Моника Кристенсен

Угольная крошка

(Шпицберген – 2)

© Forlaget Press, 2008

© Паулсен, 2017

* * *

Главные действующие лица

Архипелаг Шпицберген (он же Свальбард) – обширный полярный архипелаг, расположенный в Северном Ледовитом океане между 76°26’ и 80°50’ северной широты и 10° и 32° восточной долготы. Принадлежит Норвегии.

Лонгиер (он же Лонгйир, Лингиир, Лонгъир, Лонгиербьюен) – крупнейший населенный пункт и административный центр норвежской провинции Свальбард (архипелаг Шпицберген) с населением 2100 человек.

«Стуре Ношке» – государственная горнодобывающая компания, располагающаяся на полярном архипелаге Шпицберген. Была образована в 1916 году в качестве подразделения американской компании Arctic Coal Company (ACC).

«Угольные крошки» – детский сад в поселке Лонгиер.

Кнут Фьель – офицер полиции, сотрудник администрации губернатора Шпицбергена.

Хьелль Лоде – консультант по культурному наследию Шпицбергена.

Анна Лиза Исаксен – губернатор Шпицбергена.

Стейнар Ульсен – горный инженер компании «Стуре Ношке».

Туна Ульсен – жена Стейнара, воспитательница детского сада «Угольные крошки».

Элла Ульсен – их дочь.

Ингрид Эриксен – заведуюшая детским садом «Угольные крошки».

Ларс Уве Беккен, Кристиан Эллингсен – шахтеры, по совместительству криминальные элементы.

Трулте Хансен – пожилая дама, общественная активистка.

Тур Бергерюд – пилот авиакомпании «Эйрлифт».

Лина Бергерюд – жена Тура.

Эрик Хансейд – офицер полиции, сотрудник администрации губернатора.

Фрёдис Хансейд – жена Эрика.

Пер Лейквик – старый шахтер, контужен при аварии.

Том Андреассен – заместитель губернатора, по совместительству начальник полиции.

Харальд Энебакк – сотрудник Красного Креста.

Люнд Хаген – шеф КРИПОСа, национальной службы уголовных расследований.

Ян Мелум – сотрудник КРИПОСа.

Отто Карлсен – офицер полиции, эксперт-криминалист.

Лонгиер

Глава 1. Следы

Четверг 22 февраля 13.30

Он укрылся за большим сугробом и осторожно двинулся вперед. За спиной также высились сугробы, скрывая дорогу к домам в районе Бломюра, где жили в основном холостые шахтеры. Временами мимо проезжала машина, но свет фар скользил над его головой. Прохожих в последние полчаса тоже не попадалось. Вряд ли кто-либо мог его заметить в его укрытии. Сам же он видел все и вся.

Стоял крепкий мороз. Он поплотнее натянул капюшон, отогнув на лоб меховую опушку. Спустя какое-то время внизу зашевелились. Крохотные фигурки принялись бегать и копошиться в снегу, которого много навалило прошедшей ночью. Он присмотрелся и почти сразу увидел ту, кого искал. Глаза его довольно сощурились. Малышка, маленький медвежонок, и сегодня вышла на прогулку. Она скатилась с горки, снег вмиг облепил ее с ног до головы. Затем она поднялась на четвереньки, шлепнулась, но вскоре снова была на ногах. Тут к ней вприпрыжку подбежали два кролика. Один – зеленый, с почти оторванным ухом, которое болталось у щеки. Другой – синий. Он пристально смотрел, как все трое скрылись за сарайчиком на другом конце детской площадки.

Через несколько минут он подполз поближе. Знал, что за сарайчиком они могли перелезть через ограду. Там намело сугроб, так что это даже самым маленьким было под силу. Но они не всегда этого хотели. Когда он делал им знак подойти поближе, они просто стояли и смотрели на него ясными удивленными глазами, будто не понимая, чего ему от них нужно.

Отважится ли он угостить их сегодня? Может, дать апельсин? Нет, слишком холодно. Сладости наверняка надежнее. Это они любят. Он снял перчатку и начал шарить в глубоких карманах.

С другой стороны детского сада на крыльце стояла дрожа заведующая. Она озабоченно посматривала на пешеходную дорожку, огибавшую садик. Был конец февраля, и небо уже выглядело заметно светлее, чем всего пару дней назад. Совсем скоро солнце покажется над горизонтом, впервые в этом году. Макушки гор, обступивших заполярный городок, прятались в сказочной стране облаков, подсвеченных желтым и красным. Но дома Лонгиера по-прежнему укрывали глубокие синие тени.

Заведующей зябко было стоять на улице в одном свитере, но она все не уходила с крыльца, тревожно глядя на дорожку и огни центральной площади. Люди спешили в магазины и домой, и редко кто останавливался, чтобы перекинуться парой слов. В тихом холодном воздухе все звуки слышались отчетливо и одновременно приглушенно – словно укутанные войлоком.

Куда же подевалась эта несносная девчонка? Неужели и правда смогла выйти на улицу? Заведующей никак не удавалось унять беспокойство, хотя она понимала, что Элла никак не могла отпереть входную дверь. Замок как-никак располагался высоко, за пределами досягаемости для детских ручонок. Нет, она, конечно, скоро найдется, как это было и с другими этой зимой. Бесит только, что непонятно, где они прячутся. Просто удивительно, что они смогли найти такое надежное укрытие. Удивительно, но не страшно. Чего тут бояться. Но это бесит – что есть, то есть.

Тут заведующая осознала, что она смотрит на что-то, что ее беспокоит. В обратную сторону от центра, по направлению к отелю «Полар», тянулся отчетливый след. Или, точнее сказать, два следа. Прямая как стрела цепь отпечатков взрослых ног. А рядом – крохотные детские, переплетенные со взрослыми. Разве мог кто-то забрать Эллу из садика не предупредив? В таком случае она лично проследит, чтобы подобное больше не повторилось. В этом плане заведующая была строга. Она требовала сообщать загодя, если детей собирался забирать кто-то, кроме родителей.

Две цепочки следов, утопленные в свежевыпавшем снегу, выглядели так умиротворенно. Нетронутые ни единым дуновением ветра, они отпечатались с идеальной четкостью, особенно заметные там, где на них падал свет уличных фонарей. Пустынная дорожка шла мимо новой больницы. Ее солидное бледно-желтое здание в яркой подсветке высилось прямо напротив детского сада. Следы тянулись вдоль края сугроба насколько хватало глаз. Но в тихом воздухе снова закружились снежинки. Крохотные звездочки сыпались из темной синевы неба и метались нерешительно во все стороны. Скоро следы совсем заметет.

Заведующая вздохнула и зашла обратно в прихожую. Комната была заполнена разноцветными детскими одежками, разбросанными по низким полкам и вешалкам. Из-за холода дети раньше обычного пришли с прогулки. Комбинезон Эллы не висел на нужном крючке, но это еще ничего не значило. Дети постоянно бросают свои вещи где придется, сражаться с этим бесполезно. Но на полке не было и Эллиной коричневой медвежьей шапочки с мохнатыми ушками. Сапожки тоже пропали. Элла очень гордилась шапочкой и розовыми сапожками с белой меховой оторочкой. Таких больше ни у кого не было. Ей подарила их любящая бабушка, живущая на Большой земле, и Элла никогда бы не стала их закидывать куда попало. Если шапка и сапожки найдутся, это будет означать, что и Элла где-то рядом.

Детский сад находился в центре Лонгиера. Местные произносили это сочетание без всякой иронии. Только туристам казалось забавным, что слова «площадь» и «центр» используются по отношению к горстке офисов, магазинов и питейных заведений.

Чужакам этого было не понять. Им и в голову не приходило, что между самыми отдаленными домами Адвентдалена и кранами на набережной Кюллькайа лежали километры безлюдных дорог. Они не замечали теней, укрывавших строения в Бломюре и на Шэринге. И забывали про белых медведей, которые брели через город в сторону замерзших фьордов, неслышные и почти не заметные на снегу. А местные знали, что даже в самом крохотном селении есть центр, где можно выдохнуть и почувствовать себя в безопасности. И в самом центре в свете фонарей разделенные мирной пешеходной дорожкой располагались детский сад и больница. Никто никогда не видел здесь медвежьих следов.

Пешеходная дорожка тянулась от отеля «Полар», через площадь, где как живой стоял бронзовый шахтер в каске и с лопатой в руке, и огибала здание нового отеля «Бэйскамп», богато украшенного деревянными панелями. Затем она снова распрямлялась между магазином «Рабиесбуа» и еще одним, торговавшим спортинвентарем, чтобы окончательно исчезнуть на улице Хилмара Рекстена, оставив пешеходам только обочину проезжей части. Впрочем, по обочинам обычно ездили снегоходы.

По дорожке ходили нечасто, в основном пользовались коротким отрезком между парковкой у офиса газеты «Свальбардпостен» и зданием почтамта и банка. Или поднимались с парковки у Бизнес-центра на площадь. Все больше людей предпочитали добираться на работу за рулем. Так что сейчас единственными пешеходами остались бегуны и собачники.

Полярная ночь уже не та, что прежде. В былые времена местные встречались на дороге и останавливались поболтать. Все знали, кто вышел на улицу, куда идет и, в общих чертах, что вообще происходит. Теперь с этим стало сложнее. Тьма полярной ночи захватила городские окраины в свой плен.

– Нашли Эллу? – вдруг услышала она рядом с собой голос воспитательницы старшей группы, которая вышла из игровой бесшумно, в одних носках.

Заведующая медлила с ответом. Ей не хотелось без нужды пугать своих сотрудников.

– Я видела у крыльца детские следы, но она ведь не могла… Даже если ей каким-то образом удалось открыть замок изнутри, она не смогла бы закрыть его снаружи. Не дотянулась бы. Хотя, конечно, взрослый человек…

Она подавленно взглянула на воспитательницу.

– Вы все комнаты обошли? А туалеты?

– Я обыскала все. И даже позвонила ее отцу. Но он не берет трубку. Наверное, в забое.

– Вы уже сказали Туне? – заведующая быстро огляделась.

– Нет, она сидит с малышами. Выглядит такой довольной, в кои-то веки. Мне не хватило мужества сказать ей, что ее дочурка куда-то опять улизнула. В прошлый раз она чуть с ума не сошла.

Воспитательница подняла варежку, валявшуюся на полу, и положила ее на полку.

– Никак не возьму в толк, куда они прячутся. По-моему, мы уже везде искали. Даже в чулане.

Женщины замолчали, глядя друг на друга.

Мужчина, притаившийся за сугробом, не боялся, что его кто-нибудь увидит. Он думал о детях, об их румяных щечках. О красных от мороза щечках и носиках и о том, как мило они ими шмыгают. Об их неуклюжих движениях, скованных теплыми комбинезонами, и ясных глазках, которые смотрели на него с доверчивым любопытством. Как будто он ничем не отличался от других взрослых. Ему так хотелось прижать к себе маленькое детское тельце. Но он не решался даже протянуть руку, чтобы дотронуться до внимательных лиц.

Дети радовались сладостям, но не поддавались на его уговоры перелезть через ограду. А сам он не отваживался перебраться к ним. В освещенных окнах садика он видел фигуры воспитательниц. Одна из них подошла к стеклу и долго смотрела в его сторону. Он замер в надежде слиться с тенью сугроба.

Но ничего не случилось. Не слышно было ни стука резко распахнутой двери, ни сердитых окриков «что тебе здесь нужно?».

Время шло. Мужчина за сугробом продрог, но шевелился лишь изредка, медленно и осторожно. И вдруг пропал.

Заведующая оделась и вышла на крыльцо с задней стороны садика. Перед ней лежала детская площадка: ледовые дорожки, качели, горка и турник. В тени ограды валялись забытые санки. Эллы не было видно. Она выкрикнула ее имя, осторожно, почти что украдкой. Что если кто-то проходит мимо и услышит? Что скажут люди, увидев, как она стоит и кричит в пустоту? Но голос ее прозвучал чуть слышно. Долетев до середины площадки, он бессильно увяз в свежевыпавшем снегу.

Сарайчик лежал в густой тени. Дверь запирал старый заржавелый крючок. Его бы Элла сама не открыла. Но что если другие дети заперли ее там? И никто не слышал, как она звала на помощь? Заведующая отбросила тревожные мысли и поспешила вниз по ступенькам.

Дети видели заведующую сквозь отверстия в сугробе. Они захихикали, но тихо, прикрывая рты толстыми варежками. Сначала по ступеням крыльца загремели огромные сапоги. Затем они увидели, как она широко шагает в своем коричневом пуховике через площадку в сторону сарайчика. И что ей там понадобилось? Магнус высунулся было из сугроба, чтобы получше рассмотреть, что она делает, но Калле довольно решительно затащил его обратно. Они сидели тихо как мышки и переглядывались с хитрыми минами.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как воспитательница загнала детей в помещение по причине сильного мороза. Но у них карманы были набиты сластями, которые они не успели съесть. Потому Калле предложил спрятаться под садиком. Все остальные дети мало-помалу зашли внутрь, и только несколько друзей притаились под крыльцом. Сейчас они потихоньку скатывались все ниже по узкому снежному туннелю. Дети понимали, что это их, возможно, вышла искать заведующая. Но знали, что ей их не найти. Ведь взрослые такие глупые. Сложно подобрать нужные слова, чтобы объяснить. Просто взрослые никогда ничего не понимают. Заведующая, наверное, думала, что им не под силу открыть входную дверь!

– Тупняк, – прошептал Калле, которому скоро исполнялось шесть. Он был заводила и знал все крутые словечки. – Мегатупняк. Шупермегатупняк.

У него выпали оба передних зуба, и оттого он немного шепелявил. В такие моменты он казался не настолько лихим и взрослым, как ему бы хотелось.

Четверо малышей пробирались все глубже в пустое пространство под зданием садика. Они старались не шуметь, но их комбинезоны со скрипом терлись о снег. И они не могли перестать ворчать друг на дружку.

– Не толкайся.

– Это ты толкаешься. А еще ты меня сапогом пнул.

– Неправда! Это не я, это…

Звуки их голосов становились все тише и наконец совсем пропали.

Как и большинство домов в Лонгиере, детский сад стоял на высоких сваях, вколоченных глубоко в землю. На Шпицбергене были возможны только два способа строительства: либо позволить дому стоять прямо на грунте и двигаться вместе с тающим и замерзающим верхним слоем вечной мерзлоты, либо строить на опорах, достаточно длинных для того, чтобы достичь глубоких слоев, которые никогда не тают. Первый способ больше всего подходил для бревенчатых строений, немного смещавшихся в зависимости от времени года. Второй применялся для каменных домов, иначе в их стенах появлялись большие трещины. Дома на сваях имели то преимущество, что, если они правильно располагались относительно розы ветров, весь снег сдувало через пустоты под домом на другую сторону. Но детский сад лежал в низине. В снежные зимы сугробы окружали здание и образовывали под ним невидимые глазу пустоты.

Заведующая разрешала детям играть под садиком. Там было темно, полно щебня и мелких камней, пахло железом и землей. Пространство между сваями было низким и тесным, по крайней мере для взрослых. А поскольку родители большинства детей в детском саду «Угольные крошки» так или иначе имели отношение к угольной компании «Стуре Ношке», между опорами здания проложили коридоры, так что дети могли играть там в шахтеров. То там, то сям развесили лампы наподобие тех, что висят в забоях, и прочее снаряжение, подарок компании. Заведующая считала, что ей удалось создать реалистичную модель шахты, где дети могли узнать больше о горном деле. Игры под зданием проходили летом и осенью. Зимой коридоры заносило снегом. Во всяком случае, так думала заведующая.

Но кое-кто из детей обнаружил, что и зимой под садиком есть большие пустоты. Протиснувшись в провал, который всегда образовывался у крыльца с подветренной стороны, можно было соскользнуть вниз по дождевому стоку и оказаться в низком темном гроте из крепко утрамбованного снега. Дети научились рыть окошки в сторону пешеходной дорожки. Сквозь них в подземелье тоненькими лучиками сочился свет уличных фонарей. А дети могли сидеть и подглядывать за прохожими – или хотя бы пытаться угадать, чьи они видят ноги.

Но сегодня их занимало другое.

– Не вздумай перелазить через сугроб позади сарая. Ты нам все испортишь, – сердито обратился Калле к одному из близнецов. – Повторяй за мной: обещаю не перелазить через забор.

Трехлетка кивнул, готовый вот-вот расплакаться:

– Я просто хотел взять у него шоколадку, я не… – он шмыгнул носом и вытерся рукавом.

– Ну, ну, – с сомнением откликнулся Калле. – Но если это повторится, то я оторву второе ухо от твоей кроличьей шапки.

– Блин, не будь ты таким злым, – Магнус смутно чувствовал, что ему следует по возможности не пасовать перед ровесником.

– Не надо ругаться! – возмущенно воскликнула Элла.

Мальчишки разом обернулись и зашикали на нее, ведь она все-таки была девчонкой.

– Ингрид может нас услышать, а ну тихо, все трое! – последнее слово как всегда осталось за Калле.

Он засунул руки в карман своего комбинезона:

– Что там у вас, а?

И вытянул три карамельки и маленький пакетик леденцов. Под его пристальным взглядом остальные тоже выложили на снег свою добычу. Они поделили сладости поровну и поспешили набить рты. Какое-то время дети сидели относительно мирно и тихонько жевали.

– Думаешь, это тебя сейчас шестой толкнул? – спросила Элла Калле.

– Нет никакого шестого, – Калле окинул ее строгим взглядом. – Только дураки в такое верят. Ш-шалаги! – отец Калле проработал в шахте больше двадцати лет.

– Что еще за шестой? – спросил близнец и боязливо оглянулся.

– Ну, типа в шахте за бригадой кто-то идет, – пояснил Калле с высокомерной миной. Близнец смотрел на него непонимающе.

– Ну, бригада, шахтеры то есть. Они копают уголь в самой глубине забоя. А в шахте темно, знаешь ли. Темнее чем здесь, наверное. И вот, если, значит… Если кто-нибудь обернется, чтобы посмотреть, что делает другой… Тогда они видят, что их стало на одного больше. Если их пятеро, то кажется, будто уголь копают уже шестеро. Вот кто такой шестой. Но это только такие, как Эллин папа, такие дитлет… дилетл… новички верят в привидений.

Элла потупилась. Ей хотелось вступиться за отца. Но она не знала, что возразить.

– А вот папа в шестого верит. Он его видел, – сказала она наконец. Но Калле не удостоил ее ответом. Разговор ненадолго смолк.

– Как думаете, можно залезть еще глубже под дом? – внезапно спросил Магнус. Он уже съел все свои сласти.

Калле пожал плечами. Но Элле стало интересно.

– Проверим?

Она полезла глубже в низкий туннель, уходивший в темноту. Мальчишки наклонились посмотреть, и Магнус медленно пополз вслед за ней. Вскоре Элла тихонько вскрикнула:

– Помогите, меня завалило. И нападало снега за шиворот. О, вот это да! Здесь настоящая пещера. Айда за мной!

Но Калле дернул Магнуса за ногу и закричал, что им нужно вернуться к выходу и посмотреть, зашла ли заведующая обратно в дом.

– Я замерз, – шмыгнул носом близнец. – Уходим, а?

Калле первым вылез из-под крыльца и убедился, чтобы никто не увидел их в окно. Он осторожно поднялся по ступенькам и пару раз постучал в дверь. Изнутри второй близнец пододвинул скамейку и забрался на нее, чтобы дотянуться до замка. Тут ему пришлось немного повозиться. Справившись с защелкой, он убрал скамейку на прежнее место. Один удар по двери дал Калле понять, что можно заходить.

Тем временем Элла барахталась в тесном снежном тоннеле, пытаясь выбраться наружу. Она вспотела от натуги и расстроилась, что ее не подождали. Когда Элла наконец вылезла, другие были уже в помещении. И она забыла закрыть за собой защелку.

За оградой садика, по пешеходной дорожке, зашагали ноги в больших кожаных сапогах. Они немного потоптались на месте, потому что мужчина, обладатель сапог, какое-то время стоял и слушал голоса детей под домом. Он улыбался своим мыслям. Мечтательной улыбкой, на удивление красивой на его уродливом лице.

Глава 2. Без вести пропавшая

Четверг 22 февраля 16.10

– Это администрация губернатора? – в голосе женщины слышалось раздражение.

– Нет, вернее, да. У телефона Кнут Фьель, дежурный. Извините, просто я сейчас дома и готовлю ужин. Администрация закрыта, поэтому[1]…

– Ясное дело, закрыта. Иначе бы меня не переключили на вас. Это же дежурный номер? – на том конце провода явно были настроены решительно.

– Разумеется. Простите. Так что случилось?

– Ну, – она вздохнула. – Тут такое дело. Возможно, это прозвучит немного… – она замялась. – Но мне кажется, что нам ничего не оставалось, как позвонить вам.

«Ну, давай уже, говори», – подумал про себя Кнут. Он предвкушал долгий ленивый вечер на диване у телевизора. Но вслух ничего не сказал. Молчание – это часто хороший способ заставить людей говорить.

– Меня зовут Ингрид Эриксен, я заведую детским садом «Угольные крошки». Случилось так, что… в общем, мы не можем найти одного из детей. Мать работает в садике. После обеда она хотела забрать дочь, но оказалось, что той нигде нет. Мы обыскали весь детсад. К тому же ее верхняя одежда тоже пропала. Сапоги, шапка, комбинезон и варежки, все исчезло.

Кнут провел рукой по волосам. Он даже не знал, что ответить. Ему казалось, всему этому должно было быть какое-то совершенно простое объяснение. Потому что дети на Шпицбергене не пропадают. Он не мог вспомнить ни единого случая.

– Да, мы, конечно, не думаем, что… я имею в виду… Лонгиер – город небольшой. У нас здесь все на виду. Мы не считаем, что случилось что-то криминальное. Но дело в том, что… сейчас такой мороз. Ниже минус двадцати. Мне страшно подумать… Что, если она одна, сорвалась с уступа или заблудилась, или…

– Она могла выйти из садика самостоятельно? – Кнут наконец-то начал собираться с мыслями. – Она в состоянии сама одеться?

– Да, конечно. Ей скоро шесть. Но наружные двери у нас всегда заперты, а задвижки расположены высоко, детям не дотянуться. Да и зачем ей уходить одной? Никто из детей так ни разу не делал. Обычно их забирают родители или кто-то, о ком родители известили нас заранее. С этим у нас строго. Но…

– Но?

– Возможно, отец мог забрать ее не предупредив.

– Если отец забрал ребенка, разве можно считать его потерявшимся? Мать заезжала домой проверить? Кстати, о ком вообще речь?

Ингрид Эриксен снова вздохнула.

– Мы звонили им домой. Мы тут все-таки не полные идиоты. Отца зовут Стейнар Ульсен. Он горный инженер в «Стуре Ношке». Пропала его дочь Элла. Вы бывали у них дома несколько раз после Рождества. Семейные скандалы, помните?

Судя по всему, жители Лонгиера никак не связывали понятия «неразглашение» и «защита частной жизни» с деятельностью администрации губернатора. Заведующая садиком, как и большинство местных, считала, что сотрудники администрации в курсе деталей всех дел в полицейском участке. Впрочем, Кнут и правда навещал Стейнара Ульсена по долгу службы. Но не из-за скандалов.

Она продолжала.

– К сожалению, ваш визит не помог. Только вчера он так напился, что сломал мебель и свалился с лестницы. Но об этом не стали заявлять. В прошлые разы полицию вызывали соседи, но Туна слишком лояльно относится к мужу. А еще ей, наверное, стыдно. Мы пытались втолковать ей, что все эти семейные ссоры вредят дочери. Вчера она потребовала развода, и все закончилось рукоприкладством и угрозами. Поэтому она убеждена, что Стейнар тайком забрал Эллу из садика. Чтобы ее припугнуть.

– Другими словами, Туна Ульсен просит полицию сопровождать ее домой? Чтобы уладить ситуацию с отцом?

– Да, именно, – откликнулась заведующая с заметным облегчением в голосе. – И вы вполне можете поговорить с ним жестко.

– В наши обязанности не входит угрожать людям, – ответил Кнут. – Но я бы, наверное, мог объяснить ему, какие последствия будет иметь обвинение в похищении.

Он надеялся, что заведующая не услышала, как он вздохнул, когда клал трубку.

Несмотря на холод, обе женщины стояли на крыльце детского сада, когда Кнут въехал на автомобиле губернаторской службы на пешеходную дорожку. Строго говоря, это было против правил, и Кнут кинул быстрый взгляд в сторону офиса «Свальбардпостен». Все знали, что редактор местной газетенки нередко стоял за шторами у окна, обращенного к площади, и высматривал, о чем бы написать саркастичную заметку. Но в окне было темно.

Кнут вышел из машины. Сразу стало понятно, кто из двух женщин – мать пропавшего ребенка. Ее глаза под меховой оторочкой капюшона покраснели от слез.

– Никаких новостей?

– Нет, ничего, – ответила та, что была повыше, заведующая. Кнут не мог вспомнить, что бы видел ее раньше, но понимал, что иначе и быть не могло. Лонгиер – городок маленький, меньше двух тысяч жителей.

Она протянула ему руку с еле заметной улыбкой.

– Ингрид Эриксен. Мы не знакомы, но я, конечно, знаю, кто вы.

Кнут открыл двери авто, и заведующая запрыгнула в кресло рядом с водителем. Она казалась настроенной более оптимистично, чем по телефону. А Туна Ульсен сжалась на заднем сиденье, едва отвечая на вопросы Кнута.

– Когда вы видели Эллу в последний раз? Вы помните?

Она всхлипнула.

– Около двух, когда дети вернулись с прогулки.

– Вы говорили с ней? Она сказала что-нибудь о том, что отец хочет ее забрать?

– Не-ет, мы просто обнялись. У нее были ледяные щеки и шапочка вся в снегу. Я спросила ее, где она так извозилась, но она не ответила, сразу убежала в игровую старшей группы.

В разговор встряла заведующая:

– Она зашла в помещение очень поздно, на десять минут позже остальных, самой последней. Я искала ее даже с внешней стороны садика. Это странно, но…

Она искоса взглянула на перепуганное лицо Туны и решила пока не рассказывать полицейскому о загадочных кратковременных исчезновениях некоторых детей, происходивших в последние недели.

Кнут снова призрел правила и поехал вниз по пешеходной дорожке, вырулив у свежепостроенного отеля «Полар». Вдоль обочин им несколько раз попадались туристы, одетые в толстые зимние комбинезоны или пуховики. Но приезжие не отваживались заходить далеко, и по пути в Бломюру, где жило семейство Ульсен, прохожих им больше не встретилось. Несмотря на то что стояла полярная ночь и солнце не поднималось над горизонтом, было довольно светло – над ледниками повисло сонное голубоватое свечение. Машина ехала с включенным ближним светом, и сугробы на обочинах отбрасывали на снег резкие черные тени. На деле в свете фар было видно даже хуже, чем без них.

– Вы ведь не думаете, что кто-то… – Ингрид Эриксен еле слышно обратилась к Кнуту, голос ее почти тонул в шуме мотора. – Это же немыслимо, чтобы люди с подобной ориентацией приезжали к нам в Лонгиер без ведома властей?

Кнут покачал головой.

– Администрация не собирает досье на всех, прибывающих на Шпицберген. Вы что, и правда в это верите?

– Да чего только не прочтешь в газетах – и начинаешь переживать. Но они, небось, многое присочиняют. К тому же такие вещи происходят в основном на материке, не у нас.

Заведующая поспешно оглянулась. Но Туна не следила за их беседой. Она сидела, нахмурив брови, погруженная в собственные мысли.

Кнут ехал вдоль длинного ряда небольших коттеджей по улице 230, где обитал Стейнар Ульсен с семьей. Их дом был крайним справа.

– Его машины нет, – воскликнула Туна Ульсен, оглядывая окрестности через опущенное боковое стекло.

Рядом с сарайчиком, торчавшим между коттеджами, располагалась небольшая площадка для парковки машин. Кнут обернулся и увидел снегоход, но машины не было.

– Он обычно здесь паркуется? Гаража у вас нет?

Туна покачала головой и подняла глаза на окна второго этажа.

– И в гостиной темно.

Заведующая с тревогой посмотрела на Кнута.

– Он не подошел к телефону, ни к домашнему, ни к мобильному. Кто знает, в каком он состоянии.

Не успел Кнут что-либо ответить, как Туна Ульсен выскочила из машины и бросилась к крыльцу. Входная дверь оказалась не заперта, и Туна исчезла внутри.

Они остались стоять у машины, пытаясь услышать голоса и прочие признаки жизни из-за двери. Но из дома не доносилось ни звука.

– Наверное, надо войти.

Кнут в два прыжка взлетел вверх по ступенькам и дальше, на второй этаж.

Туна Ульсен вбежала в гостиную не разуваясь. Снег с ее сапог таял, образуя на полу крохотные лужицы. Она посмотрела за диваном, вернулась на кухню, сбежала вниз по лестнице и распахнула двери в спальни. Обе они были пусты. На кроватях валялась одежда и прочие мелочи: расческа, махровое полотенце. Все как с утра, когда они с дочерью второпях собирались в детский сад. Заведующая осталась на втором этаже, а Кнут ходил за Туной, пытаясь уследить за ее паническими поисками. В конце концов и ей пришлось признать, что дома никого не было. Она медленно поднялась по лестнице и замерла посреди гостиной.

– Вы говорили с ним утром?

– Нет, но я и без того знала, что он собирался ехать в Седьмую шахту. У них там проблемы с добычей.

– Он не сказал ничего необычного, прежде чем уехал?

– Нет. Мы с Эллой ушли до того, как он проснулся. Он проспал. А я не стала его будить.

Туна Ульсен сердито отвела взгляд.

– Но вы заметили какие-либо приметы того, что он заезжал домой с Эллой после того, как, возможно, забрал ее из садика?

– Нет, но… я не особо обращала внимание на то, как тут все было, когда мы уходили. Мы же тут живем, сами понимаете. Вещи те же, что и всегда. Ее одежда… Нет, не знаю даже.

И все же в маленькой детской что-то было не совсем так, как раньше. Но Туна не могла вспомнить, что именно. Из ее груди вырвался отчаянный всхлип. Она была совершенно уверена, что Элла вместе с отцом, что они дома. Единственное, чего она боялась, это что он снова пьян и вчерашний скандал продолжится.

Она повернулась и пошла на кухню, где у стола стояла заведующая.

– Они могли заехать домой. – Туна опустилась на стул. – Кажется, с утра здесь этого не было. Во всяком случае, кто-то ел бутерброды после того, как мы ушли.

Кнут осмотрел кухню. На столе он увидел упаковки с колбасой и паштетом, недоеденный бутерброд и стакан с остатками молока.

– Вы уверены, что этого не было, когда вы уходили из дому?

Туна Ульсен сидела, закрыв лицо руками.

– Да, по-моему… к тому же Стейнар не пьет молоко. – Она тихонько простонала. – Что он наделал? Куда он ее увез? О, если я ее снова увижу, я никогда больше не буду его пилить. Но что об этом говорить, когда они не дома? Что нам делать? Мы можем передать сообщение по радио?

Ингрид Эриксен подошла и положила руку на ее плечо.

– В этом нет твоей вины, Туна. Выбрось это из головы!

– Возможно, вам следует написать заявление в полицию, – предложил Кнут. – Но сначала мы должны поискать там, куда ваш муж мог ее увезти. Они могут быть в кафе «Горняк» или в «Кабачке»? Или заехать к кому-то из друзей?

Все возможные мрачные мысли были отброшены, задвинуты подальше. Лучше всего говорить спокойно, чтобы не доводить до истерики мать. Кнут повернулся к заведующей.

– Вы не могли бы нам немного помочь? Позвонить в кафе и спросить, не заходил ли к ним Стейнар Ульсен с дочерью. А мы с Туной пока составим список друзей.

Анна Лиза Исаксен, с нового года исполняющая обязанности губернатора, как раз закончила ужинать, когда позвонил Кнут. Она растянулась на диване с чашкой кофе в пределах досягаемости на низком невзрачном столике из желтой сосны. Слишком многие квартиры в Лонгиере были обставлены подобной мебелью. Разумеется, никто не запрещал купить на материке другую, более современную, и переправить на остров за свой счет. Но это обошлось бы почти вдвое дороже, и большинство из тех, кто приезжал на Шпицберген, оставляли все как есть. Сосновая мебель была в целом ничего, долговечная и практичная. К тому же никто не переезжал сюда навсегда. Контракты, как правило, заключались на два – четыре года.

Она задумчиво перелистывала журнал, одновременно прислушиваясь к голосу в трубке. Постепенно до нее дошла вся серьезность происходящего.

– Из детского сада пропал ребенок? – недоверчиво переспросила она. – Господи боже мой, но ведь на улице такая холодрыга. А что если она заблудилась? Или провалилась в сугроб и не может выбраться?

Кнут попытался растолковать ей про семейную ссору накануне и убежденность Туны Ульсен в том, что девочку забрал отец. Но губернатор перебила его:

– Разве мы можем рисковать и зря терять время? Что если малышка в самом деле пропала и вы только по чистой случайности не можете найти отца? – Она поднялась с дивана и встала посреди комнаты. – Даю тебе час. Если за это время девочка не найдется, нужно бить тревогу.

Стейнара Ульсена и Эллы не было ни в одном из городских кафе. На всякий случай заведующая обзвонила также отели и пабы. Но никто не видел отца и дочь. Потом она догадалась позвонить и рассказать о случившемся двум другим сотрудникам садика. Они разделили между собой всех родителей и принялись их обзванивать, окрыленные новой надеждой. Казалось, следующий звонок разом покончит с этой неправдоподобной ситуацией. Ингрид Эриксен уже отчетливо представляла, как скажет кому-то: «Спасибо большое, какое облегчение! Нет, мы немного испугались, сами понимаете. Ведь никто не сказал Туне, что Элла пойдет с вами. Так что это всего лишь недоразумение. Спасибо!» Но подобного разговора не случилось. На другом конце провода они слышали лишь растерянность, любопытство и озабоченность. Элла не ушла домой ни с кем из детей.

Кнут начал терять терпение. Ясное дело, девочка скоро найдется. На Шпицбергене не пропадают без вести. Зимой архипелаг был практически изолирован от внешнего мира, не считая ежедневного авиасообщения с материком. Они имели полную информацию обо всех, кто живет в Лонгиере, кто прибыл погостить и кто уехал. Но тут ему в голову пришла еще одна мысль. Они уже говорили об этом в администрации – всего несколько месяцев назад. И тогда дело закончилось трупом.

Глава 3. Тени

На шахтах Шпицбергена черных,

Где не было солнца вовек,

Окутала тьма обреченных

Влачить в вечном мраке свой век.

Среда 3 января 08.20

Рано утром Стейнар Ульсен явился в отдел кадров. Он нервничал, осознавая, что эту возможность никак нельзя упускать. Его ждал первый рабочий день в качестве горного инженера компании «Стуре Ношке».

– У вас не будет второго шанса произвести первое впечатление, сами понимаете, – доброжелательным тоном сказал кадровик, не ведая, как перепугал этим новоиспеченного горного инженера. Хотя откуда им в «Стуре Ношке» знать о том, как нехорошо все закончилось на его прежнем рабочем месте в Тромсё. Об этом он, разумеется, не особо распространялся на собеседовании, да и в Тромсё вряд ли кто-либо стал болтать.

Парень в отделе кадров в большом синем здании на пристани просто хотел проявить любезность. Он должен был провести Стейнару Ульсену экскурсию по Седьмой шахте, а приступить к своим обязанностям горному инженеру предстояло днем позже. Но в последнюю минуту кадровику позвонили, и Стейнару пришлось одалживать машину и ехать на шахту самому. Ему надо в надземное здание, проинструктировал кадровик. Найти все будет несложно. Из города туда ведет только одна дорога. Она так и называется «Дорога на Седьмую шахту». Стейнару просто нужно было ехать навстречу грузовикам с углем, пока он не увидит огромные ворота шахты. Заблудиться практически невозможно.

Дорога поднималась в гору крутым серпантином и вилась над городом по краю обледенелой отвесной скалы. Один неосторожный поворот руля – и машина полетит вниз на самое дно долины. Невысокое алюминиевое заграждение кое-где несло на себе следы сорвавшихся в пропасть авто. Лед под колесами припорошило снегом. Стейнар тащился со скоростью не больше тридцати, почти останавливаясь при встрече с огромными грузовиками. Он свернул не туда на единственной развилке и весь вспотел, разворачиваясь на крохотном пятачке.

Надземная часть Седьмой шахты прижималась к горе. Стейнар припарковался у каких-то бараков и побежал к входу, поскальзываясь на смеси льда и угольной пыли. Въезды в шахту были гигантские, по высоте вдвое больше обычного дома. Двери поменьше вели в огромный внутренний холл. Здание было, по сути, ангаром для джипов с рабочими, которые въезжали в гору и выезжали наружу. Уголь поднимался на поверхность по конвейерной ленте в другом месте. Этот вход предназначался только для людей и оборудования.

Вдоль одной из стен ангара высилось несколько многоэтажных бараков. На верхнем этаже в окне стоял человек в больших наушниках и следил за происходящим внизу. Увидев Стейнара, который двинулся было нерешительно в сторону бараков, он сделал ему знак идти в обратную сторону.

Новый горный инженер опоздал. Когда он в спешке вбежал в раздевалку, дневная смена уже шла к джипам. В дверях он столкнулся с группой мужчин, одетых в шахтерские робы, с безразличными лицами и внимательными глазами. Они прошли мимо, не удостоив его взглядом. Старший смены поспешил за остальными, но бросил на ходу:

– Ларс Уве и Кристиан отвезут тебя в забой на шахтном джипе. Они все тебе здесь покажут и ответят на все вопросы.

Он вышел, но голос по-прежнему слышался сквозь приоткрытую дверь:

– Кристиан, пусть он переоденется. Каску пусть возьмет белую, не синюю. И без глупостей. Вы знаете, о чем я.

И, вспомнив в последнюю минуту, бросил в сторону нового инженера:

– Добро пожаловать. Надеюсь, вам у нас понравится. Конечно, будет… – остаток фразы потонул в гуле заведенного двигателя.

Стейнар осмотрелся. Раздевалка представляла собой грязную комнату, уставленную видавшими виды металлическими шкафчиками. Под залапанными зеркалами стояли ящики с касками и сапогами. Вдоль одной из стен висел ряд раковин. Еще один шкафчик, шире и ниже остальных, содержал согласно наклеенной бумажке «Самоспасатели, респираторы, аккумуляторы для фонарей на касках».

На низкой деревянной скамье посреди раздевалки сидели двое. Это им предстояло показать новенькому шахту и ознакомить его с техникой безопасности, а также с негласными правилами. «Пусть он почувствует, что ему здесь рады», – как высокопарно выразился горный мастер. Но у этой парочки были другие планы. Они неторопливо докуривали, стряхивая пепел в стоявшую между ними жестянку, полную окурков.

– Привет, – сказал им новый горный инженер, стоя в проеме двери.

Шахтеры поднялись и не спеша двинулись к нему. Появление нового инженера не должно было сильно повлиять на их работу. Когда горный мастер спросил, не против ли они показать новичку шахту, они не выказали особого энтузиазма.

– Почему мы? Может, лучше кто-нибудь из конторских или управляющий, или… – ворчливо пробурчал Ларс Уве. Горный мастер терпеливо объяснил, едва сдерживая раздражение, что, как они и сами наверняка прекрасно знали, в глубине забоя возникли трудности с транспортерной лентой, так что и управляющий, и сам мастер до обеда будут там.

– Ну ладно, мне пофиг, – ответил Кристиан в своей обычной манере.

Просто из озорства, а эти старые горняки любили временами проделывать подобные шутки с новичками, они убрали заграждение перед въездом в давным-давно закрытый участок шахты. Его законсервировали много лет назад, но что-то все же тянуло туда людей – что-то древнее, грозное и пугающее во тьме низких неукрепленных тоннелей. «Экскурсоводы» планировали заехать туда на джипе и посмотреть, поймет ли новый горный инженер, что современная шахта так выглядеть не может. Насколько им было известно, до приезда на Шпицберген он работал в Тромсё: там что-то случилось в тоннеле, соединяющем разные концы острова.

Поначалу они вели себя на удивление вежливо. Представились, сказали новоприбывшему инженеру «добро пожаловать» и выдали ему комбинезон, резиновые сапоги и каску с фонариком. Прикрепили аккумулятор к ремню на поясе и снабдили его респиратором, кислородным баллоном и самоспасателем. Но стоило ему расслабиться, как они принялись запугивать его серьезными немногословными инструкциями касательно всего, чего ему стоило остерегаться. Они переглядывались, качали головами, как будто боялись сболтнуть лишнего. Наконец они рассказали ему о джипе с кузовом, в котором ему придется ложиться на спину, чтобы не задеть головой оборудование, провода и камни, торчащие из креплений свода. Но новенький и так уже наверняка в курсе? В ответ он просто пожал плечами. Чего тут бояться, ерунда.

Примерно десять минут они ехали нормально, сидя, по широкому главному тоннелю в глубь горы. Это была главная артерия всей шахты: высокий тоннель с бревенчатыми опорами вдоль стен и хорошим освещением. Но вот они приблизились к забою номер двенадцать. Здесь за некрутым поворотом можно было увидеть вход в заброшенную шахту. Старый, невероятно низкий штрек зиял черной пастью. Начальники догадывались, что старую шахту иногда использовали для всяких-разных дел, и со стороны руководства шахты было строжайше запрещено въезжать в этот штрек. Но за все то время, что они проработали в шахте – Кристиан шесть лет, а Ларс Уве целых девять, – они ни разу не слышали, чтобы там кого-то завалило.

Джип, низкий, с большим широким кузовом, свернул в узкий тоннель и медленно затрясся по ухабам. Над входом в выработку болталась одинокая лампа, и на этом освещение заканчивалось. Только фары высвечивали путь между черных стен, полных зарубок и неровностей, оставшихся после угледобычи. Новый инженер нервно улыбнулся шахтерам и улегся на дно джипа, оперев голову на подголовник.

Кристиан схватил его за плечо и закричал сквозь рев мотора:

– Скоро ты поймешь, почему мы боремся за повышение зарплаты. Хуже работы в Норвегии не найти. В этом меня никто не переубедит. А начальство сидит спокойненько в своих кабинетах и наваривает на нас вдвое больше.

Новоприбывший не слыхал ни о каких забастовках на предприятии, но все же кивнул. После почти года в качестве безработного он радовался полученной работе. И всем причитавшимся надбавкам. Но сейчас ему было не до того. Они углублялись в тоннель, который становился все ниже и уже. Вскоре бока джипа уже скрежетали об стены выработки, машина, вихляя, медленно продвигалась вперед. С потолка на них сыпались кусочки угля. В свете налобных фонарей клубилась угольная пыль. Новый инженер закашлялся и кое-как вытащил респиратор, призванный защитить легкие от пыли.

Ларс Уве лежал, откинувшись в водительском кресле, и вел джип туда, где старый штрек разветвлялся на несколько рукавов. Света едва хватило, чтобы не врезаться в покосившийся дощатый сарайчик. Машина проехала еще немного, затормозила, но двигатель остался работать. Он тихо урчал и подрагивал, как зверь. Кристиан и Ларс Уве сползли с сидений и встали на колени, пригнув головы под низким потолком.

Шахтеры замахали новичку. Парень выглядел уже достаточно перепуганным. Надо бы ему рассказать, что они над ним подшутили. Но новый инженер их опередил.

– Я что-то не вижу никаких следов добычи. Где оборудование, транспорт и тому подобное?

Он сощурился в свете фар. И резко пригнулся, услышав, как где-то в тоннеле с потолка упал камень. Он не хотел прямо говорить им, что они заехали куда-то не туда. Но надеялся, что сейчас они повернут и поедут обратно как можно скорее.

Кристиан мотнул головой, так что луч фонаря упал на несколько метров дальше в глубь штрека. И осветил кучу осыпавшихся камней, которая почти завалила тоннель.

– Нет, ты прав, – сказал он. – Но мы хотели показать тебе место, где погиб один из наших товарищей. Место, про которое мы вспоминаем каждый день, когда спускаемся в забой.

Ларс Уве удивленно обернулся. Что это Кристиан там плетет? В Седьмой шахте много лет не было никаких происшествий, с начала восьмидесятых, когда Пер Лейквик попал под обвал. Но он выжил, хотя, надо признать, так до конца и не оклемался. Говорят, он больше никогда не спускался в шахту и стал разнорабочим на поверхности.

– И это может случиться вновь, – продолжал Кристиан. – Тот, кто недооценивает старую шахту, вскоре ощутит на себе ее месть.

– Да хватит уже, Кристиан. Поехали обратно. – Ларсу Уве казалось, что шутка затянулась.

Новый инженер растерянно смотрел на шахтеров. До него начало доходить, что его разыграли. Но он не хотел показать, что повелся.

Внезапно погас фонарь на каске Ларса Уве.

– Черт, – выругался он. – Довольно уже. Надо отвезти его в забой, иначе, сам знаешь, у мастера будет, что нам предъявить.

Но его товарищ стоял и светил в зияющую тьму тоннеля.

– Слышишь скрежет? Это гора предостерегает нас. Гора живая.

Он обернулся и осветил бледное лицо новенького. Какое-то время они стояли молча, все трое. Только мотор гудел тихонько в нескольких метрах от них. Но они отчетливо слышали и другие звуки: плеск воды, сочившейся по стенам и капавшей на пол, треск, резкий шум падающих камней.

– Кое-кто верит, что в горе есть естественные разломы, некоторые настолько широкие, что сквозь них может пройти человек. Никто не знает, куда они ведут. Но говорят, что там видели тени. И слышали голоса.

Снова повисло молчание.

– Вот как-то так.

Кристиану тоже наконец-то надоело ломать комедию. Пора уже было выбираться из старой выработки, пока он сам не начал верить в свои басни.

Стейнар стоял ближе всех к джипу. Он повернулся, и в ту же минуту свет от его фонаря упал на тоннель, откуда они приехали. Стейнар испуганно вскрикнул и замахал рукой в направлении стены:

– Что? Что это?

Кристиан схватил его за руку, но Ларс Уве уже протиснулся вперед. Он подбежал к джипу и вспрыгнул за руль. Остальные едва успели заскочить в кузов и лечь на дно, как он уже выжимал заднюю скорость.

– Берегись! – это Стейнар заметил опасность. Но было уже поздно. Ларс Уве с грохотом врезался в стену тоннеля. Задний конец кузова вклинился под скальный уступ и застрял. Но ненадолго. Джип вырвался из западни, ревя мотором и скрежеща боками о камни. В тот же миг кусок стены обрушился им в кузов. Кристиан, лежавший с краю, не пострадал, но инженер серьезно поранил лоб острым осколком камня.

Неприятности продолжали преследовать их и по возвращении. Они в спешке влетели в надземное здание как раз тогда, когда там стоял горный мастер. Последний, разумеется, бросился к ним, чтобы узнать, что, черт возьми, тут творится. У него глаза на лоб полезли, когда он увидел груду камней в изрядно помятом кузове и нового инженера с залитым кровью лицом.

– Что случилось?

Мастер понял, что наконец-то поймал двух старых пройдох на горячем.

– Мы обсудим это позже. Эй, раненый! Вы же новый горный инженер, верно? Первый рабочий день? Да уж, красота. Вам срочно нужно к врачу. Я отвезу. Машина стоит у конторы.

Он повернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Стейнар сорвал с себя каску и ремень со снаряжением и сунул все Кристиану, который быстро прошептал:

– Не вздумай, мать его, ничего рассказывать. Иначе…

Стейнар не стал слушать окончание фразы, заковыляв так быстро, как мог, вслед за мастером на улицу, в мерзло-серый снежный январский день. Только сейчас он почувствовал, что поранил еще и ногу.

Лонгиер по прошествии лет сделался скорее городом туристов и ученых, чем шахтеров. Но он оставался шахтерским поселением – со страхами, прочно засевшими в коллективном бессознательном. Прошли многие годы с последней трагедии в забое. Никто из старожилов не был свидетелем и не мог помнить ужасные взрывы, сотрясавшие гору в сороковых и пятидесятых. Когда дрожала земля и из входов в шахту вырывался дым. Когда горькая весть неслась из дома в дом и тьма, та, что гуще полярной ночи, опускалась на город. Когда слишком многие семьи потеряли родных. И все же страх еще жил в тени причудливых скальных пород. Страх и суеверия.

В полуразвалившемся доме в Свердрупбюене люди слышали протяжный вой и крики. Кто-то слышал, будто позвякивала упряжь, фырчала и топтала замерзшую землю лошадь. Такие ходили рассказы. Конечно, некоторые сознательно сочиняли самые невероятные истории, чтобы подогреть интерес туристов. Но вовсе не приведения в заброшенных жилищах питали людские страхи в течение долгой полярной ночи. То были поблекшие, раз за разом пересказываемые истории о внезапных смертях, замалчиваемых самоубийствах в одиноких хижинах и людях, которым каким-то чудом удавалось вырваться из когтей белых медведей и искалеченными, но живыми вернуться домой.

А еще все то, что видели и слышали в забое шахтеры. Но, может, все это было лишь тенью их собственных страхов? Перед обвалом, запахом угольной пыли и внезапным грохотом взрыва в темных тесных подземных тоннелях. Об этом редко говорили за пределами шахты. Все свои мысли шахтеры оставляли при себе.

Но история была неумолима. В январе 1952 года во Второй шахте случился взрыв газа, тогда шестеро простились с жизнью. Шестеро горняков, которые утром как обычно проснулись, окинули взглядом арктический пейзаж за окном и сели в машины, погруженные в собственные мысли. Шестеро мужчин в робах, касках и привычном снаряжении, проверенном и прикрепленном к поясу. С мечтами и мыслями, которые они держали при себе. Несколькими часами позже их вынесли из шахты на носилках. Обожженных, раздавленных, разбитых, истекающих кровью. Мертвых.

В январе 1920 года произошло возгорание угольной пыли в шахте 1А. Двадцать шесть человек погибли, и шахту закрыли.

Ранним утром в ноябре 1962 года прогремел взрыв в Ню-Олесунне. Сначала взорвался газ, затем воспламенилась угольная пыль. Десять человек вынесли из шахты Эстергрува номер четыре. Еще одиннадцать остались во тьме. Они все еще лежат там, в замурованных тоннелях.

Между шахтами компании «Кингз Бей» и угледобычей в Лонгиере шла ожесточенная борьба: в политическом пасьянсе, разыгрываемом на Большой земле, место было только для одного. Однако все жители Лонгиера сочувствовали зимовщикам Ню-Олесунна, их борьбе за право остаться там, где они нашли свой дом. Их мужеству. Упорству. Но все оказалось напрасно. Трагедия на шахте «Кингз Бей» в 1962-м сильно впечатлила начальников на Большой земле, разбудила чувство вины, которое не отпускало. И годом позже шахты в Ню-Олесунне были закрыты.

Со временем шахты Лонгиера стали безопаснее. Крупным взрывам пришел конец. Оборудование стало надежнее, правила строже. Но профессия шахтера от этого не стала менее рискованной. Для этого гора была слишком непредсказуемой. Люди продолжали умирать в кромешной тьме горных тоннелей. И страх висел над домами полярного городка, отбрасывая тени на повседневную жизнь его обитателей.

Горный мастер отвез Стейнара прямо в больницу, проводил его на второй этаж на сестринский пост и сразу же ушел. По всей видимости, он не считал травму Стейнара серьезной. Он пробормотал что-то о делах в конторе и обещал вернуться, как только врач закончит. После короткого первичного осмотра, который заключался во внимательном взгляде дежурной сестры Берит, инженер уселся на потертый диван в приемной и стал ждать.

В помещении сидели еще двое. Женщины, обе не первой свежести. Они искоса посмотрели на Стейнара и продолжили вполголоса свою беседу. Но Стейнару неинтересно было их слушать. Он сидел и смотрел перед собой, пока сестра Берит не появилась в дверях и не позвала его. Женщины проводили его взглядом.

Во время осмотра доктор завел вежливый разговор:

– Стейнар Ульсен? Вы же недавно приехали, да? На прошлой неделе, сказал мастер Люнд. И семью с собой привезли? Да, правильно сделали. Ведь теперь Лонгиер стал похож на обычный город, как любой другой на Большой земле. В Финнмарке и то есть места посуровее в плане климата. Как жена ваша, нравится ей здесь?

– Угу.

– Ну и ладненько. Сейчас начало светлеть. Самое подходящее время для переезда сюда. Все тихо-мирно. Туристы не торопятся приезжать к нам посреди зимы. А весной сами увидите. Тогда их кишмя кишит. Нескончаемая суета. Одни и те же вопросы о том, как нам здесь живется, где можно встретить белых медведей и арендовать снегоход. И как пройти в винный магазин. Сам я приехал прошлой весной. Вы не на шахте «Свеа» будете работать? Здесь, на Седьмой?

Стейнар не мог кивнуть, потому что доктор быстро промыл рану на лбу и уже уверенными движениями накладывал швы.

– Сейчас будет больно, потерпите, – сказал он, как будто Стейнар был каким-то хлюпиком, который приперся к нему с мелкой царапиной. – Вы что, сняли каску?

– Нет, – холодно ответил Стейнар.

– Ну, нет так нет. – Доктор закончил и сделал шаг назад, словно хотел полюбоваться на свою работу. – Садитесь сюда, я посмотрю вашу ногу.

Горный мастер позвонил из конторы управляющего в офисе компании и предупредил, что немного задержится. Стейнар мог пока пойти в кафе «Горняк» напротив больницы и выпить кофе. А мастер заехал бы за ним позже. Стейнар понял, что экскурсию по шахте не стали переносить на другой день. И знал, что мастер обязательно спросит его о том, что случилось утром.

Горный мастер сам показал ему шахту. И она разительно отличалась от того штрека, в котором Стейнар оказался в начале дня. Широкие освещенные тоннели, оснащенные табличками с указанием глубины относительно поверхности. Опоры вдоль стен и обшитый потолок, достаточно высокий, чтобы не приходилось ложиться в кузов.

Они въехали на джипе в забой, где гигантская буровая установка, похожая на слепое доисторическое животное, вгрызалась в угольный пласт. Казалось, ее большие вращающиеся жернова взрезали не уголь, а мягкую шпатлевку. Но было видно, что что-то шло не по плану. Бур остановили, когда оператор понял, что горный мастер вернулся. Вокруг них собралась толпа шахтеров, уставших после смены, в грязных спецовках и с черными кругами угольной пыли вокруг глаз.

– Мы уже близко. Будем продолжать или бросаем?

Горный мастер повернулся к Стейнару.

– У нас тут как раз новый горный инженер. Может, послушаем, что он на это скажет?

И ухмыльнулся, явно не ожидая никакого ответа. Но Стейнар стремился произвести хорошее впечатление:

– А что вас смущает? Что-то не так?

Один из шахтеров подошел ближе, снял перчатку и протянул руку.

– Доброго дня. Я старший этой смены. Понимаете, на геологической карте обнаружилось несколько пустот внутри этого забоя. И мы приблизились к одной из них. А теперь думаем, не стоит ли остановиться. Копать дальше рискованно. Может случиться обвал. К тому же мы не знаем, есть ли в пустотах газ.

– Но, с другой стороны, – прервал его горный мастер, – пласт высокий и качественный. Жалко оставлять так много угля. Кроме того, всем известно, что естественные разломы такого размера – редкость. Скорее всего, геологи ошиблись.

Новый горный инженер переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вникнуть, о чем они говорят. Но единственное, что он понял, – это что существует угроза обвала. И ему не хотелось второй раз за день попасть под град камней. Он напустил на себя уверенный вид и сказал:

– Не знаю. Я бы хотел увидеть расчеты, прежде чем составить собственное мнение.

Такой ответ, очевидно, пришелся горнякам по вкусу. Они согласно закивали. В раздевалку Стейнар вернулся, уже ощущая себя частью коллектива. Переодеваясь, он оживленно болтал с начальником смены.

– А чего это ты завопил как сумасшедший в тоннеле с утра? – раздался вдруг голос с другого конца комнаты. Стейнар обернулся и увидел Ларса Уве. – А то мы чуть в штаны не наложили.

В раздевалке воцарилась тишина. Парни, которые всего мгновение назад свободно переговаривались вокруг, как будто он был одним из них, отступили немного в сторону и замолкли.

– Что ты там такое увидел? Это же из-за тебя я врезался в стену, – рядом с Ларсом Уве нарисовался Кристиан.

Стейнар ответил, не таясь:

– Я видел, как кто-то полз в глубь тоннеля. И я окликнул его, потому что это опасно. Ходить туда в одиночку.

В комнате по-прежнему было тихо.

– Шесто-о-ой, – наконец негромко произнес кто-то.

– Да не было там, мать вашу, никакого шестого, – Кристиан сплюнул в раковину и ткнул Ларса Уве в спину, хотя это и не он поднял тему.

Шахтеры вышли, больше не проронив ни слова, и уселись в помятый старый автобус, который приехал, чтобы отвезти их в Лонгиер. Выходя, Кристиан остановился возле нового инженера.

– Совсем свихнулся? – вполголоса прошипел он. – Веришь в привидений? Мало кто так лажает в первый же рабочий день. Но ты хоть не стукач, надо признать. Мы знаем, что ты ни словом не обмолвился мастеру о том, что мы были в старой шахте. И мы этого не забудем, я и Ларс Уве. – Он подмигнул Стейнару. – Может статься, мы поделимся с тобой кое-чем полезным. Возьмем тебя с собой на дельце, где можно подзаработать деньжат.

Глава 4. Поиски

Четверг 22 февраля 17.15

Кнут взглянул на наручные часы. Было уже четверть шестого. Прошло больше часа с тех пор как Элла пропала, если брать за отправную точку время, когда мать принялась ее искать. Но в реальности она могла отсутствовать и дольше. Оказалось на удивление трудно точно установить момент, когда сотрудники детского сада видели ее в последний раз.

– Она же каждый божий день в садике, – сказала Ингрид Эриксен извиняющимся тоном. – Не так уж просто вспомнить, когда она после обеда последний раз попадалась на глаза.

Они по-прежнему сидели на кухне в доме Ульсенов в Бломюре. Мать Эллы, напуганная и несчастная, только отчасти следила за тщательной реконструкцией рабочего дня. Она обхватила себя руками, как будто пытаясь согреться, и качалась из стороны в сторону на стуле, повторяя в разной последовательности:

– Когда мы пойдем ее искать? Это безумие, забирать ребенка, ни слова мне не сказав. Нужно найти Стейнара. Когда мы уже пойдем их искать? Что если…

Медленно и осторожно, с помощью заведующей Кнут собирал, как паззл, разрозненные события в единую картину.

– Насколько я понял, Элла также ненадолго пропадала в первой половине дня? И вы говорите, такое случалось и раньше, с другими детьми?

Туна Ульсен растерянно уставилась на Ингрид Эриксен.

– Элла исчезала из садика? Мне про это никто не говорил. И когда?

Взгляд ее оживился, в нем появилось что-то, похожее на надежду. Но почему ей показалось обнадеживающим то, что дочь пропадала несколько раз?

Ингрид Эриксен в смущении перевела глаза на красочный календарь с рецептами греческой кухни, висевший над холодильником.

– Она исчезала ненадолго. Где-то минут на пятнадцать, около того. Но мы ума не приложим, куда деваются дети. Случается, особенно когда мы уводим их с прогулки, что кто-то прячется. Вот только неясно, где.

– Зимой с детьми так много хлопот. Их нужно раздеть, кто-то просится в туалет, в раздевалке образуются горы из одежды и обуви. Только разведя их по игровым комнатам, мы наконец можем понять, все ли на месте.

Плечи Туны Ульсен снова опустились. Она явно надеялась на что-то другое.

– Около половины третьего Элла уже была в помещении. Так что все, что случилось до того, наверное, не так важно? Когда мы пойдем искать Стейнара? Это его рук дело. Но он любит Эллу, а значит, с ним она в безопасности, в этом я уверена.

Она снова начала потихоньку раскачиваться на стуле.

Кнут взглянул на заведующую, но та в ответ почти незаметно покачала головой. Было что-то еще, о чем она не рассказала и о чем в данный момент не хотела говорить. Но с этим можно подождать до тех пор, пока они не останутся наедине. К тому же Кнут разделял мнение матери: скорее всего, Эллу забрал Стейнар Ульсен.

– Я думаю, вы правы, – он ободряюще улыбнулся. – Наверное, пора начинать поиски. Не забывайте, что у нас ушло не так много времени на то, чтобы исключить все места, где Эллы нет. Она не ушла домой ни с кем из друзей. Ни ее, ни отца не видели ни в одном из кафе и ресторанов города. Это выяснилось быстро. И это повышает наши шансы найти ее в ближайшее время. Есть еще идеи, где они могли бы быть?

Они снова сидели в ведомственной машине. Кнут медленно и дотошно прочесывал город, те немногие улицы, что делили городской центр на кварталы. Но ничего похожего на белый «субару» Стейнара Ульсена на глаза не попадалось. Кнут снизил скорость, проезжая мимо мастерских и складов на прибрежной стороне дороги на Седьмую шахту.

– Не мог Стейнар отвезти ее к заводчикам собак в Адвентдалене? Вы знаете Берит и Карла из Центра дикой природы Шпицбергена? – он обернулся к Туне, которая сидела сзади и пристально всматривалась в окрестности по обе стороны дороги.

– Нет, мы же совсем недавно здесь, всего пару месяцев, как приехали. У нас еще не так много знакомых в городе. Но он, наверное, мог взять ее туда, чтобы показать собак? – она с воодушевлением хваталась за любое предложение Кнута.

Но у новенького туристического центра посреди равнины Адвентдалена белого «субару» также не было видно. Они все же вышли из машины и подошли к ограждению. Тишина казалась угрожающей, неестественной. Собаки беззвучно лежали в своих будках или свернувшись калачиком на снегу. Укрыв носы хвостами, они сквозь полуприкрытые глаза пристально наблюдали за фигурами у ограды. В большом бревенчатом чуме рядом с питомником было темно и тихо.

– Не похоже, что тут кто-то есть, – тихо промолвила Ингрид. Туна повернулась, не говоря ни слова, и зашагала обратно к машине. Она уселась на заднее сиденье и закрыла лицо руками.

Дорога в глубь Адвентдалена казалась рекой света во мраке полярной ночи. Иногда в свете фар у дороги возникали промерзшие темные строения. То были расселенные рабочие бараки и заброшенные научные станции. Наконец они добрались до Болтердалена, где дорога начинала карабкаться вверх, к Седьмой шахте. Кнут медлил в нерешительности, и Ингрид бросила на него быстрый взгляд. Но он все же продолжил путь по крутым изгибам серпантина, вившимся над пропастью. Разумеется, на въезде в шахту машину Стейнара они тоже не нашли. Кнут на это и не рассчитывал. Но теперь они по крайней мере знали наверняка.

Напоследок, прежде чем припарковать машину у дома Ульсенов, они исследовали каждый сантиметр прибрежного шоссе вплоть до самого аэропорта и вернулись по редко используемой дороге мимо старейшей электростанции Лонгиера. Элла могла быть где угодно: в тени сугробов, в заброшенных строениях и покосившихся от времени избушках. Кнуту пришло в голову, что он никогда раньше не видел всех этих домов. Только сейчас, высматривая места, где отец с дочерью могли бы укрыться, он понял, что Лонгиер представлял собой целый лабиринт укромных уголков.

И вот они вновь сидели в машине у дома в Бломюре.

– Ну, теперь мы знаем, где их нет, – произнес наконец Кнут с наигранным оптимизмом. – Осталось проверить, не зашли ли они к кому-нибудь из друзей или знакомых. Куда бы он мог пойти в гости с Эллой, как думаете?

Однако круг знакомств семьи Ульсен нельзя было назвать обширным. «Мы же приехали совсем недавно». Туна сжалась на заднем сиденье, вид у нее был измученный.

– У Стейнара есть пара приятелей на шахте. Иногда на выходных они выбираются вместе покататься на снегоходах. А так остаются только соседи, но мы знакомы не настолько хорошо, чтобы ходить друг к другу в гости. Я участвую в подготовке Праздника солнца и была на паре заседаний, но… – голос ее оборвался, и она обхватила голову руками.

Кнуту потребовалась всего пара телефонных звонков, чтобы выяснить имена приятелей Стейнара. Но один не брал трубку, а другой – Ларс Уве Беккен – понятия не имел, о чем говорит Кнут. Он уверял, что не видел Стейнара уже несколько недель. Глава комитета по подготовке к празднику, пожилая дама, жившая в Лонгиере с начала семидесятых, единственная из всех, кому звонил Кнут, приняла случившееся близко к сердцу.

– Стейнар забрал Эллу из садика, не сказав матери? Ох, ну и дела, – она задумчиво выдохнула. – Увы и ах, но они, конечно, не у меня. Боже, что же делать? Говорите, весь город уже обыскали?

Голос ее звучал так тревожно, что у Кнута кольнуло сердце. Он бросил быстрый взгляд на часы. Была уже половина седьмого.

Они зашли в дом. Что еще оставалось делать? Туна первой поднялась по лестнице и уселась в кресло в гостиной как была, в пуховике и сапогах. Будто ее дом ей больше не принадлежал, будто она пришла в гости.

– Сможешь сварить нам кофе? – обратилась к ней заведующая самым будничным тоном. – А печенье у вас есть? Мы тут все голодные с обеда.

Туна подняла на нее удивленные глаза, но затем все же встала и вышла на кухню. Кнут повернулся к Ингрид.

– Так что касательно всех этих исчезновений? Вы говорили, что дети пропадают на несколько минут и потом сами возвращаются.

Она покачала головой.

– Честно говоря, мы не знаем, что и думать. Детский сад построен относительно недавно. Мебель внутри самая простая и практичная. Просто невозможно детям нигде там спрятаться. Двери запираются, и в сторону пешеходной дорожки, и на задний двор. Детская площадка огорожена высоким и частым дощатым забором. У края площадки стоит сарайчик. Но мы и в нем много раз искали – безрезультатно. Там они не прячутся, в этом мы уверены.

– Хорошо, а когда дети исчезают: будучи на улице или в помещении?

Ингрид вспыхнула.

– Вам может показаться, что мы плохо следим за детьми, – сказала она. – Но это не так. Мы немного теряем контроль, только когда они выходят на прогулку или возвращаются в садик. Не так-то просто уследить за ватагой в шестнадцать человек, которых надо еще развести по двум игровым. В общем, мы не уверены, но нам кажется, что это происходит, когда дети возвращаются с прогулки. Странно только, что нам не удается их отыскать. Просто нереально, что они могут прятаться где-то внутри. Мы там все обыскали. Снаружи, впрочем, тоже. Они как будто надевают шапку-невидимку.

– Но вы сказали, что сегодня видели на снегу следы, на дорожке за оградой садика?

– Да, и на секунду я испугалась, что Эллу кто-то увел. Но и это вряд ли возможно. Снаружи дверь в садик можно открыть только ключом, а изнутри она запирается на защелку, до которой детям не дотянуться. К тому же через несколько минут Элла нашлась – как это было и с остальными.

Кнут ненадолго задумался.

– Когда вам сообщили, что Элла снова пропала, вы проверили еще раз сарайчик на площадке?

– Нет, – ответила она, бледнея. – Нет, не проверила.

Кнут оставил машину на парковке неподалеку от детского сада. Похолодало. Снег падал такой редкий, что снежинки можно было заметить лишь по их мерцанию в свете фонарей. Контуры следов, которые привлекли внимание заведующей, по-прежнему можно было разглядеть вдоль сугроба с краю дорожки. Взрослые следы, судя по всему, шли с площади в сторону отеля «Полар». Но трудно было сказать, появлялись ли детские следы только у садика. И шли ли те, кто их оставил, мужчина и ребенок, по дорожке одновременно. Могло статься, что эти две цепочки следов появились там в разное время и наложились друг на дружку по чистой случайности.

Кнут прошел немного по дорожке. У крыльца детского сада было множество следов, маленьких и больших, оставленных родителями. У дальнего конца здания кто-то протащил санки по сугробу, завалив дорожку снегом. А за следами полозьев отпечатков ног, идущих в сторону площади, было уже так много, что не сосчитать.

Он повернулся и пошел в обратном направлении. Здесь следов было не так много, но он понимал, что среди них остались и его собственные. На полпути от детского сада к отелю «Полар» два подозрительных следа пересекали дорожку, шли мимо новой больницы и исчезали.

Скрепя сердце Кнут отомкнул дверь детского сада и зашел внутрь. Он никогда не бывал там раньше, но планировка оказалась предельно простой, так что игровую для детей постарше, от четырех до шести, не составило труда найти. «Вторая шахта» гласила большая надпись на двери, сделанная как бы детской рукой. Освещение в комнате было выключено. В полутьме он мог различить большой стол, окруженный детскими стульчиками, коробки с цветными карандашами, детские рисунки, пластмассовые игрушки, мишек и кукол. Кнут чувствовал себя здесь чужаком. Сам он в детстве не ходил в садик. В его родной деревне в Эстердалене такого заведения просто не было. Он играл с приятелями, и игрушками им служили шишки, камни, самодельные удочки и все прочее, что попадалось под руку. Мир игрушек в пастельных тонах и специальной детской мебели был ему недоступен. Он понятие не имел, что ему следует искать.

Темный коридор вел к двери на задний двор, где располагалась детская площадка. Он отпер дверь и вышел на крыльцо. Фонари вдоль дороги на Бломюру бросали лишь слабый отблеск на заснеженную площадку. Далеко вверху он мог различить угол дома Ульсенов.

Кнут осознавал, что это лишь игра воображения, и все же что-то угрожающее чудилось ему в сарайчике в дальнем углу площадки. Он стоял в собственной тени, засыпанный снегом по самую крышу. Дверь его была заперта. Теперь, оставшись наедине с собой, Кнут мог наконец допустить в голову мысль о том, что Элла, быть может, мертва. Убийства детей случались на Большой земле. Почему бы им не случиться и на Шпицбергене? Но в сарайчике не было никого, ни живого, ни мертвого. В одном углу высился штабель санок, в другом стоял ящик с детскими лопатками и метлами. Пол был покрыт снегом и щебенкой. Холод здесь внутри ощущался еще сильнее.

Сугробы за сарайчиком лежали в глубокой тени. Кнут заметил, что по ним несложно забраться до верха ограды, даже для самых маленьких. Куча следов детских ног и санок говорили о том, что дети вовсю пользовались этой возможностью. Он пересек площадку и сам взобрался на снежную горку. С той стороны забора снег был примят. Цепочка глубоких следов тянулась до самой проезжей части. Кто-то пешком подходил сюда со стороны дороги и стоял за оградой.

Кнут запер обе двери садика и вернулся на парковку. Его черный служебный автомобиль по-прежнему стоял в одиночестве. Магазины закрылись, и народ по большей части разошелся по домам. Он уселся на промерзшее сиденье и повернул ключ зажигания. Дворники смели с ветрового стекла тончайший слой снежной пыли.

Глава 5. Не робкого десятка

Без отдыха гнет свои спины

Выносливый крепкий народ.

В опасностях неисчислимых

Добыча угля там идет.

Понедельник 15 января 19.00

– Могу я посмотреть бюллетени? – Трулте Хансен понимала всю неловкость ситуации. Но желание узнать, что же пошло не так, было сильнее. Подруги отвели глаза, а управляющий Шпицбергенского общественного объединения, казалось, не поверил своим ушам.

– Разумеется, не можете, – ответил он сердито. – В этом весь смысл письменного голосования.

– Но в правилах об этом ничего не сказано. Там говорится о письменном голосовании, а не о тайном, – Трулте не думала так просто сдаваться. Вероятно, случилась какая-то ошибка. Кто-то неправильно понял, за что они голосуют.

Комитет по подготовке Праздника солнца проводил свое первое заседание в самом центре Лонгиера, в одном из кабинетов Бизнес-центра. На дворе стояла середина января, пора было поторапливаться с приготовлениями. Меньше чем через два месяца, как всегда 8 марта, солнечный диск поднимется над горизонтом, и его свет озарит верхнюю ступеньку крыльца старой больницы. В городе это событие ознаменовывало приход весны. Празднование было масштабным, с шествием по улицам, играми для детей на центральной площади, танцами во дворце спорта и оркестром, выписанным из Осло. Не каждый удостаивался чести возглавить подготовку такого мероприятия.

Трулте Хансен была самопровозглашенной главой комитета последние девять лет. И не сомневалась, что возьмет на себя бразды правления и в этот раз. Так было бы лучше для всех. Она имела договоренности, знала нужных людей и все подводные камни. Большой ошибкой было выбрать вместо нее молодую, красивую и пробивную жену пилота «Эйрлифта».

За нее наверняка голосовали новенькие, такие как эта новоиспеченная учительница начальной школы. Если она и вправду отдала свой голос за фру Бергерюд, Трулте придется рассказать ей о своей работе в школьном руководстве. Те, кто недооценивал положение Трулте в Лонгиере, должны были получить урок. Тем не менее она ощутила, как сердце легонько сжал страх, природу которого она пока не понимала.

Фру Бергерюд воспользовалась воцарившимся молчанием, чтобы взять слово. Она предложила перенести детские забавы с площади на территорию детского сада «Угольные крошки».

– А то ведь малыши могут замерзнуть, – добавила она и с улыбкой оглядела собравшихся. – 8 марта на улице еще зима.

Можно подумать, она что-то об этом знала. Приехала на архипелаг вслед за мужем только в конце октября.

«А она время зря не теряет», – подумала про себя Трулте и переглянулась с парой подруг. Все знали, что фру Бергерюд закрутила роман с новым сотрудником администрации. Он и недели не пробыл на Шпицбергене, как их уже видели входящими вместе в его квартиру. Бедная фру Хансейд, такая милая и порядочная.

Комитет до позднего вечера занимался составлением программы праздника. Фру Бергерюд также избрали, несмотря на горячие протесты Трулте, ответственной за проведение аукциона и сбор средств на благотворительность. Поэтому по дороге от Бизнес-центра до площади женщины не особенно разговаривали друг с другом.

Темный силуэт выступил внезапно из тени бронзовой статуи шахтера. Фру Бергерюд вскрикнула, больше от неожиданности, чем от испуга.

– Неужели нельзя ничего с ним сделать? – спросила она раздраженно. – Он выглядит как бомж. Почему он шатается, где придется, и подкрадывается исподтишка?

– Он имеет право выглядеть, как ему заблагорассудится. Он ничем не хуже остальных, – ответила строгим тоном одна из женщин.

– Конечно, но он же пугает людей. Я слышала, что по вечерам он стоит под окнами и подглядывает, как люди раздеваются перед сном.

– Вот этого он точно не делает, – вмешалась в спор возмущенная Трулте. – Пер Лейквик всю жизнь трудился в шахте. И таким, какой он есть, его сделал несчастный случай. Но он добрый человек. И я не допущу, чтобы кто-то говорил о нем плохо, даже если этот кто-то недавно приехал и еще не до конца освоился. К тому же обычно людям хватает ума задергивать шторы в темное время года, а не стоять голой и не демонстрировать прохожим свои прелести.

Довольная своей отповедью, Трулте едва сдержала улыбку.

Муж Трулте Хансен был одним из тех, кто погиб в шахте во время большого взрыва метана пятнадцать лет назад. С годами она, казалось, справилась со своим горем. Но она редко говорила о тех ужасных часах, когда отчаяние и надежда переплелись в ее душе, питая друг друга. Три спасателя погибли при обвале тоннеля. Двое из них навсегда остались под завалами. Их обожженные мертвые тела больше никому не довелось увидеть.

Позднее необходимость того ужасного риска, которому подвергли себя спасатели, была поставлена под сомнение. Неужели стоило жертвовать тремя ради спасения одного? Но старший смены не сомневался. Этого было не понять тем, кто не работал в шахте. День за днем горняки спускались под землю, ни слова не говоря о пугающем потрескивании низких сводов, о страхе, который неизменно следовал за ними как еще один рабочий смены. Им помогало держаться только одно – уверенность, что товарищи никогда не оставят их лежать в темных тоннелях, если будет хоть малейший шанс на спасение.

Спасся лишь один из запертых завалом шахтеров – Пер Лейквик. Лицо и одна рука у него были так обожжены, что выглядели просто месивом из крови и мяса. Бедро и голень одной ноги были так переломаны, что врачи, оперировавшие его в Губернском госпитале в Тромсё, за много часов не произнесли ни слова. Но он выжил. На затылке у него остались вмятины от упавшего обломка скалы.

Пер пролежал в коме несколько недель. Нейрохирург сообщил шахтерам, что их товарищ вряд ли выживет, хотя он часто лежал и улыбался, насколько позволяло обожженное лицо. Но в один прекрасный день Пер открыл глаза и заговорил. Мало кто понимал его речь. Он начал сильно заикаться. И те из друзей, кто думал, что это со временем пройдет, ошиблись.

Он продолжил работать на «Стуре Ношке». Руководство решило, что ему не захочется возвращаться в тесные тоннели, и предложило ему должность разнорабочего в наземном блоке Седьмой шахты. С годами многие позабыли, что Пер Лейквик когда-то был хорошим шахтером, пользовался любовью и уважением коллег. С ним все чаще стали обращаться как с помешанным. Изуродованное шрамами лицо и то, как он ходил, прихрамывая и подволакивая ногу, только усугубляло дело. Многие пугались его вида или потешались над ним. И в довершение всего люди не понимали, что он говорил.

Но каждый раз, когда Пер Лейквик встречал Трулте на улице или на площади, он отступал в сторону, вытягивался по струнке, снимал, независимо от погоды, свою огромную грязную меховую шапку и стоял так, пока она не проходила мимо. Муж Трулте был первым, кто погиб под завалом, когда команда спасателей прорывалась к месту, где лежал обожженный, корчившийся от боли Пер Лейквик.

Когда женщины подошли к проезжей части, Трулте там уже поджидало одно из двух городских такси. Она жила в самой высокой точке Бломюры, откуда открывался фантастический вид на весь Лонгиер. Женщины проводили глазами красные стоп-сигналы такси, исчезнувшего в снежном вихре. Фру Бергерюд не проявила желания составить компанию Трулте, хотя и жила неподалеку.

– Что ее держит в Бломюре? – спросила фру Бергерюд, не обращаясь ни к кому конкретно. – Там же одни шахтеры и холостяки. Сплошь шум и попойки. Весной мы планируем перебраться поближе к центру. Нам выделили квартиру в одной из новостроек.

Ей никто не ответил. Но про себя подумали. Вот как, переезжаете, значит? Интересно, где они тогда будут встречаться, если, конечно, эта интрижка протянет до весны. Да, и если уж на то пошло, где они встречаются сейчас? Точно не в Бломюре, иначе бы Трулте их заметила. Нет, фру Бергерюд и полисмен наверняка нашли местечко для встреч подальше от пристальных взглядов. Но где?

Выходя из такси, Трулте увидела, что в доме напротив происходит что-то чрезвычайное. Одна из машин администрации губернатора стояла у дома с включенным двигателем. Выхлопы белыми облаками клубились у входа, так что Трулте пришлось подойти поближе, чтобы разглядеть в чем дело.

Офицер полиции Эрик Хансейд стоял у входа в жилище семейства Ульсенов. Трулте отважилась приблизиться еще на несколько шагов. И увидела сидящего посреди крыльца Стейнара Ульсена. На коленях у него лежала винтовка. Туны с дочуркой было не видно.

Трулте не знала, вооружен ли полицейский, но надеялась, что нет. Иначе все могло закончиться плохо. Она подошла еще на несколько метров и оказалась уже так близко, что могла расслышать, о чем они говорят.

– …один из звонивших соседей. Из вашего дома несколько часов доносились крики. Сосед говорит, ему показалось, что вы ударили жену. Это так?

В ответ с крыльца донеслось лишь что-то невнятное, смесь пьяного бормотания и ругательств.

– Губернатор получает жалобы на ваше поведение уже третий раз за месяц. Как вы наверняка понимаете, никто не будет долго мириться с вашими бесконечными скандалами, несмотря на все терпение семьи.

Трулте покачала головой. С пьяным надо вести себя по-другому. По крайней мере если он сидит с маузером на коленях. Новый полисмен был заметно напуган. Трулте, в свое время работавшая поварихой на шахте «Свеа», где контингент был почти исключительно мужской, потеряла счет дракам, которые ей довелось разнимать.

– Уберите винтовку, иначе вам придется поехать со мной в участок, – сказал Хансейд и шагнул в сторону крыльца.

Стейнар Ульсен буркнул что-то и направил винтовку на полицейского.

– Вы что? Вы не можете угрожать полицейскому заряженным оружием! – воскликнул Хансейд.

– Это та кобыла на меня настучала, верно? Та фифа жопастая, что живет тут по соседству, – речи Ульсена вдруг вернулась ясность. Он встал и замахал винтовкой в направлении дома четы Бергерюд. – И ты тут как тут, рад стараться, хрен бергенский. Весь город в курсе ваших шашней.

Хансейд покраснел от гнева и шагнул еще ближе. Но поскользнулся на обледенелой нижней ступеньке, упал и завозился в снегу. Поднявшись на одно колено, он попытался схватить винтовку.

Но Трулте была быстрее. Уверенным шагом, минуя полисмена, она направилась к крыльцу.

– Стейнар, ты что удумал, дубина ты этакая. Подумал бы про жену, которая сидит там внутри, перепуганная до смерти. Про дочку бы подумал, – она говорила все это на ходу, громко и сердито.

Стейнар растерянно заморгал. Он заметил ее только сейчас. Но вместо того, чтобы схватить ружье, она поднялась еще ступенькой выше, вцепилась ему в волосы и стукнула его изо всех сил по затылку. Атака была столь неожиданной, что Стейнар Ульсен выпустил винтовку и ухватился за голову, пытаясь защититься от ударов.

– Что я такого сделал? Прекрати!

Трулте поддела ружье ногой и сбросила его со ступенек. Оно приземлилось в снег прямо возле Хансейда.

– Вот как это делается, – сказала она с нотками триумфа в голосе.

Глава 6. Объявлена в розыск

Четверг 22 февраля 19.30

– О, простите, – сказал Эрик Хансейд, подняв глаза. – Не подумайте, что мы тут секретничаем. Мы с Анной Лизой просто стояли и гадали, с чего начать. Все же согласны, что дело не терпит отлагательств?

Он склонился над губернатором, которая сидела за письменным столом и листала заметки Кнута. Эти двое разговаривали так тихо, что ни Том Андреассен, ни Кнут не могли их расслышать.

«Мы с Анной Лизой», – хмыкнул про себя Кнут. Но попытался скрыть раздражение. Вслух он сказал лишь, что важно сделать все, что нужно, в правильном порядке. Именно потому, что надо спешить.

– Это же я занимаюсь этим расследованием, раз уж я нынче дежурю и принял вызов?

Том Андреассен, заместитель губернатора и по совместительству начальник полицейского отделения, не мог не замечать яростного соперничества двух своих подчиненных, но не понимал его причину. Оба были новенькими. Кнут прибыл в качестве летнего сотрудника в прошлом году, а Эрик Хансейд получил место за пару месяцев до Рождества. Оба были педантичны и прилежны в исполнении полицейских обязанностей. Хансейд с амбициями, явно искал повышения. А вот энтузиазм Кнута относительно Шпицбергена заметно поугас. Он признался Андреассену, что жалеет о своем приезде и хочет вернуться на Большую землю, в идеале в свой родной Древшё. Поэтому конкуренция между двумя молодыми полицейскими возникла как будто на пустом месте, и сложно было сказать, почему же они не нашли общего языка. Андреассен в этом случае пользовался избитым «не сошлись характерами». Это объясняло многое.

– Насколько мне известно, никто еще не лишал меня звания начальника полицейского отделения, по крайней мере пока.

Он произнес это шутливым тоном. Том Андреассен – известный дипломат.

– По-моему, нам нужно следовать установленному порядку. Розыск возглавлю я сам.

Он подошел к столу Анны Лизы Исаксен и взял заметки Кнута.

– Пока у нас нет никакого расследования. Только розыск одного или нескольких пропавших.

– Розыск, – отозвался Кнут. – Губернатор, начальник полиции и два офицера. Не густо в плане ресурсов.

Губернатор глубоко вздохнула.

– Я считаю, что наш единственный выход – созвать добровольческие поисковые отряды Красного Креста и пожарной службы. Кто-то из родителей тоже наверняка вызовется помочь. Если бы мы только могли надеяться, что поиски не привлекут внимания широкой общественности… А то ведь никогда нельзя быть уверенным. Нельзя забывать и про другие возможности.

Они обзвонили все шестнадцать семей, чьи дети посещали «Угольные крошки», и спросили, видели ли те Эллу, когда забирали своих детей. Увы, безрезультатно. Она никому не попадалась на глаза. Но это еще ничего не значит, уверяли они. После обеда всегда такая суета.

Кнут рассказал про следы в сугробе за оградой детской площадки:

– Нельзя полностью исключать, что их оставил ребенок. Но они больше похожи на следы взрослого человека. Ума не приложу, как ребенок мог пробраться через такую массу снега. Там глубина больше метра.

Эрик Хансейд перевел на него взгляд и произнес тягучим картавым бергенским выговором:

– Не стоит корить себя за то, что не сообщил нам об этом раньше. Ребенок вряд ли ушел бы из садика в одиночку. По крайней мере по глубоким сугробам. Если только она не чувствовала, что ей что-то угрожает?

– Но я ведь указал в отчете… Анна Лиза?

Почему Эрик Хансейд вечно заставляет его оправдываться? И с каких это пор он стал экспертом в детской психологии?

Хансейд сделал вид, что не заметил враждебный тон Кнута. Как подобает уроженцу Бергена, он был преисполнен самоуверенности и даже любил, когда ему перечили. А еще ему нравилось командовать. На фоне Кнута, который не умел сдерживать раздражения, из-за чего казался несговорчивым и ворчливым, Хансейду несложно было производить впечатление надежного и опытного полицейского.

Андреассен прервал дальнейшие споры:

– Есть три возможных объяснения, почему Элла исчезла. Ее мог забрать отец, она могла уйти сама, наконец, ее мог увести или похитить кто-то еще. Последнее я считаю маловероятным. Но на улице холодно, а потому нам надо спешить. Прежде всего надо проверить, не могла ли она заблудиться и упасть в глубокий сугроб.

– По словам матери и заведующей детским садом Элла была тепло одета. Современные зимние комбинезоны для детей обычно толстые и подбиты флисом. Плюс на ней была меховая шапочка с завязками под подбородком, которая хорошо защищает лицо. А на ногах – теплые шерстяные носки и сапожки на овчине. Так что, несмотря на собачий холод, я думаю, в таком одеянии она имеет все шансы продержаться несколько часов.

– Если девочка покинула детский сад одна, она не могла уйти далеко. Мы должны прочесать каждый миллиметр сугробов вдоль дорог вокруг детского сада. Нетронутый снег можно не проверять. Слава богу, после обеда почти не сыпало. Я предлагаю вам, Анна Лиза, остаться здесь и координировать наши действия.

Он едва не ляпнул «сидеть на телефоне», хотя именно это и имел в виду. В администрацию в любой момент могли позвонить и сообщить, что Элла Ульсен нашлась.

Всем не терпелось начать поиски. Но Хансейд не мог сдержаться.

– Не забудьте изучить следы, которые обнаружил Кнут, – бросил он через плечо, первым покидая кабинет.

Сустя короткое время спасательные группы уже готовы были начать поиски. Их снабдили картами и списками, в спешке отксерокопированными в администрации, где указывались районы и снежные заносы, которые следовало осматривать со специальным противообвальным оборудованием. Двое добровольцев привели с собой собак.

– Они не очень тренированные, – сказал один из них извиняющимся тоном. – Нам не по карману посылать их на материк. Но, в любом случае, у собаки нюх лучше человеческого. А уж это не помешает.

Но Кнут не спешил начинать. Он отвел в сторону шефа Красного Креста.

– Вы не могли бы попросить своих людей не ходить там, где снег лежит нетронутый? В данный момент нам важнее всего найти Эллу, спору нет. Но может статься, что через несколько часов нам придется искать следы – ног, покрышек, какие угодно, – и тогда лучше бы нам все самим себе не испортить. И еще: можете проконтролировать, чтобы никто не пошел следами, что ведут от детской площадки к дороге на Бломюру? Я хотел бы сам их изучить.

Кнут стоял и прислушивался к гомону поисковых команд, которые систематично удалялись от садика. Все это неизбежно вызывало любопытство обычных прохожих. Никто никогда не видел подобных поисков в центре Лонгиера. Но добровольцам наказали как можно меньше распространяться о происходящем, чтобы избежать праздных домыслов.

Наконец Кнут остался один. Он стоял и смотрел на следы за оградой. Тишина и темнота безлюдной детской площадки, уличные фонари, рисовавшие на заснеженной земле круги золотистого света, скрип снега под ногами, приглушенные голоса – все это вдруг вызвало в нем ощущение полной бесполезности поисков. Кнут ни на минуту не верил в то, что Элла лежит где-то и барахтается в снегу, не в силах выбраться. Не то, чтобы такое в принципе не могло случиться. Ему самому доводилось падать в глубокий снег, и он знал, как непросто бывает вылезти на поверхность. Но с девочкой произошло не это. Иначе она бы стала звать на помощь. И кто-нибудь бы да услышал.

А вот еще эти следы за забором. Кто-то не поленился лезть по сугробам от дороги до садика. Кто-то стоял за оградой и смотрел на детей. Возможно, это не имело никакой связи с пропажей Эллы. Но вокруг детского сада явно происходило что-то, о чем не догадывались его сотрудники. Кнут был убежден, что это следовало выяснить, и как можно скорее. Оставалось надеяться, что речь шла о чем-то вполне невинном, что просто случайно всплыло в связи с исчезновением девочки. Но если эти два обстоятельства взаимосвязаны, полиции, возможно, придется иметь дело с чем-то серьезным.

Время приближалось к девяти. Большинство обитателей Лонгиера уже сидели по домам. Магазины закрылись несколько часов назад, температура продолжала падать и достигла отметки в минус двадцать восемь. Во многих домах и квартирах пришел час новостей. Люди дремали в кресле перед телевизором с чашкой кофе в руках. Лишь немногие семьи с тревогой во взгляде укладывали пораньше своих детей, радуясь, что в новостях не показали никаких срочных репортажей со Шпицбергена.

На окраине Лонгиера поисковые отряды подошли к краю территории, которую им следовало обыскать. Те, кто шел вдоль старой дороги мимо церкви и телеграфа в направлении закрытой станции канатки, закончили последними. Стемнело, и участники поисков достали фонарики, чтобы получше исследовать снежные заносы. У старого кладбища с пригоршней облезших покосившихся крестов они наткнулись на следы, похожие на детские. Но это оказался всего-навсего олень.

Анна Лиза Исаксен сидела за столом у себя в кабинете и терзалась сомнениями. Правильно ли она подошла к этому делу? Подобает ли губернатору просто сидеть в кабинете? Или она еще чем-то может быть полезна? Она сомневалась, что поступает должным образом и делает все возможное. Разумеется, она была компетентным специалистом, имеющим за плечами опыт работы в Министерстве юстиции и в полиции. Но ничего из того, что случается на Шпицбергене, обычно не согласуется с должностными инструкциями. Тут не бывает типичных и рутинных дел. И как губернатор она всегда на виду. Прав был, наверное, покойный губернатор Берг, когда в доверительной беседе иногда жаловался на тяжелый груз ответственности, сопровождающий эту работу. На то, что, гуляя по городу, неизменно ловишь на себе пристальные взгляды из проезжающих мимо авто, а стоит зайти в кафе, как все разговоры за столиками мгновенно стихают. И на то, что невозможно выпить в пабе в одиночестве кружку пива и не столкнуться днем позже со слухами о своей депрессии или начальной стадии алкоголизма. Анна Лиза вздохнула и бросила взгляд на незакрытую дверь, ведущую в темный коридор. Пожалуй, зря она вспомнила покойного Берга.

Минимум раз в час Анна Лиза Исаксен звонила Туне Ульсен. Мать Эллы была дома не одна. Ее опекала заведующая и другие коллеги. Но трубку она всегда поднимала сама. К сожалению, губернатор мало что имела ей рассказать. Она сообщила о начале поисков. Дело продвигалось медленно, так как поисковые отряды обследовали окрестности садика с особым тщанием. Но, с другой стороны, они могли исключить из зоны поисков большие площади снежной целины на открытых участках между дорогами, а также длинные отрезки утоптанного снега на пешеходной дорожке.

В душе Туны Ульсен огорчение от того, что дочь все еще не найдена, раз за разом сменялось облегчением от того, что губернатор не сообщала плохих новостей. Женщины выработали определенную схему беседы: в ситуации, где каждое новое известие могло быть печальным, одни и те же ритуальные фразы действовали успокаивающе. Губернатор не уставала повторять, что все работают на пределе возможностей с одной целью – найти Эллу в живых.

Но около девяти их разговор принял новый оборот. Туна наконец-то поняла, что не давало ей покоя в комнате дочери. Пропал любимец Эллы, довольно затасканный плюшевый мишка, которого подарил ей отец. Обычно он всегда лежал под одеялом в кровати девочки. Каждое утро Элла повторяла: «Мишка не выспался, он не может сегодня пойти со мной в садик». Мать была уверена, что и в этот день дочка не взяла его с собой. И вот он пропал.

Губернатор не успела положить трубку, как телефон зазвонил снова. Это был дежурный Шпицбергенского радио, располагавшегося в диспетчерской вышке аэропорта.

– Вечер добрый. Чем вы там занимаетесь? Я звонил на дежурный номер и на АТС, но никто не отвечает. Везде занято. И тут я додумался набрать ваш прямой номер, а вы, оказывается, до сих пор на работе, хотя на часах уже девять вечера. Что происходит, а?

Радиооператор продолжал, не дожидаясь ответа:

– Понимаю, это в некотором роде не мое дело. Но мне кажется важным передать сообщение от водителей снегоходов, которые возвращаются из Баренцбурга. Они попытались дозвониться вашему дежурному, но и у них не вышло. Возможно, вы в курсе, куда он запропастился?

В голосе его звучало плохо скрываемое любопытство. Но Анна Лиза не ответила.

– Да, так вот. Эти ребята хотели сообщить, что видели белую медведицу с двумя медвежатами. Судя по всему, животные движутся в сторону мыса Вестпюнтен и аэропорта. Как вы понимаете, они вполне могут забрести в Лонгиер. Запах еды из ресторанов и все такое. А значит, вам нужно выехать и отогнать их, верно? Чтобы медведи не пошли через город. Это может быть опасно для случайных прохожих.

Глава 7. Украдкой

Вторник 19 декабря 14.20

Офицер полиции Эрик Хансейд пробыл на Шпицбергене уже два месяца, когда к нему наконец присоединилась жена. Она долго колебалась, не могла решиться. Но сидя в самолете до Лонгиера, сомневаться было уже поздно.

Что-то изменилось. Поначалу ей казалось, что все дело в самом месте, холоде, темноте и грандиозных пейзажах. Когда она сошла с трапа самолета и увидала гигантский ангар и пассажиров, которые, как цепочка муравьев, потянулись в сторону дверцы по соседству с огромными воротами, ее на мгновение охватила паника. Клубы дыма поднимались от машин, которые стояли с работающими двигателями. Огни аэродрома ослепили ее. В первый момент она не увидела ничего вокруг, только черную стену. Все это выглядело как сцена военного фильма, где действие происходит в какой-то далекой стране. Так что сначала она даже не заметила обжигающего ледяного ветра.

Он встретил ее в зале прилета. Обнял и погладил по спине, как будто пытаясь ее согреть.

– Ты что, все время ходишь в форме? – удивилась она. Он казался таким чужим.

Он улыбнулся ей широкой приветственной улыбкой. Дружелюбно, как гостю.

– Ну, на Шпицбергене это обычное дело. К тому же это не совсем форма.

Он провел рукой по черной зимней куртке с губернаторской эмблемой на одном плече.

Они стояли у багажной ленты в примитивном зале с бетонным полом и дощатыми стенами, которые когда-то были белыми. Ее чемоданы выгрузили одними из последних. Он вынес их к большому черному автомобилю с белой надписью «Губернатор» по бокам. Он оживленно болтал. Рассказывал ей, что они будут делать, что он взял отгул на остаток дня и повезет ее сейчас в новую квартиру, которую им посчастливилось получить. Что он еще не перевез туда свои вещи из предыдущего жилища. Она сама может решить, как обставить их новый дом. При этом он постоянно озирался.

– Ты еще кого-то ждешь? – спросила она.

Они поехали в направлении Лонгиера по узкой грязной дороге. И тут она увидала горы. Нависающие над ними подобно лицам гигантов, которые наклонились разглядеть мелких насекомых. И фьорд – белый и плоский, как ковер. Ошеломляюще огромный. Поселение далеко впереди, казалось, вцепилось в скалы, боясь свалиться на лед.

Дорога вилась вдоль этой бесконечной равнины. Но она заметила также несколько домов на другой стороне фьорда.

– Там кто-то живет? – спросила она удивленно.

– В тех домах? Нет, это просто старые развалюхи, остатки английской шахты начала века. Сейчас там никто не живет.

И вот взгляду открылась широкая долина, в которой лежал город, где ей предстояло жить, возможно, не один год. Он посмотрел на нее, когда они проехали причал и по правую руку перед ними развернулся Лонгиер.

– Красиво, да? Похоже на бриллиант в оправе, правда? Все эти переливы огней.

Но она ничего не ответила, потому что арктический городок показался ей пустынным и ненастоящим. Как будто он появился тут ненадолго и вскоре исчезнет под лавиной.

Они долго ехали вверх по холму, между рядами красных таунхаусов. Он остановился у одного из них почти на самой вершине холма. Дом был погружен во тьму, ступеньки крыльца замело снегом.

– Прости, – начал оправдываться он. – Мне бы следовало хотя бы почистить крыльцо. Просто, понимаешь, я живу в комнате в здании администрации. Одному так было проще. И фонарь, кажись, сломался?

Они запрокинули головы и уставились на неработающую лампу.

У него ушла всего пара минут на то, чтобы очистить ступеньки, но она уже успела продрогнуть в своем новом пуховике. Чемоданы стояли рядом. Она чувствовала себя совсем беспомощной. Но он легко взбежал на крыльцо и отомкнул дверь. Красавчик в черной куртке. Почему ему не холодно? Она схватила один из чемоданов и поволокла его через дорогу.

– Нет, нет, позволь мне…

И вот они внутри. Он нажал выключатель. Ничего не произошло.

– Что, и тут света нет?

Они прошли на ощупь через темную прихожую и поднялись по лестнице на второй этаж, где уличный фонарь с другой стороны дома светил в окно, отбрасывая на ступеньки черные тени. Зашли в гостиную. Он опустил чемоданы. Но свет не включался и там. И было холодно. Маленькое облачко пара вылетело у него изо рта, когда он заговорил.

– Фрёйдис, дорогая, прости. Кажись, я забыл позвонить коммунальщикам и попросить их подключить электричество. – Он забежал на кухню и стал открывать шкафчики, один за другим. Ему повезло найти свечку, которую он поставил в кружку и поджег зажигалкой.

– Так-то лучше. Поуютнее.

– Ты носишь с собой зажигалку? Курить начал, что ли?

Он обернулся с деланно бодрой и вежливой улыбкой на губах.

– Знаешь, что? Я сейчас поеду в офис и позвоню в коммунальную службу. Они в момент все подключат. Ты побудь пока здесь. А я заеду в магазин и куплю немного еды.

Он выскочил за дверь и сбежал вниз по лестнице, не дав ей опомниться и запротестовать.

Она зашла в гостиную и уселась на чемодан. Другой мебели там не было. Он не жил в этом доме. Посидев несколько минут, она встала и пошла осматривать комнаты. Нигде никакой мебели, только холод и темнота. Она поняла, что что-то было не так. Что ее здесь не ждали.

Рождество в Лонгиере всегда праздновали очень душевно, и этот год не стал исключением. Рождественское богослужение было, как обычно, трогательно красивым, а церковь полна народа. Детский хор пел довольно пристойно, несмотря на то что самым маленьким певцам из детского сада, как всегда, больше нравилось гримасничать, чем петь. Это вызывало смех, который временами почти заглушал пение.

Люди сидели на скамьях родом из семидесятых с сиденьями, обтянутыми зеленым шерстяным сукном, от которого чесались задницы. Фрёйдис, сидевшей рядом с сотрудниками администрации и их супругами, хор казался чудесным. Дети в своих лучших нарядах, с торжественными минами и сияющими глазами. И старый шахтер с обожженным лицом, стоявший перед ними как высокое темное дерево.

В этом году Пер Лейквик придерживался тщательно подобранного репертуара и пел псалмы, предложенные священником. Его невероятно ясный тенор расходился волнами под сводами строгого церковного зала. Елка мерцала огоньками, сладко пахли цветы, прибывшие накануне бортом с материка. Люди улыбались Фрёйдис, и она улыбалась им в ответ.

Старожилы Лонгиера знали, что своим прекрасным голосом Пер Лейквик отчасти был обязан ужасной трагедии, случившейся в шахте много лет назад. И прихожане на короткое время забывали, что зачастую принимали старого шахтера за городского сумасшедшего – по причине обширных повреждений его мозга. Вернувшись из госпиталя на Большой земле, он стал заикаться так сильно, что лишь немногие понимали его речь. Но в придачу к этому он получил абсолютный слух и необычайно красивый голос.

Он не всегда соглашался продемонстрировать свои новые таланты хоть на церковных, хоть на светских праздниках. Случалось, он внезапно переключался на более скабрезный песенный материал, которого, увы, помнил немало. «Не стоит забывать, что у него не все в порядке с головой, – осторожно вступались самые добрые. – На него нельзя сердиться. Он ведь не со зла».

Но не все соглашались терпеть одинокого бродягу, бесцельно шатавшегося по городу.

– Он это нарочно, – говорили те, кому «посчастливилось» столкнуться с шахтером, когда он был в дурном расположении духа. – Пер может быть весьма коварен. Не позволяйте ему себя провести только оттого, что вам его жаль.

Но во время нынешней мессы все прошло гладко, возможно, потому, что вместе с ним пел детский хор. Пер Лейквик очень любил детей.

За службой последовал прием в доме губернатора, с глинтвейном и сладостями. А новогоднюю ночь чета Хансейдов встретила с друзьями мужа в ресторане отеля «Полар». Все громко болтали и смеялись, а Фрёйдис даже подлила коньяк в кофе, хотя обычно не пила крепкого спиртного. В небе переливалось северное сияние, когда они возвращались в свой дом на вершине холма.

Пятница 5 января 17.45

Уже в первые дни января стало ясно, что маленькому полицейскому участку серьезно не хватало сотрудников. Почти каждый вечер Эрику Хансейду приходилось задерживаться на работе. Скопилось много дел, объяснял он.

– Каких еще дел? – осторожно спрашивала она. – Неужели на Шпицбергене так много преступности?

– Ну, мы не про все рассказываем газетчикам, – хмыкнул он из прихожей, надевая теплую черную куртку. – В основном всякая мелочь: то снегоход украдут, то кто-то влезет в охотничий домик, драки, семейные скандалы и все такое. Но бумажной работы от этого не меньше. И на это надо время, сама понимаешь. Буду дома через пару часов.

И он исчез за дверью.

Его измена вскрылась случайно. Тех двух девиц, что ненароком его разоблачили, она знала только в лицо. Они стояли перед ней в очереди в кассу супермаркета и беззаботно болтали об одной дамочке, жене пилота местной авиации, которой не мешало бы присмотреть за собственным красавцем-мужем вместо того, чтобы мутить с чужими. Возможно, она бы и не связала эти пустоголовые сплетни с Эриком, если бы одна из девиц не назвала его по имени. Но и тогда до нее дошло не сразу, а только когда одна из подружек, заметив Фрёйдис, предостерегающе ткнула другую в бок.

Она сделала вид, что ничего не случилось. Когда на кассе подошла ее очередь, она аккуратно выложила покупки на ленту. Улыбнулась и заметила, что синоптики обещают оттепель. Подумать только, январский дождь на Шпицбергене, разве такое возможно?

В первые дни января все будто провалились в глубокий темный колодец, из которого нельзя было выбраться. Возможно, по контрасту с рождественскими праздниками, когда город лежал, подобно уютному дому любимой тетушки, укутанный в белое одеяло пушистого снега. Когда люди много и вкусно ели и часто были навеселе. Бездельничали дома и ходили в гости. Для визита годился малейший повод. С такой полярной ночью можно было жить. Если б только так продолжалось и дальше.

Но тут сказка резко закончилась, и настали будни. Эта полярная ночь была понурым, непредсказуемым третьим ликом зимы в местных широтах. И таких ликов у полярной зимы было еще немало. Изо дня в день картина за окном менялась. Пасмурный южный ветер поливал все дождем, который мгновенно превращался в лед и просачивался сквозь закрытые двери, заставляя людей сделать батареи погорячее или подкинуть дров в камин. Тех счастливчиков, у кого был камин. Но стоило выйти на улицу – и дождь обрушивался, как проклятие, на всех без разбору. Замерзшая земля почернела и поглотила весь дневной свет.

Все валилось из рук, и на работе, и дома. Люди падали на диван и дремали вплоть до вечера.

Сотрудники администрации губернатора, зевая, приходили на работу и начинали день с приготовления больших термосов кофе. В остальное время они бродили по кабинетам и болтали друг с другом.

– Ну, что новенького? Ничего не слышно?

Но никаких особых новостей не было. Ничего не происходило за черными зеркалами окон. Казалось, весь Лонгиер погрузился на двадцать тысяч морских саженей на дно неизвестного океана. Всякая связь с внешним миром была потеряна, и все рассылаемые сигналы возвращались назад, подобно далекому эху.

Фрёйдис Хансейд и Тур Бергерюд повстречались возле супермаркета в один из самых темных дней зимы. Было самое начало января, в витрине все еще висели рождественские украшения, запыленные и искусственные, как несдержанные обещания после затянувшегося праздника.

Первый месяц года в Арктике может порадовать особой темной морозной красотой. Но в первые дни этого года случилась оттепель. Теплый атлантический воздух устремился в узкий коридор между двумя антициклонами и обрушил на арктический городок ледяной дождь. За какую-то пару часов землю укрыл толстый слой мерзлой жижи. От больших сугробов, возвышавшихся по обе стороны дорог, остались грязно-серые кучи, похожие на кости доисторического змееящера. Пройти по городу пешком стало почти невозможно. Люди неуклюже шагали, широко расставив ноги, в страхе, что земля каждую секунду может уйти из-под ног.

Фрёйдис упала на выходе из супермаркета с полными пакетами еды в руках. Все, кто был поблизости, это видели. Кое-кто даже улыбнулся. А она лежала. Ладони содраны об лед. Штаны моментально промокли. Покупки высыпались из пакетов и валялись вокруг.

Он остановился и помог ей подняться.

– Да это же Фрёйдис Хансейд? – сказал он с деланым удивлением в голосе. Она рассмеялась в ответ, в основном от смущения, а потом заплакала.

– Фрёйдис, ну что же вы. Не ушиблись? Фрёйдис, не надо…

Она вытерла слезы, а он помог ей отряхнуть одежду, собрать покупки и уложить их, мокрые и облепленные грязным снегом, обратно в пакеты. Они зашли в кафе «Горняк». Он поддерживал ее под руку, как будто она нетвердо стояла на ногах. В помещении кафе царил полумрак: верхний свет потушили, только на столиках горели свечи. Было тепло, как оно всегда бывает в домах в это время года.

Усадив ее за один из столиков в глубине зала, он подошел к стойке и заказал кофе и вафли со сливками и клубничным вареньем. Сначала она говорила, что не голодна. Но кончилось тем, что съела все. Первое время они не знали, что сказать друг другу, кроме того, что погода ужасная, а по такому гололеду невозможно ходить.

Фрёйдис грела руки о чашку из толстого фарфора, вдыхая густой сладкий аромат кофе. Мужчина напротив нее был таким понятным и милым. С ним она чувствовала себя другим человеком.

Постепенно они разговорились. Он удивился, как легко им удалось найти общий язык. На пороге кафе он жалел, что все это затеял. Не достаточно ли было поднять ее на ноги, собрать покупки и отряхнуть? Что если их увидит кто-либо из его коллег по «Эйрлифту»? Он улыбнулся застенчивой фигурке на другом конце стола.

Кроме них, в кафе почти никого не было. Только две старушки сидели за столиком у окна. Он узнал их, но не смог вспомнить имен. Впрочем, они казались полностью погруженными в собственную беседу. Сплетничали, не иначе.

– Ну, мне, наверное, пора, – сказала она. Но домой ей не хотелось. Она уже забыла, как хорошо бывает поболтать с кем-нибудь по душам.

– Может, еще немного посидим? – услышал он свои собственные слова.

Они просидели почти час, и он много раз ходил подливать им кофе. Слабое серебристое свечение середины дня погасло, и окна превратились в черные зеркала.

– Ну, пойду уже… – сказала она и смущенно рассмеялась. И принялась собираться. К собственному замешательству, он услышал, как предлагает ее подвезти. Они вышли на улицу. Он нес ее пакеты. Старушки у окна обернулись им вслед.

– Ты это видела, Трулте?

– Спрашиваешь! Ты же не думаешь, что?..

Собеседница ненадолго призадумалась. Но это предположение показалось ей чересчур смелым:

– Честно говоря, нет…

Трулте попыталась увидеть в окне, что происходит на парковке.

– Может, они не знают друг про друга? Может, все четверо крутят романы украдкой?

Глава 8. Бессонная ночь

Четверг 22 февраля 21.30

Кнут и начальник Красного Креста Харальд Энебакк заехали на снегоходах во фьорд в районе между аэропортом и углепогрузочным причалом, чтобы отогнать от города белую медведицу с медвежатами. Лунный свет заливал ледяную поверхность фьорда, высвечивая мельчайшие неровности на их пути. И все же они ехали медленно. Мороз проникал даже сквозь толстые снегоходные комбинезоны. Кнут был рад подогреву руля и теплу машины, согревавшему его ноги. Многочисленные обморожения, которые он получил в начале зимы, еще болели.

Как-то совершенно естественно получилось, что руководство операцией взял на себя начальник Красного Креста. План состоял в том, чтобы отогнать медведей к мысу Ревенесет, чтобы те продолжили свой путь в направлении Билле-фьорда. Но Харальд Энебакк не спешил приближаться к медведям, после того как они их нашли. Он остановил снегоход, не выключая мотор, и знаками велел Кнуту сделать то же самое.

– Смотри, – Харальд указал на несколько черных точек позади трех желтых силуэтов, медленно шагавших по льду.

Кнут приподнял щиток шлема, стянул с лица шерстяной шарф и прищурился. Из-за холода он не стал надевать очки. Они лежали в одном из внутренних карманов его комбинезона.

– Там люди?

– Похоже на то, – Харальд не спешил слезать со снегохода.

Кнут задумался.

– И что будем делать? Получается, с этой стороны медведицу гнать нельзя. Иначе она побежит прямо на них.

Пар от дыхания маленькими белыми облачками поднимался над их головами. Они стояли неподвижно всего несколько минут, но Кнут уже чувствовал, как мороз обжигает щеки.

– Ну, надо либо обгонять и объезжать медведей спереди, либо поворачивать и ехать вдоль берега.

Шеф Красного Креста опустил щиток шлема и выжал рукоятку газа.

Он предпочел поехать вперед, несмотря на то что этот путь был длиннее и вынуждал их приблизиться к кромке ледового покрова. Вскоре Кнут заметил, что снегоход Харальда, ехавшего впереди, стал вилять из стороны в сторону. Большие волны со стороны открытого моря разламывали лед на льдины, и те терлись боками. То, что издалека казалось надежной целостной плоскостью, в реальности было сборищем множества мелких льдин, возможно, не больше нескольких метров в диаметре. И эти льдины медленно двигались относительно друг друга.

У Кнута по спине пробежал холодок. Он попробовал двигаться строго по следу Харальда. Это получалось невыносимо медленно. Но спустя несколько мучительных минут они подъехали к трем фигурам, стоявшим посреди фьорда каждый у своего снегохода. Самый высокий из троих снял шлем. Это оказался Хуго Халворсен, шестнадцатилетний сын одного из боссов «Стуре Ношке». Начальник Красного Креста кивнул ему, не говоря ни слова. Они стояли и смотрели на медведей, которые, не обращая внимания на гул моторов, продолжали свое движение вверх по фьорду.

Кнут уже встречал Хуго Халворсена, и он с любопытством взглянул на двух других подростков. Он узнал пятнадцатилетнюю девушку, которую сотрудникам администрации в течение зимы не раз приходилось отвозить домой из городских пабов. Второй, белокурый невысокий паренек, был товарищем Хуго и тоже не избежал общения со стражами порядка. Когда Кнут перевел глаза обратно на Хуго, то столкнулся с ироничным, почти презрительным взглядом.

Девушка заметила Кнута и узнала в нем полицейского.

– Мы же не делаем ничего такого, – с вызовом воскликнула она.

Кнут улыбнулся.

– Ну, я не уверен, что все мои коллеги согласились бы с вами. Вы наверняка знаете, что согласно новому природоохранному закону запрещено пугать или провоцировать белых медведей.

– Но мы же ничего не сделали. Мари никогда раньше не видела белых медведей и хотела только… – белокурый паренек повернулся к нему со злым огоньком в глазах.

– Я видел, – продолжил Кнут спокойно, – что вы не гнали медведей. Насколько я вижу ситуацию, вы вели себя примерно. Заглушили двигатели, чтобы не напугать животных. Все как по правилам.

Шеф Красного Креста кивнул, не отводя глаз от трех фигур вдалеке.

– Мы просто наблюдаем, – мягко, едва слышно произнес Халворсен.

– Как думаешь, куда они направляются? – Харальд Энебакк обратился к подросткам впервые с тех пор, как они подъехали. Он спрашивал Хуго как равного.

– На север, – Халворсен взмахнул рукой. – Они идут вверх по фьорду и еды там, скорее всего, не найдут. Но, может, им известно больше нашего? Что если лед на севере скоро расколется? Они наверняка на пути к Вейде-фьорду. Весной, когда кольчатые нерпы рожают детенышей, там всегда много медведей.

Пока они беседовали, медведи подошли ближе. Медведица наконец заметила их. Она подняла голову и принюхалась. Хуго осторожно наклонился вперед и снял снегоход с тормоза. Медведица застыла на какое-то время, соединив лапы, – силуэт, растиражированный во множестве скульптур из стекла и фарфора. Медвежата зашагали дальше, обогнав мать.

– Это не к добру, – тихо произнес Харальд. – Она нервничает, когда детеныши отходят далеко. Я думаю, нам нужно немного отойти.

Но было слишком поздно. Медведица внезапно пришла в движение: начала с нескольких медленных шагов, но постепенно разогналась и побежала в их сторону.

– Хуго! Хуго-о, что мне делать? – девушка запрыгнула на снегоход и нажала рукоять газа. Но забыла сняться с тормоза. Мотор взревел, закашлял и остановился.

– Черт, – Хуго Халворсен взглянул на Кнута с Харальдом. – Медведица, кажись, немного не в настроении. Наверное, не помешало бы вам достать винтовки.

Шеф Красного Креста уже открыл оружейную сумку, прикрепленную позади снегохода. Но медведица быстро приближалась и была уже на расстоянии не больше пятидесяти метров от них. Кнут нащупал оружие и снял его с предохранителя.

– Не стреляйте! – Хуго Халворсен нажал на газ, раздался рев двигателя. Его черный «тандеркэт» рванул вперед. Прямо на медведицу.

– Что он творит? – закричал Кнут начальнику Красного Креста. – Он что, хочет ее задавить?

Снегоход Хуго обогнул медведицу и проехал всего в нескольких метрах от нее. Медведица рванулась к машине и встала на задние лапы. Но Халворсен не стал тормозить. Он поехал, все прибавляя скорость, в направлении медвежат. Маленькие белые комочки неуклюже бросились бежать, все дальше от матери. Только почти настигнув их, Хуго сбавил скорость и продолжил гнать их перед собой в более спокойном темпе.

Медведица замерла и некоторое время стояла неподвижно, принюхиваясь. Но уже через мгновение она припустила вслед за «тандеркэтом» и медвежатами.

– Фигасе скорость! Да она так сейчас догонит Хуго, – воскликнул второй подросток. – Поедем за ними?

Но Харальд Энебакк покачал головой. Он опустил ружье. Медведи были уже недосягаемы.

В последний момент, когда медведица уже готова была броситься на снегоход, Хуго Халворсен резко свернул в сторону и по длинной дуге вернулся к остальным. Медведица еще несколько метров бежала вместе с детенышами. Но, не слыша больше пугающего рева мотора, животные постепенно успокоились и двинулись неспешной трусцой к противоположному берегу фьорда.

Кнут кивнул Халворсену.

– Вот это уж точно было незаконно. И мне совсем не улыбалось вернуть тебя отцу в черном пластиковом мешке.

– Да уж. И теперь медведи двинулись прямо в Лонгиер.

Но шеф Красного Креста сказал это с улыбкой. Все могло кончиться гораздо хуже.

– Что будем делать? Сейчас нет особого смысла снова пытаться их отогнать. Разгоряченным белым медведям непросто бывает остыть. Поэтому они обычно двигаются медленно, хоть и считаются одними из самых быстрых хищников на планете.

– А вы не могли бы провести их мимо города? – предложил Хуго. – Вам же наверняка больше нечем заняться в такую прекрасную морозную ночь? Или что вы там все ищете?

Несколько часов спустя, когда Кнут и Харальд вернулись в Лонгиер, поиски все еще продолжались. Они свернули на улицу, что вела к строениям на причале. Поиски в этом районе почти закончились, но дело продвигалось медленно. Одно из тамошних зданий осматривать не стали, поскольку туда явно никто не заходил уже много дней. Его со всех сторон завалило снегом, и вокруг не было видно ни единого следа. Но остальные складские помещения, которые активно использовались днем, были под завязку заполнены ящиками, всяческим оборудованием и хламом и так велики, что их осмотр занял бы не один день. Поисковый отряд ограничился тем, что прошел вдоль рядов, выкрикивая имя девочки и высматривая возможные признаки жизни. Всякий раз, когда люди выходили обратно на улицу, морозный воздух хлесткой пощечиной обжигал их лица. Под конец они совсем вымотались и отчаялись.

Начальник Красного Креста подошел к маленькой кучке людей, чтобы приободрить их и уговорить продолжить поиски до утра. Кнут остался сидеть за рулем снегохода, с мотором на холостом ходу. Ему совсем не хотелось возвращаться в администрацию. К тому же было уже так поздно, что сотрудники полиции наверняка разошлись по домам. Ему бы и самому не помешали пару часов сна. Но он дежурил и в эту ночь.

Он сидел и смотрел на спящий город. Ему подумалось, что Лонгиер похож на наклейку, прилепленную поверх черно-синего пейзажа. Но потом он вспомнил, что где-то там, за этими темными стенами и большими сугробами, есть ребенок, разлученный с матерью. Он надеялся, что ей тепло. Что она спит, и кто-то присматривает за ней.

Вдруг ему пришла в голову еще одна идея. А не заглянуть ли ему снова в детский сад? Ключи заведующей по-прежнему лежали у него в кармане.

Отблескивая серебром и сталью, высоко в ночном небе висел, подобно начищенному ятагану, месяц. Лунный свет лаком заливал снежный пейзаж, отчего мороз казался еще крепче. Снег хрустел даже под самым острожным шагом, и звук разносился в ясном воздухе вдаль по просторам долины и безлюдным дорогам. Было почти три часа ночи. Кнут где-то читал, что это самое опасное время, как для охотника, так и для жертвы. Хищник уже измотан долгой ночной охотой, а добыча устала бодрствовать в ожидании опасностей.

Детский сад укрывали глубокие тени, только игровая площадка лежала в резком, пугающе-белом сиянии луны. Следы детских ног, полозьев санок, игр и потасовок чернели на ее заснеженной поверхности, как руны, которые невозможно расшифровать. Кнут подошел к входной двери и отпер замок. Как и за несколько часов до того, он ощутил себя чуждым этому месту, с его мирным запахом детской присыпки и мыла, фруктов, ванильных крекеров, молока и какао. Только сейчас это чувство было еще сильнее.

Он не стал включать верхний свет, просто стоял и смотрел в глубь коридора. Свет фонарей с улицы Хилмара Рекстена сочился сквозь тонкие занавески и оставлял на стене причудливые рисунки. Вторая стена была темной, но он различил несколько ящиков и офисный стул. Он прислушался. Ни звука. Почему он не зажег свет? Что он вообще ищет?

Ему пришло в голову, что в администрации губернатора даже и не подумали подозревать в исчезновении Эллы кого-либо из персонала садика. Ни у кого и мысли такой не возникло. Вот только у Кнута сейчас. Он попытался построить какую-либо целостную картину, продумать порядок действий.

Но это казалось слишком невероятным, так что он отбросил эту идею. И все же внутрь ему закрался мохнатым зверем какой-то непонятный страх. Нежданно-негаданно Кнута настигли воспоминания из собственного детства. Внезапно он услышал какой-то звук. Что-то вроде осторожного сопения. Приглушенное дыхание кого-то, кто прячется во тьме и не желает быть найденным.

Что это был за звук? Едва слышные шаги по коридору. Тень на стене. Нет, ему не кажется. Кто-то зашел в здание и движется к нему. Кнут в отчаянии огляделся. Ружье осталось в сумке на снегоходе. Он и подумать не мог, что ему может понадобиться оружие в детском саду.

Осторожное шарканье по полу. Вскоре он покажется в проеме приоткрытой двери. Кнут лихорадочно шарил глазами по стенам. Прямо перед ним, за дверью, висел пестрый вязаный шарф. Он прокрался так тихо, как мог, и стащил шарф с крючка. Кнут набросил шарф на шею темной фигуре, возникшей в дверном проеме. Сжал изо всех сил. Но незнакомец неожиданно оказался сильнее. И выше. Они сцепились друг с другом. Кнут ударился локтем о стену и чуть не выпустил шарф из рук. Но он не сдавался.

Один из них, видимо, зацепил выключатель. Внезапно в коридоре стало светло как днем. Кнут выронил шарф.

– Том? Какого черта вы тут делаете?

Том Андреассен закашлялся, жадно хватая ртом воздух.

– Кнут? У меня к вам тот же вопрос. Чем вы здесь занимаетесь? Хотели задушить меня детским шарфиком?

Они стояли и удивленно таращились друг на друга. Андреассен потирал красные отметины на шее.

– Неплохой способ получить повышение! Придушить своего начальника!

Оба расхохотались.

– Но если серьезно, что вы тут делали? Появились новые соображения?

– Да нет вообще-то. Мы с шефом Красного Креста ездили отгонять от города выводок медведей. Вернулись, и я уже ехал домой спать. И тут мне пришло в голову, что мы могли чего-то здесь не заметить. Ну а вы? Зачем сюда пожаловали?

– Да та же история. Мне покоя не дает мысль, что девочку, возможно, где-то держат взаперти.

Андреассен взял у Кнута ключи и запер за ними садик.

– Слушайте, но почему вы на меня накинулись? Почему просто не спросили «кто там?» или типа того?

Кнут попытался объяснить. Рассказал про жуткие, похожие на сон детские воспоминания. Что-то вроде страха темноты. Но только совсем другое. Что-то страшное, что никак не удается вспомнить. Том Андреассен покачал головой и зашагал в сторону парковки.

– Ну и детство у вас было, – кинул он через плечо. – Бояться детского сада…

Но Кнут все стоял возле снегохода и смотрел на серое здание с разноцветными рисунками на окнах.

Глава 9. Браконьеры

Пятница 13 января 14.30

Кровь и остатки разделанной туши лежали у края длинной открытой площадки, упиравшейся в крутую скальную стену. Над ними возвышалась гора, с виду совершенно непроходимая. Ночь стояла безлунная, и темное небо черной бархатной перчаткой укрывало пейзаж. Они не выключали двигатели снегоходов, поставив их треугольником рулями вовнутрь. Из-за света фонарей звезд было не различить. А значит, беззаконные дела происходили под покровом тьмы.

Убитый олень был из небольшого стада, состоявшего из двух самцов, одной самки и годовалого олененка. Вообще-то они планировали застрелить их всех. Но первый выстрел прозвучал слишком рано. Животные бросились в гору, и только этот самец остался лежать. Не самый крупный, довольно тощий для середины зимы. Когда они срезали все сало, от туши едва осталась сотня кило.

Трое мужчин привычными движениями разделали убитого зверя и, разделив мясо на равные куски, упаковали их в целлофан. Они не заботились о том, чтобы убрать за собой, так как знали, что люди редко захаживают в эти места. «Не пройдет и недели, как песцы все здесь подчистят», – пробормотал один из браконьеров. Голос приглушал шерстяной шарф, закрывавший от холода нижнюю часть его лица. Двое других ничего не ответили на это очевидное утверждение. Погода не располагала к праздной болтовне. Ветер усилился после того, как они выехали из Лонгиера. Недостаточно сильный, чтобы называться штормом, он, однако, обжигал кожу лица подобно лезвию опасной бритвы.

Троица быстро погрузила добычу на сани позади одного из снегоходов. Двое других саней остались пустыми, если не считать канистр с бензином и нескольких ящиков с надписью «Спасательное снаряжение». Но они рассчитывали подстрелить еще оленей с обратной стороны горы. Впрочем, если не получится, не страшно. Мясо шло в довесок. Основную прибыль приносило содержимое ящиков.

В другое время года остатки оленьей туши и следы браконьерства увидали бы издалека. Но дело было в середине января, полярной ночью, которая длилась не один месяц. Так что обнаружить их могли, только подъехав вплотную к месту преступления. К тому же этот район лежал в стороне от проторенных путей. Снегоходная лыжня в направлении самых популярных точек острова проходила значительно южнее.

Треугольник снегоходов распался, и вскоре цепочка огней потянулась вдоль края крутого обрыва. Сказочно красивое зрелище, если бы не рев моторов. От оленя остались жалкие крохи, не способные рассказать ничего о браконьерах.

– Вы обязаны что-то предпринять!

Дверь кабинета Хьелля Лоде в глубине коридора, напротив зала для совещаний, резко распахнулась, и в комнату влетел известный исследователь северных оленей из Норвежского Полярного Института.

Хьелль Лоде ничего не ответил, только многозначительно посмотрел на огромные горные ботинки, которые ученый не потрудился оставить в гардеробе. Непростительная ошибка на Шпицбергене, где гласные и негласные правила предписывали разуваться, входя в большинство помещений.

– Я уже не один год уведомляю вас о том, что кто-то ведет масштабную браконьерскую охоту на оленей. И я не говорю о стаде в окрестностях Баренцбурга. Там они хотя бы следят за тем, чтобы не убивать больше животных, чем может вынести популяция. Вы и сами прекрасно знаете, что я имею в виду оленей на восточной стороне острова.

Ученый строго посмотрел на Хьелля Лоде, как будто тот собирался ему возразить, и уселся в одно из кресел у письменного стола. Второе кресло было забито штабелями документов и книг и чуть не перевернулось, когда он вытянул вперед свои длинные ноги.

– Кстати, а где начальник природоохранного отдела?

– Он уволился несколько месяцев назад. Я сообщал вам об этом в ваш прошлый визит.

– А что, нового нанимать не собираетесь? Защищать природу – наша основная задача на Шпицбергене. Что, губернатор так не считает?

Хьелль Лоде смотрел на исследователя, раскачиваясь на стуле. «Разве я за это отвечаю? – думал он про себя. – Нет, не я. Разве я не говорил об этом Анне Лизе много раз? Говорил».

– Но тогда, значит, вы заменяете шефа природоохраны? Кто-то же должен за это отвечать. Стадо стоит на грани выживания. По моим подсчетам, в последние годы оно уменьшилось почти наполовину. А браконьерство, судя по всему, только набирает обороты. Они становятся все наглее.

– Кто «они»? Вам удалось что-либо выяснить? – Хьелль перестал раскачиваться на стуле и с интересом подался вперед.

– Нет. Но голову даю на отсечение, что они занимаются этим прямо сейчас, в самые темные месяцы года. И они выбрали восточное стадо, потому что оно обитает в пустынной и неосвоенной местности и при этом достаточно близко от Лонгиера.

Консультант по культурному наследию медленно кивнул.

– Скорее всего, вы правы. Но вам не приходило в голову вот что: куда они девают мясо? Ни один из наших ресторанов не отважится подать незаконно добытую оленину гостям. Как вы сами сказали, русские справляются самостоятельно. А речь идет о больших объемах мяса. Согласно вашим собственным подсчетам, возможно, о двух-трех тоннах? Они не смогли бы реализовать столько в Лонгиере без лишнего шума. Так куда же они его девают?

Хьелль Лоде сидел и думал, что стареет. Ему бы следовало предложить, чтобы ученый и он сам отправились на восток острова на поиски остатков туш. Конечно, в это время года это работа не из простых. Но при должном терпении и удаче они бы могли что-нибудь найти. Возможно, даже следы снегоходов, которые могли бы вывести их на тех, кто всем этим занимается. Но в это время года? В темноте и в лютый мороз в почти непроходимых ущельях восточного берега? Нет, это ему не по силам. Увы.

Сама губернатор редко выезжала из города, и для главного начальника и представителя Министерства юстиции это было простительно. Она вряд ли бы с этим согласилась, но вообще полевая работа была не для нее. Выезжать с ней на снегоходах небезопасно для окружающих, шутил Эрик Хансейд. Сам он садился на снегоход при каждом удобном случае. Тот еще ковбой, этот новый полисмен. Но Том Андреассен был, несомненно, опытным начальником, принимавшим участие в большинстве дел за те почти пять лет, что он провел на архипелаге. И, наконец, Кнут Фьель. Удалой парень, смело державшийся за рулем снегохода в районах, куда отваживались заезжать немногие. Но сейчас он прихрамывал, потеряв из-за обморожения полтора пальца на левой ноге.

– По-моему, ветер усиливается.

Хьелль Лоде поднялся из-за стола и подошел к окну, выходившему на парковку перед администрацией губернатора. Он не заметил огорченного и в то же время сочувствующего взгляда ученого. На пороге незакрытого кабинета появилась губернатор Исаксен.

Поздним воскресным вечером Стейнар Ульсен с двумя приятелями вернулся с выезда в Сассендален, к которому они так много готовились. Они проехали, ревя моторами, прямо через город, не обращая особого внимания на выделенные для снегоходов дорожки. Кое-кто из жителей домов вдоль дороги на Бломюру недовольно ворочался в кровати и подумывал встать поглядеть, кто там так расшумелся. Но раздумал.

Трулте, что жила в таунхаусе напротив Ульсенов, еще не ложилась. Она прибиралась в гостиной и на кухне после заседания дружеского швейного клуба. Поправляла диванные подушки, смахивала крошки, убирала забытые чашки. Они называли свои встречи «швейным клубом», но, собираясь, не столько шили, сколько пили кофе и болтали. В тот день Трулте приготовила свой знаменитый перевернутый торт с кремом и орехами. Подружки смели его подчистую и не отказались бы от добавки. Только две из них принесли с собой рукоделие. Одна вязала шарф со множеством переплетений и сложных петель. Но бросила еще до того, как на стол подали кофе. А фру Хансейд вышивала чудесный узор для своего бюнада[2]. Это был ее первый вечер в швейном клубе, и Трулте осталась довольна ее поведением. Фру Хансейд говорила не много, больше слушала, кивала и улыбалась в нужных местах беседы.

Фру Бергерюд не пригласили на собрание клуба, хотя она и жила всего в нескольких домах от Трулте.

– Она скоро переезжает, – объяснила Трулте. – Они с мужем получили дом в центре на улице Хилмара Рекстена. В обход очереди, просто потому, что он пилот «Эйрлифта».

Фру Хансейд подняла глаза от вышивки и согласно кивнула.

Но сейчас все разошлись по домам. Трулте в благодушном настроении бродила по комнатам и прибиралась после удачных посиделок – до тех пор, пока чуть не выронила чашку от внезапного рева снегохода, пронесшегося мимо ее окон. Она подошла к окну и выглянула из-за занавески. Ну конечно. Это Стейнар Ульсен так поздно вернулся домой. И, судя по всему, он не торопился зайти внутрь. А чуть дальше по улице Трулте заметила мужчину, сбегавшего с крыльца дома Бергерюдов. То был новый сотрудник полиции Эрик Хансейд. Разумеется, ничего такого. Сам Бергерюд вполне мог быть дома. Но не странно ли, что герр Хансейд был в гостях по соседству, но не присоединился к жене, когда она отправилась домой?

Стейнар Ульсен подъехал на снегоходе к самому верхнему коттеджу на улице и выключил зажигание. Благостная тишь опустилась на дома, и вскоре все, разбуженные шумом мотора, снова мирно уснули. Он снял шлем и повесил его на руль. Достал мешок, привязанный к саням. Отцепил сани и поставил их на место у небольшой пристройки. Стейнар тянул, как мог, с тем, чтобы зайти в дом к жене и дочери. Впрочем, Элла уже наверняка спала. А вот насчет Туны он не был так уверен.

Он обещал, что в воскресенье вернется не поздно и они смогут провести время вместе. Туна предложила посмотреть мультики на видео. Она могла бы испечь булочки и сварить какао. Супруги восстанавливали отношения после того, как семейный психолог в Тромсё почти отчаялась их помирить. Давно она не видела, чтобы люди так злились друг на друга. В конце концов она предложила им на время прекратить терапию. И предложение пришлось как нельзя кстати, поскольку они как раз переезжали на Шпицберген. Им стоило начать с чистого листа, восстановить прежде всего дружеские отношения, почти что уговаривала психолог. Все трое с облегчением выдохнули, решив, что это блестящая идея.

Но в первые же выходные после установленного перемирия Стейнар уехал за город со своими приятелями. Они уже давным-давно обо всем договорились, так что поздно было отказываться, объяснял он Туне. Все-таки у Кристиана день рождения, соврал он. Разве она не рада, что у него в Лонгиере появились друзья?

Стейнар стоял у крыльца дома. Все было бы намного проще, если бы Туна с дочкой остались в Тромсё. Ему нравилось на Шпицбергене, но он вынужден был признать, что хотел бы вести холостой образ жизни. В снегоходной сумке лежала наполовину пустая бутылка крепкого спиртного. Он достал ее, отошел в тень пристройки и сделал хороший глоток, прежде чем зайти в дом.

Туна уже спала, и дверь в спальню была закрыта. В комнате по соседству спала Элла в обнимку со своим мишкой. Стейнар поправил одеяло, которое она сбросила с себя во сне. Он чувствовал себя посторонним, как будто подглядывал за чьей-то чужой жизнью.

В доме было тихо, слышалось только спокойное дыхание спящих. Стейнар уселся в гостиной и стал смотреть телевизор с приглушенным звуком. Туна даже не оставила ему ничего на ужин. Он намазал себе пару бутербродов, достал из холодильника упаковку пивных банок и еще пару раз ходил проведывать снегоходную сумку. Наконец он достаточно вымотался, чтобы заснуть.

На следующее утро Стейнар проснулся с ужасной, жгучей головной болью, засевшей в глазницах. Он взглянул на часы. Было только начало шестого. Рядом с ним в кровати крепко спала Туне. Он выскользнул из-под одеяла и прокрался на кухню. Не глотнуть ли пива? Нет, лучше не стоит. Он прекрасно понимал, что горный мастер знал про его привычку лечиться после вчерашнего перед приходом на работу. Мастер не сказал ничего прямо, но намекнул более чем прозрачно.

– Выговор в личном деле еще никому не шел на пользу, – сказал он как бы невзначай несколько дней назад, когда они вдвоем со Стейнаром ехали на джипе в забой. – Такое обычно не забывается. Поэтому случись что, вся вина ляжет на вас.

Горный мастер бросил осторожный взгляд на Стейнара.

– Вы, я вижу, много времени проводите с шахтерами? С Кристианом и Ларсом Уве?

– Да, а что такого-то? Они что, рожей не вышли? – раздраженно откликнулся Стейнар. Он легко подхватил пролетарский жаргон горняков.

Горный мастер предпочел сменить тему.

– Слушайте, насчет вашего первого дня на шахте. Когда вы заехали в старый тоннель. Вы и правда кого-то там видели? Я имею в виду живого человека? А не всяких там привидений и прочую чушь.

Но Стейнар так и не признался, что они тогда заезжали в старую выработку. А потому ничего не ответил мастеру. Не найдя больше тем для разговора, остаток пути до забоя они проделали в молчании.

Там у них снова возникли проблемы. Начальник смены обнаружил превышение показателей метана. Добыча в штреке номер двенадцать была остановлена по причине возможных пустот в породе, и вот теперь все шло к тому, что и свежеоткрытый штрек номер тринадцать тоже придется покинуть, по крайней мере на время.

Но руководство «Стуре Ношке» считало, что у них имеется полный список всех старых тоннелей. И ни один из них не лежал так близко к выработке в Седьмой шахте. А геологи исключали возможность естественных трещин в горной породе. Потому никто не мог понять, что же происходит. Горный мастер приостановил добычу до тех пор, пока геологи и инженеры не найдут выход из ситуации.

Закончив в шахте, Стейнар Ульсен не поехал прямиком домой. Его вызвали на экстренное совещание тройки, как прозвал их Кристиан, чтобы усилить ощущение единства и общности экономических интересов. Они уселись в дальнем углу кафе «Горняк». Остальные столики пустовали, за исключением самого большого, круглого, с диваном у стены. Там, по замечанию Кристиана, обычно сидели одни бабы или туристы. И в самом деле – сегодня стол оккупировали трое напуганных южан. Сбросив с себя слои спортивной одежды, они громко болтали.

– Это консультанты, – сказал Кристиан, который знал толк в подобных вещах. – Они норвежцы, а ни один норвежский турист не попрется сюда добровольно в начале января. Если только не чудаки какие-нибудь. Зимние шаманские ритуалы и все такое.

Он по-прежнему бушевал из-за того, что одна из двух шпицбергенских турфирм наладила контакт с небольшой группой неформалов с острова Карсёй в окрестностях Тромсё. Но для этой троицы главное было, чтобы их не услышал кто-нибудь, кто понимал, о чем они толкуют.

Кристиан склонился над столом:

– Капитан «Исхавстрола» звонил вчера поздно вечером через Шпицбергенское радио. Ему нужен товар. Не то чтобы он боится, что губернатор что-то заподозрила. Но вот в Норвежском Полярном Институте могли почуять неладное. Этот чертов исследователь оленей.

– Так, может, отвезем только то, что пойдет на юг? И фиг с ним, с мясом? – Ларс Уве выглядел неуверенно. Все трое какое-то время сидели молча. Пили кофе и глядели по сторонам.

– Жалко бросать, – в беседах с этими двумя Стейнар обычно не торопился с выводами. Их легко было вывести из себя. Но на этот раз он попал в самую точку.

– Да, чертовски жаль, – откликнулся Кристиан. – Как-никак плюс пятьдесят – шестьдесят косарей на нос в сезон.

– Может, в этом году закончим на том, что есть? Отвезем все, что припрятали, прихватим с собой остатки контрабанды и…

Ларс Уве все еще выглядел обеспокоенным, но тут его перебил Кристиан:

– Никакой «контрабанды», мать вашу. Даже если ты думаешь, что тебя никто не услышит. Мы говорим просто «товар», сами знаете. Не «контрабанда», а «товар», который надо «отправить на юг».

«Сам еще два раза сказал», – ухмыльнулся про себя Стейнар. Кажется, Кристиан был не так умен, как сам о себе думал. Но кулаками помахать он был не дурак, так что Стейнар не стал говорить это вслух.

Кристиан жестом дал понять, что разговор окончен.

– Значит, договорились. Остаток груза везем в Сорг-фьорд в эти выходные.

– Но… но я не могу, – запинаясь произнес Стейнар. – Видишь ли, я обещал жене. Семейные дела, все такое.

– Семейные дела? – Кристиан чуть не сплюнул. – Се-мей-ные дела? Это что еще за хрень, мать вашу? Слиться хочешь? Я правильно понял? Охренеть! За что, по-твоему, мы тебе деньги платим? Не за то, чтоб ты сидел дома и держал свою бабу за ручку. Нет уж, старик. Ты поедешь с нами и будешь рисковать так же, как мы с Ларсом Уве. На кону куча бабла. Ты не можешь нас подвести, заруби себе на носу!

Стейнар наклонился и пробормотал что-то, что двое других приняли за согласие. Но сам он напряженно думал, как бы из всего этого выпутаться, не спугнув остальных. Угрозы Кристиана в последнее время участились. И Стейнар боялся гнева шахтера. Не факт, что тот позволит ему просто так выйти из дела.

Глава 10. Централь канатной дороги

За хлеб свой насущный копают

В глубинах железную твердь,

Но чаще они получают

Внезапную страшную смерть.

Пятница 23 февраля 06.30

– Люнд Хаген у телефона.

Даже в такую рань голос шефа КРИПОСа[3] звучал бодро и четко. Кнут в нескольких словах обрисовал ему ситуацию. Он встал около шести и уселся на кухне с мобильником в руке, положив перед собой свои корявые и замызганые заметки. Но прошло еще полчаса, прежде чем он позвонил.

– Простите, что звоню так рано. И домой. Я подумал, может быть, вы могли бы нам что-то посоветовать?

Люнд Хаген едва сдержал зевок.

– Вы подумали, понятно.

На другом конце провода повисло молчание. Кнут услышал в трубке шлепанье босых ног по полу. Затем, судя по звукам, Люнд Хаген зажег сигарету.

– Дело кажется довольно простым. Вы думаете, что ребенка из садика забрал отец, так? Но не можете найти отца, а следовательно, и ребенка. Я все верно уловил?

– Да, мы не видим никакого другого логического объяснения, почему девочка исчезла. Знакомые родителей говорят, что отец вполне мог сделать это, чтобы напугать мать.

– Хм, – в трубке на несколько секунд стало тихо. – Я не знаю Лонгиер так хорошо, как вы. Но все это кажется очень странным, учитывая тот факт, что вы гораздо более изолированы от внешнего мира, чем обычное поселение на материке. И вы не нашли ничего, несмотря на тщательные поиски? Появись они в городе поздно вечером, когда детям уже положено спать, люди бы их заметили.

Люнд Хаген опустился в кресло в гостиной и окинул тоскливым взглядом безжизненные черные деревья за окном своей виллы в Нурстранде. Если бы не этот звонок, он мог бы спать еще как минимум час, прежде чем присоединиться к колонне машин в серой слякоти шоссе на пути в штаб-квартиру в Осло. Но он знал, что администрация губернатора редко просила КРИПОС о помощи. И что-то в рассказе Кнута не клеилось. Какая-то досадная мелочь, которую его сознанию никак не удавалось ухватить.

– Да-да, Кнут, нам, наверное, нужно вас навестить. Я посмотрю, кто из следователей сейчас свободен. Но есть определенные формальности, которые вам сначала придется уладить. Как руководитель отдела по расследованию убийств я мог бы, разумеется, запустить весь процесс с нашей стороны. Но будет лучше, если губернатор подаст формальный рапорт о возможном похищении и попросит помощи. Вы же думаете, что речь идет о похищении?

– Я все улажу.

Но Кнут не был до конца уверен в успехе. Возможно, он зря позвонил Люнду Хагену. Нехорошо получится, если они объявят Стейнара Ульсена в розыск без веских причин. И как отреагирует Том Андреассен на то, что он запросил поддержки КРИПОСа, когда поиски еще не закончены и у них на руках нет ничего, подтверждающего уголовный характер дела?

Он слушал вполуха дальнейшие рассуждения шефа КРИПОСа.

– …и все же что-то тут нечисто. Как-никак, вы все же на Шпицбергене, Кнут. Как много там домов, где они могли бы укрыться? Я, конечно, понимаю, что нужно время на то, чтобы обыскать все летние хижины и охотничьи домики в отдалении от города. Но вам бы уже следовало их найти.

Люнд Хаген на мгновение зажмурился, вспомнив изнурительную поисковую операцию, которую КРИПОС проводил в районе Ню-Олесунна прошлым летом.

– Вы в самом деле не нашли ни одного следа? У вас должно остаться не так много мест для поисков.

– В прошлом году мы тоже так считали, – ответил Кнут. – По-вашему, я не думал об этом? Мы говорили то же самое, когда искали голландского туриста в окрестностях Ню-Олесунна.

Несколько секунд трубка молчала.

– Все верно, Кнут. Но только он был мертв. Покойника спрятать легче. Уж не думаете ли вы, что?.. Вы что, ищете труп?

В семь утра полицейское отделение в полном составе было собрано в администрации. Том Андреассен уже начал брифинг, когда Кнут вошел в переговорную с чашкой кофе в руках, заметно не выспавшийся.

– Мы прочесали большинство складов и пустующих помещений в городе. Кое-кто из отряда Красного Креста ночью объехал ближайшие летние домики. Многие из них активно используются шахтерами на выходных. Поисковым отрядам наказали не предпринимать никаких действий в случае обнаружения Ульсена и девочки. Но время на исходе, и теперь мы должны провести формальный обыск всех контор, жилых домов и квартир, – он вздохнул. – Это масштабная работа. К счастью, у пожарной команды есть детальная карта застройки. Нам также следует известить «Стуре Ношке» и пообщаться с ними. Мы должны опросить буквально каждого в Лонгиере.

Тут посреди длинного конференц-стола зазвонил телефон. Полицейские сидели и смотрели на него, как будто боялись нежелательной беседы. В конце концов трубку снял Кнут.

Он ожидал услышать кого-нибудь из поискового отряда, но звонила секретарь из приемной. Редактор «Свальбардпостен» хотел во что бы то ни стало лично поговорить с губернатором.

– Наверняка что-то пронюхал, – сказал Том Андреассен. – Он не стал бы звонить губернатору в семь утра, если бы не знал чего-то, что, по его мнению, нам еще не известно.

Люнд Хаген сидел в своем кабинете в пустом, по-утреннему тихом здании КРИПОСа и просматривал на экране компьютера списки дел, находящихся в разработке. Все шло к тому, что в Лонгиер предстояло отправиться Яну Мелуму. Но начальнику отдела по расследованию убийств не хотелось ему звонить. И дело было не только в том, что Мелум как раз взял отпуск. Глава КРИПОСа медлил еще и потому, что Мелум не раз говорил, что не хочет работать с делами, в которых так или иначе замешаны дети. Люнд Хаген никогда не спрашивал, почему. Но знал, что это было как-то связано с расследованием, которое Мелум вел до того, как пришел в КРИПОС.

А что если послать того следователя, что только недавно пришел в их отдел? Как там ее… Вероника? Нет, Харриет. Она блестяще сдала все тесты и считалась внимательной и дотошной. Но Люнд Хаген знал, что из этого ничего не выйдет. Она только-только начала, еще ни разу не руководила осмотром места преступления и, насколько ему было известно, никогда не бывала на Шпицбергене.

Как ни крути, ехать надо Яну. У него есть необходимый опыт расследования убийств на архипелаге. И он один из лучших следователей КРИПОСа. К тому же никакого убийства не случилось, просто пропала маленькая девочка. Вполне может статься, что дело разрешится еще до того, как самолет с материка приземлится в Лонгиере.

Люнд Хаген вздохнул и взял в руки телефон. Яну Мелуму следовало звонить немедленно, иначе он не успеет на девятичасовой вылет.

– Автомобиль Стейнара Ульсена, – отчеканил редактор «Свальбардпостен».

Анна Лиза Исаксен переключила телефон на громкую связь, и его голос разносился на всю переговорную.

– У него же белый «субару», верно? Примерно пяти лет. Он купил его с пробегом и здорово лажанулся. Переплатил. Эта машина больше времени проводит в сервисе, чем на дороге.

– Да, – ответила Анна Лиза. – Возможно. Мы ищем его машину. А вам, значит, удалось ее найти? – она старалась не выдавать своего волнения.

Но редактор не хотел просто так делиться информацией:

– Что вы можете сказать о ходе поисков на данный момент? Вы нашли следы двух пропавших? Ведь речь, судя по всему, идет о несчастном случае? Верно?

– Вам наверняка известно не меньше нашего. Мы ищем Эллу Ульсен и ее отца. И нет ничего, что указывало бы на уголовный характер дела. Скорее всего, они выехали в один из летних домиков и не знают, что их ищут.

Редактора не особо устроил подобный ответ.

– Хорошо. Я вполне могу написать то, что вы сейчас сообщили, «для прессы». Но мы оба прекрасно знаем, что добровольческий отряд Красного Креста не стал бы прочесывать сугробы с собаками, если бы все было так безобидно, как вы говорите.

– У нас нет никаких оснований полагать…

– И к тому же, – продолжил редактор с триумфом в голосе, – если Стейнар Ульсен с дочерью выехали загород, почему его снегоход стоит рядом с домом, а машина – у Централи канатки?

Прошло всего несколько лет с того момента, как «Стуре Ношке» решила покончить с переправкой угля с шахт при помощи вагонеток по стальным канатам, протянувшимся над городом. Вместо этого уголь на пристань стали доставлять грузовиками. Решение это назрело давно. Большинство начальников компании выросли в тени огромных мачт, поддерживавших канаты. Они привыкли к скрипу железных крюков, скользивших по канатам, к лязгу пустых вагонеток, едущих обратно в шахту, к грохоту, который сопровождал их возвращение, к угольной пыли, что кружила над городом и чернила снег под канатными путями. Пока работала канатка, жители всегда знали, какой сейчас день недели. По воскресеньям вагонетки на несколько часов замирали из уважения к церкви.

Центр управления канатной дороги располагался в Шэринге, выше по склону, чем администрация губернатора: гигантское здание или, скорее, своего рода машина. В своей верхней точке центр управления возвышался над землей больше чем на двадцать метров, напоминая чудовищную инопланетную конструкцию на длинных паучьих ногах, со множеством стальных тросов, накрывших город со всех сторон подобно сети. Грузоподъемность вагонеток составляла семьсот килограмм, и канатка могла за день отправить четыре сотни вагонеток к терриконам на мысе Хотелльнесет.

Но потом старые шахты одна за другой стали закрываться. Шахта номер один, старая «Американка», открытая еще в 1906 году Джоном Лонгиером и в 1916-м перешедшая к «Стуре Ношке». Уже в 1920 году ужасная вспышка от взрыва угольной пыли вырвалась из отверстия рудника и озарила отдельные районы Лонгиера. Разумеется, «Американку» закрыли. Шахта, способная за один день унести жизни 26 человек, была слишком опасна. И к тому же они все мечтали от нее отделаться, потому что проблем с ней было куда больше, чем угля. И все же именно с этой шахты началась история «Стуре Ношке».

Постепенно угледобыча ширилась, и на крутых склонах горы появлялось все больше наземных сооружений. Сейчас от них осталось не много. Лишь призрачные, нереального вида конструкции из покосившихся бревен высоко над городом. Темные жилища страхов, которые давным-давно покинули эти края вместе с людьми, которые их в себе носили.

Со временем на ходу осталась только Седьмая шахта, но переправлять уголь по канатной дороге от горы Плато до старого центра управления стало слишком долго и нерационально. Поддерживать старую транспортную систему больше было невыгодно.

Жители Лонгиера много раз недобрым словом поминали вагонетки, которые мешали им спать, громыхая посреди ночи у них над головами. Но когда последняя вагонетка прибыла в центр управления, была снята и бессрочно упрятана под замок, в городе стало непривычно тихо. И даже когда скрежет стальных канатов уже позабылся, ночная тишина будила в людях тоску, о которой не принято было говорить. «Прогресс, что поделать, – вздыхали люди. – Лонгиер больше не шахтерский город».

У «Стуре Ношке» рука не поднималась сносить старый надежный центр управления канаткой, которая им когда-то так досаждала. В контрольном помещении, где раньше перенаправлялись вагонетки, всю зиму работало отопление. И случайные прохожие могли иногда видеть свет в его окнах. Сотрудники «Стуре Ношке» понимали, что это была всего лишь дежурная лампа над письменным столом. И все же создавалось впечатление, что здание стоит и ждет чего-то посреди холодной зимней ночи.

Том Андреассен и Эрик Хансейд взяли на выезд полноприводную машину. Хотя дорогу в сторону Централи зимой исправно чистили. Возле заброшенного складского помещения, немного в стороне от собственно канатной станции, намело высокие сугробы. И никаких следов покрышек видно не было. Станция возвышалась над ними на длинных стальных опорах, сбитых из грубых металлических листов при помощи гигантских болтов и гаек. Такие нужны были для того, чтобы выдерживать напор груженых углем вагонеток. Редкие окна в стенах огромного строения располагались высоко над землей и были темны. Белого «субару» Стейнара Ульсена было не видать. Но на снегу между дорогой и канаткой, а также вокруг пожарной лестницы, которая вела внутрь станции, виднелось множество отпечатков ног. И несколько следов шин.

Полицейские вылезли из машины и принялись изучать утоптанный снег и осматривать местность. Освещения не было ни возле входа, ни вокруг строения, а свет ближайшего фонаря сюда не дотягивался. Но высоко в небе висела луна и обливала своим призрачным и холодным сиянием гигантские стальные ноги и туловище здания-насекомого.

– Если он там, то должен был нас услышать, – сказал Том Андреассен, выпустив при этом изо рта белое облако пара. – Куда только подевался его «субару»?

– Постойте-ка здесь, – Хансейд в несколько длинных шагов обошел бревенчатый склад. Андреассен остался в беспокойстве стоять у машины. В городе, там, далеко внизу, уже стал заметен утренний трафик. На дорогах замельтешили огни машин. Зажглись также витрины некоторых магазинов и окна контор. Но здесь, наверху, было тихо, звуки долины сюда не долетали. Что он будет делать, если Стейнар Ульсен внезапно откроет дверь и появится на пороге? Неужели он и правда укрылся здесь вместе с дочерью? Как только такое может в голову прийти?

Хансейд вернулся с противоположной стороны. Он стряхнул снег со штанов и покачал головой. Никаких признаков жизни он не обнаружил. И никаких машин за складом: ни «субару», ни чего-либо еще.

– По крайней мере он точно не в здании склада, – резонировал Хансейд. – И если когда-то был тут, то уже уехал. Редактор, наверное, ошибся. Может, просто кто-то из «Стуре Ношке» заезжал посмотреть, все ли в порядке.

– И все же надо проверить, – сказал Андреассен и перевел взгляд на громаду станции у них над головами.

– Да, осмотримся по-быстрому, – Хансейд зашагал к пожарной лестнице. – А вы оставайтесь. Это не займет много времени.

– Да я вообще-то и сам еще не инвалид, – раздраженно отозвался Андреассен. У него начали мерзнуть ноги, так что ему не хотелось просто стоять и ждать. И что это на Хансейда нашло? Совсем уже берегов не видит.

– Там заперто?

Но дверь, которая вела к внутренней лестнице, отворилась без всякого сопротивления. Полицейские не нашли выключателя в помещении и продолжили подниматься на ощупь. Когда они отрыли дверь на маленькую платформу на втором этаже и вылезли на пожарную лестницу, которая вела непосредственно в центр управления, снаружи им показалось почти светло.

Лестница скрипела при каждом шаге. Хансейд лез первым. Андреассен старался не смотреть вниз. Холод металлических поручней быстро проник сквозь кожаные перчатки. Он ощутил на лице дуновение ледяного ветра, словно кто-то пытался его предостеречь.

– Лестница нас выдержит? – спросил он тихо. Но Хансейд не ответил.

Наконец они забрались наверх. Хансейд со скрежетом отодвинул железный люк над их головами. Тоже не запертый. Они вскарабкались на площадку у низенькой дверцы, что вела в помещение станции. И она оказалась открытой.

– Я думал, тут все под замком, – голос Андреассена звучал нервно. И они все еще говорили полушепотом. Хотя и понимали, что, если в здании кто-то был, он не мог не услышать скрипа лестницы.

Андреассен стоял и озирался в изумлении. Перед ними простирался огромный холл, разветвлявшийся во все стороны на множество комнат, коридоров и выступов поменьше. Еще ни разу в жизни он не видел такого вопиюще нежилого помещения. Стены были просто-напросто листами металлопрофиля, окрашенного в отталкивающе серый цвет. Грязные и облупившиеся. Пространство под потолком представляло собой переплетение железных мостиков, больших металлических балок, тросов и проводов. Но сам остов здания был деревянным. Его сколотили из необработанных бревен, закоптившихся от угольной пыли и времени. Вдоль стен стояли железные шкафы, списанные вагонетки разных размеров и красный потрепанный контейнер с кучей хлама. Окон было немного, и их рамы больше напоминали решетки. Даже в такой мороз в воздухе отчетливо чувствовался прогорклый запах угольной пыли и машинного масла.

– Бог ты мой, – произнес Андреассен и сделал несколько шагов. – Ни один нормальный человек не потащит сюда ребенка.

Пол станции был выложен узкой вагонкой прямо поверх железных листов, настолько грязной, что невозможно было определить цвет. Андреассен осторожно прошел еще немного вперед и вынул из кармана куртки фонарик. Но толку от него оказалось мало. Станция была настолько огромной, что узкого луча электрического света хватало только на то, чтобы дотянуться до ближайших стен.

Доски скрипели под ногами, но пол казался достаточно прочным. Напротив люков, в которые когда-то въезжали вагонетки, намело сугробы. Сама распределительная станция располагалась под самым потолком, в темноте едва виднелись лишь очертания балок и металлических конструкций. На полу у помятого контейнера можно было разглядеть лужицу черного цвета. Андреассен почувствовал, как участилось дыхание при одной лишь мысли… Неужели такое возможно? Он постарался скорее выбросить это из головы. Но тут же, скользнув взглядом чуть дальше, увидел, что это было всего лишь машинное масло, вытекшее из пробитого бака и застывшее на морозе.

Хансейд все еще стоял у двери на лестницу. Он казался тенью на стене.

– Том, вы же видите, что здесь никого нет, – крикнул он. – Искать дальше бессмысленно. Давайте уже вернемся в офис. Это ложный след. Черт его знает, что там почудилось этому редактору. Может, он просто блефовал, чтобы связаться с губернатором и выудить что-нибудь новенькое для своей газеты. Пойдемте, шеф, я уже замерз.

Но Андреассен уголком глаза заметил свет. Он осторожно обошел контейнер и обнаружил небольшое помещение, сооруженное из досок и листов металлопрофиля прямо посреди холла. В верхней половине стен были устроены окна. Постройка напоминала рабочий барак. В одном из окон можно было заметить слабый отблеск лампы.

– Идите-ка сюда, Эрик. Тут небольшое помещение, прямо в холле. И внутри горит свет. – Андреассен скрылся за контейнером.

Хансейд неохотно последовал за ним:

– Это, должно быть, контрольный пункт. Отсюда управляли переправкой угля из шахт к пристани на Хотелльнесет. Но станция закрыта уже много лет. Там наверняка заперто, чтобы никто не зашел и не испортил электронику. Да плюньте вы на это. Девочки здесь нет. И Стейнара Ульсена тоже.

Хансейд схватил Андреассена за плечо, но тот с силой вырвался:

– Нет, Эрик, так не пойдет. Мы обыщем каждый ящик и каждый уголок в этой чертовой комнате. И останемся здесь так долго, как я скажу, несмотря на холод.

Дверь в комнату оказалась открытой. Внутри было уютно и тепло, по крайней мере по сравнению с остальной станцией. Под окнами стоял длинный рабочий стол с приборными досками и прочими инструментами. Свет, который Андреассен увидел снаружи, шел от настольной лампы, склоненной над одной из приборных панелей. У задней стены стоял старый потертый диван, обтянутый коричневой кожей. Перед диваном располагался низкий кофейный столик. На архивном шкафу стояла кофемашина. На рабочем столе пылились горы папок и бумаг. Но на кофейном столике стояла пустая бутылка из-под шампанского и два пластиковых бокала.

– Какого дьявола… – Андреассен приблизился к дивану. На одной из ручек лежал плед, явно попавший сюда недавно. Андреассен подошел и поднял его. Плед был совсем новый и с виду чистый. Комнату заполнил слабый аромат духов. Он положил плед на место.

– Твою дивизию… Что здесь происходит? – он ошарашено покачал головой. – Хотя за ответом далеко ходить не надо.

Эрик Хансейд стоял у двери и испуганно наблюдал за начальником. Через пару секунд он повернул голову и уставился в окно на темные силуэты конструкций, болтавшихся снаружи. И тихо произнес:

– Я надеялся, что успею прибраться, пока кто-нибудь другой сюда не зашел. К сожалению, это я…

– Это ты о чем? – Андреассен посмотрел на него удивленно.

– Ну, вы же знаете… До Рождества я был здесь один. Жена приехала только в конце декабря. А Лина Бергерюд – красотка. Шикарная женщина. Мы пересекались иногда, сперва совершенно случайно… Но потом завертелось. Вы понимаете, Тур не совсем… Ну, у него не выходит… Ну, как сказать… Он ее не удовлетворяет…

– Ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь? – таким сердитым он Андреассена давно не видел. Тот стоял у кофейного столика, сжав кулаки. – Он же все-таки коллега, черт бы тебя побрал. Не ты ли вместе с остальными застрял на Сорг-фьорде этой зимой? Это же он забрал вас домой после вынужденной посадки! А ты после этого спишь с его женой в этой вонючей грязной дыре?

Эрик Хансейд затараторил в ответ, запинаясь:

– Понимаете, мы не могли встречаться ни у нее, ни у меня. Я же жил в общежитии рядом с офисом, а Лина живет по соседству с этой сплетницей, которая работает гидом, как там ее… Трулте Хансен. Что ж нам было делать, снимать номер в отеле? А здесь нас бы точно никто не застукал. Зимой здесь обычно никого не бывает.

Андреассен не ответил, и он продолжил:

– Но слушайте, давайте не будем об этом особо распространяться. Мы же можем просто написать в отчете, что не нашли никаких следов Стейнара Ульсена и его дочери? А я здесь попозже приберусь. Так что никто и не узнает.

Хансейд умоляюще посмотрел на коллегу.

Лицо Андреассена исказила гримаса презрения. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но тут вдруг увидел нечто. Маленький желтоватый предмет валялся за полуприкрытой дверью.

– Думаю, вы ошибаетесь, – произнес он медленно. – Не смейте ничего трогать в этой комнате. И, к несчастью для Тура Бергерюда, – на вас с Линой мне плевать – вся администрация губернатора, да наверняка и весь Лонгиер узнает, что здесь происходило.

Андреассен обошел тяжелыми шагами кофейный столик, оттолкнул в сторону Хансейда и отодвинул дверь, чтобы поднять лежавший за ней предмет. То был маленький желтый плюшевый мишка. На ярлычке, прочно пришитом к одной из лап, обнаружилась надпись синим маркером. Он повернулся и поднес ярлычок к лампе на рабочем столе.

– Элла, – прочел он вслух.

Глава 11. Невидимка

Пятница 19 января 16.30

Анна Лиза Исаксен сидела в своем кабинете и перебирала старые бумаги, которые давным-давно следовало выбросить. Она слышала, как в коридоре открываются и закрываются двери: люди заканчивали свои дела и расходились по домам. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась блестящая лысина старшего менеджера:

– Ну что? Вам еще долго?

Он был человеком педантичным и ответственным. Но говорить с ним о полицейских делах не имело смысла. Губернатор улыбнулась и помахала бумагами, которые держала в руках:

– Надо бы мне уже раскопать эти залежи. А то скоро я стола не буду видеть за всеми этими кипами.

– Как знаете. Тогда желаю вам «доброго вечера».

И он быстрым шагом удалился в сторону выхода.

Постепенно все звуки стихли. В приемной зазвонил телефон, но после пары гудков был переведен на автоответчик. Этим вечером дежурил Том Андреассен. Анна Лиза почувствовала укол совести. Из-за незакрытых вакансий офицера полиции и начальника по охране окружающей среды все штатные полицейские были перегружены работой. К тому же их пресс-секретарь больше времени проводил на Большой земле, чем на архипелаге. На Тома свалилось слишком много: он не только исполнял обязанности начальника полиции, но иногда вел еще и дела из природоохранного отдела.

Анна Лиза вспомнила разговор недельной давности с исследователем северных оленей из Норвежского Полярного Института. Они обязаны были что-то предпринять. Исследователь выразился совершенно ясно. Если губернатор не рассмотрит его отчет о возможном браконьерстве – он не подавал заявления в полицию, поскольку не имел надежных улик, – он пойдет к журналистам «Свальбардпостен». Норвежский Полярный Институт наверняка раструбит повсюду о недостаточной реализации природоохранного законодательства, за введение которого ратовали большинство политиков на Большой земле.

Она вздохнула. Исследователь предполагал, что браконьеры действуют к востоку и, возможно, к северу от Лонгиера. Он считал, что света уже достаточно, чтобы произвести разведку с вертолета. Кровь будет видна как черные пятна на снегу, сказал он. Но кого ей послать на эту разведку? Видимо, нового офицера, Хансейда. Он производит впечатление компетентного и опытного специалиста. Исследователь тоже должен лететь, чтобы локализовать стадо.

Она рассеяно листала стопки документов. За несколько недель до того она рассортировала все, что было, по трем пластиковым боксам с пометками «Входящие», «Исходящие» и «К рассмотрению». Но сейчас боксы почти полностью скрылись под горой корреспонденции, которую она еще не успела разобрать. Многое из этого следовало выбросить, что-то – вернуть в архив, а часть дел передать Тому Андреассену. Она прекрасно знала, что тот, в свою очередь, направит их Кнуту Фьелю, который из-за обморожения ног выполнял преимущественно бумажную работу, по крайней мере пока. А Кнут был безжалостно эффективен. После его работы из кипы заявлений к рассмотрению оставалось всего ничего.

Постепенно все привычные фоновые звуки утихли. Она заметила, что слегка дрожит. За окнами дуло все сильнее. Время от времени порывы ветра кидали в окно охапки сухого снега, шуршащего по стеклу. Фонари внизу на пристани казались призрачными пятнами света. Дорогу стало заметать. Она встала и задернула шторы, и кабинет сразу наполнился теплом и уютом. Но старший менеджер не закрыл за собой дверь, и темнота коридора просачивалась в комнату.

Она поежилась и усилием воли прогнала от себя мысли о том, что сидит совсем одна в огромном пустом здании. Пора идти домой. Хватит на сегодня уборки. Остаток кипы можно разобрать и завтра. К тому же она на машине, и если не поспешит, то рискует завязнуть в снегу, который обычно быстро заметает дорогу у подножия Шэринги.

Анна Лиза положила кипу бумаг обратно в стопку непросмотренной почты, но задела ее, так что та рассыпалась по полу. Она наклонилась раздосадованно, чтобы поднять документы, и застыла с пачкой писем в руках. Прочитала приклеенный поверх стикер, подписанный рукой Андреассена. «Вероятно, просто ерунда, проделки какого-то приколиста, – сообщал он. – Ничего конкретного. Слишком мало зацепок. Я ничего не буду с этим делать, пока не услышу ваше мнение. Как видите, конверты без штемпелей, то есть их просто оставили в приемной. Но секретарь не помнит, чтобы получала их».

Конверты были скреплены с письмами. Они лежали сверху и частично скрывали написанное на первом листе. Хотя текста явно было не много. Она убрала конверты. «Шрифт Times Roman, 12-й кегль», – отметила она на автомате. И одно-единственное предложение. Посреди листа. «Кое-кто должен умереть».

Всего семь листов. На последнем листе, лежавшем в самом низу, текст изменился. Но обыденный шрифт и расположение остались теми же. «Кое-кто умрет».

Прошли недели с тех пор, как Фрёйдис Хансейд приехала на Шпицберген, и жизнь ее совершенно изменилась, но совсем не так, как она себе представляла. Она часто ощущала едва уловимый аромат духов от снегоходного комбинезона и черной куртки мужа, висевших в прихожей. Ее мужа, полицейского.

– Чем ты занимаешься, когда сидишь дома одна? – спрашивал он иногда с ноткой заботы в голосе. – Неужели нельзя придумать себе какое-нибудь занятие, чтобы убить время? Хобби. Что-нибудь полезное.

К счастью, Трулте Хансен, пожилая вдова, что жила неподалеку от них, пригласила Фрёйдис поучаствовать волонтером в организации Праздника солнца. Теперь она могла отвечать Эрику, что занята этим.

Фрёйдис ожидала, что Тур Бергерюд позвонит после той субботы в начале января. Но, может, он боялся, что трубку поднимет Эрик? Она придумывала различные способы пересечься с ним как бы случайно. Поначалу она заглядывала в кафе «Горняк» всякий раз, когда ходила за покупками в супермаркет. Но день за днем она сидела за столиком одна. Дамочки за большим круглым столом в глубине зала смотрели на нее с сочувствием и нередко подходили поболтать. В конце концов ей стало невыносимо неловко вот так сидеть, вращая чашку на блюдце и уставившись на входную дверь. К тому же это могло вызвать ненужные домыслы. Так что в кафе она ходить перестала.

Чета Бергерюд жила неподалеку от них. Несколько раз в день она проходила мимо их квартиры, делая небольшой крюк по пути в центр. Предлогом, если бы таковой понадобился, служило отсутствие машины, на которой ездил муж. Поначалу она торопливо проходила мимо их дома, но постепенно стала замедлять шаг и всматриваться в освещенные окна. Как это обычно бывает, Тур Бергерюд не осознавал, насколько хорошо его было видно с улицы. Иногда она останавливалась в тени огромного сугроба и смотрела на него так долго, что совсем переставала чувствовать свои замерзшие ноги. И только боязнь быть обнаруженной заставляла ее сдвинуться с места.

Эрик Хансейд и в эту пятницу не вернулся домой по окончании рабочего дня. Как обычно, за покупками отправилась она. Разумеется, у нее же никакой работы не было. Даже еще не зайдя в дом, она поняла, что его там нет. Все дело было в тишине или, возможно, в темноте гостиной, которую она видела сквозь приоткрытую дверь. К тому же на полу не видно было следов снегоходных ботинок в лужицах подтаявшего снега, из кухни не пахло горячим кофе и не доносилось звуков радио или ТВ.

Она опустила на пол пакеты с покупками и наклонилась расшнуровать зимние сапоги. Затем сняла и повесила на крючок пуховик. Почему он до сих пор не дома? Щеки ее вспыхнули от внезапного приступа гнева. К собственному ужасу, она выхватила из пакета упаковку яиц и швырнула ее о стену.

Он позвонил из администрации и сказал, что всплыло кое-какое дело: ерунда, в общем-то, но так как работать некому… Она ответила мягким будничным тоном, что он не должен постоянно брать на себя чужую работу, что ему того и гляди сядут на шею. Но когда она через пару минут вспомнила еще кое о чем, что забыла спросить, о чем-то совершенно банальном, и позвонила в администрацию, к телефону никто не подошел.

И в этом не было ничего странного. Ведь он давно укатил с Шэринги и занимался уже совсем не полицейскими отчетами. Ему позвонила Лина Бергерюд и предложила встретиться, чтобы прояснить возникшие недоразумения. Она подозревала, что муж что-то затевает, и хотела перестраховаться.

Когда Эрик несколькими часами позже вернулся домой, Фрёйдис уже стерла со стены следы разбитых яиц, и тарелка с его остывшим ужином стояла у микроволновки. Сама она, как ни в чем не бывало, сидела в кресле у окна в гостиной. Он начал было вздыхать по поводу переработок, но старался напрасно. Она улыбнулась ему странной, едва уловимой улыбкой и ответила неожиданно резко, что он взрослый человек и должен сам решать такие вопросы. Он вздрогнул, услышав ее голос. Неужели она что-то заподозрила? Но в дальнем углу комнаты, где она сидела и смотрела на город, было темно, и он не мог разглядеть ее лица.

Пятница 26 января 18.00

В следующую пятницу Эрик Хансейд вернулся с работы рано и предложил поужинать в шикарном ресторане при Доме культуры. Она нарядилась, предвкушая новое место и новые впечатления. Но когда они приехали туда, она поняла причину настойчивости мужа. Лина Бергерюд праздновала там день своего рождения. Ей исполнилось тридцать, и компания гостей в глубине зала шумела, уже успев подналечь на шампанское. Эрик пошел поздравлять именинницу, а Фрёйдис осталась стоять в одиночестве посреди зала.

Тур Бергерюд сидел спиной и ее не видел. Он не обернулся, и когда Эрик подошел к их столику. Но чуть позже по пути в гардероб он вынужден был пройти мимо столика рядом с выходом и не мог не поздороваться с ней.

– Привет, Фрёйдис. Давно не виделись, слишком давно…

И он подмигнул ей с дурашливо-заговорческим видом. Как будто намекал на только им двоим известную тайну. Ей хотелось расплакаться, но она улыбнулась и, отбросив гордость, крикнула ему вслед:

– Позвони мне. Приятно будет снова повидаться. Ты только предупреди.

Лина Бергерюд за праздничным столом следила за их беседой, недобро сощурив глаза. И когда Тур Бергерюд вернулся, дыша сигаретным дымом и винными парами, она наклонилась к нему через стол, откинув за спину свои длинные светлые волосы.

Вечер тянулся бесконечно. Фрёйдис подолгу сидела одна. Еда, заказанная Эриком, остыла, но она не стала звать его за стол. Она выпила в одиночку почти целую бутылку вина. И когда десерт был съеден, не оставалось ничего другого, как отправиться домой. В гардеробе возникла давка. Все разом собрались уйти. Она стояла и балансировала на одной ноге, пытаясь натянуть на вторую сапог. Куртка Тура Бергерюда висела прямо у нее за спиной, и она потеряла равновесие именно в тот момент, когда он внезапно оказался рядом.

Он рассмеялся:

– Вечно у тебя проблемы с тем, чтобы устоять на ногах…

Лина сразу же поняла, что между ее мужем и Фрёйдис что-то было. И впервые за много лет пришла в ярость. Что она себе вообразила, эта серая мышь? У нее же все на лице написано! Лина повернулась и бросила разгневанный взгляд на мужа. Он пожал плечами и обнял ее за талию.

Эрик Хансейд протиснулся вперед, совсем позабыв об осторожности.

– Собираетесь продолжить банкет? Может, и мы с вами? Время-то еще детское…

Заслышав это, Фрёйдис застыла да так и осталась стоять одной ногой в сапоге, а другой – на холодном полу. Стыд обжег ей горло, как будто она проглотила осколок стекла.

Фрёйдис не могла больше выносить тесноту гардероба. Она поспешила на улицу, забыв, что ключи от дома остались у Эрика. Но он не вышел следом. Он стоял в гардеробе и любезничал с Линой Бергерюд, стоявшей в кольце мужчин. Как пламя в окружении мотыльков. Фрёйдис пробралась через сугробы к окну и смотрела на них.

В сапоги ей набился снег, он растаял и жег кожу. Она присела на каменное крыльцо и разулась. Вытянула ноги в тонких чулках прямо на лед и стряхнула с них снег. Да так и осталась сидеть. Она больше ничего не чувствовала. Даже холода. Но спустя какое-то время она все же натянула сапоги, встала и зашагала прочь. Ей даже в голову не пришло дождаться Эрика. Ей стало на него плевать. Место в ее душе, где когда-то жили чувства к нему с их самой первой встречи, заняла холодная зияющая пустота.

Она пошла мимо церкви, хотя более короткая дорога вела в обратную сторону, через мост. Но она не спешила домой. После получаса размеренной бездумной ходьбы по пустынной дороге у края обрыва она вышла к старому кладбищу. Оно представляло собой кучку заснеженных покосившихся деревянных крестов. Она вспомнила, сколько надежд переполняло ее, когда она только приехала на Шпицберген. А сейчас внутри у нее было мертво и тихо. И никакой новой Фрёйдис там, во тьме, пока еще не родилось.

Она прошагала до самой развилки у подножия Шэринги. Поскольку был вечер пятницы, ей навстречу постоянно попадались компании. Но никто из встречных не замечал Фрёйдис. Никто не махнул ей, не поздоровался, не сказал ни слова. Они не видели ее, хотя она проходила прямо у них под носом.

Фрёйдис никогда раньше ни к кому не испытывала ненависти. Она впервые ощутила, насколько сильно это чувство, теплой волной поднимающееся из живота и растекающееся по груди и горлу. Она и не знала, что ненависть, которую раньше считала признаком поражения и бессилия, может так заряжать энергией. Это было все равно, что ходить по горящим углям.

Но никто не замечал, как она, спотыкаясь, брела по улицам, все ускоряя шаг и судорожно хватая ртом морозный воздух.

Тому Андреассену позвонили на дежурный номер и сообщили о странном поведении некоего лица в верхней части района Лиа. Он сокрушенно покачал головой, глядя на жену, которая только что вошла в гостиную, после того как уложила наконец самого неугомонного из детей. Она выросла в Лонгиере и потому рассмеялась, услышав причину вызова.

– Видимо, и правда что-то из ряда вон, раз тебе позвонили. Люди добрые, да что вы хотите, вечер пятницы на дворе. Как думаешь, Том, что там такое? Кто-то бегает голышом на морозе?

Он с нежностью посмотрел на нее.

– Я вернусь так скоро, как смогу. Наверняка просто кто-то напился до беспамятства и сам не знает, где он и что. Звонивший заметил, что кто-то ходит вокруг соседнего дома и, как ему кажется, заглядывает в окна. Но в самом доме никого, так что… Может, кто-то пытается туда проникнуть? Он посчитал, что лучше сообщить нам.

– Ну ладно.

Она уселась на диван и включила телевизор.

– Возвращайся поскорее. Вот-вот начнется «Сыграй мне перед смертью» Клинта Иствуда. Ты смотрел?

Когда Анреассен подъехал к дому на улице 226, подозрительный субъект уже исчез. Звонивший вышел на крыльцо в тапочках, накинув на плечи пуховик. Он был смущен, но в свое оправдание указал на глубокие следы на снегу.

– А кто здесь живет?

– Вообще-то один из ваших. Вы не знали? Эрик Хансейд с женой, – бдительный сосед пытался, как мог, оправдать свой вызов.

– Но зачем кто-то пытался залезть к нему в дом? Что-то похожее уже случалось раньше?

Но в ответ мужчина лишь покачал головой. Зато он видел, как кто-то глазеет на дом Тура и Лины Бергерюд в дальнем конце улицы. Они постояли немного, обсуждая, что бы это могло значить, пока звонивший не замерз и не поспешил домой.

Андреассен прошел вниз по улице, выискивая кого-либо подозрительного, но никого не увидел. Было совсем тихо. Редкие снежинки сыпались из тьмы полярного неба. Между уличными фонарями все тонуло в глубокой черной тени. На всякий пожарный он покружил еще немного по району, вглядываясь в темноту.

Когда он наконец припарковал черный служебный автомобиль у собственного дома, на часах было уже половина первого ночи. Он прокрался на цыпочках вверх по лестнице мимо спален, где мирно сопели дети, разделся, не включая свет, и нырнул под одеяло к жене, которая лежала лицом к стене в цветастой фланелевой ночнушке.

– Что-то ты припозднился, – пробормотала она в полусне.

– Да, такое дело… Я поездил немного кругом, но в Лиа оказалось все тихо. Интересно, кто же это был? Вокруг дома остались следы.

– А кто там живет? – судя по голосу, она проснулась.

– Эрик и Фрёйдис Хансейд. Их не оказалось дома. Я звонил в дверь.

– Страх какой.

Она еще была под впечатлением от фильма, который не отважилась досмотреть одна. Такой он был жуткий.

– Бедная Фрёйдис. Знаешь, и в нашем городе некоторых используют и бросают. Возможно, даже слишком многих. И не все это выдерживают.

– Хмм?

– Я хочу сказать, что людей подходящего возраста не так много. Тех, кто не занят. Ну и очевидно, что некоторые бывают популярнее остальных. И власть, которую они получают, ударяет им в голову. А заканчивается все компаниями, в которых все спали друг с другом. И некоторых это, видимо, ранит больше, чем они готовы признать. Ничего хорошего в этом нет, Том. Рано или поздно кто-нибудь слетит с катушек.

Она повернулась к нем и подложила локоть под голову.

Но Том Андреассен не ответил. Он уже спал.

Глава 12. Северные Ворота

Четверг 24 января 18.30

Три траулера подобно кораблям-призракам качались на медленных волнах среди густого льда. Был конец января, и, несмотря на полярную ночь, команда могла разглядеть на северо-востоке очертания берега – черную массу гор, увенчанную серо-стальным сиянием. То были льды крупного ледника Вестфонна, который, отражая лунный свет, делал пейзаж похожим на ворота мифической Фимбулвинтер[4]. Креветочные траулеры держались на приличном расстоянии друг от друга. Морские льды лежали вокруг так плотно, что в любую минуту могли прийти в движение. И тогда суда могло прибить друг к другу или зажать во льдах.

Капитан «Эджёйа» стоял в рубке и то и дело поглядывал на часы. Нужно было внимательно следить за временем смены прилива и отлива. Судно лежало слишком близко к берегу. Он пробормотал себе под нос, что в отлив льды двинутся на север и вдоль берега станет посвободнее. В прилив же, наоборот, лед прибьется к земле и устремится вниз по проливу, лежавшему прямо по курсу. И вот приближалось время, когда отлив сменялся приливом. Но ему не нужно было объяснять это двум другим капитанам. Он был младшим из них, его траулер был меньше, и, хотя он сошел с верфи гораздо позже и имел более современное оборудование, главную роль в арктических водах играл опыт.

Траулеры шли, под завязку набитые замороженными глубоководными креветками. Суда направлялись на юг, к материку, чтобы сгрузить свой улов рыбзаводу и дать команде заслуженную передышку. Они стремились побыстрее прибыть в порт и еще быстрее вернуться обратно в рыболовецкую зону к северу от Шпицбергена, чтобы не упустить свою выгоду. Но пройти через пролив Хинлопена в этих льдах? Нет уж, риск был слишком велик.

Капитан «Исхавстрола» отошел в заднюю часть рулевой рубки, уселся возле радиопередатчика, поднял микрофон и вызвал коллег на частоте 2346 МГц. Он посчитал, что в этих широтах их все равно никто другой не услышит. Они не встречали других кораблей с тех самых пор, как вышли из Ню-Олесунна и прошли мимо острова Амстердам. Ловить тралом креветок к северу от Шпицбергена было специфическим занятием, которое большинство капитанов оставляли на долю самых безбашенных авантюристов.

– «Поларйента», «Поларйента», «Поларйента». Это «Исхавстрол», двадцать три сорок шесть. Как слышите?

Повисла небольшая пауза, заполненная треском радиопомех.

– Слышу-слышу. Это капитан «Поларйенты».

Потрепанный 87-футовый креветочный траулер уже больше двадцати лет бороздил моря, и капитан его плевать хотел на формальности.

– Куда намылились?

Ему не очень улыбалось болтаться в паковых льдах Ледовитого океана, которые постепенно прижимали судно к берегу. Но все трое условились в этом сезоне держать друг друга в поле зрения. А у Харальда с «Исхавстрола» было неоконченное дельце с ребятами из Лонгиера, которые планировали выехать на север от города и подвезти товары для Большой земли. Это был бизнес Харальда, и двое других капитанов в него не вмешивались. Харальд привык все делать по-своему, без лишних вопросов. У него был самый крупный траулер, и в трудную минуту хорошо было иметь его на своей стороне. Многим траулерам в водах Шпицбергена он пришел на помощь, когда возникала нужда отбуксировать их в ближайшую гавань. Но идти на юг через пролив в этих льдах? Двум другим судам такая перспектива совсем не улыбалась.

Харальд озвучивал свои соображения по радио, не упоминая самого дела:

– Скорее всего, это будет Сорг-фьорд. У меня кишка тонка заходить в бухту Киннвика в Мурчисон-фьорде. И для тех, кто подъедет с юга, дорога будет покороче.

Оддеманн, капитан «Эджёйа», вмешался в разговор:

– Не нравится мне это. Что, все трое пойдем? Харальд, ты не забыл, что у меня самое мелкое судно. И без прочной обшивки корпуса. У «Девки» та же фигня, – сказал он, имея в виду «Поларйенту»[5]. – Скоро начнется прилив. Сам знаешь, как стремно может быть в устье Хинлопена. Бах – и тебе навстречу на скорости в пять-шесть узлов идет стена льда.

Положа руку на сердце, Харальд и сам не особо рвался идти в злосчастные Северные Ворота. Однако он думал, что стоит ему зайти в Соргфьорд, к югу от верхнего края пролива, и внезапные изменения в движении льдов будут ему уже не страшны.

– Оставайтесь снаружи, – ответил он бодро. – Я зайду один. Если через двенадцать часов от нас не будет вестей, выходите на поиски. Но, чур, ни звука губернатору, только в самом крайнем случае. Нам она тут нафиг не нужна.

Ни заход в пролив Хинлопена, ни траловый вылов креветок в его водах запрещены не были. Пока что. Но губернатор на пару с Норвежским Полярным Институтом всячески ратовала за придание проливу природоохранного статуса. Соответствующий акт находился еще на стадии разработки и рассмотрения в различных ведомствах, имевших полярный отдел или как-то иначе заинтересованных в данном вопросе. В министерстве рыбной ловли ни тот, ни другой вариант не вызывал особого энтузиазма. Траловый вылов креветок в проливе Хинлопена в силу своих довольно скромных показателей не имел особого экономического значения для кого-либо, кроме непосредственных участников промысла. Совсем иначе обстояло дело с выловом трески. Береговой охране было поручено пристально следить за судами из разных стран в Баренцевом море и в безлюдных водах к востоку от него. Разумеется, патрулям полагалось присматривать и за мелкими креветочными траулерами, действовавшими вблизи архипелага. Однако недостаток средств воздушного патрулирования и скромное количество судов, не способное охватить колоссальные океанские пространства, делали эту задачу практически не выполнимой. Даже скоростные катера береговой охраны не могли быть в двух местах одновременно.

Дежурный Шпицбергенского радио дремал в потертом офисном кресле в диспетчерской вышке аэропорта. Вечернее дежурство выдалось скучнее обычного. Самолет с Большой земли прилетел и улетел обратно. В конце января пассажиропоток между Тромсё и Лонгиером был не сказать, чтобы очень интенсивным. Несколько человек, съежившись от холода, протрусили от ангара к самолету. Но уже через час взлетная полоса была темна. Посадочные огни погасли, в темноте одиноко мигало лишь несколько сигнальных фонарей. По краям летного поля крутилась поземка как предзнаменование непогоды, которую уже несколько дней обещали метеорологи Гидрометцентра. «Да, да», – вполголоса вздохнул дежурный. Случись снежная буря, и по радио сразу начнется галдеж. Траулеры и дрифтеры не приставали к берегу без крайней необходимости. И случалось, что они медлили с этим дольше, чем нужно.

Но пока погода стояла тихая. Ночь была морозной, ясной и лунной. Мерцающие точки звезд усеяли небо до самой линии горизонта. Магнор, так звали дежурного, налил себе кофе и включил радиопередатчик. Можно было услышать немало забавного по каналу, который суда использовали для связи друг с другом. Но об улове они никогда не говорили. И о координатах тоже. Если траулер находил рыбное место, команда, как правило, предпочитала ни с кем не делиться своей удачей.

Корабль береговой охраны «Столбас» шел на север от острова Медвежий. Но по пути они получили другой приказ, так что им пришлось сделать крюк на восток от Хопена, где три испанских траулера якобы ловили треску сетью со слишком мелкими ячейками. Два русских траулера и один норвежский стояли на якоре к северо-востоку от Шпицбергена, а три норвежские рыболовные шхуны отправились в обход северо-западного угла и бросили якорь в устье пролива Хинлопен. Магнор прибавил звук. Кажется, они собираются идти на юг через пролив. Они там что, с дуба рухнули? При нынешнем прогнозе Гидрометцентра этот путь был чистым самоубийством. Дежурный принялся в нерешительности грызть ногти. Следует ли звонить губернатору? Или не стоит вмешиваться в дела, которые, строго говоря, не входят в обязанности берегового радиооператора?

В старину пролив Хинлопена носил имя Вайгат, гласят карты, настолько древние, что в очертаниях архипелага на них еще с трудом узнается Шпицберген. Лингвисты и историки сломали голову над происхождением этого названия, а также над необычным, постоянно меняющимся его написанием: Weyhegats, Way gat, Waaigat, Vaigat… С голландского название можно перевести как «ворота ветра», что весьма точно описывает южное устье пролива. «Вайгат» также мог происходить от русской фамилии. Именно это название указано на карте Меркатора 1595 года. Но уже вскоре после этого появились морские карты, где этот пролив обозначался как De Straet van Hinloopen, разумеется, ошибочно, к западу от Вейде-фьорда. На этот раз он был назван в честь купца Теймена Якобца Хинлопена, возглавившего в 1617 году Северную компанию.

Но одно можно было сказать наверняка – пролив произвел большое впечатление на первооткрывателей и картографов. С самого начала воды вокруг Северо-Восточной Земли наводили страх на мореходов своими сильными приливными течениями и паковым льдом, который временами мог с убийственной скоростью двигаться через пролив, прямо против ветра. И даже в наши дни, несколько столетий спустя, на карте пролива Хинлопена осталось много белых пятен: коварных отмелей и шхер, которые имеют свойство всякий раз обнаруживаться на новом месте.

Тишину контрольной комнаты на верхушке диспетчерской вышки внезапно разорвал радиовызов. Дежурного резко выбросило из приятного, далекого от реальности сна. Он прочистил горло и схватил микрофон:

– Шпицбергенское радио слушает. Кто вызывает?

– Давай там, не тупи. Наладишь мне канал или как?

– Ээ, ну да. А кто вызывает?

– «Исхавстрол», сколько можно повторять! Чем вы там занимаетесь у себя в Лонгиере? Такие занятые, что простым рыбакам уже и ответить нельзя? А? – голос явно принадлежал женщине, и в нем слышался едва уловимый иностранный акцент. Дежурный сразу понял, кто говорит: эта бешеная баба капитана «Исхавстрола».

– Понял, «Исхавстрол». И на какой же номер желает позвонить мадам?

– Кристиан его зовут. Кристиан… Эллингсен. Без понятия, какой у него номер.

Магнор вздохнул.

– Дайте мне пару минут. – Кристиан Эллингсен далеко не сразу поднял трубку. – С вами хочет говорить «Исхавстрол», – произнес дежурный и тут же переключил звонок.

– Привет! Кристиан, ты? Мы идем на юг. Нынче вечером. Вы будете?

– Да.

– Встреча в Сорг-фьорде.

– Но, но…

– Никаких «но». Тэйк ит ор ли-ив ит.

На этом разговор закончился. Дежурный занес данные в журнал. И долго еще сидел потом, раскачиваясь в кресле и барабаня ручкой по столу. Они что-то затевают. Это что-то произойдет где-то к северу отсюда, и время – самая темная пора полярной ночи – явно выбрано недаром. И, кажется, он знал, о чем речь. Но нужно ли ему позвонить губернатору и намекнуть о своей догадке? А как же тогда обязательство неразглашения? Что если спросят, откуда у него эти сведения?

Глава 13. Свидетели

Пятница 23 февраля 14.30.

Полицейские полагали, что следователь из КРИПОСа по приезде в Лонгиер первым делом захочет осмотреть канатку. Но у Яна Мелума были другие планы.

– Можно ли собрать детей из детского сада? Я бы хотел поговорить с теми, с кем обычно играла Элла Ульсен.

Он взглянул на часы. Вечером пятницы можно было заняться куда более приятными вещами вместо того, чтобы трястись в заледенелой машине на пути из аэропорта в Лонгиер. Его чемодан с утепленной спортивной одеждой, годами без дела пылившейся в шкафу, лежал на заднем сиденье.

– Им это вряд ли понравится, и родителям, и персоналу, – лицо Тома Андреассена посерело от недосыпа. – А что будем делать с поступившими сообщениями?

На выходных дежурил Кнут Фьель, но он забыл телефон в приемной. Весь поток сообщений обрушился на автоответчик. В администрации с такой ситуацией столкнулись впервые.

– Сколько поступило звонков?

– Семнадцать сколько-нибудь значимых. И, кроме них, еще пятьдесят настолько бредовых, что и в расчет принимать не стоит.

– Пусть кто-то, кто хорошо знает местных, прослушает все сообщения, полученные на настоящий момент, и рассортирует их по степени значимости.

– А что со станцией канатки?

– Проследите за тем, чтобы здание заперли, а территорию оцепили. Я не спец в техническом осмотре, а потому вряд ли обнаружу там что-либо новое.

– Но… – Том почесал затылок и скорчил неуверенную гримасу. – Может статься, я что-то просмотрел. Скоро уже сутки, как Элла Ульсен пропала.

– Вы сами сказали, что маленький ребенок никак не мог бы подняться на станцию самостоятельно, без помощи взрослого. И мы знаем, что они уехали оттуда – возможно, в новое укрытие. Куда именно, установить трудно. Насколько я понял, вы уже обыскали все самые очевидные места. Но никто не опросил других детей в садике. А им, быть может, есть, что нам рассказать. Например, что сказала Элла, прежде чем исчезнуть. Знала ли она заранее, что ее заберет отец? Возможно, она даже знала, куда они поедут? Поэтому так важно как можно скорее поговорить с детьми.

Родители с детьми съехались в детский сад со всех концов города. Никто не протестовал. Они могли представить, каково было Туне Ульсен. И хотели сделать все, что в их силах, хотя и не особо верили в то, что дети могли что-то от них скрыть. Прихожие заполнили теплые комбинезоны, куртки и сапоги, так что пришлось задействовать и внутренние помещения. Детей и взрослых направляли в самый большой зал садика. Туда снесли все лавки и стулья из соседних комнат. Под конец народу набилось столько, что припозднившимся родителям пришлось стоять вдоль стен.

Андреассен попросил Кнута составить компанию следователю из КРИПОСа. Мелум взялся разъяснить, каким образом следует опрашивать детей, и Кнута впечатлило то, как тот смог привлечь и удержать внимание большого сборища обеспокоенных родителей и шумной детворы.

– У кого-то остались вопросы? – спросил Мелум в конце выступления.

Один из родителей отделился от стены и задал вопрос:

– Как долго это продлится? А то мы как раз садились обедать, когда от вас позвонили.

«Недовольные всегда спрашивают первыми, – подумал Мелум. – Напуганные, как правило, подтягиваются потом».

Родители устремились к выходу, а Мелум уселся на низкую скамейку в углу. К удивлению Курта, он не делал никаких попыток завязать разговор с детьми, просто сидел и наблюдал за их играми. Очень внимательно. Спустя несколько минут Кнут тоже их заметил – небольшую компанию мальчишек, которые сидели в другом углу и украдкой поглядывали на полицейских. Мелум встал, не спеша пересек комнату и уселся на пол между ними.

– Привет, – сказал он, глядя в сторону, на одного из родителей, играющего с другими детьми.

– Здра-аа-сте, – дети настороженно уставились на следователя.

– А вы того, полицейский, да? – задал вопрос один из мальчиков постарше.

– Верно, полицейский. Я вчера прилетел с Большой земли, чтобы помочь кое в чем вашему губернатору. Вы же знаете, что Элла Ульсен не вернулась вчера из садика домой. Так что теперь нам нужна ваша помощь.

– Она не губернатор никакой, – захихикали дети. – А губернаторша.

Мелум тоже улыбнулся.

– Есть идеи, куда она могла подеваться? Элла?

– Куда ты подевалась, угольная крошка, неужто потерялась, угольная крошка. Трам-пам-пам, трам-пам-пам, та-ра-ра-ра-рам-пам… – затянул хор звонких детских голосов.

– Так поет Ингрид, когда мы прячемся, – сообщил самый маленький из компании, бросив на Мелума застенчивый взгляд из-под длинной челки. – И тогда мы выходим, потому что она дает нам печеньки.

Мелум кивнул.

– Я близнец. Но Арне Одд на меня не похож. Потому что два яйца, понимаете, – самый маленький толкнул в бок одного из мальчиков, и Мелум увидел между ними фамильное сходство.

– Ты имеешь в виду, что вы не однояйцевые?

Второй близнец мотнул головой. Он явно смущался, но тоже хотел что-то сказать.

– Она застряла. Я сидел внутри и следил за дверью, но ее не было, когда остальные заходили.

– А ну-ка заткни варежку, – самый старший из мальчиков покраснел до кончиков волос.

– Но ведь так и было. Она застряла под домом. Мне пришлось уйти, потому что за мной пришла Хайди. Но я не стал запирать дверь. Так что она, наверное, зашла позже… – его нижняя губа немного дрожала.

Мелум замер и бросил взгляд на Кнута с целью убедиться, что тот слышит их беседу. Кнут осторожно кивнул.

– Что значит, Элла застряла? А как вам удалось забраться под дом?

– Да это плевое дело, – последний из компании тоже захотел принять участие в беседе, раз уж их тайну все равно раскрыли. – Я могу вам показать.

Он поднялся.

И в этот момент у Кнута зазвонил мобильный. Он вышел в коридор, чтобы ответить.

– Кнут? Это Хьелль. Я сижу в офисе и прослушиваю все сообщения, поступившие на наш автоответчик за последние часы. Много чепухи. Ну, не то, чтобы совсем. Но много того, что не имеет отношения к делу. Сплетни о Стейнаре Ульсене, об отношениях в семье. Но пара-тройка наводок может быть полезна. По-моему, вам нужно расспросить об этом детей. Многие видели неподалеку от садика высокого крепкого мужчину. Он якобы прятался в тени окрестных домов. И людям показалось подозрительным, что он стоял не шелохнувшись, как будто подглядывал за детьми. На улице собачий холод, поэтому не удивительно, что людям показалось странным, что кто-то полчаса торчит у ограды садика.

– Согласен. Звучит странно. Я передам Яну. У нас тут как раз случились кое-какие подвижки с некоторыми из детей. Они стали кое-что рассказывать. Но…

Хьелль Лоде не дал ему договорить.

– И еще одна вещь. Один из звонивших сказал, что он, возможно, знает, кто этот мужчина, подсмотрщик, как он его назвал. Но сообщать нам отказывается. Так что, видимо, придется переговорить с ним с глазу на глаз.

Том Андреассен и Эрик Хансейд скептически отнеслись к этой идее, считая подобный визит пустой тратой драгоценного времени. Но они все же поехали в Бломюру, чтобы допросить звонившего.

Он жил на первом этаже в старом коттедже на четыре семьи. Он был холостяком. Его небольшая квартирка имела спартанскую, практически дачную обстановку. В прихожей стоял мешок с дровами и различный спортинвентарь. На окнах гостиной не было никаких штор, а стены украшали в основном плакаты с изображением снегоходов, за исключением одной вырезки из рекламного туристического проспекта. На фоне белоснежного пляжа красовалась крупная желтая надпись «Паттайя Бич».

Мужчина заметно нервничал. Он явно не ожидал увидеть двух полицейских посреди своей гостиной.

– Ну, я точно не знаю, – сказал он, приглаживая жидкую шевелюру, – но решил все-таки позвонить. Так много странных слухов ходит нынче по городу.

Андреассен уселся на диван, предварительно убрав с него стопку журналов об охоте и рыбалке. Он кивнул Хансейду, и тот послушно опустился в одно из кресел. В другое сел хозяин.

– Так, значит, вы видели рядом с детским садом мужчину, который вел себя странно?

Том перешел прямо к делу. Ему не требовалось официальных представлений, потому что все, кто жил в Лонгиере постоянно, знали друг друга. Поэтому ему уже было известно, что мужчина работал на почте. И, вероятно, каждый день проходил мимо садика по пути на работу и обратно. Никакой машины у входа в его квартиру он не заметили.

Мужчина вздохнул и почесал затылок.

– Да, – сказал он наконец.

Том тоже глубоко вздохнул. Судя по всему, они тут застряли надолго.

– Отлично. И вам известно, кто это был?

Мужчина посмотрел на них удивленными глазами.

– Вы узнали его? – попробовал помочь Хансейд. – Это был всегда один и тот же человек?

– Да, – мужчина понял, что от него ждут продолжения. – Что там смотреть-то? Садик как садик. Это и показалось странным.

– Конечно, конечно. Но вы можете сказать, кто это был?

Хансейд бросил взгляд на Андреассена. Все это казалось совершенно бесполезной тратой времени.

Но Андреассен уже понял, какого типа они пытались разговорить. Как и у многих других, кто приехал на Шпицберген и планировал задержаться здесь на год-два, не больше, но застрял на этих пустынных арктических просторах, у него выработался страх общения. Он говорил по большей части односложно. Но стоило ему выпить, как поток его речи уже, напротив, трудно было остановить. Вполне возможно, что он звонил, еще не совсем отойдя от веселой ночи накануне. И все же.

– Кто-то неместный? – Андреассену пришло в голову, что это мог быть кто-то из приезжих.

– Не-а.

Мужчина вздохнул. Андреассен тоже. Какое-то время они сидели в полном молчании.

– Хотите кофе?

– Нет уж, спасибо. Мы уже больше суток вливаем в себя кофе, чтобы не заснуть. Но спасибо, что предложили.

Снова повисла пауза. Минуты шли.

Андреассен сделал еще одну попытку:

– Вы же знаете, что дело серьезное. Девочку никто не видел с прошлого вечера. А на улице мороз.

Интересно, сколько раз ему еще придется повторить эти слова, прежде чем все закончится?

– Мы полагаем, что ее забрал отец. Но загвоздка в том, что он не вернулся домой. И от него нет никаких вестей.

– Стейнар Ульсен? Который новый инженер на Седьмой шахте?

– Да, он самый.

Андреассен понимал, что вопрос имел характер чисто риторический и задан был только для того, чтобы выкроить немного времени на раздумья. Мужчина густо покраснел. Снова провел ладонью по своей жидкой шевелюре.

– Тот мужик, он тоже с шахты.

И на этом все закончилось. Никакие уговоры, никакие уловки не смогли вытянуть из него еще что-нибудь полезное. Он лишь бормотал, что и так уже сказал слишком много и не хочет распускать сплетни и что он не уверен, но…

Ян Мелум сидел среди дошколят, вытянув ноги. Дети явно занимались чем-то, что они пытались скрыть от взрослых. Они вели себя настороженно, хотя это совсем необязательно имело какое-то отношение к исчезновению Эллы. В конце концов Магнус рассказал ему про шестого. Но опытный столичный следователь неправильно истолковал эту историю. Что, может, и неудивительно, учитывая, что детей в компании было как раз пять.

– И этот шестой, он один из вас? Я имею в виду, вдобавок к Элле?

– Причем здесь Элла? – растерялся Магнус. – Она же потерялась.

Он бросил беспомощный взгляд на Калле. Временами взрослые совсем не догоняли. Как можно быть таким глупым? Разве полицейский здесь не поэтому? Потому что Элла пропала?

– Элла пропала, потерялась. Как сквозь землю провалилась.

В тоне Калле снова зазвучали нотки превосходства, когда стало ясно, что им не обойтись без его помощи. Однако он злился на Магнуса, которому вечно надо было выпендриться.

– То есть шестой – это еще один ребенок? Кто-то из ваших друзей?

«Ну и тупой», – подумал Калле. Но опустил глаза и ничего не ответил. Магнус тоже не отважился ничего добавить. Но близнецы были почти на два года младше. И им не терпелось рассказать полицейскому про шестого. Наконец один из них не выдержал.

– Шестой – это дядя, который приносит ням-нямки.

– Нямнямки – это шоколад, – Калле попытался вернуть себе контроль над ситуацией. Он строго посмотрел на близнецов. – Они говорить почти не умеют, им же всего четыре.

– Неплавда! Нам почти пять! – обиженно крикнул один из близнецов. – Дядя спросил, кто такой шестой. Ну я и сказал.

– Но, но… – от злости Калле даже запинаться стал. – В общем, это все неправда про шестого. Просто шахтерские байки.

– А кто же нам тогда приносит шоколадки? – торжествовал Магнус. Наконец-то ему удалось уделать этого задаваку. – Как его еще назвать?

Мелум взглянул на Кнута, сидевшего на стуле неподалеку: «Вы слышали?»

Кнут кивнул и пододвинул стул чуть поближе. Следователь из КРИПОСа по-прежнему сидел на полу. Остальные дети и родители ушли домой. Родители оставшихся детей ждали в кабинете Ингрид Эриксен, успокоенные аккуратным подходом полицейских.

Мелум посмотрел на часы. Почти шесть. Но он не спешил отпускать детей. Он чувствовал, что вот-вот получит новую информацию.

– Хотите пиццу? – предложил он детям. – Я попрошу заведующую принести.

– И попить, – подхватил Калле. – Я требую колу, иначе отказываюсь говорить.

Кнут рассмеялся и покачал головой.

– Вы слишком много смотрите телевизор. Так уж и быть, я принесу вам поесть и попить. А вы, Ян, оставайтесь и продолжайте беседу. – Он поднялся на негнущихся ногах и немного размялся. Прошелся по коридору и заглянул в кабинет заведующей. – Мы еще немного посидим. Надеюсь, никого не затруднит подождать еще.

Когда он вернулся, дети набросились на еду, и какое-то время от них нельзя было услышать ничего путного. В конце концов вся кола была выпита, а в коробке осталось несколько недоеденных кусочков пиццы.

– Так этот шестой угощает вас шоколадом? – спросил Мелум. Дети охотно закивали. Стена недоверия была сломлена.

– Он работает в садике?

Дети прыснули.

– Или он муж кого-то из воспитательниц? Или кто-то из родителей?

Тут дети принялись неуверенно переглядываться.

– А может, он Юлениссе[6]?

Но это предположение заставило их покатиться по полу от хохота.

– Нет, конечно, не Юлениссе. У него же красная шуба и белая борода. Обычно папа Марты в него переодевается.

– Попробуйте как-нибудь иначе, – тихонько предложил Кнут.

– Так он вам шоколадки приносит, нямнямки, да?

– Да, и жвачку. И конфеты. Пару раз еще лакрицу приносил, но я ее не люблю, – снова подал голос самый маленький из близнецов.

– И что вы потом делаете? Когда получаете сладости? – Мелуму совсем не хотелось задавать этот вопрос. Кнут тоже сидел почти не дыша.

– Съедаем, что же еще, – ответил Калле, явно раздосадованный глупостью полицейских. – А иногда… – ему уже начало все это надоедать и захотелось домой.

– Это понятно, но… Вам нужно что-то делать, чтобы получить шоколад? Что-нибудь стыдное или противное? Или неприятное, или… – четыре пары детских глаз уставились на него в полном недоумении.

«Боже мой, – подумал столичный следователь, – только бы не в этот раз».

Он продолжил как ни в чем не бывало.

– Это Стейнар этот шестой? Папа Эллы? Это он приносил вам сладости вчера? И Элла потом ушла с ним из садика, так? А вы пообещали никому не рассказывать?

Но дети снова смотрели на него недоверчиво. Они принялись толкаться и переругиваться:

– Прекрати. Сам отстань от меня.

Внезапно один из близнецов, Одд, расплакался:

– Я не виноват, – пропищал он. – Я не мог остаться у двери, потому что пришла Хайди и забрала меня.

– А где вы получаете сладости? – внезапно вклинился в беседу Кнут. – На улице или в помещении?

– На улице! – с триумфом в голосе отозвался Магнус. – У нас есть секретная пещера. Я же вам уже говорил.

– А как зовут этого шестого? У него есть имя? Как вы его называете? – Мелум все больше терял терпение.

Но Кнут гнул свою линию:

– Ты можешь показать нам пещеру? – обратился он к Калле. – Мы никому про нее не расскажем.

Первыми на заднем крыльце детского сада показались четыре маленькие цветные фигурки. Они замерли, глядя на пустынную игровую площадку.

– Жутковато тут, – сказал Магнус.

Но Калле только презрительно фыркнул. Он обернулся и бойко помахал Мелуму и Кнуту, чтобы они скорее выходили. Ингрид Эриксен и родители столпились у освещенного окна ее кабинета. Мелум попросил их оставаться внутри.

Полицейские сразу же заметили лаз в сугробе под крыльцом. Достаточно большой для ребенка, однако взрослому протиснуться в него было невозможно. Мелум покачал головой.

– И как мы его раньше проглядели? Можно было бы, конечно, взять лопату и раскопать. Но я бы предпочел, чтобы все, по возможности, осталось как есть.

– И все же мы должны попытаться, – Кнут не стал озвучивать свои страхи. – Нам необходимо знать, что здесь произошло.

Калле переводил взгляд с одного полицейского на другого. Они что, не полезут вниз? Несколько часов нас мурыжили этой пещерой, а теперь просто рядом постоят?

– Ну, я полез первым? – нетерпеливо спросил он.

– Нет, нет, – Мелум не смог сдержать улыбки. – Мне кажется, будет лучше, если первыми все-таки полезем мы. – И повернулся к Кнуту:

– Вы не могли бы?.. Понимаете, у меня что-то вроде клаустрофобии.

Кнут опустился на колени и попытался протиснуться в отверстие.

– Здесь хоть глаз выколи, – сквозь толщу снега голос его звучал глухо. – Я ни черта не вижу.

Калле наклонился к нему:

– Ползите вперед. Вы скоро попадете в пещеру, а там светло из-за окошек, которые мы вырыли.

Он чувствовал себя очень взрослым и важным.

– Я пойду следом, – сказал он следователю КРИПОСа. Тот не успел ничего ответить, как маленькая попа в темно-синих штанах уже исчезла в отверстии сугроба.

Долгое время из-под крыльца не было слышно ни звука. Под конец Магнус с близнецами устали ждать и захотели полезть вслед за Калле. Но Мелум их остановил:

– Нам лучше остаться здесь.

И добавил спустя какое-то время:

– Так, значит, вчера Элла не вернулась вместе со всеми? После того как шестой принес вам сладости и вы забрались под садик, чтобы их съесть?

Ему удалось разговорить детей, и они рассказали про то, как придумали засылать одного в садик, чтобы он следил за дверью, а остальные могли спрятаться и остаться на улице дольше других. Но, когда они возвращались вчера, Эллы с ними не было. Потому что она застряла в сугробе под садиком. Поэтому одному из близнецов пришлось оставить дверь незапертой.

– Это было разумное решение. Принимая во внимание ситуацию, – сказал Мелум и взглянул на мальчика. Его несчастное личико посветлело от облегчения.

Кнут выполз из-под садика, весь красный от натуги и от мороза.

– Нет, все как они сказали. Отличное укрытие для ребятни. Но для взрослого залезть туда практически нереально. Мне куча снега завалилась за шиворот.

Он снял куртку и отряхнул ее.

Родителям не терпелось узнать, чем они занимались под садиком. Мелум переглянулся с Калле:

– Да ничего особенного, – ответил он. – Просто кое-что посмотрели.

Калле понравился такой ответ. Он подумал, что, возможно, станет полицейским, когда вырастет.

Родители с детьми разъехались по домам, а полицейские задержались еще на несколько минут в кабинете заведующей. Время близилось к половине восьмого.

– Ну? Что скажете?

Кнут подумал, что столичный следователь уже выглядит усталым.

– Никогда не знаешь наверняка. Но здесь мало что указывает на похищение. Она находилась в поле зрения до самых последних минут перед своим исчезновением. Один из сотрудников видел ее в прихожей вечером, после того как все вернулись с улицы. Так что мы точно знаем, что она не осталась под садиком.

– Удивительно, что мы не смогли догадаться, где прячутся дети, – досадовала заведующая. – Я почему-то не замечала этого лаза в сугробе. Да мне и в голову не приходило, что они полезут под дом посреди зимы.

– Мир детей не похож на наш, – грустно отозвался Мелум. – Они видят не то, что мы. И способны вынести такое, что нам, взрослым, не под силу.

– А что насчет следов с той стороны площадки? Что это за траншея в снегу, что тянется до самой улицы Хилмара Рекстена? – перевела взгляд на Кнута Ингрид Эриксен. Ведь он неоднократно повторял, чтобы никто не приближался к этим следам, пока их детально не исследуют.

– Черт, – столичный следователь опустился в кресло. – Чуть было не забыл об этом. Вы же писали об этом в докладе, Кнут. Виноват. Где они, покажете?

Но тут мобильный Кнута снова зазвонил.

– Мне нужно ответить, – сказал он. – Это наверняка Хьелль Лоде, снова наткнулся на что-то в куче наводок.

Но он уже знал, что звонил вовсе не Лоде. На дисплее телефона высветилось имя Ханны Вибе, медсестры и больше чем просто подруги. Кнут вышел в коридор.

– Ханна?

– Кнут, господи боже. Кнут, тебе нужно быть здесь. Немедленно.

– Но Ханна, дорогая, что за спешка? Что происходит?

– Супппермаркет… просто приходи… это просто ужас, Кнут. Даже для меня.

Она говорила бессвязно. Хватая ртом воздух. Обычно речь ее была ясной и четкой. Кроме случаев, когда она сердилась. Но сейчас она явно пребывала в шоковом состоянии. Такой он слышал ее впервые. Ей как медсестре на Шпицбергене довелось повидать немало. Несчастные случаи на архипелаге были, как правило, драматичными, кровавыми и внезапными.

– Ханна, успокойся. Я буду через несколько минут. Только скажи, что случилось? Буквально пару слов.

Он стоял и слушал ее прерывистый безжизненный голос, и постепенно перед глазами у него встала картина происходящего перед супермакетом. Бледный как полотно, он вернулся в кабинет заведующей.

– Мне нужно срочно бежать к супермаркету, – сообщил он. – Там творится что-то страшное. На парковке загорелось несколько машин. И в одной из них явно кто-то сидит. На нем горит одежда.

Кнут выбежал в коридор, быстро натянул на себя сапоги и набросил на плечи куртку. Уже с крыльца он увидел языки пламени, озарявшие дома на площади. И услышал доносившиеся оттуда испуганные вопли.

Глава 14. Сорг-фьорд

Пятница 25 января 17.30

Кристиан с Ларсом Уве выехали из города, предварительно подняв вокруг своего отъезда как можно больше шуму. По пути на заправку за горючим для снегоходов они заглянули в «Горняк» и в паб, по возможности заводя громогласные беседы со всеми знакомыми. Распевали песни. Топали нарочито громко на входе и выходе своими большущими снегоходными ботинками. Спрашивали во всеуслышание, не видал ли кто Стейнара Ульсена.

– Куда, черт его дери, запропастился этот придурок? Если увидишь его, передай, что мы уезжаем. До Вейде-фьорда путь не близкий.

Они вынесли немало ящиков из чулана Кристиана, где те простояли на холоде несколько недель. Загрузили ими под завязку сани, а сзади на багажники снегоходов прикрепили ружья. В Лонгиере вряд ли остался хоть кто-то, кто не знал, что эта троица с Седьмой шахты отправилась за город, планируя первую остановку в хижине у Билле-фьорда, а дальше – до русского шахтерского городка Пирамида, а может, и до самого Вейде-фьорда. Кто знает, как далеко на север их занесет? Потому неудивительно, что они везут с собой так много горючего и провианта. И вернутся они не раньше позднего вечера воскресенья, так что ничего страшного, если от них не будет вестей до самого понедельника. Но, когда наконец все хлопоты были улажены и Кристиан с Ларсом Уве сидели на заглушенных снегоходах посреди фьорда, больше не было причин ломать комедию.

– Так он подтвердил, что едет с нами? – спросил Кристиан, не сводя глаз с горизонта.

Ларс Уве боязливо покосился в его сторону.

– Нет, но он обещал подъехать к хижине в Билле-фьорде. Тогда сам и спросишь.

– Он должен поехать с нами. Без него мы черта с два дотащим трое саней. А на двое все мясо не влезет. Весит-то оно не много, но места занимает будь здоров. Я тебе так скажу: если он не объявится, то я…

Но Ларс Уве не услышал, что Кристиан грозился сделать со Стейнаром, потому что тот уже опустил щиток шлема и повернул ключ зажигания, так что рев мотора заглушил остаток фразы. Снегоходы развернулись и выехали прямо на трассу, ведущую на северо-восток. Прятаться не имело смысла. Ведь все знали, куда они направлялись.

Еще задолго до того, как они оказались на высоте Пирамиды, следов снегоходов им стало попадаться заметно меньше, да и тех почти не было видно в стелившейся по льду поземке. Примерно раз в два часа они делали остановку: иногда только на перекур, а иногда устраивали настоящий привал, доставая термос с кофе из снегоходной сумки Ларса Уве. Но они никогда не останавливались надолго. Они тоже слышали прогноз на выходные.

В идеале планировалось продолжить путь той же ночью, пересечь ледник Миттаг-Леффлера, спуститься в Ауст-фьорд и по нему выехать к Вейде-фьорду. В это время года между ночью и днем не было особой разницы, так что они вполне могли не слезать со снегоходов до самого утра. Но они должны были дождаться Стейнара, который задержался на шахте в компании горного мастера и парочки инженеров с материка. И встретиться им нужно было там, куда Стейнар мог бы добраться в одиночку, не рискуя заблудиться. На восточном берегу Билле-фьорда, прямо у подножия горы Тюрелль, имелось подходящее место – старая заброшенная охотничья хижина. Все трое бывали там неоднократно.

Альтернативой хижине был Брюсбюен. Он располагался чуть дальше на север и представлял собой горстку деревянных избушек 1920-х годов, когда оптимистичный шотландец по имени Уильям Спирс Брюс после многих лет полярных исследований затеял на этом месте добычу угля. Как и многие другие коммерческие начинания на Шпицбергене, оно протянуло не больше пары лет. Но строения были сработаны на совесть. Их собирали, как детский конструктор, из готовых пронумерованных деталей. Несколько лет назад один из домов отреставрировали и устроили в нем полевую резиденцию губернатора. Потому имелся небольшой, но вполне реальный риск, что там их обнаружат. Так что троица все же предпочла встретиться в полуразвалившейся хижине примерно на полпути между мысами Фантомодден и Экхольм.

На карте это казалось совсем недалеко, но они поздно выехали из Лонгиера, и часы показывали начало десятого, когда они наконец добрались до цели. Хижина была в плачевном состоянии. Неподалеку похозяйничал белый медведь, распоров один из мешков с углем. Он также наполовину проломил дверь в сени. Потому, чтобы попасть в хижину, им первым делом пришлось разгрести большой сугроб. Но уже через час Ларс Уве стоял у очага и жарил яичницу с беконом, на столе лежали хлеб и масло, а Кристиан достал бутылку коньяка и разлил его, не скупясь, по кружкам. Приятели согрелись и сидели сытые и довольные в ожидании Стейнара. Быть может, ждать предстояло дольше, чем они рассчитывали.

– Хьелль? – голос на том конце звучал нервно. – Мне кажется, у меня есть кое-что, что может быть тебе интересно.

– Вот как?

Хьеллю Лоде не нужно было спрашивать, кто звонит. Ему уже доводилось получать полезные сведения из этого источника.

– Речь идет о контрабанде.

– Возможно, о контрабанде оленины?

– Может статься.

– А как насчет сигарет? Или спиртного?

– Ммм. Один из креветочных траулеров следует в пролив Хинлопена через Северные Ворота. Я не могу раскрыть источник информации.

– Что вы говорите? Хинлопен? В это время года? Боже правый, они что, не в курсе метеосводки?

– Но это еще не все. В городе ходят слухи, что три шахтера направились на север на снегоходах с доверху нагруженными санями. Все обсуждают, какого лешего их туда понесло. Даже в Карлсбергере считают странным ехать за город в преддверии бури.

– Вот оно как, ясно.

На другом конце замолчали. Но молчание это было многозначительным. Хьелль прекрасно понимал, на что намекал радиооператор.

– Стороны установили контакт?

Он выразился осторожно, не желая смутить оператора.

– Можно и так сказать.

К черту обязательство о неразглашении. Это важно. Помолчав еще немного, он спросил:

– Моя информация была вам полезна?

– Полезна – не то слово, – даже немного обиделся Хьелль.

Пролив Хинлопена растянулся на девяносто морских миль. Шире всего он у северного своего устья, которое называют Северными Воротами. Это пятнадцать морских миль от мыса Верлегенхукен до мыса Ланггрюннодден на полуострове Сторстейн. Самое узкое место пролива – только пять морских миль – расположено у мыса Спарренесет к югу от Мурчисон-фьорда. Южное устье пролива полно больших и малых островов, островков и отмелей. Его, вероятно, можно считать самым опасным участком пролива: зажатые в узких протоках здешние льды в любой момент готовы превратиться в безжалостную мясорубку. Однако сложно с уверенностью сказать, где мореплавателей подстерегает наибольшая опасность: все решают приливы и отливы, сила и направление ветра и, разумеется, лед.

Капитан «Исхавстрола» стоял у руля, когда в ночь на субботу его судно на медленной скорости входило в Северные Ворота. Он держался подальше от полуострова Моссель, обходя его по большой дуге, так что перед сменой курса Сорг-фьорд лежал по миделю судна. «Там мель возле Верлегенхукена», – объяснил он команде, собравшейся в командной рубке. Никто из них не проронил ни слова в ответ, они знали, что лучше держать язык за зубами.

С юго-востока подул свежий ветер, прилив только что сменился отливом, отчего железная хватка льдов несколько ослабла. Паковые льды бились о борт шхуны, но двигатель и обшивка «Исхавстрола» были сделаны с расчетом на плавание во льдах. Судно медленно, но верно двигалось вперед, расталкивая льдины. По мере продвижения в Сорг-фьорд ветер утих, а лед сделался тоньше. Капитан поднял скорость до семи узлов.

Старший помощник наконец отважился высказаться:

– Взгляните на запад. Все плоско как блин. Не хотел бы я оказаться здесь в туман. Вон тот мыс… – он протянул руку в сторону берега, – лежит так низко, что глазом моргнуть не успеешь, как сядешь на мель. Верно говорю?

Они бросили якорь у кромки сплошного льда близ восточного берега фьорда. Как и предписывалось – неподалеку от бухты Хекла к югу от мыса Крозьепюнтен. Перед ними, закрывая лунный свет, вздымались отвесные стены гор. Корабль едва можно было различить в тени пятисотметровой горы Хекла.

– Вот и хорошо, отдохнем пару часиков. А потом достанем из трюма снегоходы и спустим их на лед. Чтобы зря время не терять.

В голосе капитана звучало облегчение. Переключаясь на резервный мотор, он чувствовал, будто гора свалилась с плеч.

Стейнар приехал в хижину на мысе Экхольм только заполночь. Кристиан с Ларсом Уве к тому времени уже спали, но проснулись от рева снегохода.

– Не мог еще попозже припереться? – съязвил Кристиан. Он наклонился, чтобы забросить пригоршню углей в почти погасший очаг.

Стейнар стоял посреди комнаты в снегоходном комбинезоне и со шлемом под мышкой.

– Черт возьми, я спешил, как мог. Но на шахте сейчас переполох. Все были в сборе: и директор, и мастер, и целая куча этих, мать их, экспертов. Мне удалось вырваться только в районе десяти. Я даже домой не стал заезжать. Схватил снаряжение, вскочил на снегоход и двинул прямо сюда.

– Что еще за переполох? – недоверчиво поинтересовался Ларс Уве. – Когда мы уезжали, все было спокойно.

– Да что ты говоришь. Это вообще-то тянется уже не одну неделю. Просто обычных шахтеров не всегда ставят в известность. И, кстати, это все, что я могу вам рассказать. Мастер запретил нам обсуждать эту ситуацию. С кем бы то ни было.

Раздув наконец огонь в очаге, Кристиан выпрямился и повернулся к остальным:

– Тоже мне новость, все как обычно. Показатели выше нормы. Из расщелин горы шпарит газ. И теперь они боятся пустот, которые какой-то геолог якобы видел в отчете сейсмологов. Они уже зарыли двенадцатый штрек. Как по мне, раньше времени. Там еще было, чего добыть. Но если вы так боитесь, закрывайте и тринадцатый, верно? Угля в горе, полагаю, еще много.

В последние дни Стейнар провел достаточно времени в компании руководства, и оттого его не мог не раздражать самоуверенный тон товарища:

– Как бы то ни было, я не могу поехать с вами к Хинлопену. Не выйдет. Мне завтра ни свет ни заря снова надо быть в шахте.

– Твою ж мать… – Кристиан чувствовал, что теряет власть над инженером. Но не знал, что возразить. Даже он понимал, что Стейнар не мог перечить горному мастеру.

Стейнар, пятясь, вышел за порог, и вскоре в хижине услышали, как взревел мотор его снегохода. Кристиан выбежал следом в одних носках. Стейнар уехал, предварительно отцепив доверху загруженные сани.

– И что теперь будем делать? – спросил Ларс Уве. Он ни на минуту не сомневался, что Кристиан что-нибудь придумает.

Решение было не блестящим, но единственно возможным. Кристиан ни за что не согласился бы оставить часть груза в хижине. Это было равносильно явке с повинной. Нет, им следовало увезти с собой все. Они решили прицепить к одному из снегоходов вторые сани и вести его поочередно. Путь по пересеченной местности и нетронутым снегам грозил затянуться.

Они выехали немедленно. Ясный свет луны немного облегчал дело. И все же дорога из сердца Билле-фьорда через ледники вниз к Вейде-фьорду была неописуемо тяжела. Снегоходы завязли в снегу, сани перевернулись, и им пришлось снимать весть груз, чтобы поставить их на полозья, – и все это на лютом морозе.

– Для полной картины не хватает только встретить медведя, – буркнул Кристиан.

Он твердил это уже два часа. Ларс Уве и сам по карте видел, что путь еще не близкий. Но он слишком устал и замерз, чтобы отвечать.

Лед в Вейде-фьорде лежал ровный, укрытый крепким слоем наста. Приятели-шахтеры мучительно боролись со сном. Мысль остановиться и вздремнуть немного, не слезая со снегоходов, казалась очень соблазнительной. Но они заставили себя ехать дальше. Субботним утром они наконец-то въехали в бухту Моссель и оказались на полуострове Хекла.

Они остановили снегоходы на пригорке, прямо над обветшавшей шведской научной станцией, построенной когда-то для экспедиции 1899 года. С места, где они стояли, на станции нельзя было различить никаких признаков жизни. Казалось, дом совсем развалился. Вся южная стена представляла собой просто кучу досок, лишь отчасти поддерживавших кровлю. Но потом Кристиан заметил блики света в северной части строения. Видимо, внутри все же были люди.

На борту «Исхавстрола» имелось два древних снегохода. Кок считал, что эти машины могли накликать на них беду. Но не спешил делиться с другими своим мнением, по крайней мере точно не с капитаном, у которого были свои виды на эти снегоходы. Капитан Харальд был тот еще старый плут. После нескольких часов целительного сна под мягкое покачивание судна и приятное урчание вспомогательного мотора к команде вернулась бодрость. Штурман связался по радио с двумя другими траулерами и сообщил, что «Исхавстрол» стоит на якоре у кромки прибрежного льда во внутренней части Сорг-фьорда. Снегоходы краном спустили на лед, за ними последовало четверо саней. Капитан вместе с тремя членами команды спустились следом по трапу.

Они подъехали к северному краю шведской станции, выгребли сугроб, который намело под разбитым окном, нашли несколько досок и заделали пролом. Внутри имелась огромная круглая печка-буржуйка. Очистив печь и трубу ото льда и всякого мусора, накопившегося за годы, они в конце концов смогли развести огонь. И вскоре пространство того, что некогда было гостиной, заполнил бодрящий запах свежесваренного кофе. Теперь оставалось только сидеть и ждать. Все четверо умиротворенно курили, изредка перекидываясь парой слов. Они наслаждались покоем твердой земли под ногами. От растущих порывов ветра одна из отошедших досок стала с шумом биться о стену. Но в остальном было тихо.

Кристиан с Ларсом Уве съехали с крутого склона горы Хекла чуть быстрее, чем планировали. Но груз на санях был примотан на совесть, так что при спуске ничего не выпало. Они ввалились в ветхую избушку на негнущихся ногах, измотанные до основания долгой поездкой. Воздух в помещении с порога обдавал жаром. Оттого, что одно окно в комнате заколотили досками, а оставшееся выходило на север, внутри царил полумрак. Единственным источником света были тлеющие угли буржуйки, видные сквозь приоткрытую задвижку.

– Етить-колотить, да тут баба? – шепнул Ларс Уве Кристиану и застыл посреди комнаты.

Кристиан бросил на товарища быстрый взгляд.

– А то. Сам понимаешь, лов на севере длится не один месяц, – он ухмыльнулся и подтолкнул Ларса Уве в спину.

– Так она еще и иностранка! – Ларс Уве изумленно уставился на черную до пояса косу.

Капитан встал из-за стола и подошел к шахтерам.

– Долго ехали?

– Не то слово. Как подумаю, что еще возвращаться… – Кристиан протянул капитану пластиковый пакет, который он достал из снегоходной сумки. – Но, может, мы сперва передохнем чуток?

– Я так полагаю, это не весь груз? Остальное в санях? – Капитан засунул руку в пакет и достал оттуда обернутый в пленку кусок оленьего мяса, несколько упаковок табака для самокруток и две бутылки коньяка.

Кристиан стянул с себя комбинезон и плюхнулся на лавку.

– Мясо, табак, спиртное. Все распаковано по ящикам. Лежит, дожидается в санях. По моим прикидкам, в Тромсё за это должны отвалить штук восемьсот – девятьсот. Тридцать процентов вам, семьдесят – нам.

– А мы разве не пятьдесят на пятьдесят договаривались? – вмешался штурман.

– Нетушки, – Кристиан улыбнулся. Все это было частью игры. – Все расходы ложатся на нас. И рискуем мы тоже больше.

Ларс Уве сидел на лавке в полудреме, пот ручьями тек у него по спине. Дым из печи густым облаком висел под потолком. На сковородке скворчало мясо. Готовкой занималась женщина. Он прищурил глаза и замечтался. Пахнуло чем-то сладким и незнакомым, когда она приблизилась, чтобы бросить кусок мяса ему на тарелку.

– Хлопни-ка ее по заду, – вполголоса посоветовал Кристиан, – она будет не против.

Капитан издал короткий сухой смешок. Остальные сидели с застывшими лицами и молча следили за происходящим.

– Думаешь, стоит? Она вроде как чужая собственность, нет? – Ларс Уве выглядел неуверенно.

Капитан снова прыснул, а женщина, прежде чем отвернуться, взглянула на Ларса Уве с непонятным выражением. Он быстро вытянул руку и ущипнул зад в зеленых спортивных штанах.

– Ты чего творишь, отморозок херов! – обладательница черной косы мгновенно обернулась, сверкая глазами. – Тебе что, жить надоело, ушлепок? Не терпится люлей отхватить?

Она говорила с непонятным акцентом, но к подбору слов нельзя было придраться. Ларса Уве еще никто никогда так не припечатывал. Ее нецензурная тирада растянулась на несколько минут, прерываемая лишь взрывами хохота команды «Исхавстрола». Ржал и Кристиан.

– Это жена капитана, – всхлипывал он. – Легендарная личность в наших краях. Неужто ни разу про нее не слыхал? Она с Филиппин. До встречи с Харальдом десять лет отпахала в Финнмарке на рыбопереработке. И она всегда с ним, когда он уходит на лов к Шпицбергену.

– Даже несмотря на то, что женщина на корабле – к несчастью, – усмехнулся кок и тут же отхватил шутливый подзатыльник от капитана.

Хьелль Лоде позвонил губернатору и рассказал о телефонном разговоре, но выдал его за анонимный донос.

– Думаете, нам следует выслать на север вертолет для проверки? – неуверенно поинтересовалась Анна Лиза. Она всего несколько недель занимала эту должность и боялась допустить ошибку.

Она позвонила своему заместителю Тому Андреассену, чтобы посоветоваться. Потом дежурному «Эйрлифта». И под конец – на домашний Эрику Хансейду. Именно ему выпало счастье немного поработать сверхурочно, потому как дело происходило в выходные. К тому же ему не помешало бы получше познакомиться с географией северных районов. Ведь, судя по всему, он планировал задержаться на этой работе.

Тем временем над ледниками Северной Гренландии собирал силы циклон. Спустя пару часов ему предстояло начать переменчивое движение на север и на запад. Дежурный метеоролог Гидрометцентра Северной Норвегии только покачал головой, когда увидел карту погоды:

– Боже правый. Ну и потреплет же нынче наших рыбаков, – сказал он и перевел задумчивый взгляд на коллегу. – Не пора ли нам объявить штормовое предупреждение?

Глава 15. Папина дочка

Одеты в шахтерскую робу.

Не очень приятны на взгляд.

Крахмала не видели сроду,

Но это достойный наряд.

Четверг 22 февраля 05.20

Стейнар Ульсен сидел на краю кровати, размышляя, что ему делать. Теперь у него и в самом деле были проблемы. Накануне вечером горный мастер сказал ему, что, если в течение месяца ситуация не улучшится, он будет вынужден расторгнуть трудовой договор в пределах испытательного срока.

Какого еще испытательного срока? Он и не подозревал об этом пункте своего контракта. Ни разу его даже не читал. Просто сунул в ящик письменного стола, который пылился без дела в углу гостиной. Стейнар ощутил приступ паники. Что с ним будет, если его уволят из «Стуре Ношке» и ему придется уехать со Шпицбергена? Нужно взять себя в руки. Прекратить пьянство, посиделки за полночь и все эти мутные делишки, в которые втянули его Кристиан и Ларс Уве. Впрочем, с последним, видимо, и так уже покончено. После поездки в Сорг-фьорд, в которой он не участвовал, они больше не захотят иметь с ним дел.

Но вопреки всем благим намерениям он снова проснулся, страдая от похмелья и укоров совести. Он почти не помнил событий прошлого вечера, кроме того, что лег на диване, потому что был зол на Туну и не хотел спать с ней рядом.

– Тебе нужно как следует ее проучить, – сказал Кристиан, услышав о семейных неурядицах Стейнара. Они с Ларсом Уве, как могли, поддерживали своего товарища. Но ни один из них не был женат. И им было невдомек, почему так сложно подвигнуть его на решительные действия.

В последнее время отношения между этими тремя утратили былую доверительность. И Стейнару не удавалось, как он ни пытался, выяснить, в чем дело. Разумеется, Кристиан с Ларсом Уве не говорили, что больше ему не доверяют. Но они стали его избегать. Впрочем, сезон и так близился к завершению. Креветочные траулеры уплывали на материк с официальным и неофициальным грузом на борту.

Кристиан взял недельный отпуск и планировал на день-два слетать в Тромсё, чтобы уладить все дела. Перевести деньги на счет Ларса Уве. А вот что делать с долей Стейнара, он еще не решил. Конечно, ему надо заплатить, но перед этим хорошенько пригрозить, чтоб тот держал язык за зубами. Хотя бедняга и так ходил весь пришибленный, да еще и дома у него было не все в порядке.

В общем, Стейнар лишился прежнего доверия. Кристиан с Ларсом Уве больше не сидели с ним за привычным столиком в пабе. Стоило ему подойти, как у них якобы возникали дела в других местах. Безо всякого предупреждения они отходили сначала к стойке, а потом и вовсе уходили, не попрощавшись, в «Кабачок» или «Карлсбергер». Стейнар решил, что все потому, что он не поехал с ними на Сорг-фьорд.

Стейнар расстраивался, как может расстраиваться лишь совсем одинокий человек. Он сердился по малейшим пустякам и все чаще зависал у телевизора с бутылкой водки, спрятанной под диваном. Наконец Туну это достало. Она набросилась на него, так что ему пришлось защищаться. Не мог же он мириться с подобным поведением! И, может статься, тряхнул ее чуть сильнее, чем следовало. Внезапно в дверях показалась Элла, разбуженная шумом в гостиной. Она забилась в истерике, и он никак не мог ее успокоить. В конце концов он шлепнул дочь по щеке. Элла резко замолчала посреди всхлипа и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Казалось, она перестала дышать. Затем мать с дочерью сбежали вниз по лестнице и заперлись в детской. После того как Элла заснула, Туна поднялась в гостиную и сообщила ровным ледяным голосом свои условия. Они разводятся. Она забирает Эллу и уезжает домой. И постарается, чтобы Стейнар как можно реже навещал дочь.

Он заметался по комнате, швыряя все, что попадалось под руку, в жену. Но в этот раз она была неумолима, и ее решимость напугала его даже сквозь хмель. Все кончилось тем, что она ушла спать к себе, а он остался в гостиной и пил, пока не заснул. Завалился на диван, укутавшись в плед и пуская слюни на декоративные подушки. Посреди хаоса разбросанных и сломанных вещей, бутылок и битого стекла.

Который, мать его, час? Он что, проспал? За окнами было темно и тихо. Только иней поблескивал в свете фонарей. Он сел, сбросил одеяло и поежился. Неужели электричество отрубили? В комнате было чертовски холодно.

Стейнар потер лицо и одним махом осушил полупустой стакан, стоявший перед ним на столе между пепельницей, пустыми пивными банками и тарелкой с остатками засохшей еды. Но прозрачная жидкость оказалась вовсе не водой. Он икнул, ощутив, как алкоголь обжег горло. И сразу с испугом подумал про горного мастера. Да сколько же времени, етить-колотить? Куда он подевал свои часы?

Он нащупал пульт от телевизора. Спустя пару секунд на экране появилась картинка. Двадцать минут шестого, четверг, двадцать второе февраля.

Терпение горного мастера в отношении нового горного инженера – хотя спустя несколько месяцев на Шпицбергене его уже вряд ли стоило считать новым – достигло своего предела. И в ближайшие дни грозило лопнуть. На Седьмой шахте это знали все. Но хуже всего было то, что люди перестали доверять профессиональным суждениям Стейнара Ульсена. Он так долго нагонял туман, что все успели понять: в угледобыче он ничего не смыслит. А время учиться было неподходящее. Накануне с инспекцией приходил директор собственной персоной, со свитой начальников и экспертов. Рыжий Роберт, как его все называли за глаза, имел неприятную особенность: он мог казаться милым и снисходительным, но стоило тебе расслабиться – и следовал удар. Шахтеры считали, что лучше пройти босиком по обледенелой дороге до самого города, чем попасться ему под руку.

Стейнар проспал еще несколько часов, а в девять позвонил в отдел кадров и сказал, что заболел. Живот крутит, голова трещит, заложило нос и горло болит.

– Хватило бы и половины симптомов, – холодно откликнулась язва на том конце провода. – Может, вам сразу венок заказать?

Она терпеть не могла прогульщиков и по голосу легко отличала мнимого больного от настоящего. Излюбленными днями у симулянтов были четверг, пятница и понедельник. И хотя Стейнар позвонил первым, она не сомневалась, что этим утром подобных звонков будет еще много. В такую ясную морозную погоду наверняка найдутся желающие продлить себе выходные и сгонять за город.

В квартире стояла тишина. Туна и Элла встали, оделись и ушли в детский сад так тихо, что он даже не проснулся. Стейнара мучило ощущение, что он сделал что-то непоправимое. Он принялся наводить порядок после ночного дебоша. Чувство вины некоторым образом исчезло вместе с мусором, который он выбросил в контейнер у дороги. Бляха-муха, какой дубак! После короткой прогулки до контейнера у него от холода стучали зубы.

Что он будет делать целый день? Впрочем, он не сомневался, что не зря сказался больным. Утренний стакан водки не мог пройти бесследно: от него наверняка несло вчерашним перегаром. Мастер спустит с него шкуру, если явиться на шахту в таком виде.

Но нервы крохотными червяками корчились у него под кожей. Он не знал, куда податься. Пойти в «Горняк» и перекусить чего-нибудь? Взять яичницу с беконом, обжаренные в жире тосты и ведро крепкого кофе. От одной только мысли о еде у него потекли слюнки. Но кафе открывается не раньше полудня. Может, не страшно, если он скоротает время до открытия и немного подлечится пивом?

В глубине штрека номер двенадцать в свете налобных фонарей можно было различить целую делегацию мужчин в темных пыльных комбинезонах с белыми и желтыми касками на головах. Сегодняшняя смена к работе еще не приступала. Старший смены сокрушенно смотрел на датчик содержания метана. Стрелка отклонилась далеко за красную линию. Люди вокруг стояли с белыми, как у призраков, лицами. Все потому, что пространство штрека было укрыто толстым слоем известковой пыли. Самое ужасное, что может случиться в шахте, – это взрыв в забое. Но в десять, нет, в сто раз хуже – взрыв угольной пыли. Известь же не дает угольной пыли, которая в шахте, разумеется, повсюду, загореться при взрыве метана.

Мужчины обсуждали сложившуюся ситуацию, и во рту у них пересохло от постного вкуса извести. Они крутили проблему и так, и этак, но всякий раз упирались в одно и то же: в забое был избыток метана, и он потихоньку расходился по всей шахте. Метан просачивался из пустот, лежавших за угольным пластом. С этим никто не спорил. Но что со всем этим было делать?

– Если и в самом деле имеется доселе неизвестная часть старой шахты, протянувшаяся так далеко в глубь горы, то лучше всего было бы пробить туда ход и запустить вентиляцию всех забоев. Для этого нужно попасть в надземную часть старой шахты, доставить туда вентиляторы, протянуть кабель и создать циркуляцию воздуха с тем, чтобы весь газ выветрился, – так считал один из приглашенных экспертов.

Но горный мастер был с ним не согласен:

– В наземную часть старой шахты уже много лет никто не заходил. Подняться туда сложно, практически невозможно. По моему мнению, нам следует просто закрыть весь штрек, а то и пласт целиком. Затем нужно будет установить несколько вентиляторов с вытяжкой на поверхность. И внимательно следить за ситуацией. Если проявим терпение, концентрация метана со временем опустится до нормальной отметки. И тогда мы сможем возобновить добычу.

– Ну а что будем делать, пока концентрация не уменьшится? – тихим голосом поинтересовался директор. – Где будем вести добычу? Мы можем немного уменьшить производительность, но не сильно. Нам как минимум надо снабжать углем городскую ТЭЦ. Иначе Седьмая шахта перестанет оправдывать свое существование.

– Нда… – горный мастер приподнял каску и почесал затылок. – Этот вопрос мы еще не обсуждали. Но я так думаю, нам придется переместиться в другую часть шахты, подальше отсюда.

Лицо директора было мрачнее тучи, когда он со свитой вышел из надземной части и они принялись рассаживаться по машинам. Двенадцатый штрек пока что оставили закрытым. Добыча угля не могла возобновиться, прежде чем уровень метана не опустится до допустимых значений. Возможно, им придется оставить весь пласт целиком. Только Рыжий Роберт полностью осознавал все экономические последствия такого расклада и то, насколько серьезно это могло повлиять на будущее шахты.

Около трех Стейнар оделся и сунул ноги в толстых вязаных носках в огромные сапожищи. Натянул меховую шапку и обмотал шею шарфом. Если кто-то остановит его и спросит, а как же его болезнь, он сможет закашляться не хуже туберкулезника. Народ же должен понимать, что ему надо где-то поесть. Он припарковался у отеля «Полар» и зашагал по направлению к площади и кафе «Горняк».

Желание помахать Элле возникло спонтанно. Он увидел ее в окне садика, такую грустную и одинокую. Стоял и смотрел на ее маленькую фигурку. Только бы дождаться денег, обещанных Кристианом, и он возьмет ее и уедет на юг. На пару недель, минимум. И еще он завяжет с выпивкой. Замечтавшись, он почувствовал себя немного лучше. И тут со стыдом ощутил, как из глаз покатились слезы. Они тут же замерзли и обожгли щеки. Может, он и вправду заболел? Элла посмотрела на него широко раскрытыми глазами и внезапно куда-то пропала.

Она все неправильно поняла. Он не планировал ее забирать. Он уже развернулся было, чтобы уйти, и даже прошел несколько шагов до парковки у почтового офиса, как она догнала его. В расстегнутом комбинезоне и шапочке набекрень, с кое-как намотанным на шею шарфом и варежками в руках.

– Папа, па-а-аапа! Подожди меня!

Она остановилась рядом с ним, запыхавшаяся, с пылающими щеками.

– Элла, девочка моя. Тебе надо одеться как следует. На улице холодно. Ты можешь простудиться. Как тебе удалось самой выйти из садика? Что, никто за тобой не смотрел? Разве дверь не заперта?

– Заперта, но я вышла через заднюю. И перелезла через забор. Там уже было протоптано, так что ничего сложного. А потом я побежала изо всех сил. Очень быстро. – Она с гордостью посмотрела на отца. – Можно мне с тобой? А ты куда идешь? В магазин? Давай купим шоколадку?

Стейнар подумал, что взять ее с собой – это не такая уж плохая идея. Туну удар хватит, когда она придет ее забирать. «Вы что там, совсем за детьми не следите в этом вашем чертовом садике? – скажет ей он. – Ты же ее мать, да еще и работаешь в соседней комнате. Я шел, ни о чем не подозревая, в центр перекусить. И тут подбегает ребенок, довольно далеко от садика. Это еще вопрос, кого из нас стоит лишить родительских прав». Но он знал, что замечтался. Доказательством тому был красный след на щеке Эллы.

Они зашагали вниз по дорожке в сторону отеля «Полар». Пошел снег, в свете фонарей замерцали редкие снежинки. Стоял крепкий мороз, у Эллы замерзли ноги. Несколько мгновений Стейнар раздумывал, не зайти ли с ней в паб и заказать гамбургер с картошкой фри. Он уже изрядно проголодался. И все же решил, что поход в заведение плохо вяжется с его мнимым больничным. Поэтому они сели в машину и поехали домой. Элла радовалась, что ей разрешили сидеть на переднем сиденье. Но, когда она поднималась по ступенькам крыльца, лицо ее сделалось серьезным и задумчивым. Они зашли на кухню.

– Как здесь воняет.

– Да, ты знаешь, папа разболелся.

Она сидела за столом, болтая ногами, и смотрела в сторону.

– Мама говорит, что ты алкаш. Что тебя уже не исправишь. Поэтому мы скоро уедем. К бабушке. Так она говорит.

Не слушай маму.

Стейнар сжал зубы и глубоко вдохнул. Туну следует наказать. Что если их не будет дома, когда она в панике примчится домой в поисках дочки? А потом они вернутся с Эллой, как ни в чем не бывало, с интересной прогулки, и Элла будет рада и довольна.

– Я знаю одно местечко, где у Юлениссе мастерская. Там работает много рождественских гномов. Может, сделаем бутерброды и поедем туда?

Его посетила одна идея. Что если им спрятаться на часок-другой? Только затем, чтобы напугать и пристыдить Туну.

– Ух ты, давай… А у них есть шоколадки, как думаешь? – Элла спрыгнула со стула. – Скорее, папа, пока мама не вернулась. Только Бассе поедет с нами. А то он еще никогда не видел гномиков.

Централь канатной дороги напоминала замок на ходулях. Большой и темный. Стейнар припарковался за зданием склада.

– Мы приехали, папа? – Элла запрокинула голову, чтобы рассмотреть металлические конструкции, и чуть не упала навзничь. – Может, Юлениссе нет дома? В окнах темно.

В последний момент она вспомнила про Бассе и прихватила маленького желтого плюшевого медвежонка с собой.

Они долго забирались по скользкой, обжигающе-холодной металлической лестнице и когда наконец попали внутрь, Элла едва сдерживала плач.

– Папа, я хочу домой. Ничего страшного, если мы не увидим гномиков. У меня замерзли ручки.

– Если так, надень варежки.

Стейнар начал закипать. Она же сама хотела поехать, разве нет? Элла почувствовала в голосе отца знакомые ледяные нотки и с испугом уставилась на него. Но это только еще больше разозлило Стейнара. У него раскалывалась голова. Пульс больно стучал в висках.

Стейнар не мог не признать, что Централь была местом довольно унылым. Холод и тьма обступили их, сжали стальным кулаком. Вокруг проступали очертания различных агрегатов, угольных самосвалов, контейнеров и прочего хлама. Но тут он увидел кое-что в дальнем углу помещения. То был самосвал, выкрашенный красным, с контурами северного оленя. Надпись на переднем крае, когда-то белая, облупилась, так что осталось только «сч лив о ро де ств».

– Смотри, Элла! Что я тебе говорил?

Он и сам порядком удивился. Там в самом деле стоял старый самосвал, украшенный гномиками и оленями.

– Теперь-то ты видишь, что это и вправду мастерская Юлениссе? Это сюда он свозит подарки с горы.

– Угу, – отозвалась она с сомнением в голосе, все еще напуганная. – А где же сами подарки?

– Они наверняка глубоко в шахте. Там живет горный король. Он кует золото и отдает его Юлениссе.

Она не ответила, и он понял, что про золото ей не очень интересно.

– А в самом сердце горы сидит жена Юлениссе, варит шоколад в больших котлах и делает из него всякие штучки.

– Что за штучки?

Уж не улыбка ли промелькнула у нее на губах?

– Ну, ангелов, гномиков, сердечки и тому подобное.

– Из шоколада?

– Именно. Можешь мне поверить.

Посреди помещения они наткнулись на контрольный пункт. С электричеством и отоплением. Старый кожаный диван, как видно, немало повидал на своем веку. Но там нашелся новый шерстяной плед, которым он укутал Эллу. Им нужно было всего лишь посидеть здесь часок. Отец с дочерью съели припасенные бутерброды, запивая их какао прямо из термоса. Из комнаты не видно было жутких внутренностей Централи, только ночное небо виднелось в серых прямоугольниках наружных окон. А внутри было тепло и уютно. Отец и дочь прижались друг к другу и уснули.

Стейнар проснулся от головной боли. И не сразу понял, где он. С испугом обвел глазами комнату, но потом воспоминания вернулись. Господи боже, который час? Четверть четвертого. Но ведь?.. Неужели часы встали? Они же выехали из дому в районе четырех. И тут до него дошло. Была ночь. Они проспали много часов.

Элла зашевелилась и пробормотала что-то. Он получше укутал ее пледом и не стал будить. Ему требовалось время, чтобы подумать. Мать честная, что же теперь делать? И что сказать Туне? Что если она обратилась в полицию? А еще он ужасно хотел пить, как никогда раньше. В ящиках письменного стола ничего не нашлось. Скрипучий книжный шкаф был забит бумагами. Под диваном тоже пусто.

Стейнар вышел из комнаты. Морозный воздух обжег легкие. Ему нужно попить. На полу он заметил несколько кучек снега, которые намело в отверстие, куда раньше заезжали вагонетки. Стейнар сделал несколько осторожных шагов по истертому грязному полу, стараясь обходить выступающие доски, лед и мусор. Сперва поскреб снег ногой, но в конце концов опустился на колени и принялся грызть. Снег опалил рот. Он вспомнил, что где-то читал, что снег есть опасно.

Сквозь одно из отверстий в помещение проник свет фар и пробежал по стене за его спиной. Стейнар осторожно приблизился к проему в стене и выглянул наружу. До земли метров двадцать, не меньше. Для столь позднего времени суток снаружи было довольно людно. По улице мимо церкви сновали машины. Люди входили и выходили из здания администрации. И ему не нужно было гадать, зачем. Они искали Эллу.

Глава 16. Буря

Суббота 27 января 15.30

Шторм обрушился на суда как удар кулаком. В одно мгновение несколько мощных порывов ветра распахнули дверь командной рубки и хлопнули ею о порог. И в следующий миг их накрыло ненастьем.

– Господи боже, – только и успел воскликнуть Оддеманн на «Эджёйе», до того как на судно наехала серая пелена снежной бури. Ему не понадобилось звать матросов: они уже были на палубе и отчаянно пытались отсоединить канаты, связывавшие два траулера друг с другом. С этим нельзя было медлить ни секунды. Корабли поочередно вздымались друг над другом и со скрежетом терлись боками. Капитан «Поларйенты» уже запустил подруливатель на полную мощность, но в какой-то момент показалось, что траулеры обречены на столкновение. Однако стоило им потихоньку начать расходиться, как появилась новая опасность.

Несмотря на все усилия, корабли медленно подталкивало тяжелыми паковыми льдами в сторону от Северных Ворот, к противоположному берегу. Из-за прилива суда течением сносило к югу, в том же направлении дул и ветер. На мгновение Оддеманн озаботился судьбой команды «Исхавстрола», который, как он знал, только что покинул Сорг-фьорд. Они, по всей видимости, находились в нескольких морских милях южнее и выходили на связь всего полчаса назад. Но теперь уже не осталось времени на то, чтобы их предупредить. Каждое судно должно было в ближайшие часы справляться в одиночку и делать все необходимое для собственного спасения.

За несколько часов до этого народ с «Исхавстрола» распрощался с шахтерами из Лонгиера. Они расстались добрыми друзьями и партнерами, чему немало поспособствовали две бутылки коньяка. Только жена капитана держалась в стороне и не притронулась к спиртному. Ее быстрые черные глаза внимательно следили за тем, что вливал в себя ее благоверный. Именно она первая услыхала вертолет.

– Едрить твою налево, кажется, у нас гости, – сказала она и приоткрыла дверь. В щель сразу же ворвался ледяной вихрь метели. – Шухер, заткнулись все. Вы что, не слышите?

Кристиан и Ларс Уве переглянулись. Люди губернатора. Они, не иначе. Товарищи уже давно поняли, что полиция рано или поздно выйдет на их след. Но прямо сейчас? Так внезапно?

– Ты же не думаешь, что это Стейнар проболтался? – со страхом прошептал Ларс Уве.

– Ну что, тогда надо сворачиваться и расходиться. – Харальд поднялся со скамейки у стены.

Сборы и уборка заняли всего несколько минут. Затем они оделись и вышли. Перегрузили сани. Наружную дверь закрыть не удалось, мешал снег, и она осталась болтаться на ветру.

– Дует с северо-запада. Да, как и ожидали, – сказала жена капитана и зашагала, широко расставив ноги, к своему снегоходу.

– Поедете на этих драндулетах? – Кристиан с усмешкой взглянул на машины на узкой базе с одной только лыжей впереди. – Вы их в музее, что ли, взяли напрокат?

– Ну, пару сотен метров до корабля дотянут, – отозвался Харальд и опустил щиток шлема.

– Моя бы воля, оставил бы их на берегу, – пробурчал кок и уселся на снегоход позади матроса. – От них одни несчастья, уж можете мне поверить.

Но у них не было времени на болтовню. Кристиан с Харальдом уже договорились встретиться в Тромсё в конце февраля, чтобы поделить прибыль. Капитан махнул на прощание рукой, и все разом нажали на газ. Рев снегоходов заглушил гул вертолета, подлетавшего все ближе.

– Да где же они, вашу мать? Не вижу никакого вертолета. – Ларс Уве крутил головой, пытаясь разглядеть свет огней «Супер-Пумы».

Но Кристиан смотрел в другом направлении, в сторону моря, где у кромки береговых льдов пришвартовался траулер. Снегоходы наконец добрались до судна, каждый с двумя нагруженными санями на прицепе. В четыре захода груз подняли на борт. Еще пара минут – и за ним последовали снегоходы. Команда вскарабкалась по навесной лестнице. Сквозь вой ветра, который усиливался с каждой минутой, оставшиеся на берегу шахтеры могли слышать, как на «Исхавстроле» завели двигатель. Траулер медленно заскользил прочь от ледяной кромки. Кристиан облегченно вздохнул.

– Ну, вот и все. Нам тоже пора делать ноги. И пусть губернатор обломится: когда они приземляться, тут уже никого не будет.

Всего несколько часов назад диспетчерская вышка Лонгиера была полна народу. Дежурный радиооператор стоял у рабочего стола в другом конце наблюдательного поста и не вмешивался в спор. Ведь посетители – Тур Бергерюд, Эрик Хансейд и исследователь из Полярного Института – пришли не к нему, а к метеорологу. Тот поднял очки на лоб, почесал затылок и уставился на распечатку свежего спутникового снимка.

– Ну что сказать, выглядит все неплохо. Циклон в последние дни движется довольно медленно. Вчера вроде бы немного потрепало Ню-Олесунн, но сейчас он, похоже, снова направился на северо-восток.

Тур Бергерюд вытащил из кучи бумаг, валявшихся на столе, долгосрочный прогноз:

– Значит, шторма не ожидается?

– Нет. Но нам звонили из материкового Гидрометцентра и предупредили о возможности полярного циклона. А подобные циклоны предсказать сложно. И они бывают яростными. Но у нас нет ни одной метеостанции на севере, так что данных для прогноза недостаточно, потому их предупреждение нужно принять к сведению.

– Что скажете? – пилот вертолета перевел взгляд на Хансейда. – Можно ли считать задачу настолько важной, чтобы вылетать, несмотря на риск непогоды?

– Ну… – Хансейд не знал, что ответить, но не успел и рта открыть, как его прервал сотрудник Полярного Института:

– На этот раз у нас есть возможность поймать их на горячем, с незаконно убитыми оленями и, возможно, контрабандой. Мы впервые подобрались так близко. Черт возьми, надо ехать. У вас же «СуперПума», так? Ее ведь не испугает немного ветра?

Радиооператор имел свое мнение на этот счет. Но его никто не спрашивал. Он покачал головой и проводил их озабоченным взглядом, когда они покидали вышку.

– Почему ты им не сказал? – спросил он.

– Это не входит в наши обязанности. Иначе на нас сразу свалится куча ответственности. Мы просто стараемся давать самую полную информацию о том, какая, на наш взгляд, будет погода. Но в конце концов пилот вертолета сам решает, стоит ли вылетать.

На контрольной панели затрещало на дециметровой волне:

– Лима Ноябрь, Оскар Танго Гольф. Готов к вылету в направлении Грохукен, бухта Моссель и пролив Хинлопена. Шесть человек на борту. Расчетное время в пути – три часа тринадцать минут.

Вскоре после этого вертолет поднялся в воздух и исчез из поля зрения. Магнор следил за ним по радару так долго, как мог.

Исследователь из Полярного Института присутствовал на борту не как заказчик, а как пассажир. Обычно Норвежскому Полярному Институту не хватало средств на длительный облет и разведку местности. К тому же подсчет популяции северных оленей производился весной, когда над полярными просторами снова вставало солнце и налаживалась снегоходная лыжня. Но исследователь знал, где примерно находятся олени, в особенности то стадо, что, по его предположениям, сильно пострадало из-за браконьерства.

Они облетели весь северо-восток в поисках стада. Прожектор под брюхом вертолета рыскал по погруженным во тьму просторам. Но они так и не нашли оленьих следов, и после бесплодных поисков на склонах, где исследователь видел стадо последний раз, вертолет снова взял курс на север.

За штурвалом сидел второй пилот. Он был новичком и набирался опыта. Вертолет мотало и трясло от турбулентности вокруг горных пиков, но не настолько серьезно, чтобы заставить Бергерюда открыть глаза или помешать пассажирам со скукой глазеть в иллюминаторы на черно-белые пейзажи. Они не могли развлечься пустыми разговорами, потому что из-за грохота винта все разговоры на борту велись по внутренней радиосвязи и автоматически прослушивались всеми.

У ледника Вестфонна ветер резко поменял направление, и вертолет внезапно напоролся на норд-вест. Бергерюд встрепенулся и взглянул на приборы.

– Прибывает, – сказал он второму пилоту и придвинул микрофон ближе ко рту. – Шпицбергенское радио, Оскар Танго Гольф, – в наушниках раздался треск. – Шпицбергенское радио, Оскар Танго Гольф, как слышите? – и, обращаясь ко второму пилоту: – Думаете, они нас не слышат? Они же должны слышать нас отсюда?

«Эджёйа» и «Поларйента» уже во второй раз пробивались через паковые льды к выходу из пролива Хинлопена. Тяжелые синие льдины то и дело с грохотом ударялись о стальную обшивку судов. В воздухе стоял треск и скрежет, а ветер завывал так, что в командной рубке с трудом можно было услышать друг друга. Из-за свинцово-серой пурги, которая толстым слоем налипала на стекла иллюминаторов, видимость составляла всего несколько метров. Попытки разглядеть что-либо, высунув голову наружу, тоже ни к чему не приводили, потому что глаза тут же наполнялись слезами от порывов ледяного ветра. Радар не особо помогал найти свободные ото льда пространства, но по крайней мере давал картину ближайшей береговой линии. Невыносимо медленно преодолевали траулеры приливное течение и ветер и выходили из злосчастного пролива на скорости всего в несколько узлов. Но внезапно на радаре возникло белое пятно – плавучий объект, достаточно большой для того, чтобы выделяться на фоне отражений льдин поменьше. И объект этот был прямо перед ними. Он загораживал выход из Северных Ворот.

– Это что еще за хрень? – раздался панический выкрик штурмана у экрана радара.

Оддеманн, спотыкаясь, подбежал к нему. Штурвал доверили матросу, который в ужасе уставился на огромную тень, выросшую прямо по курсу.

– Айсберг!

Оддеманн опрометью метнулся к штурвалу и, что есть силы, крутанул направо.

– Давай, помогай! – он навалился на штурвал, и траулер мучительно медленно повернул на северо-восток.

Штурман «Поларйенты» тоже увидел айсберг. Траулер-старожил чуть отставал и потому имел больше времени для маневра. Но тут команда к своему ужасу увидела, что айсберг двигался вперед быстрее дрейфующих льдов. И шел прямо на них.

Как только течение и ветер оказались по миделю обоих траулеров, маневрировать стало сложнее. И скорость хода в направлении от айсберга также упала.

– Мы не успеем его обойти, – крикнул Оддеманн. – Эта махина, небось, несколько сот метров в длину. Нам надо на юг.

На восточной стороне пролива у берега высокими гребнями сгрудились льды. И по мере движения льда эти торосы делались все выше. Зайти туда для траулеров означало смертельную опасность. Оба капитана, будто прочтя мысли друг друга, выбрали один и тот же путь. Преследуемые гигантским айсбергом, они взяли курс на юго-восток.

Первой остановкой вертолета на пути на север по плану был Грохукен, где в старом колоритном охотничьем домике третий год жил один охотник. Хансейд вез ему почту, предметы первой необходимости и немного свежей еды. Но северо-западный ветер быстро усиливался, и это заставило их повернуть.

– Или можем присесть, – озвучил альтернативу Бергерюд.

Но ученый знал по опыту, что это почти наверняка означает многочасовое ожидание в промерзшем вертолете.

– Может, двинем к Сорг-фьорду? – спросил он. – Там есть старая исследовательская станция.

– Она разве еще не развалилась? Я слышал разговоры о том, что у нее сорвало крышу, – Бергерюд обернулся к пассажирам.

– Нет, ее восстановили. Я был там прошлой зимой. Мы дотянем туда?

– Попробуем. – Второй пилот сидел, хмуро вцепившись в рычаг управления. Вертолет швыряло и трясло шквалистым ветром.

На подлете к Сорг-фьорду их накрыла метель. В одно мгновение видимость упала до нуля, машина летела в густой каше мокрого снега, который лип к иллюминаторам.

– Нам нужно садиться, – лицо второго пилота в свете приборной панели стало совсем белым.

Бергерюд прижал микрофон ко рту:

– Вижу горный отрог на западном берегу Соргфьорда. Примерно пол морской мили отсюда. Видите вон ту гряду? – Он ткнул в маленький круглый экран радара. – Судя по карте, она находится прямо возле старой станции. Попробуете сесть там?

Шестерым на борту вертолета сопутствовала удача. На подлете к подножию горы непогода немного утихла, так что они смогли увидеть землю. С третьей попытки второму пилоту удалось приземлиться на слежавшийся снег. Но он не выключал винт, пока все не покинули кабину. Напоследок, перед тем, как заглушить двигатель, он еще раз вызвал Шпицбергенское радио. Но так и не получил никакого ответа.

Глава 17. Письма

Четверг 8 февраля 08.00

Она лежала в постели с сухими глазами и пылающим лицом. Жар, хрипы в груди. Возможно, бронхит, если не пневмония. Она проявляла полное безразличие, когда он заговаривал с ней. Отворачивалась, не отвечала.

Поначалу Эрик Хансейд думал, что речь идет о сильной простуде. Он нарезал всевозможные фрукты, таскал ей стаканами воду и чай. Но она ничего не хотела. Он отпросился с работы, накупил газет и журналов, которые она не читала, проветривал спальню, приготовил ужин. Но она вставала с кровати только затем, чтобы сходить в туалет. И почти все время спала. Во всяком случае, лежала неподвижно с закрытыми глазами.

«Я умру», – внезапно выдала Фрёйдис ближе к вечеру. Это были ее первые за день слова, не считая односложных ответов на вопросы. И тогда муж позвонил в больницу.

Фрёйдис поместили в отдельную палату. Поскольку новое здание больницы было просторным, а пациентов в нем – немного, это на самом деле не являлось особой привилегией, а объяснялось простым стечением обстоятельств. И все же она чувствовала, что о ней заботятся. Ей начинало нравиться внимание окружающих. Доктор думал, что у нее воспаление легких, но оказалось, нет. Через несколько дней температура спала. Анализы крови вскоре нормализовались, и простуда отступила. Однако пациентка оставалась слабой.

– Никак не возьму в толк, – говорил врач. – Ей уже пора поправляться. А она лежит в полной апатии. Может, я что-то не учел?

Он уже собирался назначить новые анализы, которые следовало провести в губернской больнице в Тромсё. Но ему подмигнула медсестра Ханна:

– Предоставьте это мне.

Она зашла в палату и села у постели Фрёйдис, которая, судя по всему, опять спала.

– Доктор хочет послать вас в больницу на материке, – обратилась она негромко к бледному неподвижному лицу. – Ему нужно, чтобы вы сдали несколько анализов, которые могут сделать лишь там. Дело в том, что он не понимает, почему вы не идете на поправку.

В комнате было тихо. На тумбочке горела лампа. За окном во тьме полярной ночи пронесся снегоход. Ханна сидела, положив руки на колени, и смотрела перед собой.

– Но, наверное, будет не слишком разумно, – добавила она еле слышно, – позволить вашему мужу остаться в Лонгиере одному?

Из постели послышался негромкий звук, но пациентка по-прежнему лежала неподвижно.

– Может, поправиться – не такая уж плохая идея? – сказала Ханна. Она наконец-то взглянула на кровать и сразу же отшатнулась. Фрёйдис открыла глаза и уставилась на нее немигающим взглядом.

Трулте Хансен считала, что это было ужасно несправедливо, то, что происходило под носом у всего города. Она пришла в больницу с чтивом, фруктами и шоколадом. Поскольку она, в общем-то, плохо знала Фрёйдис Хансейд и зашла ее навестить просто по доброте душевной, говорить им было особо не о чем. Поэтому она громко хрустела яблоком и нервно тараторила:

– Попробуй мандаринку, Фрёйдис. Их только что привезли с материка. А как насчет конфетки? Тебе нужно набираться сил. Грипп может быть тяжелее, чем принято думать. И потом, я слыхала, человек часто ходит подавленным. Не из-за этого, ну, то есть твоей вины здесь нет… – Она огорченно моргнула и заговорила быстрее. – У нашего праздничного комитета опять будет собрание, через пару недель. Ты сможешь прийти? Мы ищем тех, кто мог бы продолжить традицию, но одновременно полон новых идей. Я уже старовата для этого, такие дела. А Праздник солнца, он для молодежи. Что скажешь?

Фрёйдис улыбнулась. В голове у нее вертелось: «Я невидимка. Никто не видит, как я здесь лежу».

«Какая она чудесная, – думала Трулте. – Спокойная и терпеливая. И не распускает сплетни про других. Сжала зубы и смирилась с тем, что происходит. А муж ее наверняка в конце концов одумается».

Но Фрёйдис выздоровела не сразу, несмотря на то что ее выписали спустя несколько дней. За простудой последовали понос и рвота. И она снова оказалась в приемной врача.

– Хм, – сказал врач. – Не волнуйтесь. Такая простуда возникает посредством заразы. Не потому что кто-то переохладился или ноги замерзли. – Он смущенно отвел глаза. – Вы, должно быть, подцепили это у кого-то с материка.

Но неделей позже он уже не был настроен так снисходительно. Осмотрел ее без лишних слов. К тому времени Ханна уже навела справки в супермаркете, где парфюмерный отдел выполнял также функции аптеки и торговал таблетками от головной боли, спреем для носа и слабительным. Она шепнула доктору несколько слов о визитах Фрёйдис в парфюмерный.

– Бросьте вы это, – без обиняков сказал он Фрёйдис на очередном осмотре.

В медицинском он особенно углублялся в изучение психологии. Но ему довелось повидать немало за те пару лет, что он прожил на архипелаге.

– Если вы не больны сейчас, то непременно заболеете, если будете продолжать в том же духе.

Фрёйдис ничего не ответила. Но, даже перестав принимать маленькие голубые таблетки от запоров, она по-прежнему ощущала жгучую боль в животе и груди. Как будто что-то жгло ее изнутри. Или разъедало.

«Да хоть руки себе вырви, они меня все равно не заметят, – думала она. – Они все так же будут видеть другую Фрёйдис, ту, которой больше нет. Ту твердую корку, что затянула мое лицо. Маску Фрёйдис. Но не меня».

Она написала письмо Туру Бергерюду. «Лучше пройти босиком по льду, сковавшему фьорд, чем полюбить вас, – писала она. – Я готова сделать что угодно, чтобы избавиться от чувства к вам».

Бергерюд испугался. И ощутил что-то вроде сострадания по типу того, какое возникает, когда случайно сбиваешь какого-нибудь зверька и он лежит посреди дороги и извивается от мучительной боли. Ему казалось, что он должен сделать что-то, чтобы отделаться от тягостного внимания со стороны Фрёйдис. Было бы гораздо лучше, если бы она смогла отнестись к тому, что случилось, как к всего лишь забавному и милому недоразумению, как к их маленькому секрету, над которым они могли бы посмеяться, когда никто не видит.

Ему нужно было с кем-то поговорить, потому что он не знал, что ему сделать, чтобы не усугубить состояние Фрёйдис. Что если она решится рассказать обо всем Лине? В конце концов он поделился своей проблемой с Томом Андреассеном.

– Тебе нужно с ней поговорить, – сказал Андреассен и отвернулся. Ему явно пришлось не по душе оказанное доверие. – Полярная ночь очень по-разному действует на тех, кто впервые оказывается на Шпицбергене. Некоторым приходится несладко. Некоторым и вовсе не следовало сюда приезжать. Их место на материке, при свете дня, под солнышком, среди обычных людей. Но, Тур, ты несешь за это определенную ответственность. Как я уже сказал, тебе надо с ней переговорить.

Тур понял, что должен разрулить ситуацию, и пригласил исхудавшую и осунувшуюся, но полную надежд Фрёйдис на ужин в отеле «Полар». Он перешел к делу, только когда они доедали основное блюдо.

До этого ужин протекал чудесно, арктическое меню состояло из пяти блюд, к которым предлагалось отборное выдержанное вино, в общем, все как положено. Кроме них, народу в зале было немного, но камин в углу все же горел. Официант попался из толковых и большую часть трапезы держался в стороне.

Она нарядилась и накрасилась. Платье – из темно-красной шерсти с длинными рукавами и глубоким декольте. На шее – нитка жемчуга, и жемчужины в ушах. И никаких колец. Маска Фрёйдис была почти прозрачной: она так хотела, чтобы он ее увидел. Но он увидел лишь голодный блеск в глазах и надежды, которые тенью сгустились вокруг ее лба.

Тур решил, что лучше быть абсолютно честным. Потом народ потешался над ним за это. «Он, прямо скажем, парень недалекий, – говорили они, – но пилот хороший». Но люди много чего болтают. Как бы то ни было, этим вечером он планировал объяснить ей свое видение ситуации. И пока он говорил, лицо ее медленно застывало, и со щек сходил радостный румянец.

«Господи боже, – думал Тур, – она должна понять, что нужно взять себя в руки, что так продолжаться не может. И что я не собираюсь уходить от Лины – что бы ни случилось».

Никакого скандала не последовало. Не было ни громкой ссоры, ни слез. «Ну вот, – думал довольный Тур. – Вот все и закончилось. Конец истории. Все возвращается на круги своя».

Фрёйдис бродила по городу, невидимая, как прежде. Каждое утро она совершала длинные прогулки на окраине, а часто и по вечерам тоже. «Поразительно, – думала она, – что никто не говорит, какое приятное чувство ненависть. Соблазнительное. Почти как влюбленность. Только для ненависти нужен объект. Кто-то, кто ее заслуживает. Кто заслуживает страдать».

Письма начали приходить в администрацию губернатора в конце января. Анонимные, почти без текста. Поначалу никто из полицейских не принимал их всерьез. Поэтому первые письма отправили в корзину. Но позднее в беседах с КРИПОСом многие полицейские припомнили, что их было как минимум четыре.

Они были написаны на обычной бумаге формата А4. Подобную используют повсюду в ксероксах и принтерах. Шрифт был совершенно стандартный, но крупнее, чем в обыкновенном письме. На конверте – ни адресата, ни отправителя. Письма эти были скучны своей простотой, как будто кто-то распечатал незаконченный черновик детективного романа, а потом решил его выбросить. Но содержание нельзя было назвать скучным. Надпись поперек листа бумаги шрифтом Times New Roman размера 20 гласила: «Кое-кто должен умереть». Каждый раз одно и то же, за исключением последнего письма. В нем было написано «Кое-кто умрет».

Губернатор Исаксен попросила Тома Андреассена взглянуть на письма и выяснить, кто мог их послать. И как они попали во внутреннюю почту, ведь на конвертах не было штемпеля почтовой службы. Заместитель губернатора, который на тот момент выполнял обязанности главы полицейского участка, показал письма Кнуту Фьелю и Эрику Хансейду.

– Наверное, глупая шутка, – сказал Кнут. – Если их принесли в приемную, кто-нибудь бы это запомнил. Значит, это кто-то из своих. Не пойму только, почему этот кто-то решил, что это забавно.

– Можно, я возьму копии? – попросил Хансейд, и Андреассен в ответ лишь пожал плечами.

Эрик и Фрёйдис ужинали на кухне. Разговор не клеился. Он показал ей копии писем.

– Вот, значит, чем ты занимаешь по вечерам? – голос ее звучал почти весело.

Он ничего не ответил, только посмотрел на нее долгим взглядом.

– Может, у вас тут по Лонгиеру убийца ходит, – усмехнулась Фрёйдис.

– Не вижу в этом ничего смешного, – отозвался Эрик. – Мы серьезно относимся к подобным угрозам, хотя это наверняка всего лишь глупая и злая шутка. Подумываем подключить к расследованию КРИПОС.

Они зашли в гостиную и включили телевизор. После выпуска новостей он потянулся, зевнул и сказал, что ему завтра с утра пораньше надо на работу и домой он вернется только за полночь. Надо лететь с инспекцией на север, к Хинлопену. Она бросила на него быстрый взгляд, но ничего не ответила.

Он оставил копии писем на кухонном столе. В последующие недели анонимных писем в администрацию больше не приходило.

Фрёйдис много лет вела дневник. Теперь она оставляла его, не таясь, раскрытым на тумбочке в полной уверенности, что мужу все равно не хватит смелости посмотреть, что она о нем пишет. Этот воображала наверняка думал, что она пишет о нем. Но это было не так.

Фрёйдис любила порядок. Привычные действия ее успокаивали, и она всегда начинала новую запись с чистой страницы. Сначала она указывала дату и место, где находилась, описывала погоду за окном и что ела на завтрак. Потом писала о своем самочувствии. И о договоренностях в тот день, если таковые были. Но потом она давала себе свободу. После дотошного описания нормальной заурядной жизни она пускалась исследовать изнанку действительности.

В последнее время она стала пользоваться домашним компьютером, который стоял на письменном столе мужа. Поначалу она не особо умела работать в сети, но попросила Трулте Хансен научить ее под предлогом поиска схем вязания. Находки, сделанные в интернете, педантично заносились в дневник ее округлым почерком. «Стр», – писала она. Но это сокращение было совсем не про вязание. Мшк, цнд, еще одно сокращение, которое легко было истолковать иначе, стрхн, с. кис.

Но постепенно она осмелела. Желание видеть в своем дневнике то, что она находила в сети, пересилило. Все эти ужасные описания, занесенные ее собственным почерком в ее личный дневник, в какой-то мере становились частью ее реальности. Как будто Фрёйдис и правда подсыпала мышьяк в кофе и наблюдала, как объект ее ненависти корчился в предсмертных муках. Но никто и подумать не мог, что это ее рук дело, потому что она тенью проходила среди других. Она могла идти, куда хочет. Одна, невидимкой. Но у нее была власть принести кому-то смерть, если она того пожелает. По крайней мере в мире ее воображения.

Конечно, она понимала, что это всего лишь ее фантазии. Вряд ли можно просто так достать мышьяк на Шпицбергене и уж точно не выйдет раздобыть цианид. Но она прочесывала интернет, читала и записывала в дневник. Внутри у нее делалось необычно тепло и радостно. И она улыбалась Эрику, который почти каждый вечер задерживался на работе.

Как-то раз она наткнулась на одну заметку в газете. Должно быть, в «Дагбаладет», потому что небольшая статья сопровождалась вдвое большим по размеру рассказом о том, что делать, если приключилось такое несчастье. Одна женщина выпила едкую щелочь. В газете это описывалось как нечто обыденное, как будто такое может случиться с каждым. Но Фрёйдис улыбнулась и намотала на ус. Там также сообщалось, что, если затем выпить молока, это может помочь. Писали, что щелочь ужасно жжет и разъедает внутренности, так что несчастный мучается от адских болей. Но в небольших дозах это не смертельно.

Фрёйдис подумалось, что раздобыть едкую щелочь должно быть несложно. Есть много поводов ее купить. Например, засор в сточной трубе. Ну, или скопились остатки еды в раковине на кухне. А может, слишком много волос в стоке душевой? Но она сомневалась, что едкую щелочь можно выпить случайно. Без незаметной помощи со стороны.

Фрёйдис прилежно строчила в дневник несколько вечеров подряд. Дата, квартира 226-8, погода (холодно, но обещают метель). А еще она думала о том, что Эрику предстоит долгий перелет на вертолете – полицейская проверка в районе Северо-Восточной Земли, которая уже не раз откладывалась. У нее самой никаких планов не было. И потом, она же болела. И пока еще недостаточно окрепла, чтобы участвовать в собраниях праздничного комитета. Затем ее посетила мысль купить едкой щелочи. Ее надо будет смешать с чем-то холодным. С молоком? Нет, оно погасит часть эффекта. С колой? Точно. Разумеется, с колой. В пол-литровой бутылке, пробку она осторожно приоткроет, но так, чтобы никто не заметил.

Хотя Фрёйдис знала, что дневник никто не читает, никаких имен она не называла. На это ей не хватало смелости. Пока она не указала ни одного имени, всегда будет возможность перевести все в шутку, нелепую фантазию. Но она воображала себе судороги и мучительную боль, рвоту и выпученные, налитые кровью глаза. Возможно, даже жалобные хриплые крики о помощи. Фрёйдис улыбалась и писала. Но потом ей пришло в голову, что будет сложно сделать так, чтобы никто другой не смог выпить из бутылки. А ей все-таки не хотелось причинять вреда никому другому. Во всяком случае, пока.

Фрёйдис бродила по городу, заглядывала в освещенные окна, где текла жизнь других людей, прикидывала разные варианты и мерзла, но не замечала этого. Она часто ходила по дорожке мимо новой больницы, по той же, что огибала детский сад. Доктор увидел ее как-то вечером, когда у него закончилась смена и он планировал зайти в магазин купить себе что-нибудь на ужин. Ему не нужно было иметь докторской степени по психологии, чтобы понять, что дела у фру Хансейд обстоят не очень.

– Надо бы, чтобы кто-то с ней поговорил, – сказал он, искренне озабоченный, медсестре Ханне. – Нам только самоубийства не хватало.

Медсестра покачала головой.

– Думаю, тут ничего не поделаешь. Она должна сама справиться. Скоро вернется солнце, настанет лето и полярный день. И, как нам всем хорошо известно, Шпицберген полностью преобразится. Все само пройдет. Муж же не может не видеть, как она мучается, бедняжка?

– Вот как, думаете? – доктор с сочувствием посмотрел на Ханну. Пару лет назад ей самой пришлось обуздывать внутренних демонов.

Фрёйдис так и не придумала, как подсунуть бутылку колы в нужное время и нужному человеку. Она не ожидала, что это так сильно ее расстроит. Она гуляла. Делала записи. Ломала голову и чуть не плакала от досады. Но потом ее посетила другая идея. Кое-что не связанное с ядами. Но тоже способное потешить ее ненависть.

Глава 18. Через льды

Суббота 27 января 14.30

Кристиан и Ларс Уве курили, укрывшись за стеной покосившейся исследовательской станции на Сорг-фьорде, когда у них над головами внезапно появились огни вертолета. Товарищи мигом приготовились к выезду. Позади снегоходов прицепили трое саней, в которых теперь болталось лишь несколько канистр топлива на обратную дорогу.

– Они подумывают садиться, – Кристиан потушил окурок носком сапога. – Поедем через перевал. Не отставай, чтобы не потерять меня из виду.

Он обошел станцию и ногой распахнул дверь. Так внутри быстро наметет сугроб. Хотел было зайти и насыпать снега в буржуйку, но потом решил, что она и без того быстро остынет. Затем метнулся к снегоходу и включил зажигание.

Ларс Уве ехал следом почти вплотную, едва не наезжая на сани Кристиана. Горный склон был практически отвесным. Они налегли на рули и что есть мочи выжимали газ. Важно было не потерять скорость, иначе они могли перевернуться и скатиться вниз. Оба понимали, что на крутом подъеме – пан или пропал. Либо въехать на сумасшедшей скорости на вершину, в надежде, что им хватит места, чтобы затормозить и не свалиться с обратной стороны. Либо перевернуться, скатиться вниз по склону и затем выкапывать снегоходы и сани из глубокого снега. Если еще повезет.

Но у них получилось. За валунами на вершине перевала оказалась небольшая впадина. Там они ударили по тормозам, выключили моторы, подползли к краю и увидели, как прямо под ними, рядом со станцией, приземлился вертолет.

– Кажись, прояснилось малость? – с надеждой в голосе произнес Ларс Уве. – По-моему, их видно довольно хорошо.

– Не думаю, – Кристиан высморкался в снег. – Небось, просто чертяка решил чуток отдышаться.

– И что будем делать? Поедем дальше или?..

– Вообще я планировал отсидеться на станции. Думал, вертолет полетит дальше, в бухту Моссель. Но им вздумалось сесть здесь. Немного странно, нет, как думаешь, Ларс Уве? Откудова бы им знать, что мы здесь, а?

– Да не-еее… – протянул Ларс Уве. Он понял, что Кристиан был в ярости.

– Уж не инженеришка ли наш настучал? Типа пожертвовал нами, чтобы подмазаться к начальству и властям? Мне просто интересно, Ларс Уве. Я ничего такого не утверждаю. Пока что. Но если это он, мой друг, то… гореть ему синим пламенем.

Время шло, и вскоре два товарища потеряли всякую надежду на то, что вертолет поднимется и улетит куда-нибудь в другое место. Маленькие фигурки у подножия горы выгрузили из «СуперПумы» багаж, законтрили лопасти, укрыли носовую часть машины и один за другим скрылись в домике. Ветер снова усилился, и снег повалил гуще. Кристиан встал на ноги и огляделся. Покачал головой:

– Эти места мне не знакомы. Не стоит съезжать вниз, пока видимость не улучшится. Придется задержаться здесь на несколько часов, пусть метель утихнет.

Товарищи утоптали снег, подтащили все сани к снегоходам и прислонили их боком так, что образовался своеобразный навес. Кристиан вынул походные маты и спальники и протянул их Ларсу Уве.

– Надо прилечь. Кто знает, как долго еще лукавый думает бесноваться.

Тур Бергерюд похлопал второго пилота по плечу.

– Это был неплохой маневр. Думаю, я сам не смог бы сесть лучше.

Он улыбнулся, но второй пилот, по-прежнему бледный как полотно, только мотнул головой.

Ученый высунул голову из-за двери станционного домика:

– Заходите. Нечего мерзнуть. Печка еще теплая. Тут совсем недавно кто-то был. Но что за идиоты! Оставили дверь нараспашку. Всю комнату завалило снегом.

– Вы разве не видели следы снегоходов на склоне? – крикнул Бергерюд в ответ. Но исследователь уже зашел обратно и закрыл за собой дверь.

Внутри все уже было налажено. Ученый носился по комнате: подкладывал поленья в буржуйку, зажигал свечи, которые он поместил в найденные в шкафу пустые бутылки, раскладывал на столе еду. Судя по пятнам, этот стол уже использовали для готовки.

– Что будем на ужин? – спросил он довольным тоном. – Вымороженный лапскаус[7] или консервы?

Эрик Хансейд также обшаривал комнату. Луч его фонарика наткнулся в одном из углов на пакет с мусором. Он обернулся и задумчиво посмотрел на исследователя:

– Сдается мне, недавние визитеры ели свежее мясо. Как думаете? Это остатки оленины?

Бергерюд снял пилотскую куртку и уселся на лавку у противоположной стены.

– Где-то с час назад был сеанс радиосвязи между несколькими траулерами, – сообщил он. – Вечно они трещат на средних частотах. Судя по всему, их малость потрепало во льдах. И, кажется, они вызывали траулер, который находился далеко внутри пролива, рядом с устьем Сорг-фьорда. Уж не они ли здесь были?

– Волне возможно, – Хансейд нахмурился.

– Ну, в таком случае речь идет о команде «Исхавстрола». Полезно запомнить на будущее, что никаких других судов поблизости не было.

Ученый подошел к ним поближе:

– Но куда подевались те, кто приехал на снегоходах из Лонгиера? Чертовски обидно, что мы не оказались здесь на два часа раньше. Тогда мы, возможно, смогли бы поймать их в момент передачи оленьего мяса и контрабанды.

– Да, и еще избежать непогоды? – второй пилот указал на потолок, где несколько досок частично сорвало с гвоздей и трепало ветром.

– Не завидую я их обратной дороге, – покачал головой Бергерюд. – И не удивлюсь, если вскоре по радио передадут сигнал бедствия – либо от тех на снегоходах, либо с траулера.

«Исхавстрол» даже не пытался пробиться на север. Течением и ветром судно так сильно сносило в обратном направлении, что капитан решил рискнуть и взял курс на юг. Вместе со штурманом они склонились над картами, одновременно читая лоцию.

– Шхеры и мели, – прочел штурман. – Непредсказуемые воды… плохо изучены. Харальд, ну скажи мне, вот как так случилось, что вокруг столицы на карту нанесли все до миллиметра, а здесь, на севере, где нам приходится в одиночку сражаться с силами природы, по большому счету ничего не исследовано вообще? А?

Рев ветра и скрежет льдин о корпус судна заставляли его повысить голос почти до крика.

У штурвала стоял матрос. Он щурился, вглядываясь вдаль, но не видел ничего, кроме снега в свете противотуманного фонаря. Внезапно штурвал ударил его в живот, зубы клацнули о верхнюю рукоятку. Траулер пару раз сильно дернулся и накренился на левый бок. Двигатель резко взвыл на холостом ходу. Затем погас свет.

– Капитан! – в испуге вскрикнул матрос и прижался к рулю.

Пол под его ногами неожиданно круто ушел вверх. Матрос безуспешно скользил деревянными башмаками по полу, пока один из них не слетел, и парень повис на руле, зацепившись за него коленом.

Капитана со штурманом отбросило к стене. Они кое-как встали на ноги и двинулись на четвереньках к передней стене рубки, где ухватились за одну из балок под иллюминаторами. Наружная дверь распахнулась и теперь хлопала на ветру. Книги, кружки и все прочее, что не было закреплено, каталось по полу и исчезало в дверном проеме.

– Вон бинокль твой улетел, – заметил штурман, не потерявший наблюдательности среди хаоса.

Но капитан не ответил. Он забрался повыше и уставился в темноту перед носом судна:

– Сдается мне, что мы, етить его налево, напоролись на мель.

Мало-помалу команда «Исхавстрола» стала понимать, что случилось. Судно и впрямь село на мель.

– Еще легко отделались, – сказал всегда оптимистично настроенный машинист, которому удалось завести вспомогательный двигатель. – Скорее всего, песчаная отмель. Что будем делать, капитан? Включим основной мотор и попробуем сняться?

Но капитану не впервой было садиться на мель:

– Нет, подождем пару часов, пока вода поднимется. И выльем из бака лишнее.

Он подмигнул машинисту. Подобные действия были строго запрещены. Но кто увидит их в этом рагнарёке льда и снега?

В нескольких морских милях к северу команда траулера «Эджёйа» всеми силами пыталась уйти от столкновения с айсбергом. У них не было времени на то, чтобы аккуратно лавировать, выискивая проходы. Льдины сталкивались и крутились, меняли направление и расходились, открывая полыньи, чтобы в следующее мгновение сомкнуться снова. Ледяной покров был совершенно непредсказуем, и траулер шел на пределе возможностей двигателя, стремясь уйти от преследований могучего исполина, который спокойно и величественно подплывал все ближе. Казалось, льды были для него всего лишь мелким мусором на водной глади.

Массы льда с грохотом врезались в борта судна. Крупные льдины с громким скрежетом царапали обшивку. Временами траулер намертво застревал, так что приходилось давать задний ход. Матрос, который по-прежнему стоял у руля, с опаской поглядывал на штурмана:

– Может, нам радар подключить? Что если нас вдруг зажмет и получим пробоину?

Но штурман только отвернулся и склонился над картой. В последние полчаса его ответ был одним и тем же: у них не было времени лавировать между льдинами. Айсберг шел по пятам слишком быстро. Подходить слишком близко к восточному берегу пролива они тоже не решались: там лежали печально известные шхеры у Больших островов.

Расстояние между айсбергом и траулером медленно, но верно сокращалось. Команда осторожно попыталась взять чуть западнее. Капитан открыл дверь рубки с подветренной стороны и попытался разглядеть «Поларйенту». Но не увидел ничего, кроме снежной круговерти. И тут удача, сопровождавшая траулер последний час, внезапно его покинула. Прямо у них перед носом из ниоткуда выплыл темный корабль-призрак. На нем не было ни единого огня.

Судно крутило и швыряло волнами. Оно подходило все ближе. Матрос икнул и выпустил штурвал. «Эджёйа» отклонилась от курса и столкнулась с высокой горой торосов по левому борту. От удара траулер повернуло, лязг металла почти оглушил капитана, который крикнул штурману:

– Нехило нас торкнуло. Беги вниз и глянь, нет ли пробоины.

В один прыжок он оказался у штурвала и взял управление на себя. Сощурившись, попытался рассмотреть какие-либо приметы встреченного траулера.

– Вызови «Девку» или «Исхавстрол», – крикнул он матросу. – Это, должен быть, кто-то из них.

Постепенно «Эджёйа» снова встала на курс и вырвалась из цепкой хватки торосов. Капитану удалось повернуть судно левым бортом к темному траулеру. Из радиорубки донесся голос матроса, которому удалось выйти на связь:

– «Девка», это вы болтаетесь у нас перед носом?

– Да, мы, а ты кого, мать его, ждал? «Марию Селесту» что ли? Передай Оддеманну, что нам нужен буксир из пролива. У нас лед попал в гидрофор и двигатель заглох. Дело поправимое, надо только выбраться отсюда.

В рубку зашел штурман. Лицо его было бледным:

– Одну из переборок порядком помяло. Оторвало несколько заклепок. Но, если ничего подобного больше не повторится, до Тромсё дотянем.

Буря кончилась так же внезапно, как и началась. Сразу после с севера пришла ясная морозная погода. Месяц осколком стекла висел над горой Хекла. Сугробы, которые намело вокруг шведской исследовательской станции, переливались в лунном свете. У станционного домика ветром сорвало полкрыши. Пол когда-то уютной столовой покрылся узкими наметами снега. Буржуйка погасла много часов назад.

Пятеро прилетевших на вертолете сбились в дальнем углу комнаты, подальше от снега. Они лежали, завернувшись в спальные мешки, прямо в куртках и теплых комбинезонах. Первым проснулся механик. Он смел снег с остальных и помог им выбраться из спальников. Но Эрик Хансейд, который лежал с краю, совсем окоченел и ослаб, так что его с трудом удалось растолкать.

– У меня не выходит разжечь печь, – вполголоса сообщил ученый Бергерюду, который вошел в домик, топая ногами и отряхивая с себя снег. – А нам бы нужно вон того товарища согреть. Как думаете, вы сможете завести вертолет, когда мы его откопаем? Нам надо возвращаться в Лонгиер.

– Должно получиться. Но придется лететь без связи со Шпицбергенским радио. Сломалось гнездо антенны. Именно поэтому нам вчера не удалось выйти на связь. Если по пути что-то случится, никто не будет знать, где нас искать. Но у нас, конечно, есть АРБ[8]. На крайний случай.

Они обернулись и посмотрели на товарищей, собиравших снаряжение. Офицер полиции по-прежнему сидел, завернутый в спальник, бездумно уставившись в пространство.

– Лучше ничего не говорить остальным, – сказал Бергерюд. – Здесь мы все равно не сможем ничего починить. Не стоит их пугать.

Кристиан и Ларс Уве не давали друг другу заснуть во время бури. Они по очереди вылезали из спальников и выгребали снег из укромного уголка, который они соорудили из саней позади снегоходов. У Ларса Уве онемели пальцы: он вынул руки из рукавов и спрятал их под мышками. У Кристиана отчаянно ныла нога, но он не решался снять сапог, чтобы растереть замерзшие пальцы. Он пытался абстрагироваться от боли, размышляя о том, мог ли Стейнар заложить их губернатору.

– Вряд ли это он настучал, как думаешь? – пытался Ларс Уве нащупать почву. – Ведь это в его же интересах, чтобы товар дошел до Тромсё и нашел покупателя.

Но в ответ встретил хмурый взгляд Кристиана:

– Кто же еще? Он это, как пить дать. Вот что я тебе скажу, Ларс Уве: никогда не доверяй начальству. Ну, ничего, Земля круглая. Гореть этой сволочи в аду, если я его сам раньше не поджарю.

Когда буря наконец стихла, товарищи выбрались на закоченевших ногах из своего убежища, прицепили сани и завели снегоходы. Кристиан подъехал к самому краю площадки и окинул взглядом лежавшую внизу станцию, залитую лунным светом.

– Крышу сорвало ветром, – крикнул он через плечо Ларсу Уве. – Не видно ни души.

– Может, спустимся и посмотрим?

– Не надо, они наверняка заночевали в вертолете. Не стоит их будить. Сами справятся. Нам потруднее пришлось. Вашу мать, какой же все-таки дубак.

Путь обратно в Лонгиер был самым долгим и холодным в их жизни. Но в следующий вечер после бесславного возвращения в город их чествовали в «Карлсбергере» как героев. Кристиану не раз пришлось демонстрировать публике обмороженный до черноты палец ноги.

Как старые боксеры по окончании своего последнего поединка, покачиваясь, выходили три креветочных траулера из пролива Хинлопена. Первым шел «Исхавстрол». С большой вмятиной на носу прямо над ватерлинией. Сильно помяло и левый борт судна, ближе к миделю. Вслед за ним еле плелась такая же помятая и исцарапанная «Эджёйа» с темной «Поларйентой» на буксире. Но лед заметно поредел. Воды между островом Баренца и Землей Короля Карла не были проблемой для судов, а вскоре им предстояло выйти в открытое море. Через пару-тройку дней они уже могли стать на прикол в Тромсё, остановившись по пути у одного крохотного причала.

– Вот так оно всегда в Арктике, – произнес капитан в рубке «Поларйенты», довольно закусив золотисто-коричневую сигарету, – приходится нехило попотеть. Я считаю, мы, как никто, заслужили гладкую обратную дорогу. А Харальд, пройдоха, небось отхватил свой товар.

Глава 19. В глубь горы

Не станут топтаться у входа –

Бояться, что ждет их внизу.

Бесстрашно привычной дорогой

За хлеб свой насущный пойдут.

Пятница 23 февраля 06.30

– Хочу домой к маме. Где мамочка? – Элла проснулась в одиночестве на диване в контрольном пункте.

Но Стейнар бегом вернулся к ней, стоило ей открыть дверь в огромный ледяной холл. Он вернул ее в тепло и достал остатки еды и термос с остывшим какао.

– Мы, конечно, поедем домой к маме, если ты этого так хочешь. – Он видел по ее глазам, что она ему не верит. – Но как же тогда наша поездка за город? Мы же хотели повеселиться, только ты и я?

– Но мы же не поехали за город.

– Твоя правда. Но я собирался показать тебе, куда прибывают подарки из недр горы. Ну, там, где живет Юлениссе. А ты заснула. И мне жалко стало тебя будить.

Элла пила какао и молча смотрела на него.

«Боже мой, – думал он, – что же мне делать?»

Мысли в его голове слились в непрерывное беззвучное причитание. Весь город будет над ним смеяться. Его уволили. Туна хочет от него уйти. Он больше никогда не увидит Эллу. Может, его даже посадят? Боже мой, боже мой, боже… Ему бы сейчас хоть каплю спиртного, чтобы немного успокоить нервы. Чтоб хоть на секунду вернуть мыслям ясность. Но домой ему ехать нельзя. Нельзя и… Стрелки часов приближались к половине седьмого утра.

Накануне Кристиан отправился в Тромсё на небольшие зимние каникулы. Его квартира пустовала. А снегоход стоял неподалеку, в незапертой пристройке. Что если Стейнар одолжит его, оставит в пристройке собственную машину, а затем поедет с Эллой в загородную хижину Кристиана? Ту, что на мысе Винодден, сам он редко там бывает. Тогда он смог бы, как и задумывал изначально, сделать вид, что они с дочкой ездили за город. И сказать, что загодя обговорил это с женой. Это означало бы, что она напрасно подняла на уши сотрудников администрации и Красного Креста. Он почти смеялся от облегчения.

Стейнар взял в охапку Эллу, обхватил ее одной рукой и крадучись вышел на платформу у навесной лестницы. Как раз в это время мимо Централи проезжал автомобиль. К счастью, Стейнар успел заметить свет фар и шмыгнул обратно. Водитель никак не мог его увидеть: машина, не сбавляя скорости, поехала дальше, в сторону резиденции губернатора. Он спустился вниз по лестнице, одной рукой держась за перекладины, а другой прижимая к себе дочь. На середине пути ему пришлось остановиться и, неуклюже зацепившись локтем за перекладину, натянуть перчатки. Голые ладони невыносимо жег холодный металл. Элла сидела, не шелохнувшись, обхватив отца за шею. Онемевшая, с широко распахнутыми глазами.

Дверь машины открылась с трудом, сиденья были ледяными. Стейнар осмотрелся, прежде чем сесть за руль. В столь ранний час машин на дорогах было мало. Но почти все окна в резиденции губернатора горели, и стоянка не пустовала. Он развернулся и поехал по старой Бурмавейен в сторону отгрузочной пристани, где на фоне обледенелого фьорда чернели угольные кучи. Затем повернул обратно в город по Страндвейен. По дороге ему не встретилось ни одной машины.

Проезжая мимо рудоуправления, он заметил свет в окнах и пару машин неподалеку. Но на пути к квартире Кристиана было уже слишком много и автомобилей, и пешеходов. Незаметно сменить средство передвижения ему вряд ли удалось бы. Нужно было срочно что-то придумать, но в голову, как назло, ничего не приходило, а остановить машину он не мог. У него буквально душа ушла в пятки, когда он проезжал мимо отеля «Полар». Но белых «субару» в Лонгиере хватало. По крайней мере никто из встречных не сделал никаких попыток его остановить.

Не зная, куда податься, Стейнар практически на автомате свернул на дорогу к Седьмой шахте и покатил в глубь Адвентдалена. Перед ним распахнулся плоский пейзаж, где ледяной покров сливался со снежным. На заднем плане вдалеке вставали горы. На обочине показалась пара оленей, но они двигались медленно и не представляли никакой опасности. Сначала его удивило, что машин на дороге было так мало. Но проехав старую, темную и обледенелую научную станцию, принадлежавшую когда-то Тромсейской обсерватории по изучению северного сияния, он понял, почему. Угледобычу на Седьмой шахте временно приостановили. Разумеется, все дело в этом. Возможно, там остались только сторожа. Но на часах было еще меньше восьми. А значит, велик шанс, что в наземной части шахты вообще никого не будет.

– А куда мы сейчас едем, папа? – послышался робкий голосок с пассажирского сиденья.

Погруженный в собственные мысли, Стейнар совершенно забыл про Эллу. Его тут же охватил страх, но он попытался приободриться. Сейчас было важно сохранять спокойствие и действовать по задуманному плану. А план этот был хорош. Все еще можно было вернуть.

– Все, как мы договорились, Элла, – сказал он уверенным тоном. – Едем на шахту, я тебе там все покажу. Тебе же интересно посмотреть, где работает папа, правда? А потом мы заедем обратно в город, к дяде Кристиану, и возьмем его снегоход, потому что папин сломался. А затем отправимся за город.

Что-то больно сжалось у Эллы в груди. Она пыталась подобрать нужные слова, чтобы заставить папу отвезти ее домой. Ей ужасно хотелось к маме. Она чувствовала приближение чего-то темного и страшного. Сделав глубокий вздох, Элла спросила чуть дрожащим голосом:

– А мы возьмем с собой конфеты? Как думаешь, нам встретятся по пути белые мишки?

Она не хотела показать отцу, что боится. Сама не знала почему, но понимала: нужно делать вид, что все в порядке.

Машину заносило на крутых поворотах серпантина. Позади, в долине, мерцал огнями город. Стейнар успел привыкнуть к этой дороге, уже не трясся, как тогда, в первый рабочий день, когда Кристиан с Ларсом Уве решили над ним подшутить и отвезли в старую заброшенную шахту. Ему хотелось плакать от мысли, что он позволил этим двоим втянуть себя в их темные делишки.

Наземное здание шахты лежало в тени горы, освещенное, но совершенно пустое. Огромные строения, предварявшие вход в шахту, пугали своей безлюдностью, как будто случилась какая-то катастрофа и все разбежались, побросав снаряжение. Но громада вентиляции грохотала, как и прежде, всасывая свежий воздух и выводя на поверхность метан. Концентрация этого газа в двенадцатом штреке вплотную приблизилась к допустимой границе и угрожала взрывом. Лучше было держаться отсюда подальше.

Стейнар припарковался позади контейнера, и Элла вылезла из машины. Она немного замешкалась, разыскивая своего мишку. И расплакалась, когда поняла, что забыла его на Централи канатной дороги.

– Мы потом за ним заедем, – нетерпеливо сказал Стейнар. – Сама понимаешь, никто твоего медведя не возьмет. У него же написано «Элла» на лапке.

Но Элла все равно плакала. Мишке страшно. Он там совсем один, в темноте, высоко над землей. Пока отец открывал пустой контейнер и завозил в него машину, она стояла чуть поодаль, в тени, маленькая фигурка в медвежьей шапочке набекрень и не по размеру большом комбинезоне.

Они медленно зашли, держась за руки, в ворота наземного здания. Стейнар поднял глаза и увидел, что свет в сторожке не горит. На шахте не было ни души. Он мог спрятать Эллу где угодно. Они направлялись к раздевалке, когда Стейнар услышал какой-то звук. Гул, едва различимый на фоне шума вентиляции. Он выскочил за ворота и подбежал к краю парковки, откуда просматривалась вся дорога. И понял, что не ослышался. Свет фар какой-то машины неспешно полз вверх по серпантину. Он забежал обратно под крышу, схватил за руку дочь и зашагал так быстро, как только мог, чтобы не слишком напугать ребенка. Но Элла и так уже была напугана. Она просто не хотела показывать это отцу.

Главный штрек производил совсем другое впечатление, если идти по нему пешком. Все запахи воспринимались острее, между опорами по обеим сторонам тоннеля поблескивала горная порода. В одном месте со свода капала вода, собираясь в лужицу. Вода? Откуда бы ей здесь взяться? Но тут он вспомнил, что часть Седьмой шахты лежит под толщей огромного ледника. Внезапно он почти физически ощутил каждую тонну льда, довлеющую над ними. А подо льдом еще и уголь с гранитом. Стейнар замер и прислушался. Хруст и треск. Конечно, он знал, что в шахте не бывает абсолютной тишины. Но только сейчас до него дошло, что это хрустит и трещит под колоссальной тяжестью их такой маленький незначительный тоннель в глубине горы. И все толстенные бревна, подпирающие стены, все эти железные балки под сводами штрека и все страховочные распорки показались вдруг совершенно ненадежной защитой.

Это был внезапный порыв. Стейнар практически на автомате свернул из главного штрека в перегороженный тесный тоннель старой шахты. И сразу же успокоился. Тот, кто приехал на шахту, если и станет спускаться под землю, то сюда уж точно не пойдет. А машину его, спрятанную в пустом контейнере, они заметить не могли. Они с Эллой вряд ли оставили какие-либо следы.

Если б только им хватило времени захватить налобный фонарик и пылевые маски. А, может, не помешала бы и парочка самоспасателей? Но до опасной концентрации метана, струившегося из недр горы в двенадцатом штреке, было еще далеко. К тому же вентиляция уже вторые сутки работала на полную мощность. Так что вероятность взрыва в старой шахте была ничтожной.

Стоило Стейнару об этом подумать, как он тут же, словно для острастки, больно ударился лбом о выступ породы. Тоннель становился все ниже.

– Папа-а-а, папа! – Элла больше не могла сдерживаться. Куда они идут? У нее зуб на зуб не попадал от страха.

– Ты же хотела посмотреть мастерскую Юлениссе? Там, где он готовит всем подарки? А его жена варит шоколад для всех деток, что целый год хорошо себя вели? – голос его звучал фальшиво.

Он сам понимал, что его выдумка звучит неправдоподобно. Но Элле так отчаянно нужно было во что-нибудь поверить, во что-то, что даст надежду на выход из подземелья.

– А потом поедем за город?

– Да, так и сделаем.

Они целую вечность шли по тоннелю, спотыкаясь о камни и осколки угля. Идти становилось все труднее, они двигались на ощупь, в слабом свете фонарика. Впереди была кромешная тьма, которая источала горький запах опасности. Неужели память его подвела, и старая, покосившаяся времянка находится еще глубже?

Но вот далеко в глубине тоннеля показались очертания своеобразного сарайчика с полуразрушенной крышей, которая представляла собой прислоненные прямо к выступу горы доски. У стены стояла лопата с длинной рукояткой. Он уже знал, что на рукоятке старинным затейливым шрифтом выжжено «Отто». Они – он, Кристиан и Ларс Уве – пытались в некотором роде сохранить эту старую бытовку в заброшенной шахте. Контрабанда и браконьерство – не единственное, что их связывало. Они бережно относились к предметам, которые находили во время коротких заездов в заброшенные штреки.

– Ну вот, доченька, мы и пришли, – произнес Стейнар, и лицо малышки, казалось, немного посветлело.

Внутри бытовки было темно, хоть глаз выколи. Он вслепую прошел вперед, к скамейке, и нащупал свечку, которая по его воспоминаниям лежала там. Он зажег ее с помощью зажигалки, лежавшей в кармане куртки, лишь на долю секунды задумавшись о том, что это могло быть взрывоопасно. Но ничего такого не случилось: огонек свечи потрещал немного, прежде чем разгореться в полную силу, и вскоре ровное пламя свечи мягко осветило старые дощатые стены.

У стены, примыкавшей к горе, стояла скамейка и грубо сколоченный стол. По концам стола стояло что-то наподобие стульев, сбитых из старых ящиков из-под взрывчатки, разумеется, пустых. Кристиан обшарил всю крохотную комнатушку и не нашел ни динамита, ни детонаторов. Взрывчатку, найденную в тоннелях, они не трогали. Но другие предметы – старинные шахтерские фонари, каски, одну перчатку и парочку заржавелых кирок – они очистили и развесили в бытовке.

Стейнар осмотрелся:

– Ну вот, Элла, сама видишь. Но Юлениссе, вероятно, нет дома. Только инструменты висят, всегда наготове. Наверное, он вернется ближе к Рождеству.

В тоннеле было значительно теплее, чем снаружи. Он снял с дочери комбинезон и положил его на скамейку.

– Как думаешь, ты сможешь посидеть здесь часок, пока папа съездит в город к дяде Кристиану и возьмет снегоход? Одна нога здесь, другая там. Я уеду совсем ненадолго.

Но Эллу такой план привел в ужас:

– Я не хочу сидеть здесь одна. Что если придет шестой и заберет меня?

– Не говори глупостей, ты же у меня уже большая девочка. И ничего не боишься. Шестой за тобой не придет. Он приходит только к шахтерам, когда они копают уголь в забое. Чтобы напугать их. А так вообще он добрый, этот шестой. Между прочим, это он присматривает за мастерской Юлениссе, пока тот на Северном полюсе. Ну, что скажешь? – сымпровизировал Стейнар. Впрочем, он сам понимал, что сказочник из него так себе. Потому он поднялся, показывая, что обсуждать больше нечего.

Элла сокрушенно посмотрела на отца. Но внезапно ее лицо озарила улыбка:

– Гляди, папа. Может, шестой уже был здесь? И оставил для нас угощение. Наверное, знал, что мы придем.

Стейнар проследил за ее взглядом и вздрогнул. Прямо посреди скамейки у противоположной стены лежала пара пачек печенья и пакетик с шоколадками. Кто-то недавно явно заходил в старую бытовку.

У Стейнара земля ушла из-под ног. Кто это мог быть? Мысли путались, и на какой-то миг он испугался сильнее дочери. Но затем ему удалось собраться и отбросить глупые страхи. Верить в приведений и шахтерские байки было не досуг.

– Ты должна быть храброй девочкой и позволить папе отлучиться. Можешь скушать столько сладостей, сколько захочешь. Только гляди, не объешься. Я вернусь через полчаса. Вот, возьми мои часы. Когда длинная стрелка будет на двенадцати, а короткая – на пяти, я уже буду здесь. Тогда можешь начинать прислушиваться. Ты же услышишь мои шаги раньше, чем увидишь меня, верно? А еще я оставляю тебе еще одну свечку, пусть лежит рядом с той, что горит. Если первая догорит досюда… – он показал на нижнюю часть свечки, которую он поставил в старую коробку, проделав в той дыру, – просто возьми новую свечу и засунь в дырку. Тогда старая потухнет.

Элла глубоко вздохнула, губы ее дрожали:

– Папа, может, я могу поехать с тобой?

– Не глупи, дочка. Без тебя я обернусь гораздо быстрее. Просто посиди здесь и подожди немного.

И добавил, будто давно хотел сказать, но все забывал:

– Папа тебя очень любит. Ты же это знаешь, правда? Я никогда больше не оставлю тебя здесь одну.

Он быстро скрылся за дверью и закрыл ее за собой.

Элла сжалась клубочком на скамейке в дальнем углу комнаты, между пыльными досками и каменной стеной тоннеля. Накрылась с головой своим комбинезоном. Шаги отца звучали все глуше. Наконец она осталась совсем одна.

Стейнар планировал, конечно, обернуться как можно скорее. Но в наземной части, у подножия лестницы, что вела к сторожке, стояли люди. Казалось, он целую вечность проторчал на холоде, дожидаясь, пока они уйдут. А эти двое, судя по всему, никуда не спешили. Но вот наконец они все же скрылись в дверях раздевалки. Он бросился через парковку к контейнеру. Открыл машину, снял ее с ручника и вытолкал наружу. Закрыл дверь контейнера и сел за руль. Повернув ключ зажигания, он выжал сцепление и медленно покатился вниз под горку. Двигатель он включил, только отъехав достаточно далеко от шахты. И снова никто его не заметил.

В этот раз Стейнар решил рискнуть и поехал напрямую к дому Кристиана. У него просто не было времени прятаться. Снегоход его приятеля стоял рядом с пристройкой. Стейнар вылез из машины и подошел к гаражу. Ворота были на замке. Он выругался сквозь зубы. Кажется, удача отвернулась от него. Ну, хоть ключ зажигания остался в снегоходе. Должно быть, Кристиан забыл его вынуть. Впрочем, снегоходы в Лонгиере крали довольно редко. Обнаружить вора не составляло никакого труда.

Стейнар огляделся по сторонам. Ни машин, ни людей. Но куда деть «субару», если гараж закрыт?

– Соберись, – сказал он вполголоса самому себе. – У тебя все получится. Цель уже близко.

Самовнушение, кажется, сработало, потому что внезапно Стейнара озарило. На парковке у кафе «Горняк» всегда тесно. Он не припомнит, чтобы она хоть раз пустовала. Вот там он и оставит свою машину.

Стейнар обогнул парковку, остановился и стал присматриваться, не выключая двигатель. Времени для раздумий особо не было, к тому же он дрожал от холода. Самым удачным для парковки казалось место у спортивного магазина. Там он привлек бы меньше всего внимания. Но Стейнар все же предпочел припарковаться рядом с одинокой машиной у кафе «Горняк»: посетители кафе вряд ли могли увидеть его в темноте, царившей за окнами. Оттуда он мог быстро спуститься к дороге, пролегавшей вдоль берега, и добраться обходным путем к дому Кристиана, чтобы забрать снегоход.

Стейнар остановился по соседству с темно-синим универсалом. Он зажег сигарету, которую уже полчаса держал во рту, сделал несколько глубоких затяжек и огляделся. Никого вокруг. Он вылез из машины, захлопнул дверь, пожалуй, громче, чем следовало, и наступил в лужу.

– Вода? – удивился он. – В такую стужу?

Но тут он понял. И узнал запах. Но было уже поздно: тлеющий окурок, описав небольшую пылающую дугу, приземлился прямо в лужу.

Глава 20. Горящий человек

Пятница 23 февраля 19.30

Что-то невообразимое творилось на парковке у супермаркета. Сначала, когда на Стейнаре Ульсене вспыхнула одежда, поблизости почти никого не было. Но довольно скоро набежал народ из окрестных зданий, прежде всего из кафе «Горняк», все окна которого выходили на парковку. Кнут прибежал со стороны детского сада, расталкивая зевак и заранее содрогаясь от того, что ему предстояло увидеть. Вопли горящего человека становились все громче и под конец перешли в нечеловеческий вой. Но ничто не могло подготовить Кнута к тому ужасному зрелищу, что предстало его глазам. Это напоминало сцену из средневекового описания адских мук. Резкие черные тени на фоне языков пламени, трепетавших на ветру. Кнут заметил это не сразу, но, подойдя ближе, чуть не споткнулся о несколько фигур, стоявших на коленях у дымящегося клубка обгоревшей одежды. Вопли исходили от этого клубка.

– Боже, боже, боже… – Кнут узнал в еле слышном причитании голос Ханны.

С непокрытой головой склонилась она над обгоревшим телом, не способная ничего сделать.

– Ханна, – произнес он негромко и коснулся ее плеча.

Она подняла глаза и покачала головой:

– Не сейчас. Я жду Туре. Нам срочно нужен морфин.

Ее широко распахнутые глаза были полны отчаяния.

Кнут осмотрелся. Вокруг, чуть поодаль, стояли люди. На лицах их читался страх и сострадание. Большинство он узнал. Но главврача среди них не было.

– Он может умереть от боли и шока, – прошептала Ханна. – Нам нужно обезболивающее. Куда подевалась Туре?

Кнуту вдруг вспомнилась почему-то жуткая история из описания одного судебного процесса: во время крупного пожара мужчина убивал людей, получивших серьезные ожоги. Он поежился. Ему было нестерпимо жаль Ханну. Она видела все слишком близко, чтобы забыть. Но он ничем не мог помочь ни ей, ни бедняге, катавшемуся по земле.

Ян Мелум подошел следом за Кнутом. Но постарался вытеснить из сознания жуткую картину, сфокусировав внимание на следственных действиях. Поэтому он остановился в стороне от толпы и принялся изучать искаженные страхом лица. Спустя несколько минут он направился к огню за спинами зевак, внимательно осматривая землю вокруг. Закрыв лицо руками от жара бушевавшего пламени, он постарался подойти как можно ближе. В центре пожара он различил остовы двух автомобилей. Земля вокруг покрылась сажей, лед таял, образуя крупные лужи. Он кивнул собственным мыслям и вернулся к обгоревшей фигуре, катавшейся по земле. Наконец-то подоспела скорая. Народ стал расступаться, пропуская медперсонал. В следующую секунду к горящим машинам подкатили пожарные. Мелум вздохнул. Большинство следов происшествия скоро будут затоптаны.

Машина губернаторской службы тоже подъехала к месту трагедии и остановилась на некотором расстоянии от пожара. Мелум направился к ним.

– Вы в курсе, что здесь происходит? – Том Андреассен спрыгнул с водительского кресла.

Мелум покачал головой.

– Сейчас нереально никого опросить. Предлагаю оцепить район и отогнать народ. Пожарные, разумеется, держат все под контролем, но мало ли что.

Не успел он договорить, как в одном из полыхавших автомобилей прогремел взрыв, и пламя взметнулось вдвое выше прежнего.

– Черт, а это еще что такое?! – из полицейской машины выскочил Эрик Хансейд.

– Видимо, бензобак.

Пожарные уже поливали пеной горящие машины. Полиция тоже времени не теряла. Парковку оцепили. Всех, кто оказался внутри оцепления, попросили выйти за его пределы по тротуару между кафе и супермаркетом. Полицейские встали у заграждения и принялись записывать имена всех присутствовавших. Всех, кто мог что-либо рассказать, попросили задержаться в помещении кафе. Подозреваемых в случившемся пока не было. Офицеры были так шокированы, что едва ли успели задуматься о возможных причинах трагедии. Они просто действовали согласно опыту и полицейскому протоколу.

К своему большому удивлению Хансейд обнаружил, что его жена тоже находилась неподалеку, когда загорелись машины. С посеревшим ошеломленным лицом бродила она в толпе и, казалось, искала что-то. Поначалу он даже не сразу ее узнал. Она была такой изможденной и поникшей. Ее большой пуховик был распахнут и мотался из стороны в сторону.

– Фрёйдис?

Он подошел к ней и взял ее за руку. На какой-то миг показалось, что она и его не узнает. Взгляд ее был потухшим.

– Дорогая… Что ты здесь делаешь? Ходила в магазин за покупками?

Она улыбнулась ему странной улыбкой. У него похолодело внутри. С этим что-то нужно делать.

– Постой здесь минутку. Никуда не уходи.

Он подошел к Андреассену.

– Фрёйдис здесь. Должно быть, все видела. Кажется, у нее сильный шок. Ты не против, если я отвезу ее домой?

– Само собой, поезжайте. – Андреассен огорченно вздохнул. – Ты не виноват, что нам вечно не хватает людей. Но в данный момент, если использовать несколько неуместное выражение, нам повезло. С нами следователь из КРИПОСа.

Площадь потихоньку пустела. Скорая уехала в больницу неподалеку. Полицейские и столичный следователь стояли и смотрели, как пожарные тушили догорающие остовы машин.

– Вы действительно считаете, что пострадавший – это отец пропавшей девочки? – спросил Мелум. В его взгляде читалось недоумение.

– Да, это был Стейнар Ульсен, – ответил Андреассен и перевел взгляд на Кнута. – Слушай, тебе бы не мешало одеться. А то пожар уже потушили, так что рискуешь себе все отморозить.

Лишь сейчас Кнут заметил, что дрожит от холода:

– Я, наверное, сбросил где-то здесь куртку.

Он рассеяно осмотрелся, но его мысли явно занимало что-то совсем другое:

– Я послушал немного, что говорят люди. И многие утверждают, что первым загорелся сам Ульсен. Машины потом. Как такое возможно? Человек же не может ни с того ни с сего просто взять и вспыхнуть?

Мелум медленно кивнул:

– Я тоже это слышал. Но меня мучает другой вопрос, еще более мрачного свойства: можем ли мы с уверенностью сказать, что в сгоревших машинах никого не было? Что, если в одной из них кто-то спал? Например, ребенок…

– Нет, нет и нет… – Андреассен энергично замотал головой.

Лицо Кнута мигом осунулось, он отвернулся:

– Это невозможно. Такого просто не могло случиться. Так быстро. Сюда же сразу набежали люди. Они бы заметили, если бы в машинах кто-то был.

– По крайней мере кто-то живой, – подхватил Мелум, не сводя глаз с пожарных. Они стояли с гидрантами в руках и пристально смотрели на дымящиеся черные остовы.

Андреассен, казалось, вот-вот расплачется. Он думал про своих собственных детей, которые, дай бог, сейчас спокойно спали и не подозревали о том, что происходило всего в километре от них:

– У меня просто в голове не укладывается. Что творится сейчас у нас на острове? Тут всегда все тихо-мирно, все друг друга знают. И самое криминальное, что может случиться, – это дебоши, контрабанда спиртным и кое-что по экологии. И вдруг на нас свалилось все это. Я живу здесь уже почти пять лет, и я ничего не понимаю.

Он сунул руки в карманы черной куртки с эмблемой губернаторской службы.

– Может, мы стали слишком наивны? И начали воспринимать здешнюю тишь да гладь как данность? Кем нужно быть, чтобы украсть маленькую девочку? И убить ее отца? Где были мы, когда все это случилось?

– Том, послушай. Пока все это выглядит как несчастный случай. – Хансейд положил руку ему на плечо. – Сейчас нам нужно зайти в кафе и опросить народ. После этого ситуация, скорее всего, прояснится.

– Хорошо, если так, – вполголоса буркнул Кнут. – Но где дочь Стейнара Ульсена? Что с ней случилось?

Следователь КРИПОСа обернулся и в задумчивости посмотрел на полицейских:

– Я позвоню шефу. Нам нужен криминалист.

Андреассен кивнул:

– Мы оцепили, насколько это возможно, весь район как место преступления. Но что если пойдет снег? Имеет ли смысл укрывать машины брезентом? Или позволить пожарным их увезти?

Капитан пожарной команды подошел к полицейским. Высокий мужчина со спокойными серо-голубыми глазами. Казалось, тушить горящие машины посреди Лонгиера – обычное для него дело. Но его спокойствие было напускным.

– Мы закончили, – сообщил он. – Больше не разгорится. Странные дела, все-таки. Машины обычно не вспыхивают сами по себе. Но это уже ваша работа – выяснить, как так вышло.

– Вы не заметили, что бы в машинах был кто-нибудь еще? Пассажиры, которые не смогли выбраться до того, как полыхнуло?

Пожарный посмотрел на них с неопределенным выражением:

– Ну вообще-то мы сначала спасаем людей, а потом уже тушим. В машинах никого не было. Разве только в багажнике. Но, как я сказал, это уже ваша работа. Если потребуется помощь в изучении того, что осталось от машин, обращайтесь. Мы же пока оставляем их здесь?

Кнут повернулся к Андреассену:

– Слушайте, а как вам идея взять его на опрос свидетелей? На парковке явно случилось что-то из ряда вон. Это нельзя назвать обычным пожаром.

Пожарный демонстративно фыркнул, но все же направился вслед за ними в кафе.

Они решили разделиться. Том Андреассен и Ян Мелум взяли на себя опрос свидетелей. Эрик Хансейд поехал в администрацию, чтобы проинформировать о произошедшем губернатора. Кнут же отправился в больницу: поговорить с Ханной и узнать, как обстоят дела у Стейнара Ульсена и может ли тот что-нибудь сказать.

– Что-нибудь сказать? – Ханна так рассердилась, что глаза налились слезами. – Ты совсем идиот, что ли? Не видел, каково ему пришлось? Можешь представить себе эту боль?

В кабинет у нее за спиной вошел главврач и осторожно взял ее за руку:

– Ханна, успокойтесь. Поймите, он всего лишь выполняет свою работу. – Он повернулся к Кнуту. – Вряд ли в ближайшее время он сможет что-либо сказать. Если вообще выживет. Он получил сильнейшие ожоги лица и тела. В данный момент мы ввели его в искусственную кому, иначе сердце может просто не выдержать. Мы делаем все, что в наших силах, но уже вызвали медицинский борт из Тромсё. Я рассчитываю, что он прибудет ночью. Скорее всего, его перевезут в Хаукеланд[9].

Кнут сглотнул, встретив разгневанный взгляд Ханны, но вынужден был продолжить:

– То есть он не мог вообще ничего сказать? Никому?

– Нет, вряд ли, сами понимаете, – доктор задумчиво покачал головой. – Разве только в тот момент, когда вспыхнула одежда. Но я не знаю, был ли в тот момент кто-либо рядом с ним. Вам нужно спросить тех, кто прибежал первыми. Ханна, там уже был кто-нибудь, когда вы подошли?

Но она в ответ лишь уставилась на них непонимающим взглядом. По телу ее прошла дрожь.

– Вы, вы оба ненормальные. Там человек умирает. То, что с ним произошло, чудовищно… А ты… – Она подошла к Кнуту и отвесила ему звонкую пощечину. – … А ты думаешь только про свое чертово расследование. У тебя, что, нет ни капли сочувствия?

Она выскочила за дверь и зашагала прочь по коридору.

Доктор взглянул на Кнута:

– Не принимайте близко к сердцу. Она испытала ужасный шок. Такое случается даже с теми, кто работает на скорой. Мы тоже люди. Иногда и для нас бывает слишком. А это, надо признать, один из самых жутких случаев в моей практике. Я поговорю с ней. Приходите завтра. К тому времени Ульсена уже перевезут на материк. Прямо сейчас нам недосуг с вами болтать.

Кнут дотронулся до щеки, на которой пылал след от удара:

– Если он скажет хоть слово, даже полную бессмыслицу, пожалуйста, сразу же звоните мне. Нам нужно выяснить, правда ли это он забрал дочь из садика. И где она сейчас.

Владелец «Горняка» оглядел переполненное кафе. Кофе наливали бесплатно, но он также выставил несколько подносов с бутербродами и вафлями. Большинство брали что-нибудь перекусить. Полиция уселась в углу зала, освободив немного места вокруг себя, так чтобы никто не мог услышать, о чем они говорят со свидетелями. Но помещение было небольшим, поэтому кое-какие слова неизбежно долетали до присутствующих. Прежде чем начать, полицейские зажгли флуоресцентные лампы на потолке. И сразу стало понятно, что в кафе собрались далеко не только свидетели. Среди прочих в глубине зала обнаружился редактор «Свальбардпостен».

Андреассен поднялся и кашлянул:

– Я вынужден попросить всех, кто не присутствовал на парковке во время инцидента, покинуть помещение, – строго сказал он. – Кафе закрыто для обычных посетителей, и полиция хочет беспрепятственно опросить свидетелей.

Удивленные непривычно суровым тоном обычно такого обходительного офицера две трети присутствующих встали и беспрекословно покинули кафе, включая редактора, уходившего с явной неохотой.

Оставшиеся были напуганы и обеспокоены. Большинство хотели поскорее уйти домой. Один мужчина встал и сказал, что он здесь в командировке от агентства «Теленур» и не имеет никакого отношения к делу, а значит, наверное, может уйти?

– Никто из нас «не имеет никакого отношения» к этому делу, – раздраженно откликнулся один из местных. – Так что сядьте и дождитесь своей очереди.

Однако Андреассен повернулся к сотруднику «Теленур»:

– Когда вы оказались на месте происшествия? Машины уже горели?

– Да, горели, – мужчина энергично закивал. – Я шел по тротуару. Гулял и собирался возвращаться… ну, туда, где сидит «Теленур». И тут услышал крики и вопли, а потом заметил пламя. Я не подходил близко, поэтому особо ничего не видел.

– Окей, понял вас. Не могли бы вы теперь подойти к человеку вон за тем столиком? Это следователь КРИПОСа, он опросит вас детальнее, так, на всякий случай.

Андреассен огляделся:

– Есть ли здесь еще приезжие?

Никто не отозвался.

– Ладно, тогда мы продолжим по алфавиту. Вас тут всего одиннадцать, насколько я могу видеть. Капитан пожарного расчета к свидетелям не относится. Он будет сидеть рядом с полицией и отмечать все, что может пролить свет на возникновение пожара. Хорошо?

Юнас Люнд Хаген только что выключил телевизор, снова не дождавшись прогноза погоды. Новости спорта нагоняли на него такую скуку, что он впадал во что-то вроде транса от созерцания результатов лыжных гонок. Он принялся, как обычно, собирать по гостиной чашки и стаканы.

– Не можешь хоть один вечер посидеть чуть подольше? – раздраженно спросила жена, будто только что обнаружила эту особенность своего мужа, а не мирилась с ней уже почти двадцать лет. Сама она любила спорт и была спортивной по натуре.

Сегодня он не стал ей отвечать, как обычно делал, что должен лечь пораньше, потому что ему в отличие от его милой женушки завтра рано вставать. Зазвонил мобильный. На звонке стояла приятная абстрактная мелодия, по которой телефон практически невозможно было локализовать в пространстве. Как обычно, звонивший сдался как раз в тот момент, когда Люнд Хаген наконец-то отыскал мобильный под диванной подушкой. Определитель номера сообщил, что с ним хотел поговорить Ян Мелум.

– Ян? Как там дела с этим парнем? Он сказал что-нибудь о дочери?

– Нет, он ничего не сказал и, если верить врачу, не сможет сказать еще долго. Они держат его в искусственной коме.

– Хм, – на том конце провода стало тихо. – А что по месту происшествия?

– Пока ничего. К сожалению, реконструировать что-либо по следам на земле будет непросто. Пожарные и медики хорошенько потоптались и проехались по всему месту преступления, машины залило пеной, снег растаял. К тому же к концу пожара на парковке собралось человек двадцать, хотя большинство прибежали позже.

– Ты сказал «место преступления»?

– Да, ты не ослышался, – теперь пришел черед Мелума взять паузу. – У меня есть какое-то предчувствие. Что-то, что настораживает. Да, кстати, пришлешь нам криминалиста?

Люнд Хаген вздохнул:

– Нам чертовски не хватает людей. Я посмотрю, что я могу сделать. Не хочется посылать к вам людей, совсем неопытных. С тамошним народом надо потерпеливее.

Голос Люнда Хагена заглушил звон чашек, которые он убирал в посудомойку.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что, возможно, приеду сам.

Он зашел на кухню, чтобы иметь возможность поговорить спокойно. Но жена все равно его услышала:

– Нет, Юнас. Ты никак не можешь сейчас уехать, – крикнула она из гостиной. – Мы же обещали моей сестре…

– От такого предложения грех отказываться. Кстати, нынче ночью сюда из Тромсё вылетает медицинский борт. Не знаю, правда, летит ли что-либо подходящее в ближайшее время из Осло. Было бы здорово, если бы ты прибыл как можно скорее, в течение нескольких часов. Местной полиции не хватает сотрудников, они не успевают изучить все сообщения касательно пропавшего ребенка. Да, а еще тут собачий холод. Одевайся потеплее.

Глава 21. Одна

В глубинах горы, в подземелье

Сбивают подошвы в грязи.

Шахтерам не до веселья –

Удачу все ждут впереди.

Пятница 23 февраля 16.30

Весь мир ее был – три стены и гора. Несколько ящиков, стол и лавка. Но освещенная комната казалась безопасной. Тени жались по углам, совсем не страшные, мягкие и ласковые. Она слопала все шоколадное печенье, что лежало на скамье. И теперь ей немного хотелось пить, но пить было нечего.

Скорее бы папа вернулся. Она думала об обещанной вылазке за город и о снегоходе, на котором они поедут. Элла не боялась садиться на него, когда за рулем был папа. Тогда он сажал ее перед собой и крепко обхватывал руками, одновременно держась за руль. Как-то раз он даже дал ей порулить. Но поворачивать снегоход было тяжело, поэтому она могла рулить, лишь когда они ехали прямо по лыжне. Элла раздумывала, не надеть ли ей комбинезон. Она начала мерзнуть. К тому же ей хотелось подготовиться к возвращению отца.

За стенами бытовки был тоннель. Она приоткрыла дверь и осторожно высунулась. Но снаружи была непроглядная темень и странный запах. В комнате, напротив, пахло хорошо. Она понюхала упаковку из-под съеденного печенья. Вот бы еще немного. Элла почувствовала, что голодна. Но больше всего ей сейчас хотелось пить.

Первая свечка уже успела догореть, и она вставила новую, как научил папа. Она посмотрела на его часы, лежащие на столе. Длинная стрелка двигалась по кругу и до двенадцати еще не дошла. А короткая указывала на семь. Или на восемь? Да, все же ближе к восьми. Но что сказал папа про то, когда вернется? Она точно помнила, что длинная стрелка должна стоять на двенадцати. И она уже почти там.

Но тоннель был пуст. Элла начала напевать песенку, которую они учили в садике перед Рождеством: «Зажги свечу, пусть горит она ради всех детей на земле…» Но голос ее дрожал, и она только расстроилась. На самом деле ей не хотелось никаких поездок за город. Она хотела домой, к маме. Сидеть на кухне, кушать бутерброд с вареньем и запивать его молоком. Но об этом думать не стоит, потому что тогда ей становится страшно.

В мастерской Юлениссе оказалось очень скучно. Инструменты, что висели на стенах, были очень старыми и неказистыми. Интересно, почему он не раздобудет себе что-нибудь посимпатичнее, он ведь так много подарков всем дарит на Рождество. Странно это. Когда папа вернется, она расскажет ему про Калле из садика, который говорит, что про Юлениссе – это все вранье. Но если так, то кто же здесь тогда живет?

Элла осторожно подошла к лавке и заглянула в тень. Что если там спрятана бутылка газировки? Желательно «Соло». Ей нравилось «Соло», потому что в нем так много пузырьков. Если бутылку потрясти, то можно залить всю комнату. И тогда папа рассердится. Но она не желала больше об этом думать. К тому же никакого питья на скамейке не нашлось.

– Блин, – произнесла она про себя. – Блинский блин. Жопа.

Но она знала, что так говорить нехорошо, ей это сказали в детсаду. У Ингрид в таких случаях глаза становились грустными-прегрустными, и она гладила ее по голове. И тогда Элле тоже становилось грустно, так что слезы катились сами по себе.

Но непоправимое уже случилось. Тени по углам сгустились и сделались еще чернее. И тогда она поняла, что там, в темном углу, притаился зверь. Невидимый, он шипел на нее. Может, это кот? Большой черный кот с блестящими глазами и длинными когтями. Такой же, как тот, что поцарапал ее, когда она гостила у бабушки в домике у моря. «А ну, брысь, негодник!» – сказала бабушка. И кот убежал. Но оглянулся, прежде чем исчезнуть, и она запомнила его глаза. Он сощурил их недобро, будто ухмыляясь и думая: «Ну, погоди, я еще вернусь, когда бабушки не будет рядом».

Но в углу было тихо. Элла стояла, не шелохнувшись и почти не дыша, но так ничего и не услышала. Кот сделался невидимкой.

Ей стало очень страшно, и она снова запела: «…и если все поверят, то сбудется мечта…» Когда она пропела все три куплета, мыча там, где забывала слова, тени снова смягчились, а зверь стал крохотным и неопасным.

Пламя свечи на столе затрепыхалось. Эта свеча тоже вот-вот должна была догореть, но Элла обнаружила много огарков в коробке на скамье. Она достала тот, что подлинее, чрезвычайно довольная собой. Папа ее похвалит. Но что же он все не идет? Он ведь сказал, что уходит ненадолго. Элла легла на лавку и укрылась комбинезоном. Если ей удастся заснуть, то время пройдет быстрее, и папа разбудит ее, когда вернется. Скорее бы. Она встанет, потирая глаза, и скажет: «Привет, папочка. Ты уже вернулся?» И папа будет ласковым, и от него не будет дурно пахнуть, и он скажет ей: «Да, доченька, я вернулся. И раз ты такая молодец, то завтра мы купим тебе щенка».

Элле ужасно хотелось, чтобы ей купили щенка. Если бы он у нее уже был, они бы смогли здесь вместе поиграть. Он бы порычал на все страшные тени и облаял бы кота, если бы тот появился. А дома они могли бы спать в обнимку. Если только он не станет грызть ее кукол и Бассе, иначе придется ему перебраться на коврик. Она улыбнулась своим мыслям. Но тут же вспомнила, что Бассе сейчас один, в холодном месте высоко над землей.

Элла уснула ненадолго, и ей приснился щенок. Прошло много времени. Ужасно много времени. Уже почти догорела третья свеча, и ей пришлось достать еще одну. Она готова была расплакаться от мысли, что свет может погаснуть. Тогда тени вылезут из углов, а кот вернется, огромный и злой. А вдруг папа не сможет ее найти?

Она сидела, смотрела на свечу, и ей нестерпимо хотелось пить. Но тут вдалеке послышались какие-то звуки. Спустя какое-то время она поняла, что это кто-то идет. Папа сказал, что она услышит сначала его шаги. Она поднялась. Но сейчас же снова легла и накрылась с головой комбинезоном. Папа всегда шел легко и быстро, словно спешил куда-то. А эти шаги были медленными и тяжелыми, будто кто-то едва волочил ноги по земле.

Глава 22. Пробоина

Суббота 24 февраля 06.00

Медицинский борт приземлился в аэропорту Лонгиера в шесть часов утра, в субботу двадцать четвертого февраля.

– Ну, как долетели? – Ян Мелум заметил недовольное выражение лица своего начальника, пока они спешно проходили через темный зал прилета и усаживались в служебную машину.

Люнд Хаген второпях пожал руку Тому Андреассену, отдал ему свой чемодан и побыстрее запрыгнул на переднее сиденье.

– Едрена мать, какой же дубак! Чтоб я еще хоть раз… Согласны, Отто? – кинул он через плечо эксперту-криминалисту, который втиснул свой объемный канадский пуховик на заднее сиденье рядом с Мелумом.

– Ну, нас немного поболтало, но это обычное дело в небольших самолетах. Сильная турбулентность. Зато быстро добрались. Хотя все же жаль, что не было времени кинуть в чемодан ничего, кроме зубной щетки, бритвы и пары трусов.

– Да я не про дорогу, – откликнулся Люнд Хаген. – Я про то, что сюда меня больше не заманишь.

– Что-то верится с трудом, – ответил Отто, едва сдерживая улыбку. – Думаю, вас не холод так напрягает.

Он повернулся и подмигнул Мелуму:

– Ему пришлось использовать магическое слово на букву «К», чтобы нас пустили на медборт. Не говоря уже о Гардермуэне[10]. Мигалки, VIP-выход, все дела. Иначе у нас бы просто ничего не вышло. Надеюсь, оно того стоило. Как считаете?

Андреассен встретился с ним глазами в зеркале заднего вида.

– Да, я ведь правильно понял, что успех дела напрямую зависит от времени и ресурсов? – Люнд Хаген пристегнул ремень безопасности.

– Сложно сказать.

Андреассен проспал всего три часа перед тем, как ему пришлось отдирать себя от подушки, в полусонном состоянии натягивать одежду и снова выходить на холод. Мысли путались у него в голове. Слишком много всего случилось за такое короткое время.

– Мало того, что поиски девочки не дали никаких результатов. Так теперь мы вообще не знаем, что и думать. Мы два дня искали ее отца в неболь шом городке. А теперь, когда наконец нашли, не можем с ним поговорить.

Мелум хмуро посмотрел на криминалиста:

– Не следует недооценивать серьезность этого дела. Вам предстоит сложная работа. Сгоревшие машины по-прежнему стоят на месте происшествия.

Отто Карлсен не ответил. Он не имел привычки недооценивать дела, за которые брался. В кресле перед ним сидел Люнд Хаген и смотрел в окно на скованный льдом фьорд. Мимо них в сторону аэропорта пронеслась скорая.

– Заедем сначала в отель? – спросил он наконец.

Они позавтракали, прежде чем отправиться в администрацию губернатора. Сонный официант принес им кофе. В ресторанном зале царил полумрак, шведский стол был довольно скудным.

– Не похоже, что у них нынче много постояльцев, – буркнул Люнд Хаген, подозрительно глядя себе в тарелку. – Мне кажется, или они и правда жарили яйца на подсолнечном масле? Терпеть такое не могу.

– Да, пока народу немного. Но на следующей неделе ожидается наплыв. На Праздник встречи солнца. Одно из главных событий в этих широтах. Солнце поднимается из-за горизонта впервые в году. Будет шествие, карнавал, театральные представления и все такое. Куча туристов, отели забиваются под завязку, – Мелум залпом осушил стакан апельсинового сока и набросился на стаканчик йогурта.

Андреассен нетерпеливо раскачивался на стуле. Он взял себе только кофе и надеялся, что остальные поторопятся с завтраком, чтобы приступить к работе как можно скорее. Но, по мнению Люнда Хагена, расследование уже началось. Та его часть, которую он любил называть «разнюхиванием». Когда вырисовывается картина происходящего. Впитывается атмосфера места преступления. По-разному можно описать.

Он откинулся на спинку стула и направил спокойный взгляд на Андреассена:

– Так, значит, вам в полиции не хватает людей?

– Относительно объема работы – так и есть. Сейчас, когда Кнут вернулся, все вакансии полицейских у нас закрыты. Но наш участок не рассчитан на столь серьезные дела. Ведь обычно у нас на Шпицбергене все тихо-мирно.

– В утешение вам могу сказать, что большинство участков, с которыми работает КРИПОС, в случае тяжелых преступлений так же ощущает нехватку кадров, – Люнд Хаген уставился на чашку, которую он с отсутствующим видом вертел в руках. – Кстати, как дела у Кнута? Что он обо всем этом думает?

Адреассен огляделся, но поблизости никого не было. Официант исчез на кухне. Начальник полиции не любил обсуждать коллег.

– Он парень толковый, – ответил вместо него Мелум. – И у него имеются небанальные мысли касательно этого дела.

– Да, только он придает слишком большое значение тем следам за забором. – Андреассен взглянул на часы и встал из-за стола. – Ну что, едем? Анна Лиза Исаксен уже в офисе, Кнут тоже. Сможете расспросить его самого, что он думает о деле.

Полицейские разделили между собой задания. На место пожара у супермаркета выехали Отто Карлсен и Кнут Фьель. В холодном свете новых фонарей место казалось совсем пустынным. Оцепление нельзя было не заметить, и все автомобили, находившиеся на парковке в момент пожара, остались на месте. Выгоревшие машины стояли напротив окон кафе «Горняк».

– Пожарные оттащили их немного? – спросил Отто. – Или они ровно там же, где стояли, когда начался пожар?

Кнут оставил машину у бизнес-центра, и они прошли на парковку по дорожке мимо детского сада. У красной оградительной ленты топтались несколько зевак, но, заметив полицию, они поспешили отойти.

– Насколько я вижу, машины не двигали, разве что сместили немного во время тушения. Начальник расчета с утра пораньше уже предоставил отчет. Он человек чертовски исполнительный и дотошный. Вы читали?

– Да, пролистал по дороге сюда. Позже посмотрю повнимательнее. В данный момент я собираюсь заснять место происшествия. Не могли бы мне помочь с заметками?

Они сосредоточенно трудились почти два часа. Кнут радовался каждой минуте, оттягивавшей момент изучения внутренностей машин. Он никак не мог отделаться от опасения, что пожарные могли чего-нибудь не заметить. В глубине души он боялся, что они не стали заглядывать в багажники в процессе тушения. Эти предположения были так сильны, что, когда Карлсен наконец закончил фиксацию места происшествия и принялся детальнее осматривать машины, Кнута чуть не стошнило.

– Замерзли? Может, по кофе, а потом уже возьмемся за машины? Заглянем вон туда? – криминалист озабоченно посмотрел на побледневшее лицо Кнута и мотнул головой в направлении кафе.

Они взяли кофе и по бутерброду и уселись в дальнем углу зала. Карлсен достал отчет пожарных. Хотя кафе было заполнено лишь наполовину, большинство посетителей заняли столики у окна, чтобы хорошенько рассмотреть место вчерашних событий. Поэтому полицейские могли спокойно поговорить, не опасаясь быть услышанными.

– Посмотрите-ка, – Карлсен пролистал отчет и показал одну из страниц Кнуту. – Что нам это дает?

Кнут кивнул:

– Первой загорелась одежда Ульсена. Об этом говорят и многие свидетели. Он прыгал, пытаясь погасить горящие штанины. Потом поскользнулся и упал. И тогда пламя охватило все тело. Затем вспыхнул синий универсал. Спустя несколько минут он взорвался, а потом пламя перекинулось и на белую машину.

– Машину Ульсена?

– Да, на автомобиль Ульсена, белый «субару», который мы искали больше суток. Только один человек видел эту машину до того, как она вдруг обнаружилась здесь на парковке. Я совершенно не понимаю, что произошло. Что вызвало пожар?

– Ну а что увидели вы сами, когда прибыли на место пожара? Возможно ли, что в руках у Ульсена была канистра или другая емкость с чем-то горючим? Может, он по неосторожности облил сам себя? Что если он планировал поджечь синюю машину? Конечно, выдвигать версии – не моя работа. Но не мог ли кто-нибудь из тех, кто был на парковке, унести с собой емкость или что-то другое с места происшествия? Видел ли кто-нибудь Ульсена до того, как он загорелся? – Он взглянул на Кнута и улыбнулся. – Вопросов много.

Кнут покачал головой:

– Боюсь, вам нужно спросить у других.

Карлсен пролистал дальше и ткнул в другое место:

– Вот еще, смотрите. Эта медсестра была первой, кто подбежал к Ульсену. Но ее не было на снятии показаний в кафе. С ней кто-нибудь говорил?

– Я отправился в больницу, чтобы узнать, не мог ли Ульсен что-нибудь сказать о местонахождении дочери. – Кнут опустил глаза в чашку. – Это жуткое зрелище стало для нее настоящим шоком. Она ничего не могла сделать до приезда скорой. Просто сидела и слушала душераздирающие вопли. Поэтому я не опрашивал ее детально. Как свидетеля. – Он вздохнул. – Это нужно сделать. Я позвоню Тому и скажу, что займусь этим.

– Не хотите остаться и посмотреть, нет ли чего интересного в багажниках? – Карлсен пристально посмотрел на Кнута. В уголках его глаз можно было различить едва заметную улыбку.

Когда они снова вышли на парковку, на улице заметно посветлело. Супермаркет открылся, и у полицейского заграждения столпился народ. Но Карлсен не обращал внимания на зевак. Он привык, что вокруг мест преступлений, как правило, хватало зрителей. В КРИПОСе хорошо понимали, что в толпе любопытствующих может затесаться преступник. Поэтому их обычно фотографировали. В данном случае криминалист не стал этого делать. В Лонгиере так мало жителей, что остаться незамеченным было нереально – кто-нибудь да увидит.

Карлсен натянул перчатки и принялся систематично исследовать обгоревшие машины и фиксировать все находки. Но он даже не пытался открыть двери. Наконец он разогнул спину и потянулся:

– Думаю, нам нужно переместить их под крышу. Ползать тут на карачках по льду слишком холодно. К тому же мне нужен инструмент поосновательнее, – он кивнул в сторону черного кожаного портфеля с техническими приспособлениями. – Вы не могли бы позвонить пожарным и попросить их о помощи?

Ханна открыла дверь в халате и тапочках. Волосы ее были собраны в лохматый хвост, глаза покраснели и опухли.

– Так это офицер полиции Фьель пришел с визитом с утра пораньше. Что, мне полагается особое обращение? Я ждала, когда ты придешь. А так можно? Ничего, что у нас с тобой роман?

– Разве? – не сдержался он. – Ты ж вроде собиралась замуж за того парня со «Свеи»?

– Не бывает никого со «Свеи», это шахта. К тому же он передумал, когда узнал про нас, – лукаво улыбнулась она.

– Вот как. Можно мне войти? А то тут малость прохладно на крыльце. Ах да. Раз уж ты спросила. Я пришел как официальное лицо. Губернатору нужны твои свидетельские показания. Никто не подозревает тебя в поджоге Ульсена, поэтому мы решили, что наши отношения не скажутся на моей объективности.

Она разом посерьезнела:

– Ох, божечки. Это просто чудовищно, то, что случилось. Боюсь представить, каково сейчас Туне Ульсен. Сначала дочь, а теперь муж. Слушай, сейчас кто-нибудь еще ищет Эллу?

– Вообще-то большая часть Лонгиера.

Он прошел мимо нее на кухню. На столе стояла чашка с чаем и пепельница, до краев забитая окурками.

– Ты снова начала курить?

– Не твое дело.

Они сидели по разные стороны стола и смотрели друг на друга. Кнут потянулся и взял Ханну за руку.

– Я знаю, что тебе пришлось нелегко. Но мы должны. Ты первая подбежала к Ульсену. Все остальные свидетели сказали, что ты уже сидела на земле рядом с ним, когда они подошли.

– Но это не так. Я была не первая, – ее глаза округлились от удивления. – Фрёйдис Хансейд меня опередила. Разве она не рассказала? Она стояла, склонившись над ним. Закрывала лицо рукой, чтобы защититься от пламени. Понятия не имею, как она там оказалась, потому что сама я вышла из магазина. Он катался по земле. Но от этого становилось только хуже. Я подбежала и набросила на него свое пальто. А потом оттащила немного в сторону, подальше от горящих машин… затем сняла с него пальто и… в свете фонарей…

– Погоди немного, Ханна. Успокойся. Фрёйдис Хансейд, говоришь? Но… зачем ей там быть? Она сказала тебе что-нибудь?

– Я не знаю. Нет, я… Все случилось так быстро. Она стояла, немного отстранившись, и таращилась на него. Ее как будто парализовало. Чему уж тут удивляться. Если я, медик, работник скорой так болезненно реагировала на это зрелище, то для нее это, наверное, и вовсе был неописуемый шок. А запах, ты просто не представляешь, Кнут… это был просто кошмар.

Она отвернулась.

– Я тоже был там, – тихо произнес он. – Разве не помнишь? Ты положила мою куртку ему под голову.

Том Андреассен поднял трубку мобильного:

– Прошу прощения, Кнут. Нам вчера пришлось во всех смыслах горячо, и у меня напрочь вылетело из головы, что Фрёйдис Хансейд тоже была на парковке. Эрик наткнулся на нее. Она была как громом пораженная. Бледная и перепуганная до смерти. Я позволил Эрику увезти ее домой. Вернувшись, он сказал, что она, в общем-то, мало что могла рассказать. Только то, что увидела горящего человека. И подбежала к нему. Но тут появилась Ханна и оттолкнула ее. Так она и ходила по парковке, пока Эрик ее не нашел.

– Вот оно как. Ну ладно, – Кнут не знал, что ему еще сказать.

– Простите. Это следовало указать в протоколе опроса свидетелей.

Несколько секунд в трубке было тихо.

– Ну, если это все, то…

– Но кто-то же должен снять у нее показания? Похоже, она единственная, кто мог видеть, что делал Ульсен до того, как его одежда загорелась. – Кнут уже давно так не смущался. – Я про то, что она – первая из свидетелей оказалась рядом. Разве в таком случае беседы с мужем может быть достаточно?

– Ну, почему… сами же сказали… вы вот самолично поехали к Ханне. Так ведь и Фрёйдис никто ни в чем не подозревает, – Андреассен тоже почувствовал себя неловко. – Секундочку. – Кнут услышал голоса на заднем плане. – Вы еще там? Люнд Хаген считает, что вам нужно к ним заехать. Эрик еще не объявился, значит, он тоже наверняка дома. Сами им объясните.

«Ну почему мне вечно надо больше других?» – ворчал про себя Кнут, пока ехал несколько сот метров от квартиры Ханны до таунхауса Хансейдов. Но Эрик ничуть не удивился тому, что Кнут приехал с ними поговорить. «Совсем наоборот», – уверил он и провел коллегу в гостиную, где на диване, обложившись подушками и укрывшись пледом, лежала Фрёйдис.

«Почему он кажется таким виноватым?» – гадал про себя Кнут. Но потом решил, что дело, скорее всего, в том, что Хансейд задержался дома.

– Ну, как продвигается дело? Есть новости? – спросил он из-за двери кухни, куда ушел за кофе.

– Пока никаких подвижек. Авось ребята из КРИПОСа чем-то помогут. Но они прибыли только несколько часов назад. Мы разделились. Я взял на себя опрос свидетелей. Только что заезжал к Ханне, спрашивал, что она увидела, оказавшись на месте преступления.

Хансейд удивленно вскинул брови:

– Место преступления, говоришь? Разве речь не о несчастном случае?

Он поставил перед Кнутом кружку с кофе и опустился в кресло напротив.

– Фрёйдис, ты точно не хочешь кофе? А как насчет чая? – И снова, обращаясь к Кнуту:

– Понимаешь, она серьезно переболела гриппом, и… вчерашнее событие – это было уже слишком для нее. Да, дорогая?

Кнут кивнул:

– Я постараюсь покороче.

И все же он медлил. Фигурка на диване казалась такой беззащитной. Меньше всего ему хотелось еще больше осложнить ей жизнь. Она уже и так натерпелась порядком с тех пор, как приехала на Шпицберген.

– Судя по всему, вы были первой, кто увидел Ульсена, когда он приехал на парковку. Это так? Вы видели его до того, как начался пожар?

Она умоляюще посмотрела на мужа:

– Мне невыносимо даже думать об этом.

– Конечно, я понимаю. Но вы помните, как машина Стейнара въехала на парковку и остановилась рядом с синим универсалом?

– Не помню… думаю, я не видела.

– Где же вы были? Что делали на парковке?

Она опустила глаза и поплотнее закуталась в плед.

– Кнут, без этого, что, никак? Фрёйдис ничего такого не видела.

Хансейд выглядел раздраженным.

– Я шла на заседание праздничного комитета, опаздывала. И тут увидела на другом конце парковки… – Фрёйдис задрожала. – Но я же была не близко, стояла вдалеке, у входа в магазин…

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Кнутом.

– Ханна Вибе рассказала, что вы стояли над Стейнаром, когда она подбежала к нему. Он сказал вам что-нибудь? Может, крикнул что-то?

– Что вы такое говорите? Я ничего не понимаю, – голос Фрёйдис сделался тонким и жалобным.

– Может, давай я сам ее расспрошу? – понизив голос, нерешительно предложил Хансейд.

– Но что делал Стейнар перед тем, как его одежда вспыхнула?

– Ничего, наверное. Я не обратила внимания.

Кнут подавил вздох. По ощущениям это было, как сдирать пластырь с незажившей кожи:

– Вы не видели, чтобы он приближался к синей машине?

Она быстро вскинула глаза:

– К синей машине? Не-е-т. Я что-то не припомню никакой синей машины. Как я уже сказала, я стояла далеко.

– Ах да. Понятно. Ну, спасибо тогда. Если вы еще что-нибудь вспомните… Простите, что заставил вас снова все это пережить.

Кнут встал и вышел на улицу. Разумеется, она не могла не узнать машину Тура Бергерюда.

Он нашел Андреассена в кабинете Анны Лизы Исаксен, вместе с Люндом Хагеном и Мелумом. Письменный стол губернатора был завален кипами бумаг и блокнотов. На стену она прикрепила большую новую карту окрестностей Лонгиера.

Андреассен посчитал не обоснованными смутные подозрения Кнута:

– Да бросьте вы. Фрёйдис Хансейд – самая обычная женщина, у которой в последнее время жизнь немного не задалась. Я думаю, нам не стоит влезать в вопросы личного плана.

– Что еще за вопросы личного плана? – встрепенулся Люнд Хаген. Но ему пришлось подождать с объяснением. Отто Карлсен зашел в кабинет, протиснувшись в дверях мимо Андреассена. Его одежда, руки и лицо были покрыты сажей.

– У меня для вас срочные новости, – он перевел взгляд на Кнута. – Во-первых, я не нашел никаких следов сгоревших тел в машинах. Включая багажники.

У Анны Лизы вырвался долгий, едва слышный вздох облегчения.

– Но я обнанаружил кое-что другое. Чудовищную вещь. Кто-то прорубил дыру в бензобаке одной из машин. Четырехугольную, достаточно большую: примерно сантиметр на полтора.

– В какой машине? – тихо спросил Кнут. – В синей?

Глава 23. Допрос

Суббота 24 февраля, 11.30

– Если бензобак пробит у синей машины, значит, целью преступника был ее владелец. Но зачем кому-то портить машину пилота вертолета? Есть идеи касательно возможного мотива? – Ян Мелум, главный тактик следственной группы, озвучил общее замешательство.

Полицейские переглянулись. Но Кнут развил мысль в другом направлении:

– Здесь важно, что возгорание не имеет отношения к Стейнару Ульсену. Ему просто не повезло, умереть должен был не он. Следовательно, дальнейшее расследование причин пожара не поможет нам найти Эллу Ульсен.

– Очень уж неуклюжим было это покушение на убийство, – Отто Карсен огляделся в поисках свободного стула. – Требовалось поистине неудачное стечение обстоятельств, чтобы бензин все-таки загорелся. Взорвать автомобиль совсем не так легко, как кажется.

– К тому же в тот вечер за рулем был не Тур Бергерюд, а его жена. Она приехала на собрание праздничного комитета, которое проходило в бизнес-центре неподалеку, – Том Андреассен внезапно вспомнил, что не сказал никому о том, что ему открылось в контрольном помещении Централи канатной дороги. Он вздохнул и поймал на себе пристальный взгляд Кнута. Знали ли остальные полицейские об отношениях между Эриком Хансейдом и Линой Бергерюд?

– Ее допросили? Я не видел ее имени в списке свидетелей, – Мелум принялся листать свои заметки.

– Нет. Она вышла со встречи, когда мы уже оцепили территорию. Как и остальные члены комитета. Окна комнаты, в которой они собирались, выходят на другую сторону. Они не знали, что происходит, пока кто-то не зашел к ним и не рассказал.

Кнут похолодел. У него родилось одно предположение. А тут еще и Андреассен сидит, потупившись. Что-то не сходилось в показаниях свидетелей. Он схватил со стола лист бумаги и стал рисовать временную ось событий на парковке. Но пока не стал ничего говорить остальным.

Анна Лиза взглянула на него:

– Знаете, Кнут, что-то в ваших словах напомнило мне про другую вещь.

– Да? – он поднял глаза, с неохотой отрываясь от собственных размышлений. – Что именно? То, что Ульсен не имеет отношения к пожару, хоть и стал его жертвой?

– Нет, конец фразы. Вы сказали: «должен был умереть». Помните те анонимные письма? Где они?

– Их забрал Хансейд, – отозвался Андреассен, не поднимая глаз от стола.

– И где же Эрик?

– Дома. Вроде как Фрёйдис снова разболелась.

– Не могли бы вы позвонить ему и узнать, куда он их положил?

Атмосфера в кабинете губернатора стала до крайности напряженной.

– Эрик говорит, что выбросил их. Ведь все сошлись во мнении, что это чепуха. Так он говорит. Он решил, что нет никакого смысла их хранить.

– Но что было в этих письмах? – спросил Люнд Хаген. – Как они связаны с делом?

Кнут оторвался от своих записей и поправил очки на переносице. Во взгляде читалась суровая решительность:

– Все, что связано с пожаром, может подождать. Мы должны найти Эллу Ульсен сегодня, иначе, если опоздаем, ее уже не будет в живых. Всего несколько человек могут иметь сведения, которые помогут ее обнаружить. Я думаю, нам следует вызвать их на допрос и хорошенько надавить.

Им предстояло сделать выбор. Но Люнд Хаген никак не мог выбрасить из головы происшествие на парковке:

– Кнут, я разделяю ваше мнение. Но давайте потратим на это еще пару минут, – он осмотрелся. – Итак, что мы имеем: кто-то хотел поджечь синий автомобиль. Целью был либо Тур, либо Лина Бергерюд. К этому могут иметь отношение письма, которые приходили в администрацию. Возможно, нападение не было нацелено на кого-то из них конкретно. Возможно, не имело значения, кто именно сидел в машине? – Он снова взглянул на Кнута.

– Без сомнений, исчезновение ребенка сейчас на первом месте. Судя по всему, оно никак не связано с пожаром перед кафе. С этим все согласны. Но это дело также можно расследовать в двух разных направлениях. Кто забрал Эллу из садика? Подсмотрщик или Стейнар Ульсен? Мы получили множество сообщений о том, что некто наблюдал за детским садом. Дети имели с ним контакт. Нам следует найти этого человека.

– А что насчет второго пути? С Ульсеном-то мы еще не говорили, – осторожно спросил Кнут, поскольку другие молчали. Он был измотан, голоден и совсем потерял присутствие духа.

Люнд Хаген задумчиво посмотрел на него:

– Мне казалось, это была как раз ваша идея разыскать этого подсмотрщика. Стейнар Ульсен, – продолжил он, – если это он забрал Эллу, что он тогда делал на парковке один? Он не был целью поджога и вряд ли вообще имел какое-то отношение к повреждению синей машины. Пока у нас нет ножа или молотка, или что это вообще было, чем пробили дыру в бензобаке. Отто продолжит работать над этим на месте преступления. Но если предположить, что это дело рук Ульсена, то орудие должно было лежать на земле. Он вспыхнул почти сразу же, как оказался там, – вылез из машины и загорелся – у него не было времени никуда его спрятать. Но ничего похожего на месте преступления мы не нашли. Все верно?

Мелум подался вперед. Он невольно увлекся парадоксами этого происшествия:

– Да, но какой мотив? Я не слышал, чтобы между Ульсеном и пилотом вертолета с женой была какая-то связь.

Люнд Хаген кивнул:

– Если предположить, что это не Ульсен пробил бензобак, это должно было случиться незадолго до того, как он подъехал. Весь бензин вытечет из бака за одну-две минуты. Как сказал Отто, практически нереально поджечь бензин при температуре минус двадцать пять. Он почти не испаряется. Часть бензина уже, должно быть, впиталась в снег. Даже горящая спичка не в состоянии была поджечь бензиновую лужу на льду. Отто думает, что возгорание случилось из-за небольших облачков бензинового пара, которые образовались, потому что бензин брызнул, вытекая из бака. Ульсену крайне не повезло, что он вылез из машины как раз в тот момент, когда бензин загорелся. Свидетели – наша единственная возможность разобраться во всем этом до того, как мы сможем поговорить с Ульсеном.

– Разве мы не планировали сосредоточиться на поисках Эллы? – напомнил Кнут.

– Конечно, согласен. Но вы же сами видите, что ответ на вопрос, что делал Ульсен на парковке, может помочь нам понять, где она теперь. Я думаю, что Элла Ульсен вплоть до вчерашнего вечера была вместе с отцом. Это означает, что она уже долгое время сидит где-то одна. Почему она не выходит из своего укрытия? Ведь она наверняка хочет есть и пить. Может, она мертва? Это тоже нельзя списывать со счетов.

По мере дискуссии между Кнутом и следователями КРИПОСа Андреассен все больше терял терпение:

– А кто поговорит с шахтером, который ожидает в комнате для допроса? Вы про него забыли?

Лицо Люнда Хагена вдруг сделалось ужасно усталым. Он потер глаза:

– Помимо следов подсмотрщика, у нас есть только эти два шахтера, которые могут рассказать, где Ульсен спрятал дочь. Я думал, что вы с Яном допросите того, что сидит у нас. Надавите на него. Помогал ли кто-нибудь Ульсену? Куда они обычно ездили за город? Какие места предпочитал Ульсен? А я пока позвоню полиции в Тромсё. Пусть найдут и допросят второго. Наша цель – выбить из них место, куда Ульсен мог увезти дочь. Пока еще не поздно.

– Вы слышали, что у нас тут случилось нынче зимой? Про слежку на вертолете? Контрабандистов в проливе Хинлопена?

– Да, мне сообщили, – кивнул глава КРИПОСа. – Но лучше пока сконцентрироваться на поисках Эллы. Контрабанда подождет.

Он повернулся к Кнуту:

– А вы езжайте к парню, который узнал подсмотрщика. И не возвращайтесь, пока не выясните, кто он.

Шахтер-проходчик Ларс Уве Беккен сидел в комнате для допросов и нервно поглядывал на открытую дверь. Он провел в одиночестве уже довольно долгое время. Сгорбив спину, Ларс Уве поигрывал зажигалкой. Свою искусственно вытертую кожаную куртку на овчине он скинул, оставшись в одной черной футболке с рекламой пива «Туборг». Он приложил все усилия, чтобы выглядеть честным добропорядочным трудягой, каковым себя и считал. Но почему никто не торопится с ним поговорить?

Рано утром Ларсу Уве позвонили из отдела кадров «Стуре Ношке» и сказали, что полиция хочет с ним побеседовать касательно Стейнара Ульсена. Конечно, он слышал, что Ульсен забрал из садика дочку и исчез, об этом говорил весь город. Но сам он провел вечер четверга дома, за просмотром видео. И спать лег рано, уговорив на ночь глядя поллитра коньяка. Поэтому он ничего не знал о пожаре на парковке, случившемся накануне вечером. А кадровик ничего ему не сказал. Ларс Уве решил, что речь пойдет о январской поездке на снегоходах к проливу Хинлопена.

– Если спросят, просто все отрицай, – наставлял его по телефону из Тромсё Кристиан. – Мы ездили на выходные в Вейде-фьорд и точка. Никто не сможет доказать обратное.

Вообще-то они ожидали, что полиция нагрянет раньше с вопросом, не заезжали ли они в Соргфьорд в одни из январских выходных. Еще и потому, что вертолет пролетел в опасной близости от них, и их могли увидеть. Но дни шли, а из полиции так никто и не объявился.

– Это означает, – сказал Кристиан, довольно посасывая передний зуб, – что они понятия не имеют, кто мог бы быть на шведской станции, и траулеры тоже не засекли.

Позднее пришло подтверждение, что товар благополучно доставлен на материк и сбыт, и этот факт лишь подтвердил его теорию. И все же Ларс Уве волновался. А ожидание в этой комнатушке – без окон, без какой-либо мебели, кроме стола посередине и пары металлических стульев, в полном неведении относительно того, зачем его вызвали, – все это только усиливало его беспокойство.

Когда пара сотрудников администрации наконец появилась, Андреассен протянул Ларсу Уве кофе, но это не сильно улучшило его настроение. Он так нервничал, что чуть не перевернул стаканчик, пролил несколько капель себе на штаны и сделал неуклюжую попытку их оттереть. Ларс Уве собирался высказать им свое недовольство. Но оба полисмена на другом конце стола были так серьезны, что ему не удалось выдавить из себя ни слова.

– Вам известно, почему вы здесь? – спросил Мелум.

– Нет, но… – он не знал, что еще сказать.

– Я предлагаю вам не юлить и выложить сразу все карты на стол, – заявил Андреассен.

– Карты на стол? Меня ни свет ни заря выдернули из постели, а теперь я должен сидеть здесь и играть в угадайку? Какие нафиг карты? – хорохорился Ларс Уве, хотя на самом деле ему от всего этого сделалось так плохо, будто он съел что-то несвежее. Желудок сжался, и к горлу подступила тошнота. – Можно, я закурю?

– Нет. Здесь запрещено курить, – холодно ответил Мелум.

– Ну, я… – ему показалось, что он стоит на цыпочках на краю трамплина. Что им рассказать? Как можно меньше, разумеется. Но как переключить их внимание на что-то другое?

– Думаю, вам лучше переговорить с Кристианом. Он об этом знает гораздо больше моего. Да, спросите еще вашего полисмена из Бергена, он же сам там был.

– Вы про Эрика Хансейда? – обескуражено уставился на него Андреассен.

– Да. Мы видели его.

Столичный следователь перевел взгляд на Андреассена:

– О чем это он?

И, повернувшись обратно к шахтеру:

– Какое отношение ко всему этому имеет Хансейд? Вы имеете в виду Централь канатной дороги?

Голос Ларса Уве сорвался в фальцет:

– Канатку? Она-то здесь при чем?..

Что это за дурдом? Они тут что, совсем с ума посходили?

– Но мы же никогда не прятали контрабанду в здании Централи!

На секунду в комнате воцарилось полное замешательство. Потом Мелум расхохотался. Постепенно к нему присоединился Андреассен. Ларс Уве тоже на всякий случай хохотнул, не спуская настороженных глаз с полицейских. Нужно быть начеку. Эти двое совершенно непредсказуемы.

– Пожалуй, нужно начать сначала, – наконец произнес Мелум и покачал головой, все еще посмеиваясь. – Мы хотели бы выяснить, знаете ли вы как друзья Стейнара Ульсена, где он мог спрятать дочь. Но вы, судя по всему, больше озабочены тем, как бы признаться в контрабанде, которой вы занимаетесь? Ну, ну. Тогда начнем с этого.

Но тут терпению Ларса Уве пришел конец. Он уставился на полицейских ошарашенным помутневшим взглядом дохлой рыбы. Его провели – заставили сказать то, чего говорить не следовало, к тому же гораздо больше властей его страшила ярость Кристиана. Рот шахтера с лязгом захлопнулся и не открылся даже, чтобы сделать глоток кофе. Отныне никакие вопросы, ни гневные, ни дружелюбные, не могли заставить его проронить хоть слово.

После часа бесплодных попыток они сделали перерыв.

– Он, очевидно, не в курсе вчерашнего пожара, – сказал Мелум. – И не знает, что Ульсен сильно обгорел и отправлен на материк. Но я ума не приложу, как использовать эту информацию, чтобы заставить его говорить. Что скажете? На мой взгляд, он не имеет никакого понятия, где может быть Элла Ульсен.

– Согласен. Его гораздо сильнее заботит, как бы не сболтнуть еще чего лишнего о контрабанде, – кивнул Андреассен. – Он до смерти боится своего приятеля.

Навстречу им по коридору шагал Люнд Хаген. Подойдя, он закрыл дверь в комнату для допросов и пригласил их в переговорную.

– У меня для вас сразу несколько известий, – шеф КРИПОСа тяжело опустился на один из множества стульев, окружавших круглый стол посреди комнаты. – Звонили из госпиталя в Тромсё. Стейнар Ульсен мертв. Сердце не выдержало.

Андреассен и Мелум ошеломленно уставились на него, не зная, что сказать.

– Не стойте, садитесь. Я связался с полицией Тромсё. Они-таки обнаружили Кристиана Эллингсена. В гостинице на севере острова. Прошлый вечер он провел в «Скарвене» и хорошенько набрался, так что пока они не могут его допросить. Они пришлют нам факс, как только переговорят с ним.

Люнд Хаген замолчал. Было явно еще что-то, чего ему не хотелось им говорить.

– С места пожара звонил Отто. Кажется, он нашел орудие, которым пробили бензобак. За пределами оцепления, в одном из мусорных контейнеров на заднем дворе кафе «Горняк».

Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть серьезность сообщения:

– Ледоруб, короткой модификации. С черной рукояткой. На ней – инвентарный номер и логотип губернаторской службы.

Квартира в районе Лиа превратилась в своеобразное общежитие. Коллеги Туны Ульсен по детскому саду дежурили у нее посменно. За ночь в холодильнике появился апельсиновый сок неизвестной марки, на кухонном столе – коробка зеленого чая, а в прихожей – чужие тапочки. На диване лежали одеяло и подушка, укрытые синим пледом с белым медведем. Никто из пришедших не решался спать в комнате Эллы.

Пятничным вечером все собрались в гостиной и, как могли, пытались поддерживать присутствие духа. Оставаться один на один с мамой пропавшей девочки было невыносимо. Но губернатор заезжала несколько раз, чтобы рассказать о ходе поисков, и тогда казалось, на душе у всех становилось чуть светлее. По крайней мере что-то делалось. Анну Лизу много хвалили за внимательность и личное участие. Таким и должен быть губернатор. Что бы ни говорили злые языки, хорошо все-таки, что на эту должность выбрали женщину.

В ночь с пятницы на субботу Туне не стали сообщать о том, что случилось с ее мужем. Она спала в другой комнате, когда около одиннадцати позвонила губернатор и сообщила о случившемся. А утром Стейнара уже перевезли в окружную больницу в Тромсё. Они собрались с духом и рассказали ей обо всем. Услышав это, Туна, казалось, лишилась кислорода. Губы ее побледнели. Волосы прилипли ко лбу от выступивших на нем капель пота. Лицо приобрело цвет остывшей овсяной каши. «Бедный Стейнар» было все, что они от нее услышали. Она не упала в обморок. Не расплакалась. Несколько минут спустя Туна спокойным голосом попросила позвонить матери, вызвать ее на Шпицберген.

– Это выше моих сил. Но я не уеду отсюда, пока не найдут Эллу.

И хотя она не сказала об этом прямо, у них сложилось впечатление, что она уже не надеялась увидеть дочь в живых. Она готовилась к похоронам.

Но когда после часа позвонили из администрации и сообщили о смерти Стейнара, она упала и сжалась калачиком на полу.

Приехавший по вызову доктор только покачал головой:

– Против этого я бессилен, – сказал он. – От горя нет лекарств. Все, что вы сейчас можете сделать, это остаться с ней. Если ничего не изменится, придется отвезти ее в больницу.

Мелум с Андреассеном вернулись в комнату для допросов, и при виде их лиц у Ларса Уве похолодело внутри.

– Я голоден, – заявил он. – Торчу тут уже несколько часов на одной чашке кофе. Я не сделал ничего плохого и хочу уйти. Я расскажу кадровикам «Стуре Ношке», как вы тут со мной обращались.

Но его напускная сердитость совсем не впечатлила полицейских:

– Вы должны рассказать нам все, что знаете про Стейнара Ульсена, – сказал столичный следователь. – Что вы делали вместе, где он бывал. Были ли какие-либо трения между ним и одним из пилотов авиатранспорта? – Он заглянул в свой блокнот. – С ветролетчиком по фамилии Бергерюд?

У Ларса Уве будто почва ушла из под ног. Он недоуменно уставился на Андреассена:

– У Стейнара? Нет, вы не на того подумали. Это же прохиндей Эрик Хансейд завел…

– Спасибо, это уже лишнее, – прервал его покрасневший Андреассен. – Нас интересует только Ульсен. Где он любил бывать? Загородные домики? Какие-то тайные места?

Но Ларс Уве был не в курсе, и его молчание истолковали превратно. Они рассказали ему о пожаре. И о том, что Стейнар мертв.

Шок сначала отразился в его глазах, а затем растекся по лицу и застыл маской смятения. Он весь как-то разом поник. Затем достал самокрутку и закурил. Приподнял чашку и стряхнул пепел на блюдце. Минуты шли. Мелум положил руку на плечо коллеги, чтобы тот не торопил события.

Наконец Ларс Уве заговорил. Рассказал об охоте на оленей. О закупке контрабандных товаров через доверенное лицо в магазине. О вылазках на снегоходах на север. О последней поездке к проливу Хинлопена. Описал посещение научной станции, встречу с моряками, буран.

Он рассказал и о полуразрушенной бытовке в недрах старой шахты, где их троица прятала спиртное и табак.

Он вывалил перед ними все, что знал, больше не заботясь о последствиях. Поэтому он передал содержание их с Кристианом беседы под перевернутыми санями на вершине Хеклы. Потупив глаза, он рассказал о подозрении Стейнара в доносе губернатору и о страшном гневе своего приятеля. И воспроизвел слова Кристиана о том, что Стейнар будет гореть за свое предательство. Закладывая своего товарища, Ларс Уве не мог сдержать дрожь в голосе.

Глава 24. Угроза взрыва

Кто вспомнит о тех, кто в глубинах

На муку и смерть обречен?

Кто выбьет на камне их имя?

Утешит несчастных их жен?

Суббота 24 февраля 13.00

Кнут сидел в квартире на улице 232 и болтал о ловле форели. Он сам увлеченно рыбачил на мормышку, но его собеседник выдвигал какие-то уж совсем завиральные теории. И к тому же изготавливал мормышки из меха белых медведей. Кнуту так надоела эта болтовня, что он чуть не забыл, зачем пришел.

– Послушайте, пока мы совсем не отвлеклись от темы. Мне необходимо знать имя подсмотрщика, которого вы заметили на прошлой неделе возле садика. Таков порядок.

Мужчина оторвал взгляд от незаконченной мормышки, привязанной неловким узлом к куску дерева:

– Так то ж Пер Лейквик был. Дурачок косноязычный. Я разве не сказал?

Люнд Хаген в одиночестве сидел в переговорной, когда туда влетел Кнут. Но остальные тоже вскоре подтянулись. Какое-то время все молчали. Кому же еще, как не Лейквику быть подсмотрщиком? Призадумавшись, они вспомнили, что частенько встречали его на улицах города в любое время суток.

– Он любит детей, – сказал Андреассен. – Это всем известно. И карманы у него всегда полны сладостей. Но чтобы он… Он просто не мог…

– Нет, он не мог, – донеслось от дверей. Никто из них раньше не видел консультанта по культурному наследию таким сердитым.

Его низкорослая фигура дрожала, лицо раскраснелось.

– Не стоит совершать эту ошибку. Только потому, что человек увечный, потому что он не может говорить. Он любит детей, но он никогда бы намерено не причинил им вреда.

– Давайте мы все успокоимся, – сказал Люнд Хаген. – Нам нужно было выяснить, кто наблюдает за детьми в садике. И мы выяснили. Для порядка этого Лейквика следует допросить. Но он ни в чем не подозревается, поэтому это следует сделать вежливо и тактично. Возможно, он видел что-то, что могло бы нам помочь. Но отныне этот след в поисках Эллы Ульсен больше не является приоритетным.

Концентрация метана в штреке номер двенадцать на Седьмой шахте продолжала расти. К вечеру субботы она преодолела взрывоопасную отметку. В офисе «Стуре Ношке» руководство собралось в просторном кабинете директора. Они расчистили себе места среди высоких покосившихся стопок отчетов и документов, разложенных на стульях у письменного стола. Начальник смены только что прибыл прямо из шахты, с глазами в черной кайме угольной пыли. Он поднялся в кабинет как был, в шахтерской робе. Директор не обращал особого внимания на формальности. Но сапоги следовало снимать у входа. Иначе могло влететь.

Директор взглянул на начальника шахты и горного мастера:

– Да выдохните вы уже наконец. Людей-то в шахте нет. Вентиляция работает на полную. И мы знаем, откуда поступает газ. День-два, и концентрация начнет снижаться. И тогда мы сможем изучить эту трещину в горной породе? Думаете, там все держится на одном камне?

Остальные понимали, разумеется, о чем он говорит. Но никто из них никогда не видел, чтобы трещина шириной в полметра держалась на одном камне, и даже не слышал о таком. В таком случае этот камень должен быть огромным. Они разделяли убежденность директора в том, что гора рано или поздно просядет, а значит, трещина может закрыться когда угодно. А пока она зияла, как вход в преисподнюю. И даже не веря в нечисть, они не могли не признать, что зрелище было пугающим.

Собрание продлилось недолго. С добычей пока нужно было повременить. Однако в наземной части все же следовало развесить предупредительные плакаты. Мужчины встали, продолжили обсуждение в небольших группках, мало-помалу покидая кабинет. И тут на директорском столе зазвонил телефон. Он схватил трубку и поднял руку в воздух, призывая к тишине. Беседы перешли в еле слышное бормотание.

– Германсен слушает. – Он повернулся в полоборота и уставился в книжный шкаф. Довольно долгое время он слушал, не говоря ни слова. – Черт возьми! Вы уверены? – Снова пауза. – Думаю, мне не нужно вам объяснять… Да, конечно. Да. Хорошо, приезжайте. Я перезвоню.

– Чтоб его! – голос загремел на весь кабинет, и те из руководства, кто уже был в коридоре, поспешили обратно. – У нас проблема.

Негромким ровным голосом директор в общих чертах изложил притихшей аудитории невероятную историю. Поначалу они недоуменно переглядывались.

– Элла Ульсен? Одна в шахте? – округлил глаза горный мастер. – В старой шахте? Я шкуру сниму с этого парня, когда его увижу.

– К сожалению, вам уже не представится такая возможность, Рольф. – Директор говорил так тихо, что они его едва слышали. – Сегодня утром Стейнар Ульсен умер. Давайте лучше сосредоточимся на поисках девочки.

– Но как быть с угрозой взрыва? Если она в старой шахте, что служит ей источником света? Она же не бродит там в кромешной темноте?

– Мне известно не больше вашего. Какие будут предложения?

– В старой бытовке была коробка свечей, но…

Горный мастер пробрался поближе к столу директора.

– Мне тут пришла в голову одна мысль… – сказал он, избегая взгляда директора. – Но это очень рискованно. Как вам известно, когда концентрация достигает определенного уровня, взрывоопасность снижается. Бахнуть может только при пограничных значениях. Хватит ли нам духа выключить вентиляторы? Или с этим лучше не шутить?

Директор поднялся. Лицо его под рыжей челкой было бледным и решительным.

– Так и быть, мы повысим концентрацию. Но никто не войдет в шахту, даже в наземную часть, без моего разрешения. И в шахту спустятся только добровольцы. Если уж на то пошло.

Анна Лиза Исаксен самолично звонила директору «Стуре Ношке». Положив трубку, она сидела несколько секунд, уставившись перед собой. Наконец у Люнда Хагена лопнуло терпение:

– Ну? Что он сказал? Он пошлет кого-нибудь в шахту на поиски девочки?

– Видимо, все не так просто. Эта бытовка расположена в старом тоннеле, выходящем в Седьмую шахту, но в районе, который в данный момент оцеплен из-за повышенной концентрации метана.

– А что, разве нельзя послать спасателей? Кого-нибудь с кислородным баллоном или типа того? – Люнд Хаген явно мало смыслил в угледобыче.

Андреассен уже выходил, чтобы привести Пера Лейквика. Но, услышав об известиях со «Стуре Ношке», возвратился в кабинет.

– Седьмая шахта уже пару дней как закрыта, – сказал он, обращаясь к Люнду Хагену. – Если там высокая концентрация метана, то существует угроза взрыва. А взрыв газа в шахте – это настоящий огненный ад. Волны пламени расходятся по тоннелям на бешеной скорости. И если там есть люди, трагедии не избежать. Мало кто выживает после такого. – Он опустил глаза. – Но неужели Ульсен мог додуматься взять дочь с собой в шахту? А потом оставить ее там одну?

– Возможно, он не планировал уходить надолго. – Мелум тоже вошел в комнату и сел у дальнего края стола. – К тому же мы не знаем, можно ли верить словам Беккена. Это всего лишь наши предположения на основе того, что его приятель Кристиан сообщил полиции Тромсё. Если прочесть их факс до конца, то можно узнать, что он отрицает участие в контрабанде, никогда не встречал матросов с креветочного траулера. Он также утверждает, что они в ссоре с Ларсом Уве, и тот насочинял все это из мести, и т. д. Из этих двоих мало что толкового удалось вытрясти.

– Но нам необходимо это проверить. В данный момент эта наша единственная надежда найти девочку. – Люнд Хаген огляделся. – А где Хансейд?

– Вообще-то я его сегодня еще не видела, – отозвалась Анна Лиза. – Решила его не дергать, пока мы справляемся и так. У него жена заболела. В основном нервы, как он сам говорит. Но никогда ведь не знаешь.

– Кнут, тогда придется вам. Можете съездить в наземную часть Седьмой шахты? Я так понимаю, ее найти не сложно?

– Я знаю, где это. – Кнут медлил. – Но, может, нам сначала найти Пера Лейквика? Разве не я должен был проработать этот след? – Он взглянул на Люнда Хагена, который сидел, углубившись в свои заметки, и попытался еще раз: – Значит, его допросит Андреассен?

Шеф КРИПОСа поднял глаза и встретился с ним взглядом:

– Именно так. Имеете что-то против поездки на шахту? Прямо сейчас?

Кнут встал, больше не говоря ни слова, и исчез в коридоре.

После нескольких дней полного затишья у входа в Седьмую шахту внезапно собралось много народу. Вверх по крутому серпантину одна за другой поднимались машины. Люди забегали в открытые ворота и исчезали в разных направлениях. Спасательные костюмы были распакованы, специальное снаряжение разложено по джипам, вся смена стояла в шахтерских робах, готовая при необходимости спуститься в шахту. Шахтеры наблюдали, как у них над головами горный мастер с начальником смены меряли шагами дежурную будку. Они понятия не имели, зачем их так срочно вызвали и привели в полную готовность, знали только, что в тоннелях могут быть люди. И вся эта неожиданная активность создавала напряжение, одновременно возбужденное и зловещее. Люди в молчании ожидали сигнала. Переговариваться в такую минуту казалось неуместным.

Но вот явился директор. Он сразу, как и предполагалось, направился в дежурную будку к горному мастеру. Директор был человеком немногословным, и, когда он наконец-то спустился к горнякам, ему потребовалось меньше минуты, чтобы изложить им суть дела. В конце своей речи он ожидаемо добавил:

– Вы не хуже меня понимаете, как опасно сейчас заходить в шахту. Концентрация метана у штреков номер двенадцать и тринадцать, а также в штольне зашкаливает. Мы предпринимаем все возможное, чтобы проветрить шахту. Но газа по-прежнему поступает больше, чем мы способны выкачать. А значит, на участке существует серьезная угроза взрыва. К сожалению, именно там расположен вход в старую шахту. Вдобавок свод на стыке нового и старого тоннелей может в любой момент обвалиться. Другими словами, эта спасательная операция – дело рискованное. И я не буду никому приказывать в ней участвовать. Но вполне реально, что дочь Стейнара Ульсена находится сейчас в старой бытовке. Пусть добровольцы подойдут к джипу. Кстати, к нам приехал один из офицеров полиции. Кнут Фьель. Он будет вместе с вами искать девочку.

– А он тоже доброволец? Он понимает, какой это риск? – начальник смены с рассерженным видом сделал шаг вперед. Впрочем, с равным успехом это мог быть плохо замаскированный страх.

– Нет, но он тот еще псих, – буркнул один из шахтеров и с улыбкой сплюнул.

Директор продолжил, пропустив все замечания мимо ушей:

– Нам нужны два сопровождающих для полисмена и четыре человека на укрепление свода.

На несколько секунд все стихли. Наконец все четырнадцать не сговариваясь подошли к низкой поцарапанной машине.

– Нам достаточно шестерых, – сказал директор. – Кто-нибудь, отведите полицейского в раздевалку, когда он приедет, и наденьте на него снаряжение.

Низкий джип трясся по ухабам тесных шахтных выработок. Кнут вжался в дно кузова и пытался осматриваться, не поднимая головы. Они уже давно покинули хорошо освещенный главный штрек и направлялись в сторону забоев. Их с директором завозили внутрь последними. Прошли часы, прежде чем из шахты сообщили, что своды тоннеля наконец укрепили, дедовским способом – при помощи бревен. Теперь они могли зайти в старую шахту. Концентрация метана превысила верхнюю границу взрывоопасности.

Те двое, что должны были сопровождать Кнута в старом тоннеле, представились и пожали ему руку. Но их имена тут же вылетели у него из головы. Они были в одинаковых робах и желтых касках, с кучей всякого снаряжения на поясе. Свет налобных фонарей скользил по стене квершлага, поблескивая в местах, где наружу из-под камня пробивался уголь. Кнута мутило от горького запаха угольной пыли, толстым слоем покрывавшей тоннель. И он не сказал никому о своей клаустрофобии и боязни темноты.

– Нам туда, – махнул рукой один из шахтеров. – Машина останется здесь.

Его товарищ первым зашел в тоннель, но обернулся на входе.

– Тут нужно идти как это раньше делали конькобежцы. Вспомни, например, Купперна, если случалось видеть по телику старую спортивную хронику. Да, он же, кстати, тоже Кнут. – Они переглянулись и усмехнулись. – Голову наклони и вытяни чуть вперед. Ноги согни в коленях. И скользи в разные стороны поочередно.

– Это здесь единственный способ перемещаться, – кивнул второй шахтер, которому предстояло идти следом за Кнутом. – Иначе не выдержит спина. Высота потолка тут всего примерно метр тридцать. А глубже – еще ниже.

Не тратя больше времени на объяснения, они зашагали вперед. Уже совсем скоро Кнут понял, что не может держать налобный фонарь прямо, и направил его в пол. Руки заложил за спину. Он шел коньковым шагом, как учили шахтеры, но мышцы ног заныли уже через несколько минут. Шедший позади шахтер постоянно натыкался на него, чертыхаясь вполголоса. Кнут прислушивался к шарканью ног по гравию. К треску горных пород. Темнота вокруг становилась все гуще, и он начал считать собственные шаги.

Прошло много времени с тех пор, как он подумал, что больше не может – нужно сказать им, чтоб они шли дальше без него, что он тормозит их, – и вот они наконец оказались в квершлаге, где стояла старая бытовка. Здесь на несколько десятков метров своды становились выше. Покосившаяся хибара выглядела совершенно заброшенной. Она лежала в тени горного выступа, и внутри было темно.

Шахтеры остановились перед старой, обитой железом дверью со стальным засовом.

– Вы, наверное, хотите зайти первым?

Кнут толкнул дверь и шагнул внутрь. В нос ударил запах спертого воздуха, пропитанного тишиной. Он споткнулся обо что-то металлическое, задребезжавшее по полу. В бытовке стояла кромешная тьма. Она поглотила его, отделив от остальных. Кнут застыл. Кажется, он услышал какой-то звук? Но в свете налобного фонаря он не увидел ничего особенного.

– Давайте, зайдите тоже, – крикнул он остальным с нескрываемой досадой в голосе.

Ее здесь не было. Они все же ошиблись. Следовало делать, как он говорил: допросить сначала Лейквика. Кнуту хотелось наверх, прочь отсюда как можно скорее, назад, к расследованию. Он подал знак одному из шахтеров, что надо возвращаться.

И в этот момент второй горняк нагнулся и поднял что-то с пола.

– Смотрите. Здесь совсем недавно кто-то был. Готов поклясться.

В руках у него в свете трех налобных фонарей поблескивали наручные часы на стальном ремешке.

Глава 25. Старая шахта

Немногие вспомнят о смелых

Отважных простых горняках.

Рабочая песня звенела

И замерла в их сердцах.

Суббота 24 февраля 16.30

Мужчина шел широкими шагами вверх по склону, сгорбившись и чуть подволакивая ноги. Он был одет в старый, подбитый мехом анорак из желтовато-серого сукна, такого потертого, что определить его изначальный цвет было сложно. На голове у него была шапка-ушанка, на ногах – массивные кожаные сапоги, тоже очень поношенные, из-под голенищ которых торчало несколько слоев шерстяных носков. Руки покрывали кожаные рукавицы поверх варежек грубой вязки. В таком наряде ему был нипочем самый лютый холод, поэтому крутой подъем заставлял его попотеть.

Со стороны могло показаться, что он петляет по каменистому склону, сворачивая наобум, как будто ищет другой путь наверх. Но он знал, что делает. Маршрут его шел по своеобразной тропе, выложенной короткими, грубо отесанными бревнами, которые на самых крутых участках служили ступенями. Они все еще виднелись из-под снега на обдуваемом ветрами косогоре.

Он и не думал прятаться. На дворе стоял ранний вечер, было уже темно, как обычно в это время года – серо-стальные сумерки. К тому же никто и не смотрел в его сторону. Даже если кому-то случится в эту пору ехать в направлении Адвентдалена, вряд ли он станет поднимать глаза на эти пустынные высоты и высматривать человека, карабкающегося по заснеженному склону. Людей здесь почти не увидишь, ни зимой, ни летом. Все-таки мало кому было дело до полуразвалившихся надземных строений старой шахты.

Из всех шахт в Лонгиере она единственная не имела никакого номера. Предполагали, что отверстие в горе было остатками пробной выработки, одной из первых попыток добывать уголь, возможно, аж в 1916 году. А значит, эта небольшая копанка – ровесница шахты А1 со входом прямо над церковью? В наши дни от той шахты, что считалась самой первой в Лонгиере, сохранились лишь остов надземной части да угольный склад.

За пару лет до этого на Шпицберген приезжали археологи – международная группа, больше всего заинтересованная в раскопках заброшенного кладбища 1917 года, а также нескольких старых захоронений в окрестностях. Но одна энергичная канадка потащила Хьелля Лоде из администрации на воскресную прогулку к посеревшим от времени и непогоды остаткам строений на склоне Бреиносы. Консультант по культурному наследию вынужден был признать, изнуренный крутым подъемом, что здешние постройки мало походили на остатки «Американки», как народ прозвал шахту А1. Тут разработкой, вероятно, занимался кто-то другой.

Позднее многие находки в полуразрушенной надземной части показали, что некоторые тамошние инструменты относились к 1899 году – просто-напросто потому, что имя их владельца, вместе с датой, было выжжено на рукоятке. Может, то был год, когда давно почившему шахтеру выдали этот инструмент? А что, если этот инструмент принадлежал первому норвежцу, ставшему добывать уголь на Шпицбергене? Уж не остатки ли это той пробной выработки, что сделал Сёрен Закариассен из Тромсё, заплывший в Ис-фьорд в 1899 году?

В анналах трех угольных предприятий тех времен – «Кюллькомпание Исефьорд Шпицберген», государственной акционерной компании «Адвентдаленс Кюлльфельт» и «Арктик Коул Компани» – деятельность в этой таинственной шахте не нашла никакого отражения. После короткого всплеска культурно-исторического интереса к руинам старинной выработки исследования резко свернули. Один историк из Тронхейма попал под обвал в тоннеле и чуть не погиб. Его нашли мечущимся по дну долины Болтердален, исцарапанного и окровавленного, но с торжествующей улыбкой на губах. «Я нашел заросшие рельсы, – крикнул он с сияющей миной спасателям. – Только подумайте. Рельсы!»

После этого происшествия губернатор решил, что с него хватит, и объявил район старой шахты охраняемой территорией. А позднее выяснилось, на основании детальных снимков, сделанных тем самым историком, что то все же были не рельсы, а только шпалы, призванные, очевидно, облегчить спуск угля в деревянных тачках вниз по крутому склону.

Много лет спустя был обнаружен квершлаг, упиравшийся в один из штреков Седьмой шахты. Его почистили, но никто не отважился сильно углубиться в старые тоннели, такие низкие и непроходимые.

Мужчина срывался и снова лез вверх по обледенелой осыпи. Ему нравилось в старой шахте, потому что там он находил душевный покой. При мысли об этом на губах его появилась улыбка. Он в одиночку метр за метром изучил низкие тоннели, некоторые больше похожие на трещины в скальной породе. Но за прошедшие годы он выдолбил ходы в прежде непроходимых местах. Эти новые тоннели он укрепил по старинке – вбитыми в землю бревнами.

Шахта была заброшена еще до эпохи, когда подземные рудники стали оснащать электричеством. Но он сберегал найденное старинное снаряжение и складировал его в отдельных местах. Поэтому в его распоряжении в случае необходимости имелось много карбидных фонарей. Он также оставил кое-что из своих находок вблизи штрека номер двенадцать, чтобы их обнаружили горняки с Седьмой шахты. Пару кирок и лопату недалеко от пересечения с новой шахтой. Инструменты быстро исчезли, но спустя несколько дней он нашел их рядом со старой бытовкой.

Ему было прекрасно известно об альтернативном использовании бытовки. Временами ее от пола до потолка заполняли ящики с табаком и спиртным. Но его это не касалось. Он передвигался, невидимый для большинства, по самым дальним тоннелям и присматривал за остальными. В основном чтобы они не заблудились.

Пол в старой деревянной надшахтной постройке был шатким и ненадежным. Она будто бы прижалась к горному склону и больше походила на кучу обвалившихся досок на длинных опорах. С каждым новым шагом он осторожно переносил вес с ноги на ногу, но все равно частенько проваливался. Сквозь дыры в полу далеко внизу виднелся крутой скальный склон. Но вот он наконец добрался до входа в самое шахту. Торопливо захлопнул деревянную дверь и заперся изнутри.

Он оказался в устье старой выработки, темном как глубокий колодец. Темнота сдавливала глаза и лоб. Но он дождался момента, когда стали различимы узкие полосы серого дневного света, и принялся обшаривать большой валун у самого входа. Нащупал пару карбидных фонарей и зажег один из них, накапав воды из специального отсека на карбид, что запустило реакцию образования ацетилена. В глубоких карманах его анорака лежало несколько спичечных коробков. Так что вскоре в горелке уже шипел и потрескивал маленький огонек. Отражатель озарил выработку ярким теплым светом.

Мужчина быстро переоделся в шахтерскую форму, довольно старомодную и потертую. На пояс повесил самоспасатель, один и тот же уже много лет. На каске имелся налобный фонарь, но он не стал его зажигать, экономя заряд аккумулятора. Каска, когда-то белая, за годы носки покрылась трещинами и пятнами. Пора бы уже раздобыть себе новую. Но он любил свое старое снаряжение и частенько предавался воспоминаниям о тех далеких временах, когда они с товарищами выдали на-гора рекордные объемы угля на Третьей шахте и получили похвалу и признание от самого директора. Тогда он после смены садился на свое особое место за столом в Доме культуры и пил пиво вместе с ребятами. Он вздохнул. Сейчас все было иначе.

Сделав глубокий вдох, он пригнул спину и неспешным скользящим шагом двинулся в глубь горы. Этот лабиринт теней был его царством. Никто другой не отваживался сюда зайти. Сам же он знал здесь каждый уголок, каждый шаткий камень над головой, каждый тихий, но зловещий звук горных недр. Здесь он был дома. И один.

Сегодня он собирался найти проход из старой шахты к самым глубоким тоннелям Седьмой. Он уже давно изучил все квершлаги в районе двенадцатого и тринадцатого штреков, где вгрызалась в толщу угольного пласта современная бурильная установка. Но ему не удалось отыскать выход наружу с другой стороны, через старый вход. Сегодня он не остановится, пока не найдет его. И в этот раз начнет со стороны старой шахты.

В горе время тянулось медленно. Часов у него не было, так что он не мог знать наверняка, наступил ли уже вечер. Он лежал на животе, прижавшись щекой к гравию и обломкам угля, и тяжело дышал сквозь маску, которую натянул, когда подошел к месту обвала. Воздух едва пробивался свозь плотный фильтр респиратора. На поясе у него висел самоспасатель, украденный в раздевалке Седьмой шахты. Может, он надышался угарного газа, поэтому такой сонный? Не пора ли применить самоспасатель? Или он просто устал пробираться по тоннелям, таким низким, что невозможно было приподнять голову, не чиркнув каской о свод? Он толкнул фонарь перед собой и прополз еще несколько метров.

Он, должно быть, заснул, потому что когда проснулся, то какое-то время не мог понять, открыл ли глаза, так черно было вокруг. Может, он спал и все это ему приснилось. Может, он был молодым парнем, опытным и уважаемым шахтером с Третьей шахты, любимым товарищами и начальством «Стуре Ношке». Он не шевелился, пытаясь понять, кто он. Он помнил так живо, как постарел, как много лет назад чуть не погиб в огне под обвалом, как стал инвалидом, покрытым шрамами уродом. И он совершенно отчетливо ощущал себя чудаковатым одиночкой, который бродит невидимкой по тоннелям шахты и подсматривает за людьми. В такой темноте сложно было отличить сон от яви.

Он лежал головой на камнях и с наслаждением воображал, будто он лежит на кровати в комнате на двоих барака номер сто семь. Если напрячься, можно услышать, как на соседней койке храпит его товарищ. Но тут ему вспомнилось, что товарищ уже много лет лежит в покинутой выработке Третьей шахты под многотонной грудой камней. Он лежал неподвижно с открытыми глазами и горевал. Как хорошо было быть молодым и сильным – по другую сторону от обвала.

Фонарь потух. Он понял это, когда непроизвольным движением задел коленом острый камень. Тьма вокруг была реальной, липкой и зловещей. Наверное, лучше всего было вернуться ползком ко входу в старую шахту, где он припрятал несколько карбидных ламп.

Но он уже так далеко забрался. Полз много часов. Теперь жаль идти на попятную. Почему бы не продвинуться еще немного. А вот налобный фонарь лучше приберечь на крайний случай. В такой тесноте зажигать его смысла нет. Что еще он может увидеть, кроме того, что и так чувствует всем телом? Казалось, гора изворачивается, хватает его за одежду и держит так крепко, что трудно дышать.

Каска стукнулась о камень прямо у него на пути. Время поворачивать назад. Но он решил подналечь напоследок и уперся в камень. Толкнул его из последних сил. И тот вдруг поддался. Он скатился вниз по груде камней. Перепад высот был не больше метра. Но он все же ударился. Острая боль охватила часть груди.

Пространство по другую сторону осыпи оказалось повыше низкого тоннеля, откуда он скатился. Но высота свода все же была невелика, не больше полутора метров. Тут он наконец-то зажег налобный фонарь. Желтый свет озарил грубо выдолбленные стены, без опор или какой-либо другой крепи. Но по потолку вился провод, на котором болтались небольшие жестяные таблички с цифрами и буквами. Он улыбнулся, потому что понял, куда попал.

Путь из глубины выработки к началу главной штольни занял всего несколько минут не очень быстрого шага. У тринадцатого штрека стояла огромная бурильная установка, неподвижно, с замершими барабанами. В шахте не было слышно никаких звуков, кроме звуков самой горы.

Так быть не должно, подумал он, когда, вжав голову в плечи, пробирался мимо машины. Оставив позади двенадцатый штрек, он зашел в квершлаг и попал на неукрепленный участок. Под ногами захрустели гравий и угольная крошка.

Снова стало так низко, что пришлось согнуться в три погибели. Из темноты далеко впереди доносилось журчание воды, сочившейся по стене. Это здесь в шахту из горы в слишком больших объемах выходил метан. Свежий воздух не проникал так глубоко. Малейшая искра могла воспламенить взрывоопасный газ. В этом месте он обнаружил трещину, самую большую из когда-либо виденных, до сорока – пятидесяти сантиметров в поперечнике, прямо в горной породе. Ему стало интересно, выходит ли она куда-нибудь или просто в какой-то момент смыкается, но он не хотел выяснять это сегодня. Довольно и того, что он наконец-то нашел проход из старой надземной постройки в Седьмую шахту.

Карта всех выработок – и старых, и новых – хранилась у него в голове. Он знал, что приближается к старой бытовке. Но тут он вдруг застыл на месте. Кажется, в старой хибаре горит свет? Уже заранее досадуя до дрожи в коленях, что никого не увидит внутри, он прижал глаз к щели в дощатой стене. И увидел на столе почти догоревшую свечу. На лавке, ближней к стене тоннеля, лежал небольшой тряпичный сверток. Ему почудилось или он и в правду видел какое-то движение?

Одновременно послышался неясный шум. На этот раз из горы. Шелест, как от фольги. А следом – ритмичное потрескивание. Он замер, затем подался вперед. Приблизился к выработке с обратной стороны бытовки, в направлении Седьмой шахты. От страха зрение его обострилось. Он увидел, как тоненькие трещины на стенах паутиной разбегались в глубь тоннеля. Свод мог обрушиться в любую секунду.

Глава 26. Дневник

Суббота 24 февраля 17.00

– Юнас? Что сейчас планируешь делать? – Ян Мелум сидел на краю переговорного стола и беспокойно качал ногой. Наступил вечер субботы, а значит, он провел на Шпицбергене уже чуть больше суток. – Хочешь, я подведу предварительные итоги расследования? Это быстро. Время чертовски поджимает. Элла Ульсен по-прежнему сидит где-то одна, в темноте и холоде.

Люнд Хаген составлял какой-то список на листе бумаги и даже не поднял головы. Он выглядел усталым. Мелум бросил нетерпеливый взгляд на шефа.

– Комментариев не будет? Тогда я продолжу. Вот, что мы имеем на данный момент. Кнут возвращается из шахты. Он нашел часы, но так и не нашел девочку. Эрик Хансейд сидит в своем кабинете, бледный, как полотно. Завел со мной разговор о жене и ситуации в семье. Как ты наверняка сам догадался, я сразу же поспешил смыться.

Он снова взглянул на Люнда Хагена, который по-прежнему не отрывался от своего занятия.

– Губернатор Исаксен совсем расклеилась и тайком восстанавливает фасад в кабинете офис-менеджера перед интервью телевизионщикам. Добралась до помады. Доходяга-телетехник ползает по ее кабинету и налаживает прямую трансляцию. Том Андреассен – единственный, кто делает хоть что-то полезное: он ищет Пера Лейквика, третьего бесследно испарившегося человека в Лонгиере.

– Ты несправедлив по отношению к себе, – поднял глаза Люнд Хаген. – От тебя тоже есть толк. Сидишь тут и отчитываешь меня.

– Но, Юнас, черт побери. Мы должны что-то делать… – Мелум встал и подошел к окну. – Том говорит, что весь город в курсе происходящего. Всем известно про безуспешные поиски Эллы в Седьмой шахте, про смерть Ульсена… Что если это все-таки Лейквик ее похитил? Что если он перепугался всей этой шумихи и сделал что-то в панике? – Он обернулся и посмотрел на шефа КРИПОСа. – И что насчет ледоруба? Не кажется ли тебе странным, что он числится на балансе губернатора?

Наконец Люнд Хаген отозвался:

– Его наверняка украли. Отто говорит, на нем есть несколько отпечатков. Но смазанных. Да и с чем их сравнивать? Мы же не можем колесить по Лонгиеру и снимать пальчики со всех жителей?

Дверь открылась и в переговорную вошел Кнут. Его лицо и одежда были перемазаны угольной пылью.

– Ее там не было.

– Да, мне уже сообщили, – кивнул Люнд Хаген. – Еще что-нибудь нашли? Могла ли она быть там раньше?

– Сложно сказать. Я заехал к жене Стейнара показать часы. Говорит, его.

Воцарилась тишина. Кнут стоял посреди комнаты, поглаживая челку. Глаза поблескивали за стеклами очков.

– Послушайте, я тут подумал…

– Самое время. – Люнд Хаген снова принялся писать.

– Не мог ли он спрятать ее в другом месте шахты? Мне кажется, я припоминаю… Где запись допроса Беккена? Знаю, что это звучит немного безумно, но у меня есть чувство, что она была там. В бытовке. Пол был усеян обертками от сладостей.

Люнд Хаген положил ладони на стол и поднялся.

– Я за кофе. Кому-нибудь еще принести?

И бросил, проходя мимо Кнута:

– Мы все должны попробовать. К тому же вы уже оказывались правы.

Кнут проводил его взглядом:

– Какая муха его укусила?

Мелум сокрушенно покачал головой:

– По правде, мне кажется, что он испуган. Так много следов в разных направлениях. Шпицберген – странное место. Весь наш прежний опыт здесь не работает. Но это дело мы обязаны распутать. – Он встал и подошел к двери. – Стенограмма допроса в кабинете у Хансейда. Пойду возьму.

Однако Кнут его опередил. Он быстро зашагал по коридору в сторону кабинета Хансейда. Дверь его оказалась приоткрыта, внутри никого не было. Кнут в нерешительности застыл на пороге. Но затем зашел. Горела только настольная лампа, блокнот с записями обнаружился у телефона. Он опустился в офисное кресло и принялся листать, но нужные сведения никак не находились. Ему казалось, что Беккен, описывая первый рабочий день Ульсена, упоминал квершлаг в глубине старой шахты, где их джип чуть не застрял.

Он вернулся к началу и стал листать помедленнее. Вчитывался в предложения, записанные торопливым почерком Хансейда в виде ключевых слов. Сведений было немного, конкретики еще меньше. Ларс Уве мало что рассказал о квершлаге в старой шахте. Может, это было в допросе Кристиана? Описание квершлага могло быть в факсе от полиции Тромсё. А он, скорее всего, лежит у Люнда Хагена в переговорной.

Кнут сидел какое-то время неподвижно в полутьме кабинета, чувствуя, как его накрывает усталость. Расследование и поиски Эллы Ульсен словно бы окутало туманом. Однако времени оставалось отчаянно мало. Они тыкались вслепую как в кошмаре, обреченные, казалось, всегда опаздывать, потому что не замечали чего-то очевидного. Но сначала нужно было отмести все несущественное. Как эта история с контрабандой, не имевшая, как оказалось, никакого отношения к исчезновению ребенка. Кристиан Эллингсен, может, и хотел отомстить Ульсену, но его даже не было в Лонгиере, когда загорелись машины на парковке у супермаркета.

Письменный стол Хансейда был завален папками с делами и заметками. Кнута не интересовало ничего, кроме стенограммы допроса, но его внимание случайно привлекла лежащая между стопками бумаг небольшая раскрытая тетрадь. Он без особого интереса притянул ее к себе и пробежался глазами по страницам, заполненным убористым почерком, сначала безразлично, потом – с нарастающим беспокойством.

Среда 17 января

Пасмурно, но на улице такая темень, что особой разницы нет. Взяла в библиотеке книгу об известных убийцах. Думала, это детектив. Вчера вечером прочла, что убийство ножом – самое жестокое, потому что так убийца ближе всего подбирается к жертве. Если б только уметь сочинять. Я бы тогда такой детективчик забабахала. И я знаю кое-кого, кто заслуживает смерти. Ух, я бы взглянула на эти удивленные глаза. В голове крутится фраза «кое-кто должен умереть». Хорошее название для книги.

Последние строки эхом отозвались в памяти Кнута. Он понятия не имел, почему этот дневник лежит на столе Хансейда и кому он принадлежит. А это, без сомнения, был дневник. Он уже хотел было положить его на место, но не смог удержаться и продолжил чтение.

Пятница 19 января

За ночь прояснилось, показались звезды. Луны почти совсем не видать. Мне так одиноко здесь, на Шпицбергене. Все сложилось не так, как я предполагала. Эрика же вечно нет дома. Никто не видит меня. Я, в общем-то, могла бы убить кого-нибудь, если бы захотела. И никто бы на меня не подумал. Конечно, я не убийца, это просто разгулялось воображение. Но я бы хотела, чтобы ей было плохо, как когда-то мне. Так что я не особенно расстроюсь, если она вдруг угодит под машину на темной улице.

Кнут зажмурился. Почему Хансейд ни слова не сказал другим об этом дневнике? Но он, кажется, догадался, кому принадлежали эти записи, и тогда, наверное, удивляться нечему. Он пролистал до последних страниц. Они были густо исписаны. Но только некоторые отрывки представляли интерес.

Четверг 22 февраля

Мороз стоит такой, что стены домов покрылись инеем, а воздух сделался совсем прозрачным и разреженным. Так что трудно дышать. Вчера вечером я читала про мышьяк. О том, как мучается жертва… И про талиум, он же цианид, – человек корчится в судорогах, глаза выпадают из орбит. Никто не сможет доказать, что это твоих рук дело, если проявить осторожность и как следует подготовиться. Нет, я все-таки могла бы состряпать отличный детектив. Но на Шпицбергене достать мышьяк, видимо, нереально.

Пятница 23 февраля

По-прежнему морозно. Но уже не так темно. Мне до смерти хочется уже хоть что-нибудь предпринять, бездействие сводит с ума. Всякий раз, когда я думаю о ней, внутри поднимается буря. Мне хотелось сделать что-то, что Сегодня вечером у нее собрание. Что если машина не заведется и ей придется несколько часов простоять на морозе? У меня появилась одна идейка

У Кнута потемнело в глазах. Его охватило сильное беспокойство. Но он долистал до конца. Последняя страница тоже была вся исписана. И он наконец догадался, чей это дневник.

Суббота 24 февраля

Вчера вечером я сделала большую глупость. Но никто не знает, что это была я. В коридоре у нас висел небольшой ледоруб. Я прихватила его и отправилась на парковку. В тот момент заседание праздничного комитета уже началось. Машину я увидела сразу. Затаилась в тени за кафе и стала ждать. Найти бензобак было не так уж сложно. Я попала с первой же попытки. Труднее оказалось выдернуть обратно ледоруб, к тому же бензин забрызгал мне пальто. И пока я со всем этим возилась, откуда ни возьмись появилась белая машина и остановилась рядом. Я обежала машину и спряталась с другой стороны. Водитель меня не заметил. Но потом он бросил сигарету прямо в бензин, и вспыхнуло пламя. Я едва успела отбежать. И тут на нем загорелась одежда. Он завертелся и упал на снег. Крикнул мне что-то. Про какую-то старую шахту и еще что-то похожее на «бытовка». Позже я поняла, что это был отец пропавшей девочки. Мне бы, наверное, следовало рассказать кому-то, но я не могу. Тогда все поймут, что это я пробила бензобак. К тому же я и не слышала толком, что он сказал. Может, мне все послышалось. Во всяком случае, я не стану ничего говорить Эрику. В последнее время он такой милый и заботливый. Сейчас у нас все по-настоящему хорошо. Они наверняка и так найдут этого ребенка.

Внезапно в дверях появился Хансейд, с застывшим лицом и мольбой в глазах.

– Вижу, ты его нашел.

Кнут не знал, как долго он уже стоит там и наблюдает за ним.

– Послушай, я не собирался рыться в твоих в-в-вещах. Зашел только, чтобы найти твои записи допроса Б-б-беккена. А п-п-потом глаз зацепился за несколько с-с-строк, – Кнут отвел взгляд, стыдясь того, что начал запинаться.

Хансейд неподвижно стоял в проеме двери, в любую минуту, казалось, готовый обратиться в бегство. Молчание затянулось, с каждым мигом все более тягостное для обоих.

– Вызовешь ее на допрос?

– Эрик, мы обязаны сделать это. Нам нужно т-т-точно знать, что Ульсен сказал про д-д-дочь.

– Фрёйдис больна. Серьезно больна. Я говорил с врачом. Он советует съездить в Тромсё на прием к специалисту. Думаю, ей лучше на какое-то время вернуться на Большую землю.

Плечи его поникли.

– Разумеется, никуда не деться от того, что часть вины лежит и на мне. Но вся эта чепуха, которую она пишет в дневнике… Это же все просто разыгравшаяся фантазия, ты ведь понимаешь? Многое из этого – выдумки чистой воды. Она, ясное дело, не собиралась никого убивать. Это было всего лишь бегством от реальности, способом отвлечься. Я имею в виду… в то время, когда Лина Бергерюд и я… Вы ведь в курсе? Вся контора? Том наверняка рассказал вам про то, что нашел на Централи канатки.

С пылающим лицом Хансейд отвел глаза, бледное подобие себя прежнего. Всю его самоуверенность как ветром сдуло. Но он так и не зашел в кабинет, продолжая стоять в дверях.

Централь канатной дороги? Кнут понятия не имел, о чем тот говорит. Андреассен рассказал только, что они нашли мишку Эллы Ульсен, ничего больше. Он уставился в дневник, пытаясь собраться с мыслями.

– Боюсь, нам следует показать это КРИПОСу.

– Не надо. Не делай этого. Умоляю. Я сам все расскажу Анне Лизе. Позволь мне самому, Кнут.

Он вмиг оказался у письменного стола. Но Кнут крепко держал дневник. И не торопился его отдавать. Взгляды их встретились. Кнут увидел перед собой раздавленного человека, который хотел избежать позора. И все же не выпустил тетрадь из рук.

– Эрик, ты его не получишь. Он больше не является частной собственностью, из-за информации о Стейнаре Ульсене. Все остальное не играет роли, это уже личное. Но описание причин возгорания должна изучить полиция.

– Кнут, тогда сделай, что можешь. Ради Фрёйдис. Ты же согласен, что пожар был несчастным случаем? Если она начнет винить себя за смерть Ульсена, то я не знаю, к чему это может привести.

К собственному ужасу Кнут услышал, как говорит:

– У тебя пара часов. Я еду назад в шахту и продолжу поиски. Элла Ульсен должна быть где-то там. Пока меня не будет, ты сам все расскажешь губернатору и следователям КРИПОСа. Это единственный шанс для вас с Фрёйдис выбраться из каши, которую она заварила. Но совсем сухими из воды вам не выйти.

Хансейд расправил плечи.

– Спасибо, Кнут. Ты настоящий друг. По гроб жизни будем тебе благодарны. И я, и Фрёйдис.

«Да она же все это время врала», – подумал Кнут и тут же пожалел о сказанном. Но слов уже было не вернуть. Он отвернулся, проходя мимо Хансейда. Дневник он засунул в карман куртки.

Губернатор сделала все, что могла, чтобы облегчить для Фрёйдис Хансейд процедуру допроса. Она предоставила в распоряжение следователей собственный кабинет с комфортабельным мягким уголком. Собственноручно принесла кофейник и вазочку с печеньем. Но затем удалилась вместе с Эриком Хансейдом в переговорную, оставив полицейских делать свою работу.

Неизвестно, осознавала ли эта всхлипывающая, на грани истерики женщина, что получила особое обхождение. Люнд Хаген не мог припомнить, чтобы он прежде допрашивал кого-нибудь, кто был настолько не в состоянии объясниться. Толку от этого было не много. Но им требовалось докопаться до сути тех странных записей, которые неохотно пересказал им Хансейд. Шеф КРИПОСа не показывал вида, но очень сердился на Кнута, который забрал дневник и снова отправился в шахту, не посоветовавшись с ним.

Мелум налил Фрёйдис кофе, пододвинул к ней печенье и заговорил негромко, сочувственным тоном:

– Мы знаем, что вам довелось пережить несколько ужасных часов.

Она всхлипнула и вытерла нос скомканным платком.

– К сожалению, мы вынуждены снова помучить вас расспросами. Поверьте, если бы это было возможно, мы бы не стали вас трогать.

Она издала долгий дрожащий вздох. И подняла глаза из-за длинной челки, которая нечесаными прядями укрывала лоб.

– Вы же наверняка понимаете, что вы наш единственный свидетель чрезвычайно важного события.

Она едва заметно кивнула.

Они заранее договорились, что начнут по-хорошему и что «добрым полицейским» будет Мелум.

– Возьмешь на себя для разнообразия эту роль, – сказал Люнд Хаген, перед тем как они зашли в кабинет. – Я, если честно, с ней просто не справлюсь. Для меня наслаждением будет силой вытрясти необходимую информацию из этой прожженной эгоистки.

– Уж не слишком ли ты суров, а? – Мелум сделался вдруг совершенно спокойным. Все давешнее нетерпение с него как рукой сняло. Лицо его приобрело безразличное расслабленное выражение хирурга.

Но Фрёйдис показалось, что она наконец-то может поговорить с понимающим человеком, который видит, какие муки ей пришлось испытать.

– Это было так ужасно, – срывающимся голосом поведала она. – Я не знала, что мне делать, как поступить…

«Меня сейчас стошнит, – подумал Люнд Хаген и опустил глаза, чтобы скрыть свое отвращение. – Если хоть в чем-то станешь отпираться, я схвачу тебя за пятки и шарахну головой о стену».

Но Мелум как будто пребывал в состоянии легкой медитации.

– Да, я могу вас понять, – мягко отозвался он. – Вы ведь всего лишь хотели немного проучить фру Бергерюд? Не так ли?

– Верно.

Уж не улыбка ли промелькнула у нее на губах?

– Мы обе входим в комитет по подготовке Праздника солнца. В тот вечер было заседание в бизнес-центре. Я подумала, что это ее напугает, послужит своего рода предостережением… Ну, если бензобак окажется пустым, когда она выйдет, чтобы завести машину.

– М-мм, – как кот мурлыкал Мелум. Он наклонился поближе к сжавшейся фигурке на другом конце стола. – И тут все покатилось к чертям. Такого развития событий вы, конечно, не могли предвидеть. Но вы – единственная, кто слышал, что Стейнар Ульсен сказал о своей дочери. Нам не терпится услышать, что еще вы можете нам рассказать. Только вы можете нам помочь.

– Рассказать еще?.. Вы это о чем? – она подняла голову и пристально посмотрела на них. Всхлипы и дрожь в голосе внезапно куда-то исчезли.

– Что-то еще, помимо того, что написано в вашем дневнике, – пояснил Мелум и взглянул на нее, как охотник на добычу.

Он взял ее за руку, но она вырвалась:

– Вы читали мой дневник?

В голове Люнда Хагена зазвучал сигнал тревоги. «Мы потеряли ее», – подумал он.

Фрёйдис на секунду замерла, а затем произнесла ровным голосом:

– В дневнике я писала всякую чушь. Свои фантазии. Понимаете, я больна. Мне хотелось привлечь к себе внимание Эрика. Вернуть его любовь. Заставить хоть немного считаться с собой. Но когда Ульсен загорелся, я была далеко.

Из глаз ее покатились слезы, лицо покраснело, и она снова начала всхлипывать, все сильнее и громче. Анна Лиза и Эрик вбежали в кабинет и остановили допрос.

Они сидели и ошарашено смотрели друг на друга. Все случилось так быстро. Ее вопли все еще эхом звучали в комнате. Фрёйдис под руки увели по коридору в направлении приемной.

– Юнас, ты должен ее остановить. Нельзя допустить, чтобы она уехала, пока мы не узнаем, что именно сказал Ульсен, – вставая, сказал Мелум.

Люнд Хаген ошеломленно покачал головой:

– Это черт знает, что такое. Ей наверняка известно больше, но…

– Никаких «но». Беги, останови их.

Люнд Хаген выбежал за дверь. В кабинете стало тихо. Мелум снова опустился в кресло. Он прекрасно слышал отчаянную перепалку в коридоре. Громкие рыдания и сердитые голоса. Звук торопливо приближающихся шагов. Первой в кабинет зашла губернатор, вслед за ней – Андреассен и Люнд Хаген.

– Ты позволил ей уехать? – вопрос был адресован Люнду Хагену.

– Разрешите вам напомнить, что формальную ответственность в этом деле несет на себе губернатор. Вы что, совсем с ума сошли? Мы же не можем пытать психически неуравновешенного человека? – щеки Анны Лизы от возбуждения покрылись красными пятнами, а голос срывался с официальной холодности к отчаянной злости.

Люнд Хаген стоял у нее за спиной и делал Мелуму предостерегающие знаки. Но тот и не думал прекращать:

– Вы – позволили – ей – уехать? Отвечайте!

– Ну, ну. Может, немного успокоимся все? – Андреассен пролез вперед и встал между Мелумом и губернатором. – Эрик увел Фрёйдис в переговорную, раз уж Люнд Хаген так настаивал. Но чего, собственно, вы хотите этим добиться? Как по мне, она совершенно больна. Неадекватная истеричка. Никогда не слышал подобных воплей. Нам здесь только этого не хватало. Тогда вообще никто не сможет работать.

Он повернулся к губернатору:

– Анна Лиза, вы присядьте. Сейчас все уладим. Мы тут все порядком устали. Давайте не будем ссориться.

Люнд Хаген закрыл дверь кабинета.

– Мы в КРИПОСе не мучаем людей потехи ради. Но в данный момент ситуация серьезней некуда. Наберитесь немного терпения и послушайте, что я скажу. Фрёйдис Хансейд – последняя, кто говорил со Стейнаром Ульсеном. Из последних сил, должно быть, превозмогая дичайшую боль, он смог рассказать кому-то, что он спрятал свою дочь в старой шахте. Это было последнее, что он сделал в своей жизни – попытался спасти дочь. К сожалению, его слова услышала Фрёйдис Хансейд. И она скрывала эту информацию почти сутки, потому что не хотела признаваться, что это она пробила дыру в бензобаке. Теперь вы понимаете? Эта особа, которую вам так жаль, готова допустить смерть маленькой девочки, только чтобы защитить себя.

– Нет, вот теперь уж я решительно протестую. Расследование зашло не туда, и ваши действия – просто следствие отчаяния.

Анна Лиза снова встала.

– Вы что, не видите, что Фрёйдис Хансейд больна? Она ничего не знает. Не вижу смысла продолжать ее выпытывать. Я как губернатор и глава местного полицейского управления не могу допустить продолжения допроса. Ее следует отправить домой, под присмотр врачей. Иначе ситуация может усугубиться.

– Если наша работа как полицейских имеет хоть какой-то смысл, то Фрёйдис Хансейд следует обвинить в непредумышленном убийстве. Как минимум, – с невозмутимым видом заявил Мелум. Он сидел неподвижно и говорил негромко, но голос его отчетливо прозвучал в установившейся тишине.

– Но ведь никакого убийства не было. Произошел несчастный случай. Если бы Ульсен приехал всего минутой позже, весь бензин из машины Бергерюдов успел бы вытечь на снег, и искра от сигареты, вероятно, не привела бы к возгоранию. Это слова Отто Карлсена, ему-то вы верите? К тому же Фрёйдис Хансейд едва знала Стейнара Ульсена. Она не могла предвидеть, что он подъедет.

Люнд Хаген обеими руками провел по волосам и бросил умоляющий взгляд на губернатора:

– Позвольте нам поговорить с ней еще раз. Если мы в ближайшее время не отыщем Эллу Ульсен, может быть слишком поздно. Как долго она уже одна? Почти сутки. В заброшенной шахте.

– Кто остался вместе с ними в переговорной? Никто? – Мелум посмотрел на Люнда Хагена. Лицо его было спокойно, но глаза потемнели.

Андреассен переводил взгляд с одного на другого:

– Вы же не думаете, что… Эрик, он ведь тоже полицейский.

– Я не позволю больше допрашивать Фрёйдис Хансейд, пока мы не получим одобрение врача, – решительно заявила Анна Лиза и открыла дверь в коридор. Она обернулась, держась за дверную ручку: – Кнут поехал на Седьмую шахту. Он взял с собой дневник. Если Элла Ульсен и правда в шахте, он ее найдет. Он человек настырный.

Люнд Хаген тяжело опустился на стул и уставился на свои руки:

– Кнут Фьель – толковый парень, мы уже видели его в деле. И отважный. Ваша правда, думаю, ему под силу найти девочку. Но успеет ли он вовремя?

– Если Элла Ульсен мертва, это означает, что Фрёйдис Хансейд умудрилась убить двоих меньше, чем за неделю. Она вовсе не так больна, истерична и безобидна, как вам представляется. Жертвой, судя по всему, должна была стать Лина Бергерюд. Но погиб другой человек. И тем не менее она ведет себя, как убийца, думает, как убийца. Именно это я пытаюсь до вас донести. И если вы позволите ей уйти безнаказанной… – голос Мелума перешел в еле слышное бормотание.

В надземной части Седьмой шахты готовились к отъезду. Автобус подъехал к воротам и стоял с включенным двигателем, готовый отвезти шахтеров обратно в город. Внутри рядом с джипом из стороны в сторону расхаживал директор с мобильным в руках. Он коротко кивнул подбежавшему Кнуту:

– Я знаю, зачем вы здесь. Недавно звонил Том Андреассен. Просил передать вам, что они начали допрос Фрёйдис Хансейд.

Тут он остановился и проницательно посмотрел на Кнута:

– Скажите-ка мне… – но одернул сам себя. – Впрочем, меня это не касается. Меня совсем не радует, что вам снова надо лезть в шахту. Скорее, даже огорчает.

Кнут встретился с ним взглядом и не опустил глаз:

– Я убежден, что она где-то там внутри. Нам не следовало так легко сдаваться пару часов назад. Но я… да, это я прервал поиски.

Директор понимающе кивнул:

– Стыдиться тут нечего. Гора временами давит на людей. И это может быть опасно. Там внутри никто не должен хорохориться и говорить, что ему не страшно. Нам всем там бывало страшно, и не раз.

– Значит, вы позволите мне зайти?

– Да хватит уже стоять. Бегом в раздевалку и надевайте снаряжение. Думаете, мы тут вас целый день будем дожидаться? Вечер субботы, как-никак.

Те же два шахтера пошли за ним узкими тоннелями к старой бытовке. Они делали это с явной неохотой. Но не сказали ему ни слова в упрек. У старой хибары они остановились:

– Что вы хотите осмотреть? Зайдете опять? Тогда вам понадобится чуть больше света.

Один из шахтеров протянул ему два дополнительных фонаря.

Но ответить Кнут не успел. Далекий рокот, похожий на раскаты грома, прокатился по старому штреку.

– Еще один валун упал с потолка, – сказал второй шахтер. И пристально посмотрел на Кнута. – Вам надо бы поторопиться. Иначе можем отсюда не выбраться.

Глава 27. Угольная крошка

В глубинах горы, в мрачных копях,

Где не было солнца вовек,

Останется память о многих,

Окончивших в шахте свой век.

Суббота 24 февраля 18.20

Потолок обвалился на стыке Седьмой шахты и старой выработки. В «Стуре Ношке» другого и не ожидали. Вход в старую шахту был перекрыт с тех пор, как его обнаружили во время обвала пару лет назад. Теперь с потолка сорвался большой кусок породы, и груда камней поменьше, обрушившаяся следом, перегородила вход в выработку. Однако туда все еще можно было протиснуться с одной стороны.

– Что с уровнем метана? – горный мастер подошел к начальнику смены, ветерану, который всего пару недель назад перевелся сюда с Третьей шахты. Его сильной стороной было доскональное знание старинных методов угледобычи. Спешка не позволяла им завезти в тоннель машины, которые укрепили бы старый орт современными гидравлическими опорами. Но, по словам начальника смены, особого смысла в этом все равно не было. Гора растрескалась, как овсяное печенье.

– Чуть ниже верхних значений. Довольно стабилен.

Он кивнул горному мастеру:

– Пойдем их выводить?

– Это безопасно?

– Безопасно? – начальник смены глухо, невесело рассмеялся. – Так же безопасно, как перепихнуться с первой попавшейся портовой шлюхой.

Горный мастер задумался:

– Тогда вам решать.

– Пока там внутри есть люди, мы обязаны их предупредить… – он чуть ли не извинялся, что идет на такой риск. – Я пойду один. Больше и не надо.

Вскоре он уже шагал вглубь по направлению к старой бытовке. Фонарь на его каске освещал то одну, то другую сторону тоннеля. Низкие выработки, где свод почти смыкался с полом, исчезали в темноте за его спиной. Скоро гора совсем опустится и поглотит их. Тогда старая шахта исчезнет навсегда. Укреплять тоннели не имело особого смысла. Угольный пласт был тонким, с множеством прожилок обычной породы. Он не стоил разработки, как со временем поняли те, кто вел здесь пробную добычу почти сто лет назад.

Начальник смены редко бывал в горе один. Он наслаждался этим непривычным чувством и одновременно боролся со страхом темноты, обступившей его со всех сторон. Временами он замирал и прислушивался. Гора трещала и грохотала. Нагрузка на каменные своды была колоссальной. Что-то вот-вот должно было случиться. Незаметный сдвиг одного-единственного камня, внезапный камнепад в глубине горы, изменение, начавшееся с тихого щелчка, могло закончиться тысячетонным обвалом, который похоронит их всех. Он прибавил шаг.

Он нашел их у старой бытовки. Махнул им рукой и крикнул. Один из шахтеров – он узнал его по желтой каске – подошел к нему.

– Надо выходить?

– Немедленно. Бери полисмена и… – он огляделся, но не увидел белой каски, которую посетители шахты надевают, чтобы было видно, что они посетители. – А где он?

– Они с Маленьким Йоном пошли глянуть старые выработки. Жалко парня. Он был так уверен, что найдет следы девочки. Но этот Ульсен, наверное, все же не был идиотом. Кто в здравом уме потащит сюда ребенка?

Начальник смены пожал плечами. Его больше заботило, как поскорее вывести всех наружу.

– Давно они ушли?

– Нет, может, минут пять. Но этот синекасочный, он же медленно ходит. Вряд ли они успели далеко уйти.

– Беги за ними. Одна нога здесь, другая там. Надо выбираться.

Мурашки пробежали по спине начальника смены. Ему не нравились звуки горы, очень не нравились. Но не успел шахтер исчезнуть в тени бытовки, как появился другой: склонив голову он стремительно приближался коньковым шагом. Тоже в желтой каске.

– Нужно выбираться. Немедленно!

Внезапно прямо рядом с ними раздался грохот, и со стороны обвалившегося бокового тоннеля повалили густые клубы пыли.

Видимость резко упала до нескольких метров. Начальник смены различил бегущую навстречу фигуру. Другая фигура пробежала мимо бытовки в глубь горы. Он схватил за руку того, кто был поближе.

– Всех известили? Уже бегут назад в Седьмую шахту?

И услышал в ответ:

– Да, я видел, как кто-то пошел туда, где исчез синекасочник. А что, кто-то из начальства тоже спустился сюда? Кто бы то ни был, я крикнул ему вслед. Он в курсе.

Один за другим они кубарем вывалились из узкого лаза в тоннель Седьмой шахты. Лица, защитные очки и одежда были густо перемазаны угольной пылью. Сорвав с себя черные от пыли респираторы, они жадно хватали ртом воздух. Горный мастер стоял наготове у джипа. Он пересчитал их. Огляделся и пересчитал по новой.

– А где полицейский?

– Он на подходе. Маленький Йон пошел его предупредить. Они уже выходят.

– Но Маленький Йон, вон он стоит.

– Но я видел собственными глазами… в глубине квершлага за бытовкой… кто-то явно пошел за полисменом. Еще я видел кого-то в белой каске… – начальник смены растерянно обвел взглядом присутствующих.

– В старую шахту никто из руководства не заходил, – откликнулся горный мастер. – И все, кого я послал внутрь, уже вернулись. Все, кроме Кнута Фьеля, – добавил он и почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

– Но… кто же тогда пошел за полисменом? – спросил начальник смены. Нехорошее предчувствие морозом пробежало по телу.

Больше они ничего сказать не успели. В тот же миг свод по всей длине старого тоннеля обрушился. Бревна, которые недавно вбили для поддержания крепи, переломало словно спички. Грохот был оглушающим, огромные клубы угольной пыли вырвались из проема старой шахты. Эхо прокатилось по тоннелям, квершлагам и штрекам вплоть до главной штольни. А потом стало тихо. Путь в старую шахту отныне был закрыт навеки.

Когда случился обвал, Кнут лежал в одном из старых тоннелей рядом с квершлагом. Преодолевая клаустрофобию, он забрался туда, чтобы убедиться, что Эллы Ульсен там не было. Боковые тоннели были короткими, всего несколько десятком метров. У Кнута не заняло много времени установить, что все они были пусты. Нигде не обнаружилось маленького мертвого тельца. А значит, не придется сообщать матери ужасную весть. Осталось осмотреть всего один.

Он не мог покинуть шахту, пока самолично не удостоверится, что девочки там нет. Даже несмотря на то, что из-за бытовки показалась фигура и крикнула, что надо выходить. Конец штрека наверняка был уже близко. Несколько секунд не сыграют особой роли.

Тоннель впереди уперся в стену. Этот тоже был пуст. Но Кнут не успел выйти, как воздух наполнили своеобразный гул и облака черной пыли, а затем гору сотрясло несколько ударов, будто взрывы бомб. Он ухватился руками за каску, но не смог защитить уши, вжался головой в пол, не обращая внимание на острые камни, впившиеся в лицо. Но вот все закончилось.

Там, где он лежал, обрушения не случилось. Однако из-за пыли рассмотреть что-либо было совершенно невозможно, даже в свете налобного фонаря. Кнут пополз назад, работая бедрами и локтями, и сумел протиснуться обратно в квершлаг. Здесь он смог встать на колени. Но ему нечем было дышать. В отчаянии он рванул шейный платок, попытался расстегнуть верхние пуговицы комбинезона.

Чья-та рука легла на его плечо, чья-то пятерня ослабила ремни респиратора. Кнут рывками выдыхал пыльный воздух, пока его не стошнило черной слизью. Ни разу за всю свою взрослую жизнь он не чувствовал такого облегчения. На глазах выступили слезы. Ему хотелось обнять дождавшегося его шахтера. Но он не видел, кто это был. Каска его спасителя была низко надвинута, а нижнюю часть лица закрывала новенькая пылевая маска, такую же он протянул Кнуту.

Мужчина махнул перед собой рукой. Они пригнулись и медленно двинулись вперед. Под ногами валялись крупные обломки угля и камня, и Кнут много раз спотыкался и сбивал колени. Возле бытовки в воздухе стояло так много пыли, что Кнут сначала даже не увидел старую хибару. Но потом заметил ее. Куча досок и камней – вот все, что от нее осталось.

Мужчина сделал знак Кнуту остановиться, а сам пошел проверить, как обстоят дела с проходом в Седьмую шахту. Вскоре он возвратился, покачал головой и жестами показал, что тоннель завалило.

– Что же теперь делать? – вырвалось у Кнута. В ушах у него шумело, и сквозь респиратор он едва слышал свой собственный голос. – Будем ждать, пока нас откопают? Они же знают, что мы здесь.

Но шахтер снова покачал головой. Своей огромной рукавицей он указал назад, туда, откуда они пришли. Не успел Кнут ничего возразить, как мужчина повернулся и зашагал прочь. Длинная согнутая фигура, пошатываясь из стороны в сторону, решительно двигалась вперед. У Кнута не оставалось выбора, нужно было идти следом. Но зачем углубляться в старую шахту? Ведь совсем скоро они уткнутся в глухую стену.

Шахтер прибавил шаг. Иногда он останавливался и прислушивался, но затем в ускоренном темпе снова устремлялся вперед. Кнут едва поспевал за ним, громко стоная от боли и усталости. Спина ныла, но стоило ему приподнять голову, как каска ударялась о свод. Уголь и камни сыпались на затылок и набивались за шиворот. Дышать становилось все тяжелее, так как новую маску тоже постепенно забивало пылью. Шахтер перед ним также сбавил темп. Он видел, как белая каска колыхалась туда-сюда чуть поодаль, но расстояние между ними оставалось прежним.

Кнут внезапно очнулся от окутавшей его полудремы. Белая каска… Шахтеры, с которыми он зашел сюда, носили желтые. Кто же это идет впереди?

Тревожная сирена прокатилась по тоннелям Седьмой шахты сдавленными завываниями. Шахтеры и спасатели бросились к выходу, не дожидаясь, когда за ними приедет джип.

– Что теперь? Тут-то обвала быть не может.

– Метан. Концентрация достигла опасной отметки. Надо выбираться на поверхность.

– А как же полисмен?

– Достанем его позже, – сказал шахтер и отвел глаза. Все знали, что шанс найти Кнута Фьеля живым был микроскопический. Должно пройти много дней, прежде чем концентрация метана упадет до безопасной отметки, и еще больше времени нужно, чтобы раскопать проход в старую шахту.

Они собрались в надземном здании. Шахтеры стояли с касками в руках. Директор и горный мастер тоже разговаривали с непокрытыми головами, словно присутствовали на похоронах.

– Мы не должны терять мужества, – сказал директор и сурово заглянул в лицо каждого, проходя мимо. – В данный момент концентрация метана превысила опасную отметку. А значит, как вам известно, угроза взрыва уменьшилась. Но нам нужно подождать, пока метан не выветрится, а затем мы зайдем внутрь с эскаватором и раскопаем проход.

Никому и в голову не пришло ему перечить. В таких ситуациях надежда была долгом, а не привилегией. «Только бы не бахнуло», – невольно буркнул директор себе под нос. Он тоже был напуган, но не мог позволить себе показывать это.

Она лежала за грудой крупных камней на куче старого тряпья. Одеялом ей служил грязный желтовато-серый полотняный анорак, а под головой в качестве подушки лежала большущая кожаная шапка. Над ней уступом нависала скальная стена. Старый тоннель упирался в груду обвалившихся камней. Над ней можно было разглядеть узкий лаз. Но ведь он слишком мал, чтобы сквозь него мог протиснуться человек?

Из-за обвала потолок здесь был выше. Мужчины смогли наконец выпрямиться в полный рост и расправить занемевшие спины. Воздух здесь был чище, несмотря на то что в свете налобных фонарей поблескивала легкая дымка угольной пыли. Шахтер стянул с себя белую каску и респиратор. Это был Пер Лейквик.

Первым чувством Кнута было удивление. «Я мог сам ее найти, – подумал он. – Мне бы только чуть больше времени, и я бы ее нашел».

Она походила на куклу, которую кто-то забыл в этом странном месте. Лицо было неестественно бледным, черные мазки ресниц еще сильнее оттеняли белизну щек.

Кнут застыл на месте, скованный горечью разочарования. Грызущий страх, терзавший его последние несколько часов, воплотился в реальность. Слишком поздно. Он опустился на камень и снял с себя каску. Как он мог быть таким дураком? Почему не настоял, чтобы следователи КРИПОСа бросили все силы на поиски подсмотрщика? Ведь она все это время была у Лейквика.

Единственное, что он может сделать для Туны Ульсен, – это вынести ее дочь из-под земли. Еще бы знать, как. Им нужно вернуться, разумеется, нужно. Лаз под потолком слишком узкий. К тому же народ из «Стуре Ношке» последний раз видел их возле бытовки. Все правила поведения в экстремальных ситуациях в один голос твердят: надо оставаться там, где тебя последний раз видели. Кнут собрался с силами, которых, как он думал, у него уже не осталось, встал и сделал движение, чтобы поднять замотанное в тряпье маленькое тельце. Старый шахтер вперил в него настороженный взгляд.

Она дернула рукой и тихонько вздохнула, будто ей снилось что-то приятное. Кнут бросился на колени и прижался щекой к ее рту.

– Она дышит! – воскликнул он, ошарашенно глядя на Лейквика. – Так она жива! Вы что, не могли сразу сказать?

Шахтер закатил глаза и зло сплюнул на землю.

Элла Ульсен была жива, но состояние ее явно оставляло желать лучшего. Кнут не смог ее разбудить. Глаза вращались под полуоткрытыми веками. Но, насколько Кнут мог видеть, она была цела и невредима. Он не заметил никаких ран и синяков или крови в волосах.

Лейквик тронул Кнута за плечо и приставил руку воронкой ко рту, запрокинув голову.

– Она хочет пить?

Лейквик кивнул.

– У нее обезвоживание?

Ну конечно. Элла провела в одиночестве в шахте больше суток. И Кнут не нашел в бытовке ничего, что могло бы содержать воду.

– А-аа-да, а-аа-да, – Лейквик указал на отверстие над каменной осыпью.

– Вы знаете, где есть вода?

Лейквик кивнул и осторожно поднял на руки маленькую фигурку.

Они протиснулись через узкий лаз в старый, грубо выдолбленный орт. Четырех рук едва хватило, чтобы поднять Эллу к отверстию и просунуть ее сквозь него. Кнут изнемог от напряжения, стараясь уберечь ее голову от острых камней, щебня и угольной пыли. Тоннель с обратной стороны был настолько низким, что первое время им пришлось ползти на коленях, метр за метром передвигая спящего ребенка между собой. Иногда она мотала головой и махала руками, но так и не проснулась. Постепенно тоннель стал выше, и они смогли встать на ноги.

Они нашли небольшой ручеек, текущий вдоль стены тоннеля. Смочили Элле губы и попытались по капле влить ей в рот немного воды. Но она не хотела просыпаться и отворачивала голову. Они продолжили свой путь. Кнут перестал спрашивать, куда они идут, и больше не возражал. Время от времени они садились отдохнуть.

– Вы нашли ее в бытовке?

Лейквик утвердительно кивнул, но приложил палец к губам, чтобы Кнут говорил потише.

– Вчера?

Снова кивок в ответ.

Кнут хотел было спросить, почему же он не вынес Эллу по выработкам, выходящим в Седьмую шахту, но Лейквик, видимо, понял ход его мыслей, потому что он ткнул пальцем в потолок и опустил руки.

– Обвал? Вы знали, что этот путь может быть опасен?

Лейквик кивнул и отвернулся. Он боялся обвала.

– А Ульсена вы видели?

Элла захныкала во сне, и Лейквик гневно сверкнул на него глазами. Он покачал головой и дал понять, что больше не хочет отвечать на вопросы. Однако оставался один вопрос, который Кнут и сам не решался задать: знал ли Лейквик, куда выведет их старый тоннель? Смогут ли они выбраться наружу?

Время в горе тянулось медленно. Казалось, они блуждали в ее недрах сотни ночей, а может, и сотни лет? Лейквик шел впереди, неутомимо неся на себе Эллу – то на спине, то на руках.

Они прошли мимо большой кучи камней, сверкавших металлическим блеском. Но это был всего лишь уголь. Вдоль стен выработок, а часто и прямо под ногами, струились ручейки, со сводов тоже капало, так что вскоре они промокли до нитки. В одном месте им пришлось протискиваться сквозь щель, настолько узкую, что Кнут мог вдыхать только верхней частю легких. Это был кошмар, худшее из того, что с ним случалось за много лет – он боялся застрять, остаться в горе навсегда.

Но они упорно двигались вперед. Ползли по низким тоннелям, которые гора вот-вот должна была поглотить. И когда они брели уже так долго, что Кнуту стало казаться, что не существует ничего, кроме горы, запаха угля, горечи во рту и грозного треска многих тонн горной породы у них над головой, они вдруг вышли в посеревшее от времени, пыльное бревенчатое помещение.

Лейквик осторожно опустил Эллу на какие-то ящики, подложил ей под голову свою шапку и хорошенько укутал ее в анорак. А затем отошел в сторону и распахнул полуистлевшие двери, впустив внутрь морозный воздух и голубоватый утренний свет.

Кнут опасливо подошел к краю платформы и окинул взором Адвентдален. Далеко внизу лежал Лонгиер, и мерцание тысячи окон делало его похожим на стеклянную бусину на дне моря. Вокруг сияли белым светом ледники, а заснеженные верхушки гор приобрели золотисто-розовый контур. Было раннее утро воскресенья двадцать пятого февраля, и они все-таки вырвались из плена горы.

Эпилог

Следователю КРИПОСа Яну Мелуму от начальника Отдела по расследованию убийств Люнда Хагена.

17 февраля 2001 года.

Посмотри-ка на эту вырезку из «Нюа Вермландс-Тилнинген», Ян. Спустя почти пять лет наши предположения подтвердились.

Норвежка получила десять лет за убийство

Суд приговорил уроженку Норвегии к десяти годам тюрьмы за то, что она в ноябре прошлого года заколола ножом своего мужа, а затем подожгла их общий дом неподалеку от Сюсслебека.

На момент преступления чета проживала в Швеции три года, муж работал на шведской таможне. Суд не поверил словам женщины, утверждавшей, что в дом проникли грабители, а она спаслась, спрятавшись в подвале.

По словам адвоката обвиняемой, они намерены обжаловать приговор в высшей инстанции.

Шахтерская песня

Написана плотником Тиллером из Намсоса, работавшим в Лонгиере в 1947 г. Опубликована в газете «Свальбардпостен», № 10 за 1950/51 гг.

На шахтах Шпицбергена черных,

Где не было солнца вовек,

Окутала тьма обреченных

Влачить в вечном мраке свой век.

Без отдыха гнет свои спины

Выносливый крепкий народ.

В опасностях неисчислимых

Добыча угля там идет.

За хлеб свой насущный копают

В глубинах железную твердь,

Но чаще они получают

Внезапную страшную смерть.

Одеты в шахтерскую робу.

Не очень приятны на взгляд.

Крахмала не видели сроду.

Но это достойный наряд.

Не станут топтаться у входа –

Бояться, что ждет их внизу.

Бесстрашно привычной дорогой

За хлеб свой насущный пойдут.

В глубинах горы, в подземелье

Сбивают подошвы в грязи.

Шахтерам не до веселья –

Удачу все ждут впереди.

Кто вспомнит о тех, кто в глубинах

На муку и смерть обречен?

Кто выбьет на камне их имя?

Утешит несчастных их жен?

Немногие вспомнят о смелых

Отважных простых горняках.

Рабочая песня звенела

И замерла в их сердцах.

В глубинах горы, в мрачных копях,

Где не было солнца вовек,

Останется память о многих,

Окончивших в шахте свой век[11].

Сноски

1

На Шпицбергене полицейское управление входит в администрацию губернатора.

2

Бюнад – норвежский национальный костюм, надеваемый по торжественным случаям (прим. пер.).

3

KRIPOS – Национальная служба уголовных расследований Норвегии (прим. пер.).

4

Фимбулвинтер – апокалиптическая трехлетняя зима, предшествующая рагнарёку в германо-скандинавской мифологии (прим. пер.).

5

«Поларйента» (норв. Polarjenta) переводится как «полярная девочка» (прим. пер.).

6

Норвежский Санта-Клаус.

7

Традиционное блюдо Северной Европы из мяса (солонины) и тушеных овощей (прим. пер.).

8

Аварийный радиобуй (прим. пер.).

9

Университетский госпиталь в Бергене, в Западной Норвегии (прим. пер.).

10

Аэропорт г. Осло (прим. пер.).

11

Перевод Л. Амеличевой.

Content

Моника Кристенсен
Угольная крошка
(Шпицберген – 2)

Главные действующие лица

Глава 1. Следы

Глава 2. Без вести пропавшая

Глава 3. Тени

Глава 4. Поиски

Глава 5. Не робкого десятка

Глава 6. Объявлена в розыск

Глава 7. Украдкой

Глава 8. Бессонная ночь

Глава 9. Браконьеры

Глава 10. Централь канатной дороги

Глава 11. Невидимка

Глава 12. Северные Ворота

Глава 13. Свидетели

Глава 14. Сорг-фьорд

Глава 15. Папина дочка

Глава 16. Буря

Глава 17. Письма

Глава 18. Через льды

Глава 19. В глубь горы

Глава 20. Горящий человек

Глава 21. Одна

Глава 22. Пробоина

Глава 23. Допрос

Глава 24. Угроза взрыва

Глава 25. Старая шахта

Глава 26. Дневник

Глава 27. Угольная крошка

Эпилог

Сноски