь официальной церемонии, а у зрителей перед телевизором понаклеены цветные репродукции с королевой в чем мать родила. Дальше, как говорится, ехать некуда. Что делать? Никакие задушевные беседы здесь не помогут. Только грубая сила. Слава богу, есть у нас закон о чести и достоинстве. Надо только применить его, и все. Пусть Аполлон будет официально наказан. На полную катушку.

— Он стал главой Большого Дома, — напомнила Варвара, — и чтобы судить его, требуется разрешение Коронного Совета. В истории нет ни одного прецедента осуждения герцога.

— Я не намерен прятаться от ответственности за титулом, — твердо сказал Аполлон. — К сожалению, сейчас внутриполитическая обстановка в моем герцогстве такова, что я не могу сложить с себя верховенство в роду. Но выход есть — дуэль. Год назад мы с Олмиром уже выясняли отношения между собой. Тогда я проиграл. Сейчас можно повторить попытку. Довести наше неприятие друг другом до логического конца. Я предлагаю скрестить шпаги.

— Новая дуэль невозможна.

— Почему? Потому что ты — король, а я всего лишь герцог?

— Нет, не поэтому, — сказал Олмир, вставая. Подойдя к Аполлону, собравшемуся как для прыжка, предложил: — Попробуй-ка встать.

Аполлон побагровел от напряжения, но не двинул ни рукой, ни ногой.

— Что за шуточки!

Варвара повела носом.

— Либо ты немедленно прекращаешь свои глупые шутки, либо я ухожу! — выкрикнул Аполлон.

— А я почувствовала твой посыл, — поведала Олмиру Варвара. — Здорово ты его припечатал!

— Молодец, что почувствовала. Тебе скоро понадобятся умения, привитые нам Диким Магом, — сказал Олмир, отворачиваясь от Аполлона. Тот взвился вверх, отряхнулся и опять сел.

— Я продемонстрировал чуточку своих умений для того, чтобы ты понял: мы не равны, и настоящей дуэли между нами быть не может, — сказал Олмир. — Я обездвижил тебя сознательно. Но не могу гарантировать, что в момент реальной опасности я не сделаю этого чисто инстинктивно, спонтанно. Так что отбрось все мысли о справедливом поединке.

— Мы либо разговариваем на равных, либо я немедленно ухожу, и впредь мы будем обмениваться только дипломатическими нотами. Подопытной лягушкой тебе я не буду! Не на того напал.

— Успокойся, никто тебя не укусит. Прав Седой: разговора по душам, на равных, у нас не получится. Ответь мне на такой вопрос. Ты говоришь, что рисунки не предназначались для публикации. Но они появились в общей сети. Как это произошло?

Аполлон задумался, в тысячный, наверное, раз реконструируя события.

После возвращения из родиниловской обители у него странно скакали мысли, ни на чем нельзя было сосредоточиться. А тут справиться о его здоровье пришел сам герцог Кунтуэский, будущий свекор. Принялся восторженно хвалить его таланты, попросил показать последние работы. Аполлон отсортировал из подборки, хранящейся на компьютере, те рисунки, которые не предназначались для чужих глаз, отправил их в… он зримо представлял себе: вот на экране виртуальная кнопочка отсылки выделенного в буфер, а рядом с ней — направления в общую информационную сеть. Неужели он тогда промахнулся?

— Не знаю, — честно признался Аполлон, — наверное, по моей оплошности.

Нет! Олмир, впившись в него взглядом, внутренним зрением четко разглядел: это герцог Кунтуэский небрежно щелкает по злополучной кнопке, отправляя Аполлоновы рисунки куда не следует.

Варвара опять повела носом, вновь ощутив виерный посыл.

Олмир не стал переубеждать Аполлона — чувствовать себя виноватым ему будет полезно — и задал следующий вопрос:

— Пусть будет оплошность. А другие ты оставил на потом? До следующей оплошности?

— Нет. Я их надежно заархивировал.

— Что-то я не поняла, — ухватилась за чувствительное место Варвара. — У тебя еще есть подобные рисунки?

Аполлон промолчал, опустив голову.

— Есть, — ответил за него Олмир. — Он больше никого и ничего не умеет рисовать.

— Неправда!

Варвара от всей души рассмеялась.

— А меня, свою нареченную супругу, он никогда так не рисовал, — пожаловалась Юлианна. От жгучей обиды у нее выступили слезы.

— Втюрился! — неожиданно поставила диагноз Варвара. Больше всех удивился ее умозаключению Олмир.

— Нет! — затрясся от негодования Аполлон. Но его бурная реакция убеждала лучше любых слов: да, он безнадежно влюблен в Зою.

В юности чувства пользуются малейшим поводом чтобы расцвести. Природа отомстила Юлианне за попытку поиграть, пробудив в ней самой влечение к молодому королю. Влюбленность Аполлона, вероятно, имела более прозаическую причину — давнее соперничество между ним и Олмиром. Но откуда бы ни росли ноги, результат один, и опосредованные следствия его породили непростые проблемы.

— Да, дорогуша ты моя! Втрескался по уши! Влюбился, как дите неразумное!

— Не болтай ерунды. Противно слушать!

— Сам не болтай!

— А как же я? — растерялась Юлианна.

Это было вступлением. Вместе с Варварой она принялась безжалостно терзать Аполлона.

Олмир не стал вмешиваться. Он думал.

Все, что связано с рисунками, конечно, крайне неприятно. Но первые эмоции прошли, настала пора холодного расчета. Что было — то было, того уж не вернешь. Аполлон виноват, но, очевидно, раскаивается. Да еще Варварова догадка насчет его влюбленности в Зою вносит дополнительную сумятицу. Как поступить?

Можно занять непримиримую позицию. Раздуть проблему до вселенских масштабов. Порвать с Аполлоном человеческие отношения. Объявить злейшим врагом. Только стоит ли начинать с ним борьбу не на жизнь, а на смерть, и хватит ли решимости уничтожить такого врага?

Можно проглотить оскорбление. Перебороть обиду. Сделать вид, что согласился с доводами Аполлона. Нормы приличия допускают непомерную гибкость в их понимании. Можно протянуть Аполлону руку дружбы. Только будет ли после всего этого он искренним другом?

Вот она, точка бифуркации. Момент принятия решения, выбора дальнейшего пути. Можно пойти и туда, и сюда. Но вся дальнейшая жизнь будет определяться принятым сейчас решением. Прав был Лоркас, утверждая при прощании, что каждый выбирает тот мир, в котором будет жить.

Он рассмотрел всего две возможности, но есть и третий путь…

— Хватит вам, — донесся голос Зои, — отстаньте от человека.

— Ты где? — спросила Варвара. — Покажись-ка.

— Не покажусь. Я в бинтах, как мумия. Да и врачи не разрешают мне разговаривать.

— Подумаешь, краля какая!

— Да уж какая есть, — голос Зои зазвучал по-деловому. — Олмир, бог с ним, с Аполлоном. Я готова не иметь к нему претензий, если он пообещает впредь не распространять подобные рисунки. Прекрати эту бессмысленную экзекуцию и отпусти его с миром. Все, пока.

— Ишь ты, раскомандовалась, — пробурчала Варвара.

— Слышала, что Зойка сказала? — спохватилась Юлианна. Как-нибудь потом можно будет повоздействовать на Аполлона. Постыдить, напомнить, что ему назначили возлюбленную, и нечего обращать внимание на других. Главное, чтобы сейчас от него отстали. — Давай отпустим Аполлона.

— Я бы давно его отпустил, — признался Олмир, — если б мы были простыми людьми. Но, как напомнил Седой, мы политические фигуры, и это обстоятельство заставляет меня предпринять кой-какие действия.

Он встал, подошел к Аполлону, окинул его взглядом с головы до пят и сказал:

— Разговоры закончены. Сейчас я буду говорить как король.

Все встали в знак уважения к особе сюзерена. Принятые в обществе правила поведения быстро впитываются в кровь.

— Первое. Любой проступок должен иметь последствия. Так требует справедливость. Я наказываю герцога Шойского запрещением постигать магическое искусство.

Аполлон усмехнулся: он не посещал уроков Дикого Мага, и действительная тяжесть наказания была ему неведома.

— Второе. Я требую от него обещания, что ничего подобного впредь не повторится, и он с должным почтением будет относиться как к главам Больших Домов, так и к простым гражданам.

— Даю слово, — сквозь зубы пробормотал Аполлон, — я говорил уже, что произошедшее — плод недоразумения, оплошности.

— И, наконец, третье. Я требую от него политической лояльности, обещания не препятствовать намеченным мною преобразованиям.

— Какая лояльность? Какие преобразования? Надеюсь, не ликвидация Дома Кабана? — усмехнулся Аполлон. — Боюсь, с этим я не смогу согласиться.

— Не беспокойся, я ничего не имею против твоего герцогства. То, что я задумал… ты узнаешь непосредственно перед соответствующим заседанием Коронного Совета. Обещаю, что по большому счету это и в интересах Дома Кабана. Сейчас я требую лишь принципиального обязательства.

— Кто откажется дать принципиальное согласие? — усмехнулся Аполлон. — Даю. На, бери. Я обязуюсь не препятствовать тебе, если это не коснется коренных интересов моего герцогства.

— Вы, Ваше Высочество, очень любезны. На этом мы закончим. Так, Варя, пойдем со мной.

Повернувшись, Олмир быстрым шагом направился в малый кабинет. Варвара с трудом поспевала за ним.

— Какой у тебя здесь беспорядок, — сделала она замечание, оглядевшись, — зачем тебе столько бумаг? Ты их все одновременно просматриваешь?

— Да, Варя. Это очень важные бумаги.

— О чем они?

— В основном — об убийстве Рагозы. Но это печальная тема, отнимающая у меня много времени и сил. Не будем поднимать ее. Давай поговорим о тебе. Мне известно, что дома ты с блеском справилась с тестами, но упорно отказываешься проходить их в официальной обстановке. Почему?

— Да боюсь, наверное.

— Варя, в наше время психологическое тестирование — распространенная практика. На большинстве планет Содружества выставить свою кандидатуру на занятие любой общественной должности можно только после дотошного медицинского освидетельствования. У нас каждый, кто допускается к управлению техникой, потенциально опасной для человека — как для него самого, так и для окружающих, — ежедневно проходит обязательную проверку, а то и постоянно находится под контролем. Иначе нельзя. Это естественный порядок, воспринимаемый так же, как, скажем, обычай одеваться. В свое время человечество здорово нахлебалось с терроризмом, немотивированной агрессивностью, геростратизмом и прочими неадекватными психическими проявлениями.

— Я это знаю. Лоркас нам рассказывал.

— Тогда почему отказываешься? Объясни.

— Ну, много чего может случиться. Я могу, например, себя плохо почувствовать. Занервничать. Или еще что.

— Не можешь. Говори истинную причину, у меня мало времени.

— Истинную, говоришь? — с горечью воскликнула Варвара. — Неужели и тебе, Олег, нужны объяснения? Тогда слушай. Я не желаю становиться второсортной герцогиней. Либо наши Дома будут абсолютно равны, либо я ни на что не претендую. Я на все согласна, если ты, Зоя, Георгий, Аполлон и Юлька будут делать то же самое. Иначе — дудки-с! Вот, пройду я эти тесты твои вонючие, а потом моим детям их тоже проходить? А если требования изменятся — мне опять подтверждать право на титул? Не считай меня, пожалуйста, наивной дурой! Либо все — либо ничего!

Олмир покраснел. Не надо было идти на поводу у канцлера, подумал он и сказал:

— Я понял тебя. Извини. Затея с тестами была нашей уловкой, чтобы на время отвлечь тебя. Уж больно сильно ты допекала всех своими планами на будущее. Мы снимаем свое требование. Но у меня будет к тебе одна просьба. Тебе надо будет выступить по телевидению.

— Надо будет? Выступить? А что я за это получу?

— Мою благодарность и расположение.

— И все? Что-то не вижу, где они, — рассмеялась Варвара, пошевелив пальцами, как это сделал Аполлон перед их посещением родиниловской обители.

— Зря ты так. Мое расположение дорогого стоит. Вот, ты требуешь, чтобы твоему герцогству отдали большинство земель Дома Дракона. А с какой такой стати? Существующие Большие Дома начинали с нуля. Преодолевали огромные трудности. Кое-кто сломался. Дом Быка зачах, Дом Змеи саморасформировался. Почему бы тебе не проверить свой род на выживание — взять какой-нибудь участок сельвы и начать осваивать его?

— Так нечестно! Сейчас другие условия! Никто со мной не пойдет труху топтать!

— Это уже твои проблемы.

— Ладно, что ты хочешь?

— Ты меня знаешь — плохого я не предложу. Ты выступишь по телевидению с демонстрацией своих паранормальных способностей. Я бы и лично это сделал, но из некоторых соображений я должен, как говорится, остаться над схваткой. Тебе самой будет интересно. Вот программка. Не волнуйся, я советовался с Месенном, и он подтвердил, что от предлагаемых здесь магических действий вреда для здоровья не будет. Но на всякий случай не импровизируй.

Варвара углубилась в изучение протянутых ей бумаг. Олмир посмотрел на нее и сказал:

— Жан Мерсье, Ванин отец, поможет тебе уладить детали. Запомни только, что главная цель твоего выступления — подвести народ к мысли о том, что Предназначение достигнуто, сверхлюди — ты в их числе — появились, раскрылись их способности. Но открыто говорить об этом ни в коем случае нельзя. Нельзя вообще произносить слово «Предназначение».

— Почему?

— Следует бережно относиться к чувствам людей. Так ты согласна?

— В принципе согласна, но желала бы узнать, на что могу рассчитывать при разделе наследства Дома Дракона.

— Ох, Варя, — скривился Олмир, — опять ты завела свой каток. История с тестами тебя ничему не научила? Обо всем мы поговорим, но в свое время. Обещаю быть предельно справедливым.

Несколько минут Варвара мучительно боролась с собой. Но здравый смысл победил, и, махнув рукой, она обреченно сказала:

— Ладно, поверю. Но смотри, не забывай про свое обещание!

Шорот

Внешняя политика есть экстракт внутренней, и в нормальном государстве никто не имеет права пороть отсебятину на дипломатических переговорах, идти наперекор подавляющему большинству граждан. Установление взаимоотношений с подошедшим к Ремите крейсером Межзвездного Флота должно было сообразовываться с пожеланиями подданных королевства.

После Меритской войны в Галактическом Содружестве приняли множество законов, призванных защитить человеческие общины на отдаленных планетах от самоуправства должностных лиц Межзвездного Флота. Согласно одному из них, местным властям предоставлялось право выбора: либо объявить подошедший звездолет «приглашенным», либо потребовать, чтобы он ушел как можно скорее. При этом если по какой-либо причине пришелец все же должен был задержаться, то можно было потребовать, чтобы он отошел к окраине местной планетной системы и законсервировал боевые агрегаты. А для полной уверенности в том, что нежелательные гости действительно ничего эдакого не замышляют, на борт звездолета могли быть направлены специальные контролеры.

Со времен Джорджа Второго корабли Межзвездного Флота, оказавшиеся у Ремиты, встречали самый дружественный прием, все они объявлялись приглашенными. Но это еще ничего не значило. Канцлер представил Олмиру пространную справку о пожеланиях различных слоев населения Ремиты. На сей раз мнения их разделились.

Безоговорочно за провозглашение крейсера Шорота приглашенным выступали те ремитцы, которые подавляющую часть времени проводили в ближнем космосе. Так же считали ученые круги, руководство министерством экономики, большинство медицинских работников и деятелей культуры, а также Кунтуэское и Шойское герцогства. В то же время «обычным» горожанам — а это самая многочисленная часть населения планеты — было все равно. Лишь бы побыстрее королевская администрация наладила контакты с пришельцами. Неспокойно, когда над головой витает огромная мощь, а у тебя с ней неясные отношения.

В свете последних событий, произошедших из-за несдержанности Благова и кровожадности его последователей, против приглашения звездолета были настроены также весьма влиятельные силы — Дворянское Собрание, почти все Служители, Луонское и Цезийское герцогства.

— В данной ситуации, — пояснил Олмиру канцлер, — Вы можете принять любое решение. Однако аналитики нашего Дома считают целесообразным дать Шороту приглашение: это соответствует сложившейся традиции и благотворно сказывается на имидже Ремиты перед центральными органами Содружества. Кроме того, практика показывает, что неформальное общение с экипажем каждого прибывшего звездолета бывает очень полезным. Там собираются представители многих планет, и даже простой разговор с ними обогащает новыми знаниями и впечатлениями.

Олмир подумал и решил, что обогатиться впечатлениями можно будет как-нибудь потом. Более важным представляется задержать на некоторое время членов Коллегии Служителей подальше от Ремиты. Поэтому он твердо сказал:

— Нет. Мы не будем называть Шорота желанным гостем. Но пусть это будет для него сюрпризом. Вы сможете добиться такого эффекта?

— Э… э… — канцлер лихорадочно приводил свои мысленные процессы в соответствие с принятым королем решением, — я… э… постараюсь. Будет исполнено, Ваше Величество.

— Хорошо, исполняйте. А я начну готовиться к переговорам.

Крейсер Межзвездного Флота — это огромная сила, и важность тщательного планирования предстоящего разговора была очевидной. Однако королевские аналитики мало чем могли помочь. В их картотеке не оказалось никаких данных на Шорота. Не известна была даже его родная планета — что уж тут говорить о привычках, дурных пристрастиях и прочих «зацепках», обыгрывать которые было любимым занятием канцлера. Поэтому объективка на него содержала только общие данные о системе отбора и подготовки космолетчиков да некоторые особенности их службы и карьерного роста. Словом, ничего по существу, и Олмир решил применить экстравагантные средства.

Вызвав к себе Главного церемониймейстера и Анну Михайловну, он детально расписал с ними сценарий аудиенции. Выбить почву из-под ног Шорота должна была несуразность.

Если, конечно, все получится как задумано, пришли к единодушному мнению Борис Краев и Жан Мерсье на заключительном обсуждении плана предстоящих переговоров.

Главный сюрприз Олмир готовил лично. И когда до прибытия Шорота оставалось не более часа, он, надев самый нарядный мундир, сплошь усыпанный украшениями, отправился осматривать выставленную в южном крыле дворца экспозицию космической техники.

Разумеется, он не мог не остановиться у стенда, демонстрирующего боевую экипировку космодесантников. Каких только чудес здесь не было! Образцы вооружения и боевых костюмов, системы связи и жизнеобеспечения, да всего этого множество разновидностей и модификаций. Таких технически совершенных, что прямо дух захватывало.

Космодесантники завершали эволюционную лестницу солдата. Каждый по боевым возможностям равнялся целому подразделению. Перемещался на специальной платформе, способной летать, плавать под водой и рыть туннели в скалах. Одного человека сопровождало до полусотни роботов — разведывательных и боевых, а также связных, инженерных, медицинских и прочих, — которые, собственно, и составляли его мощь. К чисто человеческим функциям относились управление перемещением этой армии да выдача санкций на уничтожение обнаруженного врага. Куда там легендарным богатырям далекого прошлого!

Экскурсовод изо всех сил старался угодить августейшей особе, подыскивая наиболее точные слова для описания сильных и слабых сторон выставленных образцов. Боевая техника всегда была полигоном для инженерной мысли, и многие удачные технические решения, опробованные в военном деле, применялись затем повсеместно.

Олмира заинтересовало, как ведется отчетность о действиях космодесантников, как подсчитываются уничтоженные враги. Нет ли лазейки для подтасовки данных, двойной бухгалтерии.

— Абсолютная достоверность, Ваше Величество, — заверили его, — конструкция робота-протоколиста настолько выверена и отлажена, что не допускает ни малейших сбоев. Ее базовые элементы повторены в лэпах — личных электронных помощниках, придающихся всем высокопоставленным чиновникам Содружества. Лэпы сопровождают членов Галактического Совета, Консулов и Инспекторов, и ни одно слово этих лиц не остается незамеченным, незафиксированным…

Олмир знал, что в Галактическом Содружестве проблему ответственности власти за свои слова решили радикальным способом — приставили к каждому высокому должностному лицу электронного секретаря с тем, чтобы не растворялись в суете их обещания или предложения. Записи, произведенные лэпами, при первой же возможности поступали в секретариаты, обрабатывались, а затем по ним составлялись программы работ их реализации.

Много баек ходило про то, как народные избранники ухитрялись уйти из-под опеки своих помощников-надсморщиков, какие изощренные способы обретения свободы выдумывались. На Ремите жесткий контроль за власть имущими не практиковался и потому подобных проблем не возникало.

— Взгляните сюда, Ваше Величество, — волновался экскурсовод, — корпус и ходовая часть лэпов разных модификаций могут сильно различаться, но электронная «начинка» одна и та же, защищенная многослойной динамической броней…

— Ну и что? А если воздействовать каким-нибудь экзотичным излучением? Как можно заблокировать, скажем, записывающее устройство?

— Да никак, Ваше Величество! Только полное физическое уничтожение. Распыление на атомы. Только тогда он перестанет выполнять свои функции. Не было ни одного случая технического отказа лэпа. Вот посмотрите принципиальную конструктивную схему…

И Олмир разбирался в технических премудростях до извещения о том, что Шорот, капитан боевого крейсера Межзвездного Флота, живое олицетворение военной мощи объединенного человечества, ступил на первую ступеньку парадной дворцовой лестницы. После этого, вежливо раскланявшись с работниками экспозиции, он быстрым шагом проследовал в главный зал приемов.

Шорота, конечно, встречали по полной программе. Торжественный марш почетного караула. Рапорт его начальника. Оглушительные фанфары, от которых у неподготовленного человека начинали трястись руки. Витиеватые хоровые приветствия разряженных придворных, выстроенных в длинные шеренги.

Ремитцы старательно играли отведенную им роль и казались вполне искренними. Но все же отовсюду веяло балаганом, лицедейством. Не сразу удавалось понять, почему. Прозрение возникало неожиданно: ну не может быть, чтобы из сотен встречающих никто не носил какого-либо электронного устройства — колса, компьютерной консоли, медицинского прибора. Да что там говорить: ни у кого не было даже обыкновенного видеотелефона. А что это за гвардия, вооруженная одним холодным оружием?

Был ли удивлен представлением Шорот, так и осталось не ясным: он и глазом не повел, на лице ни один мускул не дрогнул. То ли с детства был приторможенным, то ли после неожиданности, устроенной ему Месенном, решил ничему не удивляться. Зато его сопровождающие, высыпав из лита, замерли с открытыми ртами.

Главный церемониймейстер повел Шорота внутрь дворца. Через огромные залы со сказочно богатым убранством (в обычное время они использовались как филиал музея истории искусств), через длиннющие переходы, освещаемые изготовленными по этому случаю смоляными факелами.

У каждой двери, у каждого поворота и закутка застыли стражники с обнаженными двуручными мечами в руках. От одного их вида брала оторопь. Из гвардейцев и низшего дворцового персонала отобрали самых худых, волосатых и мускулистых. Вырядили их в чалмы и набедренные повязки, руки по локоть и ноги по колено выкрасили хной, глаза подвели синей тушью.

В зале приемов Олмир при появлении Шорота застыл, как истукан. Дипломатическую фазу встречи вел канцлер. Прозвучало несколько искусно составленных фраз-формул, в которых каждое слово имело однозначную символическую трактовку, и Шорот протянул документы, подтверждающие его полномочия. Леон Октябрьский тщательно изучил их, передал канцлеру. Тот их тоже внимательно осмотрел и согласился с тем, что с этого момента Шорот является Верховным представителем Галактического Содружества на Ремите. На этом обязательная по дипломатическому протоколу часть приема закончилась.

— Мы слушаем Вас, — степенно изрек Олмир.

Шорот растерянно оглянулся. В зале не было ни одного стула или скамейки. В напряжении стояло множество людей. Лишь Олмир сидел на своем троне, возвышаясь над всеми почти на человеческий рост. Тяжело вздохнув, капитан положил руку на сопровождающий его странный аппарат — темный шар на шести паучьих ножках — и громко сказал:

— Ваше Величество, я вынужден довести до Вашего сведения крайнюю обеспокоенность Галактического Совета происходящими на Ремите беспорядками. Особенно — участившимися в последнее время случаями человекоубийства.

— Я разделяю Вашу обеспокоенность.

И все! Никаких комментариев и, тем более, оправданий! Шорот замер, не зная, что сказать. Он ожидал замаскированных извинений, неловких объяснений, лицемерных обещаний исправиться. А тут одно «разделяю», звучащее как пощечина.

Однако Олмира нельзя было упрекнуть в невежливости. Общим договором о вхождении королевства в Галактическое Содружество за ремитскими дворянами было закреплено право защиты чести и достоинства в поединке один на один. Вроде бы и не стоит напоминать Верховному представителю объединенного человечества прописные истины. Если есть конкретные факты нарушения установленных правил проведения дуэлей — милости просим сообщить их.

— Но… э… каждая человеческая жизнь — исключительная ценность… э…

— Согласен с Вами.

Шорот был окончательно выбит из колеи, и голос его зазвучал суше:

— Тогда почему не принимаете никаких мер?

— Я дал указания доработать действующий Кодекс дворянской чести с тем, чтобы существенно сузить основания вызова на поединок.

— Когда же нам ждать хоть каких-нибудь результатов?

— После того, как поправки будут обсуждены широкой общественностью планеты и представлены для утверждения Коронному Совету. Я полагаю, что примерно через год. Может, через два.

Назвать какие-либо точные сроки было бы неправильно. Четкое определение своей позиции всегда ослабляет ее, обозначая возможные точки для атаки.

— Недопустимая медлительность!

А вот здесь Шорот немного нетактичен: никто не давал ему права вмешиваться во внутренние дела суверенного государства. Король был обязан поставить его на место, и Олмир сказал:

— Это наши проблемы. Мы решим их своими силами, без добровольных помощников со стороны. Я прошу Вас не оказывать какого-либо воздействия на подданных моего королевства. Как мне известно, маг Месенн также предостерег Вас от необдуманных поступков.

Происходившая официальная церемония встречи короля с капитаном крейсера Межзвездного Флота транслировалась, естественно, на всю планету, и сказать о Месенне было необходимо для того, чтобы пресечь распространение панических настроений среди простых ремитцев. Они будут знать, что Ремита находится под надежной защитой.

Как скривился Шорот при напоминании об обескураживающем появлении на его звездолете меритского мага! Тем не менее он твердо сказал:

— Боюсь, что вы злоупотребляете нашей терпимостью и чересчур уповаете на бумажное крючкотворство. В каждом договоре важна не буква, а дух. Предостережение же Месенна я считаю неуместным, так как в наше время и речи не может быть о принуждении кого бы то ни было силой.

— Надеюсь, что Вы прибыли сюда не для того, чтобы учить нас дипломатической премудрости. Каковы настоящие цели визита Вашего крейсера?

— Прежде всего я хочу получить подробные объяснения, почему взят под домашний арест Их Святейшество. Напоминаю, что как общественный наблюдатель за деятельностью Комитета Защиты Человечества он обладает дипломатическим иммунитетом.

— Я сделал официальное заявление по этому поводу в средствах массовой информации.

— Галактическое Содружество не устраивают Ваши невнятные намеки на туманные подозрения в его адрес. Какие именно обвинения предъявляются ему?

Жан Мерсье посоветовал Олмиру не говорить о том, что сразу после аудиенции Олмир запланировал посещение родиниловской обители вместе с Шамоном. Ни к чему это. К тому ж Шорот, чего доброго, увяжется следом, будет путаться под ногами.

— В настоящее время продолжается расследование некоторых обстоятельств его пребывания на территории королевства, и официального обвинения в его адрес мы пока не выдвигаем. Я держу этот вопрос на личном контроле.

— Видите ли, Ваше Величество, я имею приказ доставить Их Святейшество на Ценодва.

— Другими словами, Вы пробудете здесь столько, сколько продлится следствие?

— Совершенно верно, Ваше Величество.

— Других приказов у Вас нет?

— Так точно, нет.

Сказалась блестящая работа канцлера: Шорот, вероятно, пребывал в полной уверенности в том, что его объявят дорогим гостем, и озвучил все свои планы. Как он подставился!

— По действующим законам Галактического Содружества — ради общественного спокойствия, предупреждал Жан Мерсье, ни в коем случае нельзя упоминать, что эти правила были приняты сразу после Меритской войны, — я могу признать вас своим гостем. А могу потребовать, чтобы вы отправились восвояси. Так вот, — Олмир сделал паузу, подчеркивая важность продолжения фразы, — я говорю, что ваше пребывание здесь нежелательно. Но поскольку вы не можете немедленно покинуть наше космическое пространство, то отведите пока свой звездолет за орбиту Чертога и держите его там до тех пор, пока мы не закончим следственные действия и не передадим вам Шамона.

Чертог — последняя планета звездной системы Ремиты. Абсолютно безжизненный мир.

Шорот понял свой промах, но еще не осознал масштабов его последствий.

— Ваше Величество, — воскликнул он, — меня заверили, что предоставление моему звездолету статуса приглашенного — чистая формальность…

— Кто, интересно, вам это говорил? Я никому не предоставлял полномочий вступать с вами в дипломатические переговоры. Так что вас ввели в заблуждение относительно позиции правительства Ремиты. Да, вот еще: будьте любезны зачехлить все свои системы вооружения. Заряженное ружье, говорят, может когда-нибудь и само выстрелить.

Шорот аж осел, придавленный услышанным.

— Ваше Величество, но рядом находится звездолет Простаков!

— Да, находится. Но разве это повод для нарушения вами федерального законодательства?

— Но… но… особый случай. Мы обязаны противодействовать…

— Это ваши проблемы, и мы не намерены брать их на себя. Относительно наших требований добавлю, что всецело полагаемся на ваше благоразумие. Контролеров на ваш борт мы не будем направлять, — великодушно сказал Олмир.

— Ваше Величество, — несмотря ни на что, Шорот не был окончательно сломлен, но в голосе его явственно зазвучали просительные нотки, — все же я хочу безотлагательно получить более подробную информацию о Ваших подозрениях относительно Их Святейшества. Вы можете сообщить мне их… э… хотя бы в приватной беседе?

— Могу, — сказал Олмир, поднимаясь. Все ремитцы, находящиеся в зале, согнулись в глубоком поклоне. — Прием закончен. Все свободны.

Придворные расходились медленно, давая королю время внимательно рассмотреть странный аппарат, сопровождающий Шорота. Никто из них не знал, что в действительности Олмир на виду у всех делал кое-что еще: он направил в сторону лэпа Шорота — а тот аппарат и был личным электронным помощником, протоколирующим каждое мгновение жизни старшего офицера Межзвездного Флота, — виерный посыл, раскрывающий внутреннее строение сложной конструкции. У лэпа было около двадцати различных таймеров, отсчитывающих время, и Олмиру надо было понять, какой из них ему понадобится для более тонких манипуляций.

— Давайте перейдем в соседнее помещение, — сказал наконец Олмир, удовлетворенно кивнув головой чему-то своему, — выпьем по чашечке кофе. Прошу вас.

Выбор угощения дался с большим трудом. В королевской картотеке упоминалось, что в руководстве Межзвездного Флота высшим шиком считалось пить «настоящий кофе». Не ясным оставалось, что понималось под этим словосочетанием, и разделяет ли Шорот сословный обычай.

Соседний зал был убран коврами, на которых в живописном беспорядке были разбросаны большие мягкие подушки в искусно расшитых шелковых чехлах. Колыхались кисейные занавеси.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Олмир и опустился на пол, подоткнув под бок подушку. Шорот неуклюже последовал его примеру.

В зал впорхнули юные фрейлины в воздушных, почти прозрачных одеяниях. Внесли низенький столик. Расставили тончайшие фарфоровые чашки, блюдца с разнообразными лакомствами, затейливый кофейник. Одна из фрейлин, опустившись на колени, наполнила чашки дымящимся черным напитком. Когда она вставала, Олмир легко шлепнул ее по попке, стараясь, чтобы это действие выглядело как можно более естественным, вроде бы как привычное. Несколько девушек, усевшись напротив, заиграли на арфах.

То, что им будут прислуживать люди, а не киберы, должно было ударить по мироощущению любого человека, воспринявшего культуру Содружества, гораздо сильнее, чем вся предыдущая церемония встречи.

Всему есть предел, и Шорот, что называется, поплыл. Если вначале он довольно трезво оценивал обстановку, клял про себя чудачество аборигенов, затеявших инсценировку чуть ли не первобытного существования, то сейчас он начал терять связь с реальностью. Да и мало кто сохранил бы трезвую голову в окружении множества фактически обнаженных молодых девушек после долгих странствований в космосе. А тут еще в ноздри бьет восхитительный аромат кофе, сверх всякой меры сдобренного знаменитыми ремитскими пищевыми добавками.

После первого же глотка Шорот невольно прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом и ароматом напитка, — никогда до этого ему не приводилось пробовать чего-либо подобного. Олмир, бросив странный взгляд на лэп капитана, слабо щелкнул пальцами, и на середину зала выскочила танцовщица. Звуки арфы сменила барабанная дробь, будоража кровь. Начался танец живота, и Шорот уставился во все глаза.

Главное из задуманного Олмир уже совершил и сейчас с интересом наблюдал, какое впечатление оказывает на капитана устроенный прием. Да и на танцовщицу смотреть было приятно. Ее настоящее имя было Лена, но широкую известность она приобрела по сценическому псевдониму — Лала. Она не была фрейлиной, а числилась в палаческом отделе, где занимала неприметную должность второго или третьего сподручного младшего палача, вела статистику незначительных происшествий на производстве. Избыток свободного времени позволял ей заниматься танцами на вполне профессиональном уровне. На последнем конкурсе самодеятельности среди сотрудников Дома Медведя она с блеском заняла первое место.

— Восхитительный напиток, — сказал Шорот, с сожалением устанавливая пустую чашку на столик, — зря Вы меня им угостили, так как больше никогда, наверное, я не смогу притронуться к той бурде, которой нас потчуют на Флоте.

— Еще чашечку?

— Ну… наверное. Однако давайте перейдем к делу.

— Как скажете, — послушно согласился Олмир, отводя правую руку за спину. Тут же в нее была вложена зеленая папка. — Вот, посмотрите, чем Их Святейшество занимался под личиной рядового сотрудника родиниловской обители. По нашим законам подобные деяния уголовно наказуемы.

Шорот принялся внимательно листать документы. Его лэп замер сзади, шевеля усиками.

Лала, повинуясь еле заметному жесту Олмира, неслышно удалилась. Смолкли барабаны, и лишь тихий перебор струн арф нарушал давящую тишину.

— Согласен с вашим заключением, — сказал капитан, закрывая папку, — довольно неэтичный поступок. Шамону придется подготовиться к исключению из номенклатора Галактического Совета.

— Я пока не хотел бы разглашать эту информацию, — напомнил Олмир. — Слишком тяжелая ответственность ложится на нас с выдвижением подобного обвинения в адрес Их Святейшества.

— Да-да, конечно. Все это останется между нами, — поспешил заверить Шорот.

Олмир улыбнулся, поймав его на неискренности: что бы капитан ни говорил насчет сохранения каких-либо тайн, его лэп (если б он был в нормальном состоянии) все равно направил бы наверх полный отчет о прошедших переговорах. Не зря потрачено столько усилий на театральную постановку, уверовал-таки Шорот в туземность ремитцев.

— Теперь вы, я надеюсь, понимаете, почему мы подозреваем Шамона в организации пожара в родиниловской обители.

— Да-да, вы правы, что начали обстоятельное расследование этих дел. Мы готовы терпеливо ждать его окончания.

— Вот и хорошо. Но посмотрите-ка еще и эти материалы, — Олмир вновь отвел правую руку назад, почувствовал в ней новую папку — на сей раз красную — и передал документы Шороту. — Вы убедитесь, что Их Святейшество лично занимался на Ремите разведывательной деятельностью.

— Не может быть! — воскликнул Шорот, углубляясь в чтение. — Некроформы? Не может быть!

Подождав, пока капитан пролистает красную папку, Олмир отобрал ее, поднялся и негромко хлопнул в ладоши. Мгновение — и они остались в зале одни.

— Разрешите на этом закончить прием, — сказал он. — Никаких комментариев от вас я не жду: для нас и так все ясно. Главный церемониймейстер проводит вас до лита. Ступайте.

Шорот, качаясь как пьяный, последовал к выходу. У дверей, однако, остановился и задал недоуменный вопрос:

— Некроформы! Никогда бы не подумал… Но как вы их обнаружили?

— Да мы не только это умеем, — улыбнулся Олмир и пустил стрелу, которая должна была добить Шорота: — Посмотрите на досуге записи вашего лэпа еще раз. Уверен, что вы найдете кое-что по-настоящему интересное. До свидания. Итак, полагаюсь на ваше благоразумие.

Отказы

Канцлер умолял оказать Их Святейшеству должное уважение. Сочтя его доводы разумными, Олмир в сопровождении Ламарка сам направился к особняку на окраине Мифополя, где под домашним арестом находился Шамон.

— Мы определили, кто хозяин окосса, — сказал по дороге начальник Службы безопасности.

— Что-то подозрительно быстро. Не похоже на вашу службу, — съязвил Олмир. — Вы уверены в своих предположениях?

— Да, Ваше Величество. Абсолютно.

— И кто же?

— Герцог Кунтуэский.

Все сходилось. Александр Кунтуэский скинул в общую информационную сеть скандальные рисунки Аполлона Шойского. Околдовал Кокрошу. Не позволил арестовать Анн-Мари Ло. А что он вытворял год назад! Да и раньше, наверное, тоже… Канцлер как-то обмолвился, что у герцога такое высокое Совершенство, что в случае внезапного исчезновения, гибели ли учеников королевского лицея, он единственный, кто мог бы претендовать на престол Ремиты. Не этим ли обусловлена его нездоровая активность? Ради внешнего блеска готов очернить душу. От таких людей надо держаться подальше. Однако куда денешься с трона-то?

— Но это слабое доказательство того, что именно он направил убийцу, — добавил Ламарк.

Никто и не спорит, подумал Олмир. Понятно, что окосс мог оказаться в преступных руках без ведома герцога. Но одно слабое доказательство плюс другое, третье, да четкая формулировка мотива — глядишь, и в виновности подсудимого убедится самый предвзятый человек.

— Надеюсь, вы не забыли захватить прибор с собой?

— Так точно, Ваше Величество, — сказал Ламарк, чуть приподнимая левую руку, в которой был переносной сейф, замаскированный под обычный кейс.

— Хорошо. Передадите его мне в обители. Если мой расчет оправдается, мы получим еще одно косвенное доказательство вины герцога. А пока — ни слова об этом. Мы пришли.

Находясь под арестом, Шамон все время почти не шевелясь просидел в садовой беседке, лицезря поверхность маленького прудика, густо заросшего лилиями. При появлении Олмира неспешно поднялся и отвесил почтительный поклон.

— Доброго здоровья, Ваше Святейшество, — приветствовал его Олмир, чуть склонив голову. — Я ознакомился с Вашим делом и готов выяснить наши отношения. Но перед началом серьезного разговора я предлагаю осмотреть Храм. Вы сможете на месте лично убедиться в нашей невиновности в поджоге обители.

— Благими намерениями…

— Вымощена дорога в ад, — докончил Олмир начатую Шамоном фразу и повторил вопрос: — Так вы готовы последовать со мной?

— Да, Ваше Величество, — промолвил Шамон, сбитый с толку быстрой реакцией короля.

— Тогда — милости прошу. Литы у порога Вашего дома.

Не говоря более ничего, Олмир вышел. Подождал, пока Шамон, задержавшись в глубине дома на пару минут, выйдет и усядется во второй лит. На сей раз Олмир почти наизусть выучил объективку на него и знал, что буквально нельзя понимать ни одно публично сказанное слово Их Святейшества. Да и вообще лучше держаться от него на расстоянии. По разработанному плану, в частности, предполагалось лететь в разных воздушных аппаратах.

В течение всего перелета Олмир сосредоточенно перелистывал бумаги, подготовленные королевскими аналитиками.

На месте, у самого входа в пирамиду Храма их во всеоружии ждал Вячеслав Кутузов с несколькими помощниками. Коротко поздоровавшись с ними, Олмир жестом предложил войти внутрь. Быстрота его действий породила скрытое недовольство. Журналистам не понравилось королевское молчание. А Шамон, гордо вскинув голову, дал понять, что не одобряет присутствия представителей средств массовой информации.

— Пойдем, познаем истину, — сказал он, — чтобы обрести свободу.

Двусмысленная фраза. С одной стороны, он как бы намекал, что уверен в своем освобождении, что с него снимут подозрения после осмотра пожарища. С другой стороны, сказанное являлось искаженной цитатой, но в источнике подразумевалось обретение соответствующего состояния духа.

Олмир промолчал. Помедлив немного, Шамон добавил:

— Жаль только, что человек часто почитает себя свободным, как дикий осленок.

Вячеслав Кутузов с упоением фиксировал его недовольство. Олмир и здесь промолчал, заходя внутрь здания.

Кроме явственных следов сильного пожара смотреть было не на что. Огромный пустой зал с прокопченными стенами. Характерный запах, обычно стойко держащийся годами несмотря на капитальные ремонты и всяческие ухищрения, чтобы избавиться от него. Часто горевшее сооружение проще снести, чем бороться с пропитавшей ее стены гарью.

У каменных кресел, в которые усаживали посетителей, было свалено спасенное при пожаре имущество. Шамон подошел к груде добра, критически поизучал его, хмыкнул и пошел дальше.

— Мы продолжаем репортаж из родиниловской обители, — с чувством просветил незримую аудиторию Кутузов. — Очевидны следы опустошительного пожара. Здесь хранилась великая тайна — знание будущего, — и многие приходили сюда приобщиться к ней. Все это в прошлом. Род с Нилом не смогли предугадать судьбу своего Храма, не предвидели, что произойдет с ними самими…

Олмир, поигрывая окоссом — сравнительно небольшим продолговатым медальончиком на цепочке, — продефилировал перед телекамерами. Затем подошел к Шамону и предложил:

— Ваше Святейшество, в зале приемов пропало все, что в нем было. Давайте пройдем наверх. Я покажу Вам те пустоты, в которых начался пожар. Вы, как мне доложили, не догадывались о их существовании?

— Мудрость человека — в умении постоянно восхищаться гармонией мира.

— Вот мы и повосхищаемся вместе, — сказал Олмир, стараясь, чтобы окосс попал в кадр. — А заодно поговорим об этом предмете.

Шамон еле заметно приободрился. Вряд ли он имел какое-нибудь отношение к окоссу и был не прочь обсуждать любые связанные с ним темы.

— Телеоператоры присоединятся к нам позже, когда обстоятельно осмотрят приемный зал, — сказал Олмир со скрытым посланием Кутузову. Журналист тактичен и выполнит пожелание короля остаться на несколько минут один на один с Шамоном. — Пойдемте наверх, Ваше Святейшество. Правда, там тоже кроме беспорядка смотреть не на что.

Над залом приемов находились трехъярусные служебные и жилые помещения. Разрушения в них были явственнее. Большинство перегородок рухнуло, от потолков почти ничего не осталось. Вместо лестничных пролетов были брошены времянки.

Сняв маску беспристрастности, Шамон быстро огляделся вокруг, бросился на самый верх. Олмир с трудом поспевал за ним.

— Видите, Ваше Святейшество, вот эти туннели прожжены потоками огня, низвергаемыми сверху. Толщина капитального потолка более четырех метров, и при первом, поверхностном осмотре полости, находящиеся в нем, не были обнаружены. В одну из пустот можно забраться по веревочной лестнице. Осторожнее, не ударьтесь головой…

Шамон метался между разрушениями, почти не обращая внимания на короля.

Понаблюдав за ним, Олмир догадался, что Их Святейшество пытается установить количество и расположение потаенных полостей. Ладно, пусть потрудится, а у нас созрел момент, решил он, и сосредоточился на окоссе. Неведомый — впрочем, Олмир был почти уверен, кто это, — злодей, направивший диверсанта в Сфинкс, чтобы убить Зою, Селену и Георгия, не сможет усидеть как простой смертный, ограничиваясь тем, что показывает ему Кутузов с помощниками. Тем более если он был как-нибудь связан с Шамоном. Увидев окосс в руке короля, он наверняка бросится к транслирующей половинке прибора. И будет приятно удивлен…

Появились телевизионщики, и Их Святейшество разом утратил прыть, превратившись в живое воплощение монументального достоинства.

— Вы хотели что-то спросить об окоссе? — обратился он к Олмиру.

— Да, хотел спросить, ваш он или нет.

— К сожалению, я лишен удовольствия обладать таким ценным прибором.

— Я так и думал, — с удовлетворением сказал Олмир и передал окосс Ламарку. Дело сделано. Он сумел сконцентрировать на приборе мощный световой импульс, но не понял, дошло ли это послание до неизвестного владельца. Как бы то ни было, после проведенных манипуляций окоссу лучше всего полежать в сейфе Ламарка.

Телевизионщики покрутились меж груд мусора, сняли грустную картину повреждений. Сейчас по логике вещей требовались объяснения. А от кого их ждать, как не от короля?

Олмир дотошно описал, как по мнению экспертов возник пожар. Привел доказательства того, что местоположение источника возгорания — потолочные полости, вырубленные, очевидно, во время строительства здания. Показал выжженные огнем проходы. Посетовал на недальновидность агентов Службы безопасности, не догадавшихся при наложении ареста просветить все конструкции Храма. Впрочем, особо винить их не стоит. Они не обладали временем, чтобы разобраться в особенностях строения. А мощный потолок над служебными помещениями возводился потому, что по первоначальному проекту наверху, на самом острие пирамиды, планировалось разместить обсерваторию. Некоторые астрофизические приборы любят ощущать под собой приличную массу.

— Как вы прокомментируете наличие пустот? — обратился Кутузов к Шамону.

— Я безмерно удивлен, — ответил тот.

— Судя по всему, полости были сделаны в ходе строительства. Вы согласны с этим?

Их Святейшество величественно промолчал. При иных обстоятельствах, если б не велся прямой репортаж, он просто-напросто отвернулся бы от назойливого журналиста.

— Неужели Вам нечего сказать? — настаивал Кутузов.

Долго молчать перед телекамерами, когда знаешь, что твоего слова ждут миллионы зрителей, невозможно, и Шамон максимально уклончиво пробормотал что-то вроде:

— Гляжу и не вижу, слушаю и не слышу…

— Пожалуйста, ответьте по существу.

Скривившись, Шамон еле слышно промолвил, пытаясь увести разговор в сторону:

— Не медлит Господь исполнением обетования, но долготерпит нас, желая, чтобы все пришли к покаянию.

— Ничего не понимаю! Вы подвергаете сомнению слова короля?

— Приведенные им доказательства кажутся убедительными, — после нудной паузы вынужден был сказать Шамон.

— Но тогда вы должны признать, что королевские агенты не устраивали пожар.

В ответ опять величественное молчание.

— Следовательно, пожар — дело рук персонала обители?

— Смею со всей категоричностью заявить: нет и еще раз — нет.

— Как, персонал тоже ни при чем? Тогда кто же сотворил эти полости, кто поместил в них какое-то непонятное оборудование, кто устроил возгорание? Кто этот загадочный третий?

Их Святейшество промолчал, надуваясь негодованием.

— А был ли этот третий? Кто нам его покажет? По своему жизненному опыту я знаю, что глупо уповать на происки высших сил, всегда надо искать вполне земное объяснение. Для меня очевидно, что так как Служба безопасности не выдолбила эти пустоты, то, значит, их сделали сотрудники обители. А всю вину задумали переложить на других. Вы тоже участвовали в этом деле?

— Я могу показать еще кой-какие странности, — сказал Олмир, приходя на помощь Шамону. Опасно прижимать Их Святейшество к стенке, не давая возможности сделать хорошую мину при плохой игре. — Пойдемте вниз, в приемный зал.

Олмир просветил обитель посылом познания, как когда-то Варвара, и увидел систему токопроводящих нитей, пронизывающих здание. Спустившись вниз, он сказал, обращаясь к Ламарку:

— Ваша Светлость, одолжите-ка на минутку свой нож.

В арсенале начальника Службы безопасности был особый нож. Сформированный из витасплавов, он как масло резал обычные материалы. Прицелившись, Олмир без труда рассек подлокотник каменного кресла, одного из тех, в которые усаживали посетителей обители.

На разрезе была четко видна структура породы. Если б понапрячься, Олмир мог бы вспомнить ее название, физико-химические свойства, народнохозяйственное значение и прочее. Но сейчас было не до того. Почти в середине разреза проходила явно инородная металлическая жила.

— Это еще что такое? — удивился Ламарк.

— Подобные жилы пронизывают все здание, — пояснил Олмир, демонстрируя свою находку. — Однако не выдают себя ни особыми магнитными, ни прочими свойствами, отличными от характеристик природного камня. Что Вы скажете по этому поводу, Ваше Святейшество? Или вновь будете утверждать, что ничего не знали, не ведали, и это опять подстроила Служба безопасности?

Шамон был в явном смущении. Кутузов, почуяв добычу, подобрался к нему поближе.

— Мне нечего сказать, — наконец-то покаялся Щамон. — Вероятно, кто-то злонамеренный воспользовался ангельской доверчивостью Рода и Нила. И моей невнимательностью.

— Как же так? — недоумевал Кутузов. — Вы здесь пребывали столько времени и ни о чем не догадывались? Вам ничего не казалось странным? Не происходило ничего непонятного?

— Смутные подозрения у меня иногда возникали, но на проверку оказывались ложными страхами, — признался Шамон, с шумом выдохнув воздух. — Я готов согласиться с тем, что Служба безопасности действительно не устраивала здесь пожар. Поскольку персонал обители тоже не имеет к этому отношения, то существует кто-то третий, кто осуществлял здесь какие-то манипуляции.

— И это все, что вы можете сказать!? — показному возмущению Кутузова не было предела.

Шамон лишь пожал плечами. На очередное предложение высказаться величаво заговорил:

— Тот, Кто произвел род человеческий, назначил предопределенные времена ему и пределы обитания его. Но человек в непотребной гордыне своей и нищете разума открыл список смертных грехов, покусившись на прерогативы Создателя. Он возомнил, что умеет различать Добро и Зло. Но нет света без тьмы, теплого без холодного, правого без левого. Потому-то у человеков и добро — не добро, и зло — не зло, и жизнь — не жизнь, и смерть — не смерть. И нет праведника, который делал бы добро и не грешил бы…

Пусть поговорит, попроповедует, подумал Олмир. Заодно отвлечет внимание людей от этого «третьего», загадочного и потому могущего вызывать ненужные страхи.

— Возьмите свой нож, — вполголоса сказал он Ламарку.

Так же тихо начальник Службы безопасности спросил:

— Откуда взялись какие-то жилы? Я был уверен, что в обители нам известен каждый атом. Опять мои люди опозорились! Ну, я им устрою головомойку.

— Не надо. Эти нити в самом деле трудно обнаружить.

— Тогда как Вам, Ваше Величество, удалось это сделать?

— Школа Дикого Мага, — честно ответил Олмир. — Скоро Варя покажет немного из того, на что способны ученики королевского лицея. Но не отвлекайтесь, не заостряйте внимания на «третьем» и плодах его трудов. Пока не заостряйте. Я чувствую, что когда-то мы схлестнемся с ним. Но это будет потом. А сейчас незамедлительно узнайте как здоровье герцога Кунтуэского. Заодно пусть возьмут на заметку всех, обратившихся за медицинской помощью по поводу ожога глаз или лица.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — отчеканил Ламарк, приступая к выполнению королевского приказа. Чуть ли не каждый день к его переносной коллекции добавлялось новое электронное устройство, с помощью которого он, как и канцлер, осуществлял оперативное управление подчиненными. Не человек, а киборг какой-то.

Шамон разошелся не на шутку, все говорит и говорит. Не пора ли его остановить?

— Источник человеческой зависти — неизбывная доброта божья, коя изобильно падает и на достойного ея, и на недостойного…

— Зависть бывает разной, — возразил Олмир. — Так называемая белая зависть — главная движущая сила прогресса. А причина людских бед — черная зависть.

— Это так. Я говорю о другом. О том, что зло произрастает из доброго семени.

— Не понимаю, к чему Вы об этом говорите. Если, например, кто-то завидует своему соседу и желает стать не хуже, то перед ним два пути. Либо больше и лучше работать, упорнее добиваться поставленных целей, либо как-нибудь напакостить соседу. Первый путь хорош, второй — плох, а иного не дано. По какому из них пойти, каждый выбирает сам, и нечего на кого-то другого пенять. На этом я предлагаю закончить дискуссию. Журналисты могут остаться здесь, им предоставят всю служебную информацию, связанную с наложением ареста на родиниловскую обитель и последующими событиями. А Вам, Ваше Святейшество, я предлагаю проследовать со мной в Мифополь, чтобы поставить точку в выяснении наших взаимоотношений. Прошу поторопиться, у меня мало времени.

После возвращения с Беззаботных островов Олмир увяз в делах. Спал урывками, всего по несколько минут, и ощущение нехватки времени прочно вошло в плоть и в кровь. А сейчас, после внутреннего напряжения, требующегося для концентрации виерных посылов, с непривычки еще и голова кружилась, хотелось присесть куда-нибудь, передохнуть.

Шамон, тяжело вздохнув, покорно пошел к своему литу.

Когда они подлетали ко дворцу, Ламарк, склонившись к Олмиру, еле слышно прошептал:

— В Шере суматоха. Герцог Кунтуэский получил сильный ожог лица, лишился зрения.

— Я знал, что это он подослал к Зое убийцу, — вырвалось у Олмира. Прочитав недоумение на лице начальника Службы безопасности, пояснил: — Я послал по окоссу сильный световой импульс, а герцог Кунтуэский в это время находился рядом с его воспроизводящим устройством. В результате — торжество справедливости. Око за око в прямом и переносном смысле. Благодаря герцогу лишился зрения наш лейтенант, Веселко. Сейчас герцог без глаз.

Брови у Ламарка удивленно поползли вверх. Но он сдержался, не стал задавать вопросы о том, как именно Олмир смог так изощренно отомстить. Подумав над проблемами, относящимися всецело к его компетенции, сказал:

— Однако без санкции Коронного Совета нам будет трудно доказать факт ослепления Александра Кунтуэского излучением окосса, если он не обратится за медицинской помощью общепринятым порядком. Раскрывать перипетии личной жизни глав Больших Домов запрещено. А лечиться Кунтуэский, скорее всего, будет у своих, домашних лекарей. У него есть опытные медики, повязанные обязательством хранить герцогские тайны.

— Со своей стороны сделайте все, что в ваших силах. Подумайте вместе с Краевым, как по максимуму раздуть эту историю. Более я не хочу прощать ему ни одной зловредной выходки… Но на первое время будет достаточно, если в политическом плане он полностью подчинится нам. А там посмотрим. Займитесь этим делом сразу после разговора с Шамоном.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — заверил Ламарк, и в глазах его сверкнули задорные огоньки.

Второе появление Шамона в королевском дворце не было неожиданностью. Принимали его не в королевском кабинете, а в специальном зале, используемом для дипломатических переговоров. Многочисленные телекамеры и прочие фиксирующие устройства были выставлены напоказ.

За огромный эллипсоидальный стол уселись четверо. С одной стороны — Олмир, Краев и Ламарк. Напротив них — один Шамон.

— Начнем с несущественного, — сказал Олмир, передавая Шамону зеленую папочку. — Здесь описание Вашей деятельности в родиниловской обители. Ранее Вы были ознакомлены с этими документами. Согласно нашему законодательству, Вы подлежите уголовной ответственности. В любом случае налицо серьезный этический проступок. Что Вы скажете по данному поводу?

— Закон положен не для праведников, но для нечестивых и непокорливых, грешников и человекохищников.

— Ничего себе! Чрезвычайно удобная позиция.

— Это не позиция. Это отражение моей обязанности нести весть о великих тайнах бытия.

— Вот даже как? Давайте условимся: никаких проповедей. У нас будет либо чисто деловой разговор, без приукрашиваний и ненужных отступлений, либо никакого. Если Вы откажетесь от нормального общения, то к списку обвинений в Ваш адрес добавят публичное издевательство над августейшей особой, и после этого мы будем применять к Вам только силовые воздействия.

— Я слушаю Вас, Ваше Величество, — покорно сказал Шамон, встряхнувшись.

— Как я понял, Вам нечего сказать по существу. Переходим к следующему вопросу. Вот здесь, — Олмир передал Шамону красную папку, — описывается Ваша деятельность на шпионском поприще. Подробно запротоколирована попытка использования Вами некроформ. Чему Вы улыбаетесь?

— Право дело, Вы мне льстите, Ваше Величество.

— Объяснитесь!

— Скромность — одна из человеческих добродетелей. Я рад, что предстал в Ваших глазах неумным и недальновидным человеком.

— Продолжайте.

— Если б была на то насущная потребность, то Комитет давно б позаботился о том, чтобы видеть каждый Ваш шаг и слышать каждое слово. Моя цель была иной — удостовериться, что ваши отношения с меритцами действительно настолько крепки, что они запросто передают вам редкостное оборудование. Одно дело — прислать преподавателя, сделать инвестиции в вашу экономику. Но поделиться по-настоящему уникальными вещами — это совсем иной уровень общения.

Олмир покосился на канцлера. Краев, неотрывно наблюдая за Их Святейшеством, чуть заметно кивал в знак согласия. Неужели Шамон говорит правду?

— Вы выбрали весьма экстравагантный способ. Трудно переварить Ваши объяснения. Да и факт остается фактом: Вы занимались на Ремите разведывательной деятельностью.

— Не возражаю. Вы, как всегда, правы, Ваше Величество.

— Прекрасно. Должен сказать, что предъявленные обвинения — малая часть наших претензий к Вам. Другие эпизоды мы не в состоянии пока доказать. Например, на данный момент мы не можем установить Вашу роль в подталкивании графа Кокроши к совершению некоторых поступков.

— Искренне сожалею, — усмехнулся Шамон, — мне не помешал бы ореол мученика. Люди лучше прислушиваются к слову гонимого власть имущими.

— Как давно вы зомбировали Кокрошу?

— Видите ли, Ваше Величество, я только что вернулся с Феи и плохо помню, что делал ранее.

— Значит, вы больше года контролируете его?

— Понимайте мои слова как заблагорассудится. Я не могу делиться своими грехами и добродетелями, чтобы не предстать ложным мучеником.

— Что это за проект — «Левиафан»? Каковы его цели?

— Как я понимаю, вы перехватили мой телефонный разговор с Анн-Мари Ло. Всегда говорил, что женский язык опаснее змеиного яда.

— Отвечайте по существу.

— Я прекратил выполнение всех проектов на Ремите сразу после ареста. А до этого… не делал ничего, что представляло бы угрозу общественному спокойствию в Вашем королевстве. Максимум моих помыслов заключался в снятии полных психограмм учащихся королевского лицея и лично Вас, Ваше Величество. Технология соответствующего процесса предполагает активное участие в нем самого исследуемого, а это требует его добровольного согласия. Я не успел или, точнее, не сумел создать условий, необходимых для гарантированного получения положительного ответа на предложение подвергнуться необычной процедуре.

— Каким образом Вы заставили Кокрошу убить барона Рагозу?

Шамон вздрогнул от неожиданности, но сумел взять себя в руки и хладнокровно ответил:

— Вы смотрите не в ту сторону.

Пора заканчивать разговор, подумал Олмир, все равно от Их Святейшества ничего не добьешься. И задал последний вопрос:

— Вы бывали в Сумеречных Созвездиях?

На сей раз Шамон надолго задумался. Олмиру пришлось повторить:

— Я спрашиваю, посещали ли Вы Сумеречные Созвездия.

— Нет, не посещал. Я догадываюсь, почему Вы задали этот вопрос. Интересная мысль. Вы полагаете, что идя по этому пути можно добраться до того, кто… приказал убить Рагозу?

— Да. К числу его жертв я бы отнес и Антуана Смирнова. Приходят на ум и некоторые другие непонятные события. Скажем, появление отравленного торта в нашей школе… Если, конечно, это не Ваших рук дело или не очередная глупая шутка старика Шойского.

— Я, пожалуй, смогу высказать некоторые свои соображения по данному поводу. При условии, однако, если будет принято предложение, сделанное Вам при первой нашей встрече.

— Полностью подчиниться КЗЧ?

— Тогда я высоко поднял планку, чтобы было чем торговать. Достаточно формального согласия на сотрудничество. Мы оставим вам полную свободу действий. Вы будете только информировать нас о своих контактах с меритцами. В тех объемах, какие сочтете нужными. Единственное дополнительное условие — согласие учеников королевского лицея на снятие развернутых психограмм.

— Зачем это Комитету?

— Нам это не надо. Это нужно всему Содружеству, чтобы придать импульс исследованиям федерального Института психодинамики.

Олмир выдержал паузу и торжественно произнес:

— Во внешней политике мы будем точно следовать принципам Джорджа Второго.

— Жизнь идет вперед, Ваше Величество. Из колонизируемой планеты Ремита превратилась в удобный для проживания человека мир. Выросло ее население. Нынешнее политическое и экономическое значение Вашей общины в Содружестве несравнимо с существовавшим во времена Реформатора. Вы должны получить право иметь в Галактическом Совете полномочного представителя.

— Мы рассмотрим этот вопрос, когда получим из Содружества официальное уведомление о целесообразности изменения нашего внешнеполитического статуса. Но с нашей стороны никаких инициатив не будет. Ремитцы с раздражением воспринимают большинство указаний и рекомендаций Содружества, оценивая их как вмешательство в личную жизнь.

— Как я понимаю, Вы отказываетесь принять мое предложение?

— Да, отказываюсь. Никаких особых отношений с Комитетом Защиты Человечества у нас не будет по причине его несостоятельности. Вы допустили, чтобы какой-то неизвестный орудовал за вашей спиной — невозможно придумать примера большего непрофессионализма. Граф Ламарк сегодня по своим каналам пошлет соответствующее сообщение в штаб-квартиру Комитета.

Ламарк согласно закивал, давая понять, что воспринял указание короля. Шамон нервно завертелся в кресле.

— Боюсь, Вы совершаете фатальную ошибку, Ваше Величество. Людям свойственно следовать императиву «кто не с нами, тот против нас». Комитет может начать планомерную работу против Ремиты. А с системой бороться невозможно. Пусть, как Вы утверждаете, комитетчики ленивы и глупы. Но рано или поздно тысяча страдающих от безделья тупиц придумает, как обвести вокруг пальца любого мудреца.

— Может быть. Но мы будем придерживаться курса на полную независимость нашей внешней и внутренней политики. Ремита станет самостоятельным полюсом силы в Содружестве.

— Но рационально ли…

— Решение мною принято, Ваше Святейшество, и обсуждению не подлежит. Давайте займемся Вашей судьбой. Доказательств нарушения наших законов более чем достаточно для объявления Вас персоной нон грата. Так мы и сделаем. Но в знак уважения к Вам мы не будем посылать центральным органам Содружества обязательное в подобных случаях определение. Если они заинтересуются причинами выдворения Вас с Ремиты — пожалуйста, пусть узнают по своим каналам.

— Даже не знаю, как отблагодарить за невиданную милость.

— Не ехидничайте. И не нагнетайте обстановку. Все равно мы не сделаем из Вас, Ваше Святейшество, мученика. Так вот. Информировать всех и каждого нас никто не обязывал, но подданные королевства должны знать правду. Поэтому сегодня вечером канцлер — Краев согласно закивал — выступит по телевидению с подробной информацией по Вашему вопросу. А граф Ламарк даст своим подчиненным указание немедленно переправить Вас на крейсер Межзвездного Флота.

— Вместе с Анн-Мари Ло.

Олмир вспомнил свои переживания во время визита Юлианны с гувернанткой и согласился:

— Да, вместе с Анн-Мари Ло. А также вместе с Родом и Нилом. Мы отзываем их лицензию на право заниматься у нас прогностической деятельностью. Все, аудиенция завершена.

Олмир с канцлером задержались, чтобы позволить Ламарку увести Шамона.

— Их Святейшество признал свое поражение, — сказал Краев, благоговейно поедая глазами короля. — Вероятно, он до последнего момента не верил, что кто-то осмелился орудовать за его спиной. Открытия в родиниловской обители выбили его из колеи, но окончательно он сник после Вашего вопроса о Сумеречных Созвездиях. Разъясните, пожалуйста, смысл спрашиваемого.

— Я сам толком не понимаю, что имел в виду. Возникла случайная ассоциация — я и задал вопрос, пришедший в голову. Общение с людьми, подобными Шамону, сильно утомляет, и я начинаю плохо контролировать себя. Да, после официального объявления причин выдворения Шамона попросите Кутузова сделать большую программу на эту тему. Предоставьте ему необходимые служебные материалы. В ваших объективках на него говорится, что он истинный патриот Ремиты. После личного общения с ним я могу это подтвердить. Слава, я уверен, все сделает правильно.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Канцлер провожал Олмира до дверей личных королевских покоев. Там, увидев скучающего Вана, тактично поспешил откланяться.

— Привет, Седой. Ты что здесь делаешь?

— Жду тебя, чтобы поговорить.

— Заходи, поговорим. Что за проблемы?

— Ты был на выставке космической техники?

— Да, заглядывал.

— Я только что оттуда. Целый день там провел. В общем, я решил поступать на Высшие астронавигаторские курсы. Одобряешь?

— Нет.

— Почему? — удивился Ван. — Я понял, что на Ремите не найду для себя достойного увлечения. Парусный спорт и прочее не для меня. Только в космосе настоящие приключения и открытия.

— Да брось ты. Все действительно важное совершается на земле, среди людей.

— Ты ничего не понимаешь! Здесь — обыденность, а там…

— Ван, космос не для человека. Ты, поди, начитался всякой макулатуры…

Ван замотал головой, не соглашаясь с Олмиром. А у самого безостановочно вертелась в голове вычитанная когда-то фраза из бульварного боевика: «приземляешься, с трудом отлепляешь пальцы от штурвала, выныриваешь из амуниции, как моллюск из раковины, степенно спускаешься по трапу — и все девушки Солнечного берега твои». В Информатории ему попадались красочные описания «подвигов» космолетчиков, оттягивающихся в злачных местах после длительного пребывания в космическом пространстве. Астронавты традиционно пользовались всеобщим уважением и симпатией. Ван не понимал и не хотел признавать, что истинная причина его желания податься в курсанты связана с надеждой вызвать к своей персоне живой интерес женской половины жителей Ремиты.

— Ничего не начитался! Думаешь, что не поступлю, не смогу учиться?

— Нет, не думаю. Лоркас многому нас научил. А самое главное — научил учиться.

— Тогда почему возражаешь?

— Пойми, Седой, что жизнь астронавта — постоянно утомительное ожидание, безысходное обитание в осточертевших стенах да расчеты, расчеты и еще раз расчеты. К такой жизни невозможно привыкнуть. Космос — это не наши масштабы. Чуждые человеческой природе пространства и времена. То невообразимо длительные, то страшно малые. Человек в нем все равно что лилипут в жилище великана — стулья не для него, на кровать не забраться, печкой не попользоваться. Преодоление огромных расстояний требует непомерного терпения. А если, паче чаяния, раз в жизни произойдет какое-нибудь столкновение, то все свершится мгновенно, на жуткой скорости, почти без участия человеческого интеллекта. Борьба за выживание, сражения с чудовищами? — сплошная выдумка, нет никаких монстров. Одним словом, сплошные неудобства, и ничего более.

— Но астронавтов все так уважают…

— Я думаю, скорее от жалости, а не по какой другой причине. Еще раз говорю: космос — среда, несовместимая с человеком. Тебе там делать нечего.

— А я все равно поступлю на курсы!

— Нет!

У Вана от неожиданной обиды задрожали губы.

— Почему?

— Потому, что я запрещаю! Ты нужен здесь.

Как изменился Олмир в последние дни! Никогда ранее он не разговаривал с ним таким тоном. Ван оторопело хлопал глазами.

— Пойми, Седой, — чуть мягче продолжил Олмир, — мы занимаемся чрезвычайно важным делом — учимся быть магами. Это наше призвание, наш долг. Мы обязаны следовать своему предначертанию. Уход в космос — это трусливое бегство от главной жизненной задачи. Так что даже не думай ни о каких курсах. Будешь упорствовать, я их закрою. Пойду на любой шаг лишь бы оставить тебя рядом с собой. Понял? А сейчас иди. У меня много работы.

Философия

Устраивать Ингельроку прием по всем правилам дипломатического этикета было бы непростительной ошибкой. Общество Простоты, которое он представлял, являлось незарегистрированной общественной организацией. Со стороны центральных властей Содружества оно подвергалось всяческому преследованию, и одно появление простака в королевском дворце породило бы многочисленные протесты и возмущенные демарши Галактического Совета. В то же время не вызывала сомнений необходимость выяснить намерения звездолета, оказавшегося в космическом пространстве Ремиты. В подобных ситуациях поступали всяко. Канцлер предложил самое простое решение: пусть Ламарк как глава Службы безопасности от своего имени пошлет Ингельроку неофициальное приглашение на товарищеский ужин. На десерт, разумеется, будет разговор.

Большинство высокопоставленных сотрудников королевского Дома имело служебные квартиры в самом дворце либо коттеджи в примыкающем к нему парке. Дом Ламарка находился на отшибе, скрываясь среди вишневых деревьев на берегу маленького прудика. В назначенный час Олмир с канцлером добрались туда пешком. В руках короля была тоненькая ученическая папка.

Ингельрок придерживался старых пристрастий и, пользуясь случаем, с воодушевлением отдался дегустации вин, предложенных хозяином дома. К началу разговора он был явно навеселе, но по рассказам Дикого Мага Олмир знал, что старый гедонист никогда не теряет трезвости ума.

После первых приветствий, прозвучавших дружелюбно, «по-свойски», Ингельрок спросил:

— Чем вы так проняли Шорота? Он шлет начальству одну паническую телеграмму за другой. Про меня напрочь и думать забыл. Маг Месенн, конечно, их здорово поддел. Но что сделали вы?

— Устроили маленькое театрализованное представление.

— Нет, должно быть что-то еще. Шорот смущенно намекает на необъяснимые технические отказы. А вам приписывает сверхмогущество. В итоге из штаб-квартиры Флота поступил категорический приказ: затаиться и не совершать никаких активных действий. Отдать ему приказание немедленно удрать они не решились из-за опасения потерять лицо.

Обязывающее начало. Сообщение по межзвездной связи перехватить невозможно, и за словами Ингельрока скрывается многое. То, например, что у него есть свои люди в руководстве Флота. Причем как раз те, которые курируют Шорота, и вычислить их при желании не составит особого труда. Сказано без видимых эмоций, а за прозвучавшими фразами крик: я свой, нет у меня от вас секретов, я полностью доверяю вам и отдаюсь на вашу добрую волю.

Предельная искренность требует взаимности, и Олмир сказал:

— Шорот, видимо, расстроился тем, что его лэп не записал наш разговор с глазу на глаз.

— Вот даже как? Лэпы, насколько я знаю, безотказны. Есть от чего закружиться голове.

— Я временно остановил таймер его записывающего устройства.

Ингельрок крякнул:

— Каким образом? Не представляю, как это можно сделать.

— Временные интервалы в том приборе отсчитываются измерением доз радиации. Минут на пятнадцать, не больше, я снизил активность внутреннего источника до нуля, и все. Остальные контуры лэпа продолжали функционировать в обычном режиме.

— М… м-да, не думал я, что доживу до времен, когда с легкостью будут говорить про мысленное управление радиоактивным распадом, — пробормотал Ингельрок, уйдя в себя.

Ему было о чем подумать. Олмир тоже много сказал. О том, что обладает паранормальными способностями и умеет пользоваться ими. Что имеет более тесные контакты с меритскими магами, чем вытекающие из логики дружественных дипломатических отношений, — иначе как бы он приобрел требуемые навыки? Ингельрок наверняка прекрасно осведомлен о техническом уровне Ремиты.

Избыточные знания усложняют жизнь. Поймав благоговейный взгляд канцлера, Олмир почувствовал, что в королевстве назревает еще одна проблема.

Как всякий прожженный политик и циник до мозга костей, Краев имел свою ахиллесову пяту — он преклонялся перед троном и той особой, которая его занимала. Вроде бы ничего страшного, пусть себе тешится. Нельзя успешно заниматься никаким делом, относясь к нему спустя рукава, без любви. Однако все хорошо в меру.

Шерлок, начальник Тайной службы, докладывал, что «Монархический союз» под руководством канцлера разворачивает агрессивную кампанию по обожествлению Олмира. Разрабатываются особые ритуалы. Строятся храмы и оформляются молельные комнаты. Издаются цитатники и биографии, похожие на Евангелия. Пишутся иконы, причем застрельщиком нового течения в иконописи является — кто бы мог подумать! — барон Ким.

Возможно, в последнее время у Бориса Краева появилось слишком много поводов считать молодого короля не просто человеком. К их числу относилось только что прозвучавшее признание в умении управлять ядерным взаимодействием. Чуть ранее Ламарк, очевидно, красочно описал ему, каким образом их господин отомстил за потерю зрения одного из гвардейских лейтенантов. Все это так. Но Олмир пока был не готов к роли живого божества на земле.

Выйдя из глубокого раздумья, Ингельрок подманил прислуживающего кибера и налил себе полный кубок вина. Олмир предложил ему пояснить цель прибытия.

— Разреши, я начну издалека, — воодушевился Ингельрок, вольготно откинувшись в кресле. Обращение на «ты» не укололо слух. Во-первых, обстановка неофициальная. К тому ж обе стороны проявили исключительную искренность и доверительность. Во-вторых, знания и жизненный опыт, личное знакомство фактически со всеми выдающимися людьми и, в конце концов, просто возраст давали Ингельроку право на равных разговаривать и с королями, и с прочими власть держащими. Величие его имени связывалось хотя бы с тем, что он первым обратил внимание на уникальные свойства Анги, с его подачи получившей имя Фея, — на то, что одно пребывание на ней омолаживает человека. Попутно он содействовал появлению полувоенной организации сопротивления феитов, безжалостно сгоняемых с родовых земель при строительстве санаториев федерального значения.

— Мы внимательно выслушаем вас, — заверил Олмир, наливая себе клюквенного сока. — Дикий много рассказывал о вас, и я давно мечтал встретиться и поговорить о том о сем.

Постоянно прихлебывая из своего кубка, Ингельрок произнес неспешную речь.

Освоив технологию надпространственного полета, человечество вырвалось на галактические просторы. Бурная космическая экспансия продолжается почти два тысячелетия несмотря на огромные математические трудности прокладывания новых межзвездных трасс и чрезвычайную редкость миров, пригодных для человека. Слабость коммуникаций и абсолютная несравнимость условий существования на колонизируемых планетах объективно способствовали дроблению когда-то единой цивилизации, разбиению на самостоятельные общины. До последнего времени, до предоставления меритцами технологий нуль-транспортировки, между колониями поддерживался только эпизодический информационный обмен. Каждый оставался со своими проблемами один на один, и ниоткуда не ждал помощи. Казалось бы, в таких условиях не нужен общий координирующий орган. Но не тут-то было. Как всегда, объявилась паразитирующая бюрократия.

Возник Галактический Совет с многочисленным чиновничьим аппаратом, нагло присвоивший себе право учить и направлять все человеческие миры, вмешиваться в их внутреннюю жизнь, указывать и даже наказывать. Отдельные общины полностью лишились самостоятельности в налаживании внешних контактов. Принуждаются вопреки здравому смыслу унифицировать внутреннее законодательство и запретить проведение научных исследований во многих важных областях знаний. Ради чего? Единственный разумный ответ: ради безбедного существования самой бюрократии.

Действительно, федеральное правительство не сделало человеческие отношения менее конфликтными. Наоборот, оно само раздувает столкновения — достаточно вспомнить хотя бы Меритскую войну. Способствовало ли оно общественному прогрессу? Факты говорят обратное.

В настоящее время Содружество представляет собой искусственное объединение двух различных типов обществ, так называемых Внутренних и Внешних Миров. Внутренние Миры — это давно обжитые планеты, предоставляющие своим жителям все возможности для плодотворной работы и рационального отдыха. Внешние Миры — это коллективы первопроходцев. Неустроенность быта, жизнь не для себя, а для будущих поколений. Но при всем при этом Внешние Миры по продуктивности научного мышления, по культурным достижениям намного опережают Внутренние. Парадокс? Нет, свидетельство неэффективности работы центральных органов Содружества. Неэффективности — еще слабо сказано. Надо говорить: порочности.

Бюрократизм наложил грязные лапы на все сферы деятельности. Он подмял под себя даже сугубо личную, духовную жизнь человека. Создав множество Школ Гуро, он принялся управлять зарождением и распространением религий и верований. Давнишний анализ, проведенный Вэром Коревым сразу после инспекции новой меритской общины, приводит к однозначному выводу: там, где в почете выходцы этих школ, прогресс вообще замирает.

Может ли галактическая бюрократия наладить выгодное сотрудничество с иными расами разумных? Ответ известен любому школьнику: до сих пор человечество получило от них только новые игрушки. Ни научных теорий, ни оригинальных технических устройств — фактически ничего. В обиходе встречаются выражения типа «тхланские технологии», но на самом-то деле за ними стоят плоды человеческого труда, косвенно навеянные отдельными достижениями наших братьев по разуму. О взаимодействии в области культуры и искусства даже упоминать не стоит.

Что из всего этого следует? Да то, что центральные службы Галактического Содружества необходимо расформировать. А их руководителей в назидание сослать на далекие необжитые планеты. Общество Простоты как раз объединяет людей, придерживающихся подобных взглядов.

— Цель моего визита сюда следующая, — сказал Ингельрок, вновь наполняя кубок. — Общество Простоты предлагает Ремите союз и помощь.

— Что ж, давайте обсудим ваше предложение, — согласился Олмир. Подумал и добавил: — Хотя мне кажется, что помощь нужна не столько нам, сколько вам.

— Как бы то ни было, вместе мы станем много сильнее.

— Если разрушим Содружество — сомневаюсь.

— Я готов выслушать вашу контраргументацию.

— Вы крупными мазками изложили свое мировоззрение. Подвергнуть его сомнению можно только критическим обсуждением всех принимаемых исходных положений. Я не готов к такому разговору. Единственное, на что я могу решиться — это пройтись по верхам. Скажем так: нас разъединяет ледовитый океан, а я по верхушкам айсбергов побегу к вашему берегу. При этом подавляющая и наиболее интересная часть вопросов останется под водой, то есть окажется незатронутой.

— Я на все согласен. Докажите, что я не прав.

— «Доказать» — звучит слишком громко. Вообще говоря, чисто логическими методами доказать что-либо человечески важное невозможно. Даже в относительно простых математических теориях — в формализованной арифметике, например, — находятся выражения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть. По мере усложнения формальных конструкций доля строго выводимых утверждений стремительно падает. А жизнь неизмеримо богаче любой теории. В связи с этим злые языки заявляют, что вся человеческая наука сводится лишь к искусству убеждать, проповедовать взятые с потолка истины. Ничтожной долей безоговорочно доказываемых истин можно пренебречь.

— Интересное вступление, — прокомментировал Ингельрок. — Давненько не вел я подобные беседы с молодыми людьми.

— Но даже убеждать вас в чем-либо я не решусь, так как не смею рассчитывать, что вы со своими знаниями и жизненным опытом снизойдете до желания понять меня.

— Я постараюсь, — сказал простак, подыгрывая королю.

Канцлер закашлял изо всех сил. Божественное несовместимо с шутками вокруг себя.

— Я просто порассуждаю вслух. Начнем с научно-технического прогресса. Вы утверждаете, что развитие Содружества замедляется. Я не уверен в этом. Объединенными усилиями обкатывается множество технологий и устройств. Сейчас все общественно значимые механизмы на всех планетах одинаковы не потому, что кто-то навязывает их использование, а потому, что они самые удобные, производительные и надежные. Снизилось количество фундаментальных открытий? Их во все времена было нестерпимо мало. Да и почему успешность прогресса вы измеряете валом изобретений и новых научных теорий? По-моему, это чересчур упрощенный, вульгарно материалистический взгляд на сложное явление. Для пояснения я приведу несколько примеров.

Олмиру лучше думалось на ногах. Размышляя о чем-либо в одиночестве, он не мог усидеть на месте и наматывал вокруг рабочего стола многие километры. Да и во время званых обедов или важных заседаний ему постоянно приходилось одергивать себя, подавлять желание двигаться вместе с течением мысли. Но здесь обстановка неофициальная. И махнув рукой в сторону Ламарка с канцлером, чтобы те продолжали сидеть, Олмир поднялся и нервно заходил вокруг стола.

— В качестве примеров необъяснимых, сверхъестественных научных прорывов мне приходит на ум появление максвелловских уравнений электромагнитного поля. К ним же относится формулировка Ньютоном основных законов механики, уравнение Шредингера и научно-популярная заметка в журнал для любознательного юношества, из которой затем выросла специальная теория относительности. Простые формулы, предельно лаконичные утверждения, но они произвели своего рода революцию в науке. Да и спустя многие сотни лет ученые обдумывали их смысл и находили все новые и новые приложения.

— Я бы начал с постулатов Илина, позволивших освоить сверхсветовые скорости передвижения. А затем отметил бы некоторые теории Уренара, — вставил Ингельрок.

— Дело вкуса. Я не упомянул Илина, наверное, из ложной скромности — потому, что он мой прямой предок. Между прочим, правильнее говорить Ильин, а не Илин. Мериме, с ударением на последнем слоге, а не Меример. В истории любили искажать звучание старых слов и имен.

— Есть и более яркие примеры научной проницательности. В частности, ряд достижений в области информатики. Потом, ме…

Ингельрок умолк на полуслове. Не хочет затевать обсуждение достижений меритских магов, догадался Олмир. Правильно делает: Это тема особого, не между делом разговора.

— Этот список трудно исчерпать и потому надо вовремя остановиться, чтобы не затеряться в дебрях. Я хочу сказать немного о другом. Неожиданный всплеск на стержневом направлении науки — это, конечно, хорошо. Но не главное. Каковы наиболее фундаментальные достижения человечества? Их немного, можно пересчитать по пальцам. Это изобретение алфавита — так? Появление колеса, на идее которого в той или иной степени основываются все механические устройства. А также позиционная система записи цифр, позволившая разработать простые и удобные алгоритмы счета. Когда были сделаны эти открытия, кто их автор?

— Вряд ли когда-нибудь мы узнаем их имена. Да и названное тобой, скорее всего, есть плод коллективного творчества.

— Я тоже так думаю. Базисная идея этих изобретений чрезвычайно проста, не так ли? Но важность их стала очевидной только спустя многие-многие годы. Века, а то и тысячелетия. Может, сейчас в Содружестве именно такой период — скрытного накопления прорывного потенциала? Может, новое колесо уже изобретено, а мы просто не видим его?

— Все быть может. Тем более если вспомнить появление символической письменности Уренара в связке с его заявлением о том, что употребление алфавита в конечном итоге замедлило развитие человечества.

— Я рад, что вы не отвергаете мои рассуждения. Перехожу к примерам противоположного плана — свидетельствам очевидной, вопиющей близорукости людей. Скажем, оптические свойства стекла известны очень давно. В Древнем Мире была распространена лупа. В Средние Века слабые зрением люди пользовали очки. Одним словом, прошла не одна тысяча лет, прежде чем догадались разместить два оптических стекла друг за другом. Тут же были изобретены архиважные приспособления — микроскоп и телескоп. Что мешало сделать это две, три тысячи лет назад?

— Хороший пример, — сказал Ингельрок, согласно кивая.

— Подобных можно привести много. Я напомню еще один, более тонкий. Когда под занавес Средних Веков европейцы в очередной раз открыли на Земле западный материк, они решили, что аборигены не знакомы с понятием колеса. На самом деле колесо там было давно и повсеместно известно, использовалось в детских игрушках. Аборигены не преодолели самую малость: не обратили внимания на то, что у колеса есть ось. Поэтому тяжести перевозили не на тележках, а на волокушах. Цена ничтожного шажка в рассуждениях — огромная расточительность общественного труда.

Олмир подошел к столу, отпил глоток сока.

— Какой общий вывод следует из приведенных примеров? Отвлекаясь от частностей, следует признать: процесс познания и, в частности, научно-технический прогресс — гораздо более сложная вещь, чем кажется на первый и на второй взгляд, и для его описания недостаточно использовать простые показатели. Такие, как количество научных открытий и изобретений, комфортные условия и продолжительность жизни, экономический рост, снижение доли ручного труда и так далее. Вполне вероятно, что в наше время именно благодаря существованию центральных органов Содружества происходит бурное развитие человечества. Вы и многие другие это оспаривают. Почему? Я полагаю, что коренная причина этого лежит в недопонимании различия между субъектом и объектом.

— Ого! Интересный оборот.

— Я позволю себе небольшое отступление. Человеческий ум в результате первоначального деления всего сущего выделяет две качественно различные целостности — объекты и субъекты. Для описания первых достаточно, как правило, оперировать материальными, измеряемыми величинами, чем и занимается традиционная наука. Субъектность же характеризуется своей, сугубо индивидуальной историей и своим проектом будущего. Каждый человек, имея за плечами прожитую жизнь и определенный опыт принятия решений, осознает себя как нечто отделенное от прочего мира. Иными словами, формируется как субъект. Хотя бы в общих чертах планирует, что ему сделать сейчас, чем заняться завтра, через год и так далее. Это и есть его проект будущего. Никому в голову не придет для предсказания поведения какого-то человека использовать такие объективные показатели, как его рост, вес и прочее. Субъектность присуща и любому объединению людей — от семьи, первичной общины до государства и любой федерации, конфедерации или союза государств. Однако сплошь и рядом при описании интересов или целей того или иного политического образования принимается во внимание его территория, состояние экономики, состав населения и так далее. На мой взгляд, это грубая методологическая ошибка. Нельзя пренебрегать тем, что любой субъект обладает самосознанием и способностью волеизъявления.

Вот он, решающий аргумент в заочном споре с Шамоном и Родом! Трудно оспаривать их утверждения о предопределенности в навязываемой ими механистической модели мира. Но стоит только правильно оглянуться вокруг — и ограниченность их и убожество становятся очевидными, улыбнулся про себя Олмир. Тысячу раз прав Лоркас, призывая верить в свое могущество достичь любой поставленной цели, никогда не опускать руки. Каждый обладает правом выбора, каждый может строить свою судьбу по своему разумению.

С трудом вернувшись к нити разговора, Олмир сказал:

— Каждый субъект по-своему уникален, и потому уничтожение его сравнимо с убийством живого существа.

— Комара, например.

— Нет, комар — это слишком просто. С каждым политическим образованием связывают свои чаяния множество людей. Для них для всех любая революция, любые коренные реформы и преобразования — катастрофическая встряска, утрата привычного уклада жизни, среды обитания. Кроме того, революция означает уничтожение старого. Следовательно, люди, делающие ее, большие специалисты по разрушению. Захватив власть, они невольно продолжают делать то, что хорошо умеют — разрушать. В общем, несут одно несчастье.

— В моем представлении счастье — это прежде всего испытание чувства любви, — сказал Ингельрок. — Если говорить коротко, то счастье — это любовь. А любовь — это счастье.

Олмир, из-за возраста не задумывающийся на эту тему, промолчал. Оглянувшись, он заметил, что канцлер не сидит, а старательно изображает сидение. Зад его дрожит от напряжения в нескольких сантиметрах от поверхности кресла. Да и Ламарк явно чувствует себя неудобно, примостившись на самом краешке. Не положено по этикету сидеть в присутствии стоящей августейшей особы — и все тут! Ничего не могут поделать с собой даже ближайшие его сподвижники, ежедневно общающиеся с королем многие часы. А что будет, когда укоренится привычка видеть в нем живое божество? Вздохнув, Олмир сел на свое место напротив Ингельрока.

— Давайте поговорим не о счастье, а о роли государства, — сказал он. — Здесь множество точек зрения. Одни под государством понимают машину, учреждение, другие — добровольное объединение граждан, третьи — и то, и другое, и десятое. Одни всеми силами отгораживаются от вмешательства государства в свою жизнь, другие с радостью отдаются под его волю и так далее. Вы, вероятно, привыкли к большой личной свободе. В то же время на Озе, например, государственные чиновники предписывают гражданам почти что каждый шаг. У нас, на Ремите, как мне кажется, установлено идеальное соотношение между личной свободой гражданина и полномочиями властей. Но это мое, личное мнение, и я не хочу его никому навязывать. Чтобы не утонуть в обсуждении многообразия существующих укладов жизни, я ограничусь поверхностными вопросами. Скажем, если некто решил покончить жизнь самоубийством — надо ли препятствовать ему?

— Надо. Так требует общечеловеческая мораль.

— А если кто-то задумал совершить какой-нибудь антиобщественный поступок, например — террористический акт?

— Тем более его надо вовремя остановить. Возможно, он попал в плен сиюминутных чувств. Одумавшись, успокоившись, испытает чувство стыда и вновь станет законопослушным гражданином. Да и ни в чем не повинных людей надо защитить.

— Короче говоря, вы согласны с тем, что в той или иной мере государство ответственно за каждого своего гражданина. В трудные моменты жизни обязано прийти на помощь. Так?

— Пожалуй, я соглашусь, — сказал Ингельрок, лениво потягиваясь.

— Прекрасно! Очевидно, что государство должно как-нибудь образумить своего гражданина даже в том случае, если он покушается на ее само. Так?

— Наверное. Но все хорошо в меру.

— Мера нужна. Не будем обсуждать, какой она должна быть. Зададимся вопросом: чем определяется отношение человека к государству? В общем случае — неким соглашением, историей его жизни. В самом простом случае — наличием определенного документа. Скажем, паспорта. И где бы ни находился человек, сколько бы времени ни провел вдали от отчего дома, ответственность за все его поступки в какой-то степени ложится на государство, гражданином которого он является. Так?

— Я устал поддакивать. Мне кажется, мы зря теряем время.

— Извините, перейду к сути. Цивилизация — нечто большее, чем государство. Где бы ни жил человек, как бы ни переделывал себя методами генной инженерии, он был и будет человеком. Не по паспорту, не потому, что это кому-то хочется или не хочется, а по структуре мышления. Я объясню, что имею в виду.

Олмир непроизвольно дернулся, чтобы встать и походить, но одернул себя. Не стоит лишний раз терзать верноподданнические чувства Краева и Ламарка. Лучше потерпеть.

— Очевидная истина, что человек — продукт общества. Малый ребенок, совмещая показания различных органов чувств, создает мысленные представления об окружающих его целостностях. Иными словами, выделяет определенные предметы как некие объекты реальности. Запоминает, что, скажем, «стол» так смотрится, так осязается, так используется и так далее. Постепенно, усложняя психическое отражение мира, он под влиянием речевой среды добирается до абстрактных понятий. Таким образом, под неусыпным контролем воспитателей и учителей, осуществляется процесс освоения новым человеком используемой в обществе системы мышления. Рано или поздно под понятием, например, «дом» каждый начинает подразумевать строение определенного целевого предназначения. А называя домом родной край, свою комнату, постель с уложенным «шалашиком» одеялом, понимает, что это не более чем метафора.

Бросив быстрый взгляд на Ингельрока, Олмир почувствовал, что старому флибустьеру известно все, что было сказано. И слушал он не из вежливости, а из интереса увидеть, как неудобоваримые истины прозвучат из уст совсем молодого человека, мальчика. Ладно, пусть забавляется.

— Наша структура мышления сложилась давно, задолго до зарождения цивилизации. И каковы бы ни были условия существования, на каком бы конкретном языке ребенок ни говорил, он начинает оперировать одними и теми же абстрактными понятиями. Процесс освоения и корректировки их понимания сродни передаче наследственной информации молекулами ДНК. Кто-то возразит, что по-иному мыслить нельзя. Но в древнейшие времена мышление некоторых живших обособленно племен было совершенно иным. До тех пор, пока они не растворились в общем цивилизационном котле. В наше время, с налаживанием контактов с иными цивилизациями, мы убедились, что другие разумные мыслят не так, как мы. Нам чужды представления снуссов о причинно-следственных связях в природе. Мы не можем разобраться в жизненных установках тхланков. И так далее.

Олмир взял лежащую перед ним ученическую папку, повертел ее, протянул Ингельроку.

— Это мой школьный реферат на тему, насколько адекватно человеческое мышление окружающему миру. Наш учитель, Лоркас, заставлял нас делать много подобных работ, приучая к самостоятельности рассуждений. Почитайте на досуге. Дикий Маг рассказывал, что вы интересуетесь этими вопросами. Я буду рад получить на свой ученический опус отзыв специалиста.

— Хорошо. Обязательно прочту и сообщу свое мнение. Ну и правильно ли мы мыслим?

— Трудно сказать, — улыбнулся Олмир. — По косвенным данным, правильнее, чем снуссы или тхланки. Но чисто логически это нельзя ни доказать, ни опровергнуть. И не важно, насколько правильнее. Здесь либо все, либо ничего. К сожалению, обнаруживаются отдельные… скажем, неточности наших абстракций. Например, в понятии бесконечности, в критериях различения «хорошо» и «плохо»… Месенн на днях заявил, что люди неправильно трактуют симметрию…

Замолчал. Внутренне он был почти убежден, что человечество находится на неверном пути. Все сложнее придумывать объяснения многим экспериментальным фактам и наблюдениям. Все запутаннее и непонятнее новые научные теории. Все больше устройств, не имеющих права на существование в построенной наукой картине мира, доставляют из своих рукотворных вселенных меритские маги. Если не предпринять экстренных мер, человечество со временем утонет в надуманных эфемерностях и утратит способность познавать. При этом все его останется при нем. Изощренные физические приборы. Отточенная математика. Проверенная тысячелетней практикой методология научных исследований. Но все это будет задействовано вхолостую, ибо самый главный инструментарий — мышление — будет блуждать среди ложных понятий.

Цивилизация снуссов старше земной где-то на два десятка миллионов лет. Она вышла на свой познавательный горизонт и сейчас явно отстает от человеческой. Если верна та, рассказанная Кокрошей гипотеза о существовании Разума, возникшего вокруг первых звезд Вселенной, то он также давно в тупике. Месенн описал вроде бы безграничную перспективу развития человеческой цивилизации. А на самом деле — на несколько миллионов лет. Вряд ли на больше. Что будет дальше? Как найти выход из создавшегося положения, и есть ли он, этот выход?

Олмир поежился от холода быстро проносящихся мыслей. Рано посвящать в них Ингельрока. Сперва надо обдумать самому, поговорить с Месенном, с Ваном, Зоей, Георгием. Но решать, что и как делать, все равно когда-то придется ему — он король, значит вся ответственность на нем.

— Что-то мы чересчур расфилософствовались. А Лоркас любил повторять, что философия не наука, а спекуляция оной, — сказал он. — Давайте вернемся к теме разговора. Какой практический вывод следует из понимания единства человечества? В первую очередь — одобрение требования Галактического Совета о том, чтобы все контакты с иными разумными осуществлялись через центральные органы Содружества. Иначе нельзя: если, например, какая-нибудь человеческая община на удаленнейшей планете, граждане которой стали больше похожи, скажем, на гиппопотама, а не на гуманоида, случайно начнет войну с иными разумными, то автоматически подставит все человечество. Это не дело. Второй вывод — коли мы едины, то и общаться естественно сразу со всеми собратьями по мышлению. А не только с теми, кто вошел с нами в какой-нибудь временный союз. Иными словами, Содружество надо сохранять и укреплять. Если же что-то не нравится — пожалуйста, оговаривай это в особом договоре. Убеждай. Доказывай свою правоту.

— Как я понял, Ремита отказывается от союза с нами? — в упор спросил Ингельрок.

Итак, настал самый неприятный момент разговора. Несмотря на взаимные симпатии, приходится говорить «нет».

Каждый обладает возможностью выбора и в большом, и в малом, в который раз повторил для себя Олмир. Он мог по-всякому поступить с Аполлоном, но принял политически обоснованное решение. Он мог согласиться с предложением Шамона, но отверг его. Сейчас вот он мог бы протянуть руку дружбы Ингельроку, но не сделает этого. В каждом случае — и сейчас, и ранее — он был волен поступить так, как подсказывал ему разум. Он свободен.

Другое дело, что после совершения выбора необходимо, как правило, проявить недюжинный интеллект и нечеловеческую настойчивость, чтобы добиться реализации принятого решения. Как альпинист, задумавший восхождение на вершину, должен продумать маршрут, экипировку и подготовиться к тяготам пути. В политике же любой шаг тянет за собой гораздо большее количество последствий и требует великого множества сопутствующих действий. Олмир надеялся, что ему удалось предусмотреть все детали и нюансы.

— Мы не можем войти с вами в союз, направленный против центральных органов Содружества, по мировоззренческим соображениям. Я вкратце изложил их.

Ламарк вытер воображаемый пот со лба. Неужели начальник Службы безопасности до последнего момента не был уверен, какое решение примет король? Его переживания, впрочем, можно понять: для него этот вопрос крайне важен, и если б Олмир сказал «да», то у Ламарка возникли бы сложные проблемы с выстраиванием рабочих отношений с Комитетом Защиты Человечества.

— А вот насчет помощи… вы можете оказать нам любезность.

— Я слушаю. Все равно вы наши невольные союзники. Обществу Простоты выгодно, чтобы Ремита была сильна.

— У нас периодически возникают проблемы с управлением общественным мнением, в пропаганде и разъяснении проводимой политики. Нам нужен хороший психоаналитик, — Олмир помолчал, вспомнил признание канцлера о том, что королевские аналитики даже не поняли намерений Анн-Мари Ло, и добавил: — Так как мы отказались от сотрудничества не только с вами, но и с Комитетом Защиты Человечества, то нам нужен очень хороший психоаналитик. Лучший в Содружестве.

Ингельрок задумался.

— У нас есть выпускники Школ Гуро, но мы не можем опереться на них, — посетовал Олмир, вспоминая графа Леверье. — Я полагаю, причины вам понятны.

— Да, я понимаю твои опасения. Есть у меня кандидатура. Супер. Человек, на глазах и под руководством которого зародилась вся современная психоаналитика. Сам Уренар называет его своим учителем. Я имею в виду Шоанара.

— Шоанар? — с сомнением в голосе произнес Олмир. — Я не слышал про него.

— Неужели? — улыбнулся Ингельрок. — Кот мог называть его Шаром. Думаю, что Шоанар согласится пожить у вас. Учти, однако, что первым делом он начнет возводить себе дом.

— Пожалуйста, на Ремите пока всем хватает места. А про Шара я действительно слышал много лестных слов…

Ингельрок, обильно прихлебывая из кубка, с готовностью пустился в воспоминания. Разговор продолжался еще около получаса. Потом Олмир, спохватившись, встал и попрощался. Сроки отлета звездолета Ингельрока должен был согласовать Ламарк. А заодно поинтересоваться, что полезного для Общества Простоты может сделать Ремита без ущерба для себя.

Канцлер, провожая молодого короля до дворца, с облегчением сказал:

— Ну, еще одна проблема свалилась с плеч. Пожалуй, жизнь вступает в обыденное русло. Можно приступить к разгребанию накопившейся мелочевки, малость передохнуть. Вы, Ваше Величество, сможете выспаться.

— Да вы что!? — удивился Олмир. — Наконец-то можно приступить к самому главному! У нас в запасе всего несколько дней, а то и часов, пока Коронный Совет полностью под нашим контролем. Грех не воспользоваться этим обстоятельством. Так что берите Леона Октябрьского и Жана Мерсье — и ко мне в кабинет. Мы немедленно начнем подготовку заседания Совета.

Жизнь продолжается

Телевизионное выступление Варвары Мирковой всколыхнуло всю Ремиту.

Начала она с самого для нее простого — чтения закрытой книги, лежащей в соседнем помещении. Потом точно назвала предметы, находящиеся в аконе — сейфе абсолютной защиты. Считалось, что акон нельзя просветить ни одним излучением, не разрушив его. Один активный, но недоверчивый телезритель позвонил и попросил сказать, что он держит в руке. Варвара сходу ответила: кусок торта «наполеон». Тут же другие зрители потребовали доказательств, так ли это, и нет ли сговора. Стали сами задавать подобные вопросы. Третьи, не верующие ни в бога, ни в черта, заговорили о массовом мошенничестве. Ведущий с большим трудом восстановил порядок. Разъяснил, что для исключения сомнений в отсутствии обмана вопросы Варваре должны задаваться только из студии, и объявил следующий номер.

Варвара принялась отгадывать, какая будет вытащена карта из полной колоды. Затем назвала выигрышные лотерейные номера. Апофеозом номера стало отгадывание порядка выпадения десяти шаров из сотни. Когда ведущий объявил номер последнего шара, показавшегося на выходе из лохотрона, аудитория уже поверила, что видит настоящие чудеса, и раздались шумные рукоплескания. Это было начало. А дальше бурные овации практически не умолкали.

Третьим номером программы было определение причины отказа различных интеллектуальных механизмов и, при возможности, устранение поломки. Используемые человеком электронные устройства стали чрезвычайно миниатюрными. Всякая пайка и винтовые держатели, естественно, канули в Лету много веков назад. Для того, чтобы найти, какой именно узел вышел из строя, применялись специальные испытательные стенды, а замена одной негодной детальки — многие из них человеческий глаз вообще не видел — требовала установки целой платы. Поэтому большинство технических устройств вообще не ремонтировалось — слишком дорогое удовольствие, нерациональная трата драгоценного рабочего времени. Проще отправить в утиль весь агрегат и взять новый. Таковы горькие плоды технического прогресса: чем изощреннее машина, тем труднее ее отремонтировать.

За Варварой пристально наблюдала представительная комиссия Академии наук. Помимо ремитцев, с правом совещательного голоса в нее был включен профессор федерального Института психодинамики с двумя ассистентами. Комиссии была поставлена одна задача — обеспечить чистоту эксперимента. То есть добиться того, чтобы Варвара не подсматривала и не имела бы даже возможности о чем-либо поговорить с людьми, участвующими в шоу.

Приглашенный профессор читал курс лекций в Мифопольском университете. На Ремите он оказался в результате так называемого обмена преподавателями высших учебных заведений, довольно широко практиковавшемуся в Содружестве. Полноправным комиссионером его не назначили потому, что ремитцы особо не верили в честность и добропорядочность залетных варягов. Пусть, ежели он крупный специалист, проконтролирует, что правильно или неправильно, и выскажет свое мнение. Но полностью полагаться на него нельзя, нельзя позволять принимать какие-либо решения. Он же чужак — какой с него спрос, кто знает, что у него на уме?

Варвара блестяще справилась с трудным заданием. Из доставленного в студию сонмища неисправной техники комиссия наугад выбрала персональный компьютер и «гномика» — бытового робота, предназначенного для уборки помещений. В компьютере она не только мгновенно нашла неисправность, но и устранила ее. С роботом было сложнее: у него перегорел мощный резистор одного из шейных сервомоторов, Варвара хотела сама восстановить его, но боялась отката сложного виерного посыла. В конце концов, она назвала причину поломки и заявила, что могла бы отремонтировать и робота, но Олмир запретил ей чересчур напрягаться.

Сразу же техники откатили компьютер и робота в соседний зал, забитый диагностической аппаратурой, и стали определять, права ли Варвара. А чтобы не возникало паузы, комиссионеры принялись обсуждать, чисто ли были продемонстрированы ею паранормальные способности.

Простые математические выкладки убедительнее слов показали, что ни о какой случайности в отгадывании не могло быть и речи: события, вероятность которых с практической точки зрения равна нулю, не могут происходить раз за разом. Эффект дальновидения даже не обсуждался после заверения одного из комиссионеров, что книга была выбрана наугад, до этого Варвара ее и в глаза не видела, а перегородка между помещениями не имеет отверстий.

Приглашенный профессор пространно рассказывал о характерных пиках каких-то там электромагнитных полей, наличие которых, согласно результатам многолетних исследований его института, свидетельствуют о проявлении тех и тех психодинамических механизмов. В заключение своей глубокоученой речи заверил, что Варвара обладает выдающимися нуситскими способностями и приглашается на Ценотри для участия в важных научных исследованиях. Люди с подобными талантами вносятся в особый регистр Галактического Совета, и он, штатный сотрудник федерального Института психодинамики, обязан немедленно сообщить об уникуме центральным органам Содружества.

Варвара заявила, что профессор может, конечно, сообщать куда угодно все, что ему заблагорассудится, но быть подопытной мышкой она категорически отказывается. У нее есть более важные дела. Она должна стать герцогиней. К тому ж не только она, но и многие другие обладают такими же, если не большими, способностями. Все ремитцы очень талантливые люди.

Эта тема показалась интересной и благодарной, и обсуждение ее заняло довольно продолжительное время. Умелое руководство ведущего не позволило прозвучать слову «Предназначение», но всем стала понятной причина необыкновенных способностей Варвары. Множество людей гадало: неужели раскрылись возможности людей с высоким Совершенством? Неужели наступил Золотой век, предсказанный Ортовером?

В студии появились члены комиссии, отсутствующие при общем обсуждении, и зачитали акт технической экспертизы. Из него следовало, что технические неисправности были выявлены с абсолютной точностью. Варвара скромно сказала:

— В психодинамике мы, ученики королевского лицея, делаем только первые шаги. Преподаватели запрещают нам перенапрягаться, беспокоясь за наше здоровье. Но через год или два…

Она сделала многозначительную паузу и покосилась на ведущего.

— Я должен раскрыть вам маленький секрет, — подхватил тот эстафету. Его «секрет», конечно, был известен всем собравшимся в студии. — У нас подготовлено еще одно испытание для нашей молодой леди. Только что мы убедились, что она прекрасно управляется с техникой. Но сможет ли она оказать помощь человеку? Сможет ли она правильно поставить диагноз и вылечить больного?

— Я все смогу, — заверила Варвара, — давайте ваших немощных.

— Недалеко отсюда ждут десять человек, страдающих различными заболеваниями. Диагнозы их известны, но, конечно, только их лечащим врачам. Некоторым из них сегодня-завтра предстоит операция. Сейчас члены комиссии по своему усмотрению отберут двух человек и позовут в студию. Естественно, мы ничего не будем у них спрашивать. Итак, встречайте…

В студию ввели женщину средних лет и довольно пожилого мужчину. С воодушевлением Варвара ринулась в бой. У женщины оказались, по ее мнению, камни в желчном пузыре. Медицина справлялась с этим играючи: неделя медикаментозного лечения, и она была бы полностью здорова. У мужчины диагноз был посерьезнее — пролапс митрального клапана. Он готовился к микрохирургической операции: в таких случаях в кровоток вводились маленькие роботы; они добирались до больного места и делали там все, что требовалось.

Варвара громко сообщила, чем по ее мнению болеют стоящие перед ней люди, и заверила, что камни она раздробила, а клапанную перепонку сделала немного тверже. Кроме того, у мужчины она сняла холестериновые бляшки со стенок сосудов головы.

Врачи, в тревоге не спускающие глаз со своих подопечных, бросились к ним выяснять состояние здоровья. Первым делом убедились, что с ними все в порядке. А потом, используя полевые диагностические приборы, подтвердили: лечение Варвары дало положительные плоды.

Раздались дружные аплодисменты. Собравшиеся в студии, забыв где находятся, заговорили все вдруг. Заезжий профессор завел бесконечную непонятную речь о чаяниях Содружества в области психодинамики. Ведущий, отчаявшись навести порядок, подвел итог:

— Итак, уважаемые зрители, вы убедились в необыкновенных способностях, которые вызрели в нас, ремитцах. Отмахнуться от увиденного невозможно. Возникает множество вопросов. Я не буду их перечислять. Я задам только один, главный: а что дальше?

То, что нельзя сказать сразу всем, можно обсудить с виртуальными знакомыми. Компьютерная сеть планеты вспухла от многочисленных дебатов. И очень скоро в ней как само собой разумеющиеся появились высказывания, ранее невозможные, называемые кощунственными и потому вымарываемые внутренней цензурой. О том, что Предназначение достигнуто, что наступила пора общественного переустройства, что Служители сыграли свою роль и должны исчезнуть как класс.

Следовало торопиться с подготавливаемым заседанием Коронного Совета. Королевская администрация работала в круглосуточном режиме.

Наконец, Коронный Совет был собран.

Войдя в зал заседаний последним, Олмир коротко поздоровался и предложил садиться. Хмуро наблюдал, как заполняются места.

За одним исключением — вместо Ионы Фара от Коллегии Служителей был Жан Мерсье — за круглый стол сели те же, что были на предыдущем заседании: Георгий Цезийский, Зоя Луонская, Юлианна Кунтуэская, Аполлон Шойский, Адольф Бюлов, Леопольд Мирков, министр экономики, Главный врач планеты и Председатель профсоюза творческих работников. Вторые ряды зато заметно изменились. Вместо Антона Благова за Зоиной спиной благоговейно замер барон Акумов. Ясно дело: свято место пусто не бывает, как говаривал Кокроша.

Загорелся сигнал, оповещающий о начале прямой телетрансляции, и Олмир сказал:

— Разрешите открыть наше заседание. На повестке дня один, но чрезвычайно важный вопрос — план проведения общественных реформ, вызванных ликвидацией Дома Дракона и созданием Дома Оленя. В прошлый раз, как вы помните, мы не смогли принять решение по этому вопросу.

Помолчал, улыбнулся и продолжил:

— Но вначале позвольте проинформировать вас о некоторых кадровых изменениях. Во-первых, за прошедшее время титул герцога Шойского перешел Аполлону Четвертому, о чем секретариат Совета был своевременно оповещен. Согласно действующим правилам, мы подтверждаем полномочия нового герцога.

Аполлон встал и раскланялся перед огромной невидимой аудиторией. Только с этого момента, после того, как он был представлен всему народу, считалось, что он полностью взял на себя права и обязанности главы Большого Дома. Его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, приятно, что он стал полноправным герцогом. С другой стороны, связанный по рукам и ногам клятвенным словом, он готовился тупо одобрить задуманное королевским Домом и потому ощущал себя не в своей тарелке. Битых два часа перед заседанием Олмир вместе с канцлером и Жаном Мерсье выбивали из него обещание говорить сегодня только «да».

Подождав, пока Аполлон усядется, Олмир сказал:

— Во-вторых, все члены Коронного Совета в рабочем порядке одобрили выдвинутую мной кандидатуру на занятие вакантной должности начальника Службы безопасности королевства. Им стал граф Степан Аркадьевич Ламарк. Фактически он исполняет эти обязанности после трагической гибели барона Рагозы, всем хорошо знаком и в специальном представлении, я думаю, не нуждается.

Ламарк поднялся и тоже раскланялся.

— Итак, переходим к обсуждению повестки дня. В предыдущий раз мы убедились, что расформирование какого-либо герцогства — очень сложный и болезненный вопрос. Многие люди против подобных новшеств. Их можно и нужно понять. Власть обязана сохранить привычную среду обитания тем гражданам, которые не желают перемен. Что делать? Выход есть: искать компромисс. Вопрос — какой? Очевидно, что устраивающее всех решение может быть найдено только в результате глубокого анализа всех назревших проблем. А то, что коренные перемены необходимы, становится понятным каждому, кто хотя бы мельком заглянет в Информаторий, почитает материалы спонтанно возникших дискуссий.

Олмир замолчал, давая время слушателям как следует вдуматься в его слова.

— Королевская администрация нашла выход. Мы предлагаем принять пакет взаимосвязанных решений. Почему пакет? Потому, что каждое из намечаемых новшеств в отдельности охватывает свою, узкую область, и в отрыве от прочих несостоятельно, противоречит интересам определенных групп граждан. Только полная их совокупность способна удовлетворить пожелания всех слоев населения, всех граждан. Текст наших предложений только что вручен каждому здесь присутствующему. К сожалению, мы не смогли сделать это раньше, не смогли опереться на интеллектуальные возможности всех членов Совета. Тем не менее, я настаиваю на рассмотрении этих предложений.

Собравшиеся не выразили никаких эмоций. Хорошо все-таки поработал канцлер!

— Предлагается следующий порядок дальнейшего обсуждения: я озвучиваю очередной пункт плана; граф Краев, при необходимости, дает соответствующую юридическую справку и зачитывает обязательные мероприятия; члены Совета обсуждают и дополняют услышанное, и так далее. Голосование осуществляется только по совокупности, только для всего пакета предложений. Все согласны с таким порядком работы?

Общее молчание прервал Георгий, сказав:

— Начинайте, Ваше Величество. Мы Вас внимательно слушаем.

— Итак, первое. Луонское герцогство расформировывается.

Откуда-то донесся тяжкий вздох разочарования.

— Да, Луонское герцогство расформировывается, — повысил голос Олмир. — Но тем гражданам, которым неприятно это слышать, я прошу запастись терпением. Жизнь на этом не кончается, и перед ними раскрываются новые горизонты. Какие — я скажу далее. Прошу также учесть, что Дом Дракона исчезнет не завтра. Соответствующие преобразования предполагается растянуть примерно на три года. Почему именно три? Да потому, что по действующему законодательству заключать браки можно не ранее исполнения шестнадцати лет. То есть замужество Зои Луонской может состояться не раньше, чем через три года. Она снимет с себя герцогский титул только после получения королевского сана. Опорные моменты плана расформирования ее герцогства, входящие в общий пакет наших предложений, зачитает королевский канцлер.

Борис Краев, удобно и надолго расположившийся за трибуной, проникновенно приступил к чтению бумаг, очаровывая аудиторию своим ораторским талантом.

— У кого какие вопросы? — спросил Олмир, когда канцлер закончил.

— Да вроде бы все необходимое охвачено, — ответил за всех министр экономики. — Продолжайте, Ваше Величество.

— Второе. Начинается создание нового герцогства — Лусонского. Предполагаемый глава нового Большого Дома, Дома Оленя, — Варвара Леопольдовна Миркова. В особом представлении, я полагаю, она также не нуждается, учитывая ее недавнее телевизионное выступление.

Варвара встала и завертелась во все стороны, показываясь невидимым зрителям. Затем с победным видом села.

— Не желая вторгаться в сферу компетенции главы нового Большого Дома, мы ожидаем, что план становления Лусонского герцогства будет разработан самой Варварой Леопольдовной и в части, требующей утверждения Коронным Советом, будет представлен нам позже, по мере готовности. На первых порах герцогиня Луонская уступает ей свой родовой дворец — Сфинкс. Кроме того, Варвара Миркова назначается градоначальником Конды, нынешней столицы Луонского герцогства.

Олмир сделал паузу, почувствовав спиной дуновения воздуха. Это Варвара, сидевшая сзади него, лихорадочно завертелась на месте. Вчера поздним вечером с ней был трудный разговор. Она почти согласилась с тем, что создавать королевство в королевстве ей не позволят, и выговаривала несколько «непременных» условий. А сейчас переживала, выполнит ли король хотя бы одно из них. Дав в воспитательных целях ей время понервничать, Олмир сказал:

— В Конду переводятся все административные и хозяйственные службы Академии наук. Высвобождаемые в Мифополе здания и площади передаются Институту генетики и расширяющимся естественнонаучным факультетам университета — математическому и физико-техническому. Часть зданий займет министерство здравоохранения. Эти перемещения будут детально расписаны соответствующим королевским указом, по основным положениям которого я бы хотел получить одобрение Коронного Совета. Канцлер зачитает их.

Пока Краев занимает внимание собравшихся, можно перевести дыхание, собраться с мыслями. Вот-вот начнется самое главное.

— Третье. Образовываются две общественные организации нового для Ремиты типа. Два ордена — рыцарский, который предлагается назвать Орденом Дракона, и духовный. Цель создания Ордена Дракона определяется двумя важными обстоятельствами. Во-первых, необходимостью развития славных традиций Луонского герцогства, о коих мы были уведомлены на предыдущем заседании Совета. Те граждане, которым дороги лучшие идеалы луонского дворянства, могут пестовать их в формируемом ордене.

Селена бросает тревожные взгляды на отца, заметил Олмир. Адольф Бюлов, Предводитель Дворянского собрания, не вполне оправился от тяжких ранений. Сейчас должно прозвучать кое-что неприятное для него, и Селена беспокоится, как он прореагирует.

Адольф Бюлов, конечно, поставлен в известность обо всем, что намечено обговорить на Совете. Георгий Цезийский вместе с Леоном Октябрьским полночи проговорили с ним. Но одно дело — задушевная беседа в домашней обстановке, совсем другое — всенародное заявление короля.

Но отступать некуда, и Олмир бросился, как в омут:

— Во-вторых, пора навести порядок с представительством дворян в органах власти. По статистике, в деятельности собраний различного уровня активное участие принимают от силы процентов пять дворян, не больше. Остальные девяносто пять с хвостиком процентов озабочены чем угодно, но только не проблемами своего сословия. Следовательно, в нынешнем своем состоянии Дворянское собрание практически никого не представляет. Коронный Совет должен призвать дворянских активистов также вступить в Орден Дракона. До учредительного съезда Ордена и принятия устава временным его главой назначается теперешний Предводитель Дворянского собрания. Разработка учредительных документов, по нашему мнению, должна осуществляться силами общественности. И, конечно, утверждаться Коронным Советом. Это также входит в общий пакет предложений.

Адольф Бюлов, опустив голову, смертельно побледнел, но промолчал.

— О создании духовного Ордена. Название ему мы пока не подобрали. Формирование его вызвано главным образом необходимостью уточнения общественных функций Служителей. Помимо главной своей задачи — служить примером выполнения общественного долга, в настоящее время они и врачи-психологи, и воспитатели, и ученые-генетики, и цензоры, и законоведы — всего не перечислишь. Обилие и разнообразие видов деятельности, с одной стороны, необоснованно завышает статус их сословия в обществе, а с другой стороны — мешает им эффективно выполнять взятые на себя обязанности. Например, они упустили настроение многих граждан в вопросе ликвидации Луонского герцогства. Да что там говорить: одно то, что они почти год не могут определиться с главой своей Коллегии, свидетельствует о их глубоком кризисе.

Олмир замолчал, осматривая замерший в напряжении зал. Жана Мерсье, вероятно, его свита завалила ультимативными требованиями заявить протест, прервать короля. Следует поспешать.

— Мы предлагаем Служителям учредить особый духовный орден, предусмотрев за ним функции цензорского надзора над информационной сферой планеты и общественного контроля за соблюдением Конституции. Я полагаю излишними объяснения, почему в современных условиях Коллегия Служителей должна лишиться права направлять общественное сознание.

В зале повисла зловещая тишина. Каждый читал за словами Олмира: «потому, что Предназначение достигнуто, это убедительно продемонстрировано телевизионным выступлением Варвары Мирковой», но никто не хотел произносить это вслух. Срабатывала многолетняя привычка повиновения Служителям, придания даже обыденным их словам особой сакральности. Решение короля многим казалось скоропалительным. Нельзя в одночасье распускать целое сословие.

— В связи с упомянутым, Институт генетики передается в ведение Академии наук. В ней же на базе существующих отрядов Служителей организуются две новые секции — психологии и педагогики. Генеалогическая служба и отряд Хранителей Крови объединяются в одну структуру и передаются королевской администрации, при которой создается также центр изучения общественного мнения. Главы этих двух новых ведомств подлежат утверждению Коронным Советом по представлению короля. Граф Краев зачитает их основные задачи.

Канцлер, театрально вздохнув, стал громко зачитывать бумаги, обильно жестикулируя. Помимо всего прочего, перед ним стояла сложная задача: замаскировать, что отныне указания дворянам по выбору супруга утрачивают обязательный характер, становятся чисто рекомендательными. Жан Мерсье советовал в этом, самом опасном месте заседания Совета переключить внимание слушателей на второстепенные детали.

— Вопросы есть?

— Только один, — поспешил министр экономики. Он заранее согласовал свой вопрос с Жаном Мерсье. — Одна из функций королевского центра изучения общественного мнения — психоаналитика. Но все специалисты этого профиля у нас — это Служители…

— Я понял, что Вы хотели спросить, — перебил его Олмир. — Естественно, в кадровом вопросе мы будем опираться на профессионалов. И не важно, кто они по общественному статусу и к какой общественно-политической организации относятся. Если все психоаналитики — Служители, значит, новое ведомство будет состоять только из Служителей.

Среди сопровождающих Жана Мерсье возникло новое оживление. Сказанное королем требовало глубокого обдумывания.

Психоаналитика — не столько анализ, сколько искусство скрытого навязывания своей воли, невидимого управления и отдельным человеком, и обществом в целом. Если Служители по-прежнему будут заниматься этим делом и подчиняться орденской дисциплине, то по существу в королевстве ничего не меняется. Действительная власть и влияние не у того, кто на виду, а у того, кто направляет множество неприметных чиновников-винтиков государственной машины. Сейчас неподходящий момент входить в конфронтацию с Олмиром — может, стоит отдать ему видимость победы?

Но не все так просто. Устава духовного ордена нет, и королевская администрация может настоять, чтобы его члены в профессиональной сфере подчинялись только светским властям. Далее, сегодня все психоаналитики из Служителей, но завтра могут появиться новые специалисты, не состоящие в ордене… Как поступить? Мнения разделились.

Именно это и было нужно! Если сопровождающие Жана Мерсье не могут придти к однозначному решению, то он имеет право голосовать по своему усмотрению. Маленький, но существенный нюансик, из которого произрастут серьезные последствия.

Как сложно, оказывается, грамотно планировать любые, даже давно назревшие общественные изменения! Столько факторов необходимо учесть, столько моментов продумать! Когда-то заявляли, что любая кухарка может стать успешным политическим деятелем. Глубочайшее заблуждение! Да и недостаточно додуматься до мудрого и правильного решения. Его еще надо «протолкнуть», то есть мобилизовать сторонников, убедить сомневающихся и несогласных, проконтролировать исполнение. А для этого надо уметь ловить благоприятный момент, обольщать, льстить, хитрить, балансировать интересами, угрожать, подкупать…

Бессистемно начитавшись в последние дни разнообразной литературы по психоанализу, Олмир интуитивно чувствовал, что ухищрения и уловки, пущенные сейчас в ход, мгновенно вычисляются истинным знатоком, вызывая улыбку умиления жалкой непосредственностью. Все равно что хитрость ребенка перед взрослым. Но делать нечего, пусть хоть что-то будет. Служители со своим специальным образованием и богатым практическим опытом недалеко ушли. Примерно как выпускники средней школы. Анн-Мари Ло продемонстрировала, наверное, приложение высшей математики, чем поставила в тупик всех доморощенных профессионалов. Но вот когда у него появится настоящий Мастер, обещанный Ингельроком, — тогда повоюем по-настоящему.

— Как я понимаю, всем все понятно, — сказал он, подторапливая ход обсуждения. — Переходим к последнему, четвертому пункту предлагаемого пакета предложений — к реформированию самого Коронного Совета. Звучит настораживающе, но логически вытекает из изложенного выше. Изменения в составе Совета предлагаются следующими: место Предводителя Дворянского собрания занимает командор Ордена Дракона, а место Председателя Коллегии Служителей — председатель Конституционного суда, он же командор духовного ордена. Иными словами, граф Адольф Бюлов остается в составе Совета, но уже в новом качестве. Я немедленно отправляю предписание Коллегии Служителей начать работу по созданию своего ордена и направить в Совет его временного представителя. Пока же это место будет занимать присутствующий здесь граф Жан Мерсье. Глава нового Большого Дома, Варвара Миркова, будет введена в состав Совета после сложения герцогского титула Зоей Луонской. Все. Прошу приступить к голосованию.

Сказалась усталость и последствия непосильной загруженности последних дней — Олмир забыл объявить прения. Впрочем, коли ни у кого не возникало принципиальных вопросов при перечислении предложений, то вроде бы и не нужны дополнительные обсуждения. Взоры присутствующих устремились к Аполлону Шойскому. По традиции ему первому объявлять свое мнение.

— Дом Кабана согласен с предложениями Дома Медведя, — после длительной паузы еле слышно промолвил Аполлон и застыл с поникшей головой.

Настала очередь Юлианны. Она, приободренная всеобщим вниманием, расцвела. Глазки ее заблестели.

Александр Кунтуэский, проходя курс интенсивной терапии после сильного ожога лица, заперся в своем замке, и никакими силами нельзя вынудить его показаться свету. Он на все был согласен — лишь бы его не трогали. Леон Октябрьский лично проследил, чтобы инструкции делегации Кунтуэского герцогства носили четкий императивный характер поддержать предложения королевского Дома. Однако от этой дуры набитой, Юлианны, забеспокоился Олмир, можно ожидать любой выходки. Уговаривали ее девочки вчера, Варвара пошла на немыслимое самопожертвование — согласилась уступить ей звание Первой фрейлины королевства. Неужели Юлианна опять преподнесет сюрприз? Гнать ее поганой метлой из Совета!

— Я согласна с предложениями короля, — наконец соизволила она пропеть голоском, показавшимся Олмиру донельзя противным. Вдосталь, паразитка, насладилась игрой на его нервах.

Дальнейшее голосование шло без запинки до тех пор, пока не осталось двое — Адольф Бюлов и Жан Мерсье.

Предводитель Дворянского собрания, не сумев скрыть предательских слез, устало махнул рукой в знак согласия. Пришлось переспросить его.

— Мне кажется, что после Джорджа Второго появился еще один великий реформатор, — сказал он. — Да, я согласен с прозвучавшими здесь предложениями.

Олмир пробормотал про себя, что он реформатор поневоле — наиболее рьяные из них обычно плохо заканчивали — и переключил внимание на Жана Мерсье. Тот, демонстративно погасив экранчик перед собой, на котором появлялись подсказки от его сопровождающих, сказал:

— Мнения Служителей разделились, большинство против изменений, затрагивающих наше сословие. В такой ситуации я, как полномочный представитель Коллегии, не могу одобрить прозвучавшие из королевских уст предложения. Однако я не говорю и «нет», так как сам лично считаю их правильными и своевременными. Прошу считать, что Коллегия Служителей воздержалась.

— Итак, — поспешил подвести итоги Олмир, — голосование закончено. В поддержку моих предложений подано десять голосов из одиннадцати. Против нет. Один воздержавшийся. Как вы знаете, любые преобразования, затрагивающие общественные устои, а также вносящие изменения в состав самого Коронного Совета, могут быть осуществлены при не менее девяти «за» и ни одного против. Это условие выполнено. Таким образом, наши предложения одобрены и приобретают полную юридическую силу. Поздравляю вас. Заседание объявляется закрытым. Все свободны.

Наблюдая, как расходятся члены Совета, Олмир не чувствовал ничего, кроме глубокой усталости. Но ничего, вроде бы сейчас можно будет немного передохнуть.

Однако надолго расслабиться ему, очевидно, не дадут. Александру Кунтуэскому не воздано по заслугам. Не ясно, что с Кокрошей. Надо помочь Ингельроку. Служители, спохватившись, начнут исподтишка торпедировать реформы. С упрямым Адольфом Бюловым придется помучиться. А там Варвара примется бомбардировать несусветными предложениями по поводу своего герцогства… Но все это мелочи по сравнению с тем, что не выявлен тот, страшный и загадочный «третий», который орудовал за спиной Шамона и… неизвестно еще, что творит в данную минуту.

Встретившись глазами с Зоей, Олмир улыбнулся. Надо хотя бы сейчас, сразу после маленькой, но важной победы не думать о неприятном. Если есть проблемы — значит, жизнь продолжается. А большего нам и не надо. Сами возьмем.

ЭПИЛОГ

Разговор с Кокрошей состоялся в разгар всепланетного праздника — в день рождения Олмира, за час до начала большого дворцового бала.

С сильно бьющимся сердцем Олмир уселся у терминала межзвездной связи. За его спиной примостились Ламарк с Жаном Мерсье.

Через невообразимо огромное расстояние, измеряемое миллиардами миллиардов километров, протянулась незримая нить, связывающая Ремиту с Центральной-2, где у такого же пульта замер Кокроша. По ней пришло сообщение:

— Здравствуй, Олмир. Рад поговорить с тобой. Поздравляю с тринадцатилетием. Я приготовил тебе маленький подарок. Отошлю с первым попутным звездолетом.

Сколько, оказывается, нужно иметь смелости, чтобы задать наставнику всего один вопрос. Как построить разговор? Поинтересоваться сначала здоровьем, спросить, как прошел перелет? Пуститься в воспоминания?

Нет. Надо начинать с главного, с неприятного. Нельзя растравлять те теплые чувства, что связывают их. Потом сложнее будет спросить о Рагозе.

И Олмир набрал на компьютерной панели:

— Спасибо, наставник, за заботу и внимание. Но мне, к сожалению, не до подарков. Ответьте на вопрос: почему вы убили Рагозу?

Нажатие клавиши «ввод» инициировало множество сложных процессов.

Сначала вопрос Олмира был закодирован, добавлен к существующему длинному файлу. Одновременно посылалось огромное количество информации — запросы различных организаций и отдельных жителей Ремиты во Всемирный Информаторий, письма и всевозможные послания, отчеты и прочие важные документы. Слишком накладно было бы просто болтать о чем-либо через галактические расстояния. О передаче визуального изображения не было и речи.

Затем на очень короткое время был создан канал мгновенной связи и отправлено сообщение. В страшной дали оно было принято, раскодировано, разослано в соответствующие инстанции. Ничтожнейшая часть его появилась перед глазами Кокроши.

Олмир долго ждал ответа. Если б кто спросил, о чем он думал в эти минуты, он не смог бы ответить.

Наконец на экране компьютера выжглось:

— Не понял тебя. Я никого не убивал.

Все правильно, подумал Олмир: тот Кокроша, которого он знал, не мог предать или кого-то убить исподтишка. Но неужели он не помнит, как неведомый кукловод водил его рукой? Неужели тот, условно именуемый пока «третьим», настолько могущественен? Или, может, наставник тупо уперся, решив отрицать неприятное, подрывающее его образ сильного и уверенного в себе человека?

И все же Кокроша великий человек: не стал переспрашивать, разыгрывать возмущение, уводить разговор в сторону. Если задается подобный вопрос, значит имеется весомое обоснование, и нельзя было его не задать. Есть общечеловеческие пределы лицемерия и шуток. Никто ж не станет, например, посылать телеграмму, что здравствующий близкий родственник скоропостижно скончался.

— Материалы расследования неопровержимы. Только вы обладали физической возможностью убить Рагозу. У нас стопроцентная уверенность. Почему вы отрицаете очевидное?

На сей раз ответ пришел довольно быстро:

— Да потому, что здесь я прошел полное медицинское обследование. Включая, на всякий случай, глубокое ментоскопирование. Признан абсолютно здоровым и не имеющим отягощающего прошлого. Я чист, мой мальчик.

Именно этого Олмир ожидал и… боялся. Есть труп, нет убийцы. Одни надежные улики указывают на Кокрошу, другие, не менее надежные свидетельства, отводят обвинение. Помимо всего прочего, он, Олмир, выглядит весьма неприглядно в глазах наставника, самого близкого, наверное, взрослого человека. Что делать?

— Почему вы стали обследоваться? — спросил он, руководствуясь смутными подозрениями.

— В последнее время мне стало казаться, что отдельные промежутки жизни проскальзывают мимо моего сознания. Медицинское заключение показало беспочвенность моих страхов.

— По-видимому, преждевременно вы успокоились.

Вероятно, Кокроша погрузился в тяжелые размышления. Когда Олмир уже устал ждать, пришло сообщение:

— Ты прав. В нашей ситуации следует полагать, что здешние медики копнули недостаточно глубоко, и кто-то все же направлял меня. Я постараюсь разобраться.

— Возвращайтесь. Мы вам поможем. Скоро сюда прибудет маг Марий. Можно будет позвать и Месенна. Они разберутся. Дикий Маг обещал вернуться. Насколько я представляю, он большой специалист в этом деле.

— Нет. Со своими проблемами я стараюсь справляться самостоятельно. А твои маги… к ним, может быть, я когда-нибудь и обращусь. Но только тогда, когда станет очевидной мое бессилие. И человеческая медицина не сможет помочь.

— Возвращайтесь, — повторил Олмир.

— Путь домой мне закрыт. Я не имею права появляться у вас с неизвестно какой начинкой в голове. К тому ж по законам Ремиты в настоящее время я обвиняемый в тяжком преступлении. Я не хочу пребывать в таком состоянии. Да и с родными убитого — они мои хорошие знакомые — мне тяжело будет общаться. Так что мой отпуск затянется.

Кокроша учил уважать мнение другого человека. Олмир не стал настаивать на его возвращении и спросил:

— На ближайшем пленарном заседании Галактического Совета планируется выделить нам место Посланника. Вы не хотите занять его?

— Нет. Единственное, что я хочу — разобраться в себе. Давай закончим наш разговор. Мне он в тягость. Напоследок я дам тебе совет: установи негласное наблюдение за всеми ремитцами, побывавшими в Сумеречных Созвездиях. А также постарайся ограничить их власть и общественное влияние. То же, наверное, надо сделать со всеми, кто хотя бы раз посетил родиниловскую обитель.

— Хорошо. Я учту ваши предложения, — ответил Олмир. Он не сказал, что соответствующие указания от него Ламарк уже получил.

— Ну, пожалуй, и все. Прощай!

— До свидания, наставник. Буду ждать весточки от вас.

Прерывание канала связи. Ситуация ясна, и, слава богу, можно ничего не говорить Ламарку и Жану Мерсье. Они умные люди, все понимают. Олмир встал, сам не свой, и прямиком направился в свои покои. Подданные уже собрались для веселья, и он, король, обязан держать свои переживания при себе, не портить настроение окружающим.

Возможно, во время бала он был рассеян немного больше, чем обычно. Но вряд ли многие это заметили. Танцы и забавы катились своим чередом.

Ван досыта наскакался, устал и сосредоточился на обработке Варвары. Вначале безостановочно поддакивал ей, придумывал комплименты. Затем перевел разговор на общие, ни к чему не обязывающие темы. Во время танцев несколько раз как бы случайно едва-едва прикоснулся губами к ее обнаженной шее. Так, чтобы у нее не было уверенности, действительно ли он это делал или ей показалось. Решил, что девочка озадачена, затащил за портьеры и, мысленно перекрестившись, поцеловал в губы.

Сказать по правде, он ожидал бурной реакции — убедительного тумака с нелестными эпитетами о его сексуальной озабоченности. На удивление, ничего подобного не случилось. Наоборот, Варвара явно обмякла в его руках, закрыв глаза. Убрала губы, вроде бы проговорив «не надо», а затем вновь повернулась к нему.

Какой я молодец, ликовал Ван, как все грамотно рассчитал! Действовал не по дитячьи: впиться, как клещ, в губы и тут же шарить по наиболее защищаемым местам, вызывая вполне естественное раздражение. Нет, он поступил как настоящий мужчина. Крепко ухватился за талию. Подождал, пока, что называется, плод созреет — Варя пообвыкнется к объятиям, в ней самой проснется желание активных действий.

Да-да, его тактика абсолютно правильная. Опытный мужчина, обнимая девушку, ищет ощущения всего ее тела, представляя, как они будут в постели. Если объятия крепкие, то девушке тоже есть, что почувствовать, о чем попереживать…

— Жарко здесь что-то, — сказала Варвара, наклонив голову. Ей почему-то было стыдно встретиться с Ваном глазами. — Давай, выйдем на балкон. Подышим воздухом.

— Как хочешь, — смилостивился Ван.

Ступив на балконную плитку, они почувствовали, что рядом кто-то есть. Донеслось окончание фразы:

— …что-то не нравится он мне в последнее время. Так что вице-королем придется стать тебе. Готовься. Будешь править в отсутствие меня и Зои.

Кто это? Судя по габаритам, человек, опершийся на балконные перила, — Георгий Цезийский. Второй, очевидно, Олмир.

— Что вы тут делаете, когда все пляшут? — спросил Ван.

— А где девочки? Зоя с Селеной? — спросила Варвара, отодвигаясь от своего кавалера.

— Они пошли в зоопарк. Покормить Пончика, — ответил Геогргий.

Пончиком назвали огромное, но добродушное создание с Уранхи, по общему облику похожее на земную жабу с длинным хвостом. На день рождения короля Институт генетики подарил ему множество экзотической живности. Вся она, конечно, была выращена искусственно — транспорты с живностью слишком накладно гонять по Галактике.

В чужих мирах человек теснее сближался со всеми представителями жизни родной Земли, генетически модифицировал их. Домашние животные стали настоящими младшими друзьями. Да и те, которые ранее использовались в чисто хозяйственных целях, сплошь и рядом делили с человеком кров и пищу. То же происходило и с теми земными созданиями, которые раньше считались дикими или враждебными, — леопардами и медведями, хищными птицами и крокодилами, даже с ядовитыми змеями и пауками. В зоопарках держали образцы жизни с иных планет, но мало-помалу и они переходили в разряд друзей.

— Я пойду к девочкам, — объявила Варвара.

— Я с тобой, — мгновенно среагировал Ван, рассчитывая, что до зоопарка они не дойдут.

— Я с вами, — охладил его пыл Георгий и, повернувшись к Олмиру, сказал: — После договорим. Все равно то, что ты предлагаешь, будет нескоро.

Олмир остался один.

Убог человек, не замечающий звездного неба над головой. Но молодой король не любовался раскрывшейся в ночи красотой и мощью мироздания. Взор его приковывала маленькая искорка на небе. Та, около которой королевские астрономы открыли загадочное образование, похожее на встреченные в Сумеречных Созвездиях.

А потом пришла Зоя и увела его к людям.

На следующий день торжества продолжились. Вечером, как бы отдаривая подданных, Олмир вручал почетные грамоты, награды и другие знаки отличия. Среди прочих, удостоенных королевской милости, был барон Акумов, получивший графский титул.

Content

Сергей Львович Григоров
КАЖДЫЙ ВЫБИРАЕТ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1: УЖАСНЫЙ ДЕНЬ

Прорицатель

Варвара

Лоркас

Неведомая опасность

Королевские хлопоты

Обед

Убийство

ЧАСТЬ 2: ПРЕДАТЕЛЬСТВА

Коронный совет

Разговоры глухих

Шамон

Ламарк

Праздник

Приключение

Возвращение

ЧАСТЬ 3: ПЕРВЫЕ ОПЫТЫ ВОЛШЕБСТВА

Подарочек

Трудный выбор

Покушение

Месенн

Ван

Суд

Шорот

Отказы

Философия

Жизнь продолжается

ЭПИЛОГ