Моника Кристенсен

Экспедиция

(Шпицберген – 5)

© Паулсен, 2018

© Monica Kristensen and Forlaget Press, Oslo 2014

Published by agreement with Copenhagen

Literary Agency ApS, Copenhagen

* * *

Сердце внушает отвагу и дерзость безмерную. Но страхом объята душа.

Роберт Фрост. «Маска милосердия»

Пролог. Медведь

В глубинах самого одинокого из всех океанов, в недрах самой суровой, самой мрачной зимы теплится жизнь.

У него свой особый маршрут – он продвигается между торосами высотой с башню. И где-то раздаётся приглушённый всплеск полыньи. Тень скользит по снегу. Тяжеловесный и опасный, он терпеливо выслеживает свою очередную жертву.

Белый медведь, с жёлтым мехом, весь в рубцах и шрамах, старый самец, на самом пике тёмной полярной ночи забрёл далеко на север. Нынешней весной морской лёд начал таять непривычно рано, оторвавшись от Квитойа[1], необитаемого пятнышка к северо-востоку от Шпицбергена[2]. Белый медведь всё лето напролёт бродит вдоль побережья и не может ничего найти, кроме птичьих яиц и морских водорослей, чтобы насытить своё мощное и тяжёлое тело.

Когда наступает зима, медведь снова устремляется к северу. Теперь он кочует по морскому льду только с одной-единственной целью – раздобыть какой-нибудь прокорм. В кои-то веки ему неожиданно повезло. Он увидел следы – они появлялись то там, то сям и исчезали в снегу. Медведь долго и терпеливо шёл по ним. Наконец-то он нашёл нужное, разворошил снег и обнаружил экскременты, замороженные, но вполне съедобные. Время от времени он приседал, чтобы набраться сил, но упорно брёл вдоль обнаруженных следов. Он опустил голову, защищаясь от порывов встречного ветра, преодолевая милю за милей, с трудом передвигая лапы.

В снегопад, в лютый мороз и в зимнюю тьму. И так всё дальше и дальше на север.

Самый студёный месяц в году на Северном Ледовитом океане – март, когда начинает возвращаться свет. Снег хрустит от холода. От открытой воды серыми облаками медленно поднимается пар. В ясные ночи высоко надо льдом светят луна и звёзды.

А северное сияние переливается в небесах.

Медведь постоянно теряет в весе. Кожа под животом висит и раскачивается от каждого шага. Голод вгрызается в пустой желудок как живая крыса. Проходят недели, и приближается весна. Далеко на горизонте зажигается свет, он с каждым днём поднимается всё выше в небеса.

И вот в один прекрасный день они появляются в поле зрения – палатки, ящики, люди и собаки. Белый медведь останавливается. Он долго стоит, прижав лапы друг к другу и настороженно подняв голову. Наконец он отползает за торос и замирает в ожидании.

Глава 1. 87-й градус северной широты

На 87-м градусе северной широты ледяное покрывало раскинуто во всех направлениях, насколько видит глаз, вплоть до самого горизонта, там, где лёд исчезает в полоске света. Полыньи и торосы рисуют узкие, сине-чёрные линии – получаются затейливые узоры. Над ними висят низкие облака как ковры из светло-серой шерсти. Между этими двумя бесконечностями – небом и морем – летит вертолёт, жужжащая чёрная металлическая машина, удерживаемая на высоте тяжеловесным вихляющим мотором.

На борту четверо мужчин – два пилота, механик авиакомпании «Эйрлифт» и полицейский из администрации губернатора в Лонгиере.

В пассажирском салоне, где сидят полицейский Кнут Фьель и механик, очень жарко. Переговоры по селектору прекратились. Воцаряется мирная, почти идиллическая атмосфера. Кнут проваливается в полудремотное состояние, его голова покачивается в такт движению вертолёта. Ему даже не хочется утруждать себя тем, чтобы подсчитать – сколько времени прошло с тех пор, как они вылетели из аэропорта. Он просто расслабился и сонно размышляет на случайные, приходящие в голову темы, то и дело засыпая и просыпаясь.

Вертолёт приземлился ближе к немецкому научно-исследовательскому судну «Поларштерн»[3] севернее Фрамстредет[4], чтобы заполнить топливные баки, но посадка оказалась слишком короткой – экипажу не хватило времени даже выпить чашку кофе с командой корабля. Через несколько минут после того, как «Поларштерн» исчез из виду, по правому борту показался остров Датский[5].

Вскоре после этого они уже могли разглядеть крошечный остров Моффен, известный тем, что тут собирались последние огромные стада моржей на Шпицбергене. Впрочем, сегодня их не было видно. Под ними вообще ничего не было видно, кроме сплошного льда.

Вертолёт направлялся к последней обозначенной стоянке палаточного лагеря одной из норвежских экспедиций на Северный полюс – это была маленькая точка в белой ледяной пустыне. К ним по ступил экстренный вызов со спутникового телефона – экспедиции потребовалась помощь. Вообще-то, с позиции губернатора, полёты далеко за пределы Шпицбергена считались слишком дорогостоящими, выходящими за рамки бюджета, но сообщение о вторжении агрессивного белого медведя на территорию лагеря нельзя было оставлять без внимания.

Обычно, когда присутствие белого медведя становится угрожающим, полицейский и служащий экологического департамента администрации губернатора приезжают на место, чтобы оценить ситуацию. Но на сей раз эколог только-только приехал на Шпицберген, а из всех офицеров полиции самым опытным считался Кнут. И по всему выходило, что ему придётся действовать в одиночку.

– Воспринимай это как счастливый шанс продвинуться на север намного дальше, чем обычно, – сказал начальник полиции Том Андреассен, который подвёз Кнута к вертолётному ангару. – Собственно говоря, тебе нужно лишь отпугнуть медведя. Наша обычная задача.

Кнут ничего ему не ответил. Эти слова он уже слышал раньше, и много раз.

Команду спасателей больше всего тревожило то, что экспедиция, указывая координаты своего месторасположения, могла ошибиться. А искать крошечные палатки в этой ледовой пустыне без конца и края – всё равно что искать иголку в стоге сена.

Кнут считал, что, по крайней мере, есть смысл ориентироваться на то самое место, откуда доносился сигнал. Хотя никакой уверенности в том, что им будет сопутствовать удача, нет. Морской лёд находится в постоянном движении. Льдина, на которой располагалась экспедиция, могла и сместиться на много километров в течение прошедших после вызова суток.

За долгое время поисков мимо них скользили льды – и никакого следа от экспедиции. Никто из них, тех, кто находился на борту вертолёта, ничего не сказал, хотя всех тревожило одно и то же обстоятельство. Топлива в вертолёте хватило бы не более чем на несколько коротких раундов разведки. Ясно, что им следовало поворачивать назад. Последнее, что пытался сделать командир экипажа, это совершить ещё пару-тройку кругов над обозначенной позицией. Все сидели как вкопанные и напряжённо разглядывали торосы и полыньи, тени и узоры. В последнем из них зоркие глаза механика сквозь отверстие в облаках разглядели палатку.

Лагерь представлял собой жалкое зрелище. Уже с высоты нескольких сотен метров Кнуту удалось понять, что ситуация там, на льдине, сложилась критическая. Одна из палаток стояла вертикально, другая завалилась набок. Ткань трепетала на ветру, словно ветошь. Самих полярников не было видно.

Они, вероятно, все вместе находились в той палатке, которая пока ещё устояла под напором ветра. Её конус едва угадывался за высоким торосом.

Кнут наклонился вперёд и всматривался вдаль, но смог разглядеть только одни из двух саней, с которыми экспедиция начинала свой маршрут. Чуть поодаль лежали собаки, в упряжке, вытянувшейся по льду. Они не двигались, лежали как тёмные комки на снегу и не обнаруживали никаких признаков жизни. Собаки всегда бурно реагируют на грохот мотора – вскакивают и бегут с громким лаем.

Кнут взял бинокль, его взгляд скользил взад и вперёд по местности. Обычно разглядеть белых медведей с высоты не так уж и сложно. Огромные звери имеют пожелтевший окрас, который резко контрастирует с ослепительно белым снегом. Видимость была хорошая, хотя облака висели низко. Можно было бы разглядеть даже следы зверя. Но никаких медведей или их характерных следов не наблюдалось.

Командир экипажа сообщил по радио на Шпицберген: они обнаружили местонахождение экспедиции и совершают облёт лагеря в последний раз – с целью найти подходящее место для посадки.

Он посадил вертолёт на некотором расстоянии от палатки – очень бережно и осторожно, так, словно боялся разбить яйца в корзинке. Первым из вертолёта вышел механик, он закрыл за собой дверь в пассажирскую кабину, осторожно сделал круг по льду и присмотрелся к полыньям и трещинам. Только через несколько минут он дал сигнал пилотам, что место для посадки выглядит надёжно. Мотор постепенно сбрасывал скорость и в конце концов полностью заглох. Теперь можно спокойно спускаться на льдину.

Кнут выполз из пассажирской кабины, немного размялся и огляделся вокруг. После шума вертолёта тишина буквально оглушала. Ледяные равнины и длинные синие тени простиралась до самого горизонта. Очень непривычное ощущение – оказаться здесь, на льдине, посреди Северного Ледовитого океана. Он почувствовал себя крошечной точкой. Никаких признаков жизни, никаких движений или звуков. Только ветер, который накидал целый сугроб снега к его ботинкам. Никто из участников экспедиции не вылезает из палаток. Никаких собак, которые отряхиваются от снега так, что звенят цепи упряжки. Лагерь и впрямь казался покинутым.

Кнут сделал несколько шагов. Ветер бил по щекам. Он подтянул молнию на комбинезоне до самого горла, одним махом надел на себя шапку и перчатки. Ему вдруг показалось, что с экспедицией могло что-то случиться. Чувство было настолько реальным, что он вздрогнул, когда к нему подошёл командир экипажа Тур Бергерюд. Через плечо у него висела винтовка.

– У нас не так много времени, – сказал он.

– Они должны быть где-то здесь. Они не могли бросить лагерь и всё снаряжение.

Кнут направился к конусообразной палатке. Тур Бергерюд последовал за ним. Они оглядывались на каждом шагу. Снег скрипел под ногами. Кнут подумал, что на самом деле по снегу можно вычислить степень холода. Он даже где-то читал, что у холода есть свой запах – он пахнет железом. Но здесь пахло только морем.

Двое мужчин перелезли через высокий торос, который они видели ещё с борта вертолёта, перекатились на другую сторону и приблизились вплотную к палатке. Пока никаких неожиданностей.

К верхушке штанги был прикреплён ободранный норвежский вымпел. Из палатки не доносилось ни звука. Неужели участники экспедиции проявили такое преступное легкомыслие – включили примус, чтобы согреться, и отравились угарным газом? Неужели они наткнутся на четыре замёрзших трупа, лежащих в полумраке в глубине палатки? Кнут задержал дыхание и дёрнул за верёвку, которая закрывала вход в палатку.

Все четыре участника экспедиции спали. Они лежали бок о бок, как анчоусы в консервной банке, ногами или головами в сторону выхода. Затхлый дух плоти и кислый запах дыма ударили Кнуту в нос, когда он просунул голову внутрь.

Ещё какое-то мгновение ничего не происходило, а затем в спальных мешках началось медленное шевеление. Неопрятное бородатое лицо торчало из ближайшего спального мешка. Опухшие глаза медленно моргнули и посмотрели на вход в палатку.

Внутри палатки было почти так же холодно, как снаружи. Слой плотной хлопчатобумажной ткани, обдуваемый ветром, придавал обстановке некоторый уют. Влажное дыхание людей оседало в виде инея на красной брезентовой ткани. Пространство было ограничено – возможно, два с половиной на два с половиной метра. Пол покрыт плотным зелёным пластиком, который лежал прямо на льду без какой-либо изоляции. Палатка крепилась на основную штангу и четыре штанги по углам. На потолке между штангами натянули сеть, и на ней сохли варежки. На полу лежали рюкзаки и одежда. Посреди спальных мешков стояла низкая алюминиевая подставка с примусом.

Кнут продвинулся дальше, сбросил с себя ботинки. Нога его запуталась в ткани палатки, он немного замешкался. В конце концов ему удалось полностью войти внутрь. Ближайший из мужчин подтянул под себя ноги.

– Я от губернатора, – сказал он и почувствовал себя немного неловко.

Наверняка этого можно было и не говорить. Ведь всем было ясно, кто он и откуда.

Один из участников экспедиции сел и прислонился спиной к задней стене палатки, он заморгал от яркого света – глаза у него были сонные. Кнут узнал Мадса Фрииса. Из другого спального мешка выплыло знакомое лицо – это был начальник экспедиции Карстен Хауге собственной персоной. Взъерошенная светлая шевелюра и борода, узкое лицо. Усмешка, которая так эффектно выглядела на фотографиях. Он поднял руки в воздухе и зевнул, извлёк откуда-то свитер грубой вязки, который надел через голову.

– Ничего себе ночка выдалась, – сказал он. – Может быть, потому мы и не услышали шум вертолёта?

Он извинился, что они оказались не готовы к визиту.

Узнать полярников можно было с большим трудом. За тот короткий промежуток времени, который миновал с тех пор, как они покинули Шпицберген, их внешний вид сильно изменился – мороз и дым обветрили их лица, глаза опухли и покраснели. Все они выглядели немного растерянными. Неужели они забыли, что они встречались с Кнутом раньше – и не раз?

Кнут старался занять как можно меньше места и ступать очень осторожно, но всё-таки задел одного из тех, кто лежал в спальном мешке. Терье Кремер, самый юный из участников экспедиции, подскочил. Он немного отпрянул назад и выглядел раздражённым. Кнут пробормотал извинения. Палатка казалась очень тесной – прямо-таки до ощущения клаустрофобии, здесь было наполовину темно и довольно холодно. Когда Карстен Хауге включил примус, стало немного лучше. Лица участников экспедиции потеплели, на них появились улыбки.

Четвёртый участник экспедиции ещё не выполз из спального мешка. Наверняка это был Свейн Ларсен, каюр. Он лежал в палатке позади Мадса Фрииса, положив руку под голову. Его глаза были открыты, но улыбка казалась неестественной. Он почти не реагировал ни на беседу, ни на что другое. Кнут вопросительно взглянул на Карстена Хауге, и тот попытался объяснить:

– Думаю, у него ничего страшного нет, просто простуда. Я дал ему аспирин – некоторое время назад. Скорее всего, он просто переутомился.

Но Свейн Ларсен всё-таки выглядел больным, могло даже показаться, что он в обморочном состоянии. Кнут продвинулся в глубь палатки, стараясь не задеть примус. Он хотел сам проверить, как себя чувствует Свейн Ларсен.

Мадс Фриис неохотно подвинулся, и Кнут склонился над Свейном. Он расстегнул спальный мешок и откинул край, чтобы проверить – в каком состоянии находится пациент. Он не обнаружил ни единой травмы, никакого кровотечения. Кстати, Свейн Ларсен вовсе не производил впечатление простуженного. Насколько Кнут мог судить, лихорадки у него не было. Напротив, скорее всего, он перегрелся – он лежал в спальном мешке, укутанный в шерстяные одежды. Единственное, на что он обратил внимание, так это на неприятный запах изо рта. Его тошнило? Его рвало?

– Может, он ударился головой? Может, у него сотрясение мозга? – допытывался он.

Три участника экспедиции ничего не ответили, они напряжённо молчали. В полумраке палатки светились и вспыхивали их глаза.

«Они чем-то напоминают трёх лисиц, которые прячутся в норе, – подумал Кнут. – Подозрительные, настороженные».

Он переполз через спальный мешок и направился к выходу из палатки.

– Может быть, нам стоило бы эвакуировать экспедицию? – спросил он.

Казалось, он хотел как-то определить круг своих задач.

– У нас в вертолёте есть носилки, и мы сможем перенести Свейна Ларсена в салон. Остальным придётся немного подождать. Но я обязан соблюдать некоторые формальности. Во-первых, мне нужно сделать несколько снимков. А во-вторых, я предлагаю вам выбрать и упаковать снаряжение, которое вы хотели бы взять с собой.

Он не стал объяснять им, что этим, так называемым формальностям будет дана жёсткая оценка в администрации губернатора – ведь экспедиция вела себя и действовала крайне безответственно.

Участники экспедиции переглянулись. У Кнута возникло ощущение, что они заранее отрепетировали свои ответы. Начальник экспедиции Карстен сказал за всех троих:

– Мы понимаем, что Свейн не сможет идти дальше. У нас есть и другие проблемы. Но мы не намерены прерывать экспедицию. Мы хотели бы продолжить наш путь на север.

Кнут вглядывался в упрямые лица, на которых не могли не сказаться тяготы последних недель – холод, напряжение, недомогания. Он попытался сохранить привычный спокойный тон.

– Свейн Ларсен слишком болен, чтобы продолжить путь. Его нужно как можно скорее доставить к врачу. Я возьму его с собой в Лонгиер. Но вам придётся рассказать мне всё – от начала и до конца. Что случилось с собаками? А белый медведь – он-то куда подевался?

Днем раньше, сразу же после того, как они свернули лагерь, упаковали всё снаряжение и отправились в очередной маршрут, одна из упряжек с собаками наткнулась на полынью и провалилась под тонкий лёд. У собак не было ни единого шанса. Они оказались в ледяных тисках океана. Пока они барахтались, пытаясь выбраться на лёд, в воду провалились сани. Свейн Ларсен, который вёл упряжку, прыгнул, даже не задумываясь о собственной безопасности. Все пытались помочь ему, и вместе им удалось наконец отстегнуть карабиновый крюк между собаками и упряжкой. Сани исчезли в водных глубинах и утянули с собой на дно изрядную долю продуктов питания и снаряжения.

Только благодаря немыслимым усилиям им удалось вызволить собачью упряжку из ледяной морской воды. Они привязали собак вдоль цепи. Они яростно отряхивались и лаяли на цепь. В конце концов они, кажется, успокоились.

Свейн выглядел совершенно измождённым, он насквозь промок и продрог. Он так замёрз, что не мог даже говорить. Они развернули одну из палаток, сняли с него мокрую одежду и переодели его в сухое шерстяное бельё. Уложили его в спальный мешок и по очереди дежурили рядом с ним.

Они включили примус, решив накормить его горячим супом. Но и спустя несколько часов Свейн так и не оправился, и они поняли, что не смогут в этот день продолжить свой путь на север. Они смирились и развернули вторую палатку. Карстен отправился покормить собак. Именно тогда они и обнаружили, что с собаками что-то случилось. Одни стояли, их рвало прямо на снег, другие лежали на боку и даже не подняли голову, когда он тормошил их.

Конечно, ими овладело беспредельное отчаяние. Им почти не удалось продвинуться ни на метр – они застряли на предыдущей позиции. А если подсчитывать расстояние с учетом дрейфующих льдин, то на самом деле они переместились в обратном направлении.

Но горячий суп взбодрил их, они начали приходить в себя, и ситуация казалась им не столь безнадёжной. Возможно, им ещё повезёт. Хотя нельзя было сбрасывать со счетов и неудачи, и отступления. Хочешь не хочешь, а с некоторыми проблемами приходится считаться. Карстен рассматривал и просчитывал разные варианты. Они находились почти в трёхстах километрах от Северного полюса, и это в самом начале апреля. Это означало, что у них есть, по крайней мере, четырнадцать дней, чтобы достичь полюса в предусмотренное по контракту время, а оттуда их заберут на вертолёте.

С этими оптимистическими планами и прогнозами они заползали в спальные мешки, по двое мужчин в каждой палатке. Они должны были дежурить по очереди, всю ночь напролёт, на каждого приходилось по два часа. Нужно было следить за Свейном – чтобы он спал и не делал никаких резких движений и чтобы во сне он не опрокинул примус. Примус они не отключали, иначе замёрзли бы.

Терье выпало дежурить первым.

Карстен и Мадс улеглись спать, но уже через час проснулись от шума и винтовочных выстрелов. Из другой палатки Терье крикнул, что к нему и Свейну приближается белый медведь. Они поспешно натянули на себя кое-какую одежду и схватили винтовку – у них она была одна и стояла наготове у спального мешка Карстена. Снаружи было так темно, что разглядеть что-либо, кроме теней, не представлялось возможным. Обходя палатку, где спали Терье и Свейн, они обнаружили, что в нескольких местах она разодрана. Снова и снова они ходили взад-вперёд вокруг лагеря. Карстен едва не застрелил Терье, когда тот чересчур поспешно и с шумом свалился с сугроба.

Ситуация осложнялась. Вокруг лагеря гуляет огромный белый медведь, который может ринуться в атаку в любой момент. Один из участников экспедиции заболел. Собаки находятся в жалком состоянии. Именно теперь было очень важно принять единственно правильное решение. Можно ли продолжить экспедицию? Смогут ли они достичь Северного полюса, несмотря на всё, что случилось – с тем снаряжением и провиантом, которые на данный момент находились в их распоряжении? Карстен гордился тем, что ни один из них не предложил прервать экспедицию. Они решили сообщить о своих проблемах губернатору. Но разве случилось что-то такое, что обязывало их обратиться за разрешением для продолжения экспедиции?

На самом деле ведь они не просили о помощи. Нет, конечно, они по-прежнему очень признательны – за то, что Свейн получил возможность попасть к врачу в Лонгиер. Ни в какой другой помощи они не нуждались.

Кнут покачал головой, ему не хватало детальной информации, чтобы принять решение. Из вертолёта он, конечно, не смог разглядеть белого медведя и его следы вокруг лагеря. А всё, что случилось с собаками, казалось попросту необъяснимым. Местные собаки, как правило, не погибают от того, что попадают в полынью, даже при температуре минус двадцать градусов.

– Вы что же, считаете, что можете вызывать службу губернатора как такси? – спросил он, надеясь спровоцировать своих собеседников выдать побольше информации. – А ведь это может оказаться довольно дорогостоящей акцией – запросить помощь в Северном Ледовитом океане без достаточных на то оснований.

Как и следовало ожидать, Карстен Хауге был раздражён:

– На нас напал белый медведь. Разве этого недостаточно, чтобы попросить о помощи?

– Свейн Ларсен не травмирован, во всяком случае на нём нет следов медвежьих когтей. Поверьте, это выглядело бы немного иначе. Едва ли он остался бы в живых, если бы на него, спящего, напал белый медведь.

Кнут старался говорить спокойно.

– А что случилось с собаками?

– Да ведь они соскользнули в полынью! Но по какой причине они заболели, мы не знаем. Мы можем только констатировать то, что произошло.

Карстен немного успокоился, но по-прежнему не мог скрыть раздражения:

– Ты что, не веришь нам?

– Покажи ему палатку, – сказал Терье Кремер.

Кнут не собирался дискутировать с ними.

Он пробормотал что-то о необходимости связаться с офисом в Лонгиере и выбрался из палатки. Снаружи он распрямился в полный рост и вдохнул несколько глотков чистого ледяного полярного воздуха.

А Тур Бергерюд дежурил в ожидании белого медведя снаружи палатки. Он замёрз и переминался с ноги на ногу, чтобы согреться. Рядом с вертолётом на льдине находились механик и штурман. За то короткое время, пока Кнут общался с участниками экспедиции в палатке, начало темнеть. Жёлтый дневной свет стремительно опускался в море у горизонта. Времени на решительные действия почти не оставалось.

– Ты сможешь вызвать радио Шпицбергена и попросить соединить тебя с администрацией губернатора? – спросил Кнут.

Тур Бергерюд выглядел озабоченным.

– У нас нет времени на всё это, – ответил он, кивая на палатку.

Он наверняка слышал всё, что было сказано.

– Им следует поторопиться, иначе нам придётся уехать без них.

Глава 2. Просто собака

Кнут нетерпеливо шагал взад-вперёд по льдине – перед вертолётом. У него не было никакого серьёзного повода для тревоги, но его раздражали все задержки и проволочки. Экипаж «Поларштерна», которому пришлось поздно вечером принять вертолёт для дозаправки, вынужденно поменял свои планы. Для себя Кнут уже всё решил. Участникам придётся отменить экспедицию. А ему следует поговорить с начальником полиции. Он понимал, что решение отменить экспедицию вызовет неоднозначную реакцию в администрации губернатора, и ему не хотелось одному брать на себя всю ответственность.

Командир экипажа попытался вызвать на связь Тома Андреассена через радио Шпицбергена, но безуспешно.

– Он отправился в Сассендален[6] вместе с новым сотрудником из экологического департамента. А там нет вышек мобильной связи, – заявили ему в офисе.

– Могу я поговорить с губернатором Харейде?

Тур Бергерюд высунулся из открытой двери вертолёта.

Казалось, что внутри холоднее, чем снаружи. В синей темноте вокруг лагеря ледовые картины напоминали какой-то внеземной пейзаж. Солнечный диск уже давно исчез за горизонтом. Жёлтый свет повис как дополнение к пейзажу, но казался скорее декорацией, чем реальностью.

Кнут колебался.

– Подождите немного. Я должен кое-что сделать.

Ему, конечно, претила эта не слишком приятная часть работы, но всё-таки следовало составить подробный список всех проблем, чтобы обсудить их с губернатором.

– Пойду навестить собак. Попытаюсь, пока я нахожусь здесь, убедить участников экспедиции, что им следует позаботиться о собственном благе.

Он прошёл к люку вертолёта, чтобы забрать винтовки и боеприпасы.

– Чёрт возьми, Кнут, – сказал Тур. – Чем я могу тебе помочь?

У него был грустный взгляд, но он тоже понимал, что нельзя продолжать поход с больными собаками.

Кнут ничего не ответил. Он повернулся и пошёл, тяжело ступая по льду. Для начала он решил сложить развалившуюся палатку. В темноте рваная ткань болталась, каталась взад и вперёд, билась об лёд и издавала зловещие звуки. Кнут считал, что он не слишком пуглив, но вынужден был признать, что очень внимательно оглядывался по сторонам: тени на торосах, какие-то движения. Но белых медведей не видно, только снег, который кружится в воздухе и ложится поверх льда.

Кнут развернул ткань, а потом свернул палатку в чехол, который держал под мышкой. Затем он направился к тёмным теням на льду. Большинство собак уже замёрзло насмерть и окоченело, но три из них ещё дышали. Они по-прежнему излучали тепло, и его руки стали влажными, когда он снял с себя перчатки.

Кнут едва справился со своим гневом. Что это за мужчины – они даже не пошевелили пальцем, чтобы помочь умирающим животным! Было и ещё кое-что, не укладывающееся у него в голове. Полярные ездовые собаки – редчайшая каста четвероногих. Даже если они провалились в ледяную воду, невероятно, что они так тяжело занемогли и многие из них умерли всего через несколько часов. Кнут не мог в это поверить. Наверняка произошло что-то ещё.

Первая собака в упряжке, по всем признакам, умерла только что и поэтому ещё не успела окоченеть. Кнут открыл ей пасть и заглянул внутрь, погладил её вдоль туловища и потрогал лапы. Никаких ран, во всяком случае ничего, что бросалось бы в глаза. Вроде бы на шерсти нет никаких следов от когтей белого медведя. За собакой красовалась лужа блевотины, не видная на расстоянии, так как ветер заметал её снегом. Кнут подошёл ближе и наклонился. Остатки еды, коричневатая желчь, что-то тёмное, похожее на кровь.

Следующая собака, сука, была мертва уже несколько часов, так, во всяком случае, это выглядело. Кнут приблизился к ней. Собака лежала на боку, как будто спала, у неё был белый с золотым окрас, глаза закрыты. Длинноногая, стройная, прекрасная собака, предназначенная скорее для ездовых задач, чем для тяжёлых нагрузок. Изучить её более тщательно не представлялось возможным – она полностью замёрзла. Кнут оставил её лежать, как она лежала. Скоро она сольётся со снегом и обретёт вечный покой на просторах Северного Ледовитого океана.

Кнут выпрямился и посмотрел на упряжку – ему оставалось обследовать ещё восемь собак. Он видел, что три из них ещё двигались. И стиснул зубы. Первая собака, к которой он подошёл, кажется, ещё была жива, но её явно мучили сильные боли. Крупный кобель, породистый, тёмно-коричневого окраса. Он едва смог поднять голову, но напрягся и поморщился, когда Кнут дотронулся до живота и боков. Из пасти лились кровь и слизь. Кнут зарядил автомат, он не мог этого больше видеть. К счастью, собака не поняла, что должно случиться. У неё были тусклые и пустые глаза.

Следующие две собаки погибли, а одна выжила. Это тоже была большая собака, но она настолько ослабла, что не могла даже поднять голову. Язык свисал у неё из пасти, и дыхание казалось напряжённым и хриплым. Выстрелы эхом прокатились по льду, два раза подряд, друг за другом.

Кнут прошёл дальше – мимо четырёх замёрзших трупов. Обследовал их. Та же история, что и с другими. Никаких видимых признаков укусов и травм, только рвота и кровь. Напоследок он подошёл к последней собаке в упряжке – это был огромный рыжий кобель. Он был жив, но дышал с трудом. Кнут присел на корточки и взглянул на него. Он вроде бы выглядел бодрее всех остальных, и глаза блестели ясно и ярко. Он изо всех сил попытался встать, откинул голову, туловищем распластался по льду. С трудом, но всё-таки поднялся на дрожащие ноги. Закачался, но не упал.

И эту собаку рвало – недалеко от неё, в метре или около того, видна была лужа. Кнут подошёл поближе и обследовал её. Не похоже, что это была рвота с кровью.

Когда Кнут вернулся к собаке, она ещё держалась на ногах. Конечно, это был вопрос времени, сколько она ещё протянет. Но Кнут почти ничем не мог ей помочь. Он отложил винтовку и немного подвинул собаку. Двух предыдущих он застрелил через лопатку прямо в сердце. Затем повторил – контрольный выстрел в шею. Не потому, что собаки могли бы пережить первый выстрел, просто он хотел поскорее прекратить их страдания.

Большая собака смотрела на него. Глаза у неё были тёмно-карие, но ясные. Кнут развернул её слегка, чтобы сразу попасть в лопатку. Собака склонила голову и лизнула ему ботинок.

У вертолёта штурман и механик деловито готовились к вылету. Они открыли люки, грузили снаряжение и устраивали места для большего количества пассажиров, чем они обычно берут на борт в Лонгиере. Часть пассажирского салона была переоборудована для эвакуации заболевших и раненых.

Свейн Ларсен лежал на носилках и спал, его укутали в спальный мешок и тёплые шерстяные одежды. Остальные участники экспедиции вышли из палатки и свернули её. Они стояли у саней – маленькая команда бравых стойких оловянных солдатиков.

Кнут не взглянул на них, он сразу подошёл к Туру Бергерюду.

Командир экипажа грустно покачал головой. Да, конечно, у них есть кое-какие проблемы, с этим не поспоришь. Руководитель экспедиции Карстен Хауге решительно заявил, что они не собираются возвращаться в Лонгиер. Они намерены продолжить свой путь – на Северный полюс, без собак, взяв только одни сани и минимальное количество снаряжения. Губернатор не имеет права вынуждать их прервать свой маршрут. Ведь они оплатили свои страховки. Они не совершили ничего наказуемого, за исключением того, что проявили халатность. Это просто неблагоприятное стечение обстоятельств. Особенно для Свейна Ларсена, который не достигнет Северного полюса, и, кроме того, он потерял всех собак. После всего пережитого ему, вероятно, придётся долго приходить в себя от шока.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы отказаться от своих планов, если ты заболел, – сказал Карстен Хауге.

Кнут пожал плечами, он, конечно, не мог заставить людей лететь. Но их палатки уже свернуты, и у них нет никакого другого выхода – только пройти в вертолёт. Холод и ветер загонят их туда. Обо всём остальном он поговорит с командиром вертолёта.

Тур задумался, когда услышал предложение инспектора губернатора.

– А ты уверен в этом, Кнут? Твой ход мыслей мне понятен, но…

– Я уверен.

– А что, если одна из собак заразила остальных?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что одна из них заболела до того, как их приобрели для экспедиции. Например, бешенством.

– На бешенство это не похоже, у бешенства другие симптомы. Животные становятся агрессивными. Они нападают, кусают, и у них выделяется пена изо рта.

– Да, но участники экспедиции утверждают, что собаки стали агрессивны. Ведь одна из собак накинулась на них в палатке?

Тур ткнул ногой в снег и пожал плечами.

– Какая-то странная история, честно говоря… Они отправили экстренный вызов и сообщили, что им угрожает белый медведь… А на самом деле их просто укусила одна из собак.

Он задумался.

– Хотя бешенство, конечно, очень опасно.

Кнут покачал головой:

– Я не верю, что все собаки разом подхватили какую-то инфекцию… У меня такое впечатление, что их отравили.

По правде говоря, он чувствовал себя не слишком уверенно и поэтому не настаивал на своей точке зрения. Постоял и посмотрел на лёд, интересно, а вдруг у него действительно появится шанс отправить рыжую собаку обратно в Лонгиер? Не безответственно ли это с его стороны – заставить Тура взять её с собой? Но, с другой стороны, она настолько слаба, что, вероятно, будет вести себя довольно спокойно. Если она вообще переживёт поездку. Нет, Кнут не верит в бешенство.

– Может, попробуем связаться с губернатором Харейде? Пусть он сам принимает решение.

Кнут забрался в кресло штурмана, он не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться панелью приборов. Он с юности мечтал получить лицензию пилота. Но ему уже исполнилось тридцать восемь лет, и, вероятно, он слишком стар для таких увлечений. Ведь это очень дорогое хобби. Нечего и мечтать об этом – с его скромной зарплатой полицейского, служащего в администрации губернатора.

Тур протянул ему шлем штурмана – связь с радио Шпицбергена была установлена. Оператору удалось застать губернатора, прежде чем тот покинул офис. Как и следовало ожидать, Харейде был настроен очень скептически. Несколько минут он молчал.

– Я действительно не знаю, что сказать. Начальник полиции уехал, он в инспекционной поездке. У меня нет возможности с ним посоветоваться. Ты наверняка потому и связался со мной?

– Да-да. Но что нам делать с экспедицией? Они отказываются подчиниться.

– Если мы будем объяснять наше решение тем, что они слишком плохо оснащены, то в прессе поднимется шум. Нас раскритикуют за такой произвол. Сидя здесь, в офисе, мне очень трудно судить о ситуации, чтобы давать тебе инструкции. Как ты думаешь, что у них там случилось? Они действительно потеряли так много снаряжения, что теперь опасно двигаться дальше?

– Я ничего не могу сказать наверняка. Я ведь не эксперт по экспедициям на Северный полюс.

На несколько секунд оба замолчали.

– Мы не можем позволить средствам массовой информации обвинить нас в безответственности. Их, конечно, следует отправить обратно в Лонгиер. Используй методы, которые ты сам считаешь уместными. Угрожай штрафами, убеждай… Не обещай им ничего такого, что обязывало бы нас в дальнейшем им содействовать. Наш бюджет для использования вертолётов строго лимитирован.

Кнут вздохнул. Именно этого ответа он и боялся. Всё-таки ему самому придётся принимать решение.

– А как насчёт собаки? Я должен взять её с собой, чтобы обследовать. Здесь явно что-то не так.

Насчёт собаки Харейде высказался весьма недвусмысленно:

– Я бы пристрелил собаку. И никаких шуток, ведь, в конце концов, это просто собака. Может, они сами убили своих собак, и пусть это останется на их совести. Ведь они сами их покупали? Значит, собаки – их собственность.

Кнут отстегнул шлем штурмана и спрыгнул на лёд.

Было так темно, что он едва мог разглядеть трёх участников экспедиции около саней. Какого чёрта ему нужно сделать, чтобы переубедить их? Пока он добирался до них, его осенила идея.

Карстен Хауге с досадой пинал лёд.

Начальник экспедиции замёрз и был раздражён.

– Но ведь для Свейна это настоящее испытание – несколько часов лежать на борту вертолёта, в таком холоде, в таком тяжёлом состоянии. Вы не собираетесь улетать?

«На самом деле, это не вопрос, а угроза», – подумал Кнут. Если со Свейном Ларсеном что-то случится, то виноват будет именно он, Кнут.

Хауге посмотрел на полицейского.

– Если тебя интересует, то мы намерены двинуться к северу, как только вы отправитесь в путь. После того как мы свернём лагерь. В любом случае здесь мы не останемся.

– Но вы не можете идти дальше. Разрешение на экспедицию отзывается.

Кнут озвучил решение губернатора Харейде – в более или менее отредактированной версии. Им следует упаковать то снаряжение, которое они хотели бы взять с собой в вертолёт. На всё про всё им отведено полчаса.

После того как Кнут огласил свой ультиматум, винт вертолёта завёлся – нехотя и со скрипом. Штурман и механик наклонились и отстегнули тросы, которые, для надёжности, были прикреплены ко льду.

Но участники экспедиции, разумеется, не собирались сдаваться.

– Самое лучшее, что вы можете сделать, это вернуться обратно со Свейном, – сказал Карстен Хауге и ухмыльнулся.

Мадс Фриис подошёл и на прощание похлопал Кнута по плечу.

– Вы что, не боитесь медведя? – спросил Кнут и взглянул на него. – Иначе для чего вы посылали нам сигнал бедствия? Или вообще никакого белого медведя не было и в помине?

– Конечно, чёрт возьми, это был медведь! Но мы в любом случае не можем отправиться дальше со Свейном. Ты ведь это понимаешь…

– А теперь, когда мы заберём его с собой, вы сможете продолжить свой путь?

На этот раз Мадс улыбнулся.

– Мы должны дойти до Северного полюса, – сказал Мадс. – И через пару-тройку недель мы окажемся там. Это будет первая экспедиция, стартовавшая со Шпицбергена, которая достигнет Северного полюса. Историческое событие.

Кнут откровенно признался: если ему не удастся их переубедить изменить свои планы и вернуться в Лонгиер – то он останется с ними.

– Ты что, спятил? – возмущённо воскликнул Мадс Фриис.

Карстен Хауге криво усмехнулся, а Терье Кремер – он стоял по другую сторону саней – ничего не сказал, только задумчиво взглянул на Кнута.

– Мы не можем взять на себя ответственность за тебя здесь, на льдине. Ты не натренирован, ты не готовился к походу, у тебя нет необходимого опыта. И какие у нас гарантии? Ведь страховки есть только у нас, на тебя они не распространяются. Карстен, скажи что-нибудь!

Мадс не мог скрыть своего раздражения.

– Еще бы, очень неплохой сценарий, – сказал Карстен и холодно взглянул на Кнута. – Конечно, мы не можем тебя взять. У тебя нет необходимого снаряжения. Предположим, ты договоришься с вертолётчиками, чтобы они забрали тебя примерно через день или два. Возможно, ты рассчитываешь, что за это время сможешь переубедить нас. Но мы не позволим тебе оказывать на нас давление. Я не могу запретить тебе остаться здесь. Оставайся, но на свой страх и риск. Ты не получишь от нас никакого снаряжения.

– Я рассчитываю только на собственные силы, – сказал Кнут тихо. – В вертолёте есть аварийное снаряжение.

Он повернулся и направился к вертолёту, который сейчас выглядел как огромная чёрная птица. Посадочные огни были включены, навигационные огни мигали красными и жёлтыми гирляндами. Пилоты уже заняли свои места. Механик стоял у двери в кабину.

– У нас изменились планы, – сказал Кнут.

Он коротко объяснил, какое решение он принял.

Глава 3. Подозрения

Когда по радио Шпицбергена сообщили, что вертолёт скоро приземлится, начальник полиции Том Андреассен взял служебный автомобиль и отправился прямиком в аэропорт. Он вернулся в Лонгиер из Сассендалена всего полчаса назад и не позаботился о том, чтобы снять с себя скутерскую экипировку и тяжёлые ботинки. Совместный скутерский тур с неопытным Пелле Хермансеном, недавно назначенным в экологический департамент, потребовал ровно в два раза больше времени, чем обычно. Он очень устал после долгой поездки и особенно после дискуссии с толпой туристов, которые подошли слишком близко к лисьим капканам на зимовке охотников.

Ранее в тот же день разбушевалась буря, начался сильный снегопад. В Лонгиере снегоочистители расчищали снег, который завалил все дороги, и только по пути к Хотеллнесет[7] ситуация измени лась к лучшему. Самолёты с материка прилетали и улетали обратно в полдень. На следующее утро никаких вылетов не планировалось – ни на материк, ни в Свеа, ни в Ню-Олесунн.

Он ехал в аэропорт в заледенелом автомобиле, включив обогреватель на максимум и подпрыгивая четырёхколёсным приводом по сугробам. Фары выхватывали пространство между дорогой и фьордами, но там ничего не было видно, кроме белого снега и тёмных теней. Жители в основном сидели у себя по домам и занимались разными делами, если, конечно, не оказались в различных барах и пабах. Всё как всегда в конце недели, когда часы приближаются к девяти вечера.

Аэропорт Свальбард – главные воздушные ворота Шпицбергена – построен на низком плоском мысе, к юго-востоку от Куллкая[8]. Это сооружение располагается здесь с самого начала 1970-х годов. Его местоположение выбиралось с таким расчётом, чтобы самолётам не пришлось гонять слалом между высокими вершинами вокруг Лонгиера. За это время взлётно-посадочные полосы многократно расширяли и реконструировали. Теоретически они построены на вечной мерзлоте, но по тем или иным техническим причинам конструкция всё-таки проседала. Поэтому за сообщениями о новых типах гравия и асфальта, которые обеспечивали бы стабильную основу для посадки самых больших самолётов, здесь пристально следили. Несмотря на то что в Лонгиере приземлялся ежедневно только один рейс с материка, аэропорт полностью соответствовал всем требованиям международной классификации и безопасности полётов над Северным полюсом.

Главное здание аэропорта нельзя назвать новым и модным. Больше всего оно напоминает военный ангар. Авиапассажиры имеют право на скромный стандарт обслуживания – в зале прилёта, в зале ожидания и в кафе на втором этаже. Естественно, проекты строительства нового зала прилёта обсуждаются не первый год, но компания «Авинор»[9] считает, что вряд ли такие расходы окупятся, принимая во внимание ограниченный небесный трафик в этом регионе.

Компания, которая обслуживала вертолётные перевозки, располагалась в нескольких малоэтажных зданиях, построенных на склоне немного ниже взлётно-посадочных полос.

С одной стороны крутая алюминиевая лестница вела к парковке, а с другой стороны можно было пройти к ангарам для вертолётов и малой авиации. Над всем сводом раскинулось тёмно-синее полярное небо, которое сейчас наполовину закрыли облака. Где-то за облаками скользила полная луна, бросавшая время от времени резкие холодные белые лучи на лёд и на фьорд.

Том Андреассен припарковал автомобиль прямо у ступеней, которые вели в офис компании «Эйрлифт»[10], стремительно поднялся по лестнице и открыл дверь в ангар. Внутри было темно и тихо, но в окнах галереи горел свет. Начальник полиции, не останавливаясь, прошёл через пустой ангар и вышел на взлётно-посадочную полосу.

Машина «скорой помощи» только направилась от парковки к взлётно-посадочной полосе. Туре Даль, главный врач больницы в Лонгиере, уже приехал своим ходом. Он вышел из своего автомобиля, отряхнулся от снега и пошёл вдоль стены ангара. Он старался сохранять хладнокровие, хотя ему не терпелось узнать – что же случилось на льдине с одним из участников экспедиции? Том не удивился, увидев его. Главный врач специализировался на обморожениях. Сообщения от экспедиции звучали слишком лаконично. То, что случилось со Свейном Ларсеном, не поддавалось никаким объяснениям.

Том подошёл к машине «скорой помощи» и спросил у главного врача – как обстоят дела с пациентом. Туре Даль взглянул на него, внимательно и подозрительно, так, словно размышлял, насколько откровенно он может говорить… с начальником полиции.

– А ты не в курсе? – наконец спросил он.

– Понятия не имею. Меня посылали в Сассендален, когда Кнут связался с офисом. С ним говорил губернатор, но ведь ты знаешь, он новичок.

В Лонгиере все повторяли, что Уле Харейде – новичок. Обычно это произносилось слегка извиняющимся тоном, который так типичен в ситуациях, когда люди не уверены, как долго он будет новичком. На самом деле Харейде находился на Шпицбергене уже много месяцев. Он был высокий и худой. Коротко стриженные волосы песочного цвета, узкий длинный нос. Очень корректный, сдержанный, любезный, но отстранённый и немного безучастный.

Новый губернатор уже успел нанести обязательные визиты – он посетил все населённые пункты и научно-исследовательские станции, совершил вертолётные туры вместе с рождественской почтой к охотникам и рыбакам, которые зимовали в небольших домиках на севере. Как и большинство других губернаторов, он возвращался с горящим взглядом и немного глуповатой, вдохновенной улыбкой, которая выдавала, что он подхватил «бациллу Шпицбергена». Уле Харейде был третьим боссом Тома за не полных десять лет. Начальник полиции тяжело вздохнул. Ему ежедневно напоминали о том, что, возможно, пора бы провести несколько лет в более южных и более тёплых местах.

Туре Даль объяснил, что он пообщался с немецким врачом на «Поларштерне». Когда вертолёт приземлился снова на обратном пути, корабельный врач воспользовался случаем и обследовал пациента. Он так и не смог объяснить, почему его состояние не улучшалось, несмотря на нормальную температуру. Свейн Ларсен ослаб, и у него был кашель с кровью. В любом случае его следовало отправить в больницу.

Кнут Фьель был, вероятно, самым лучшим в администрации губернатора сотрудником, с которым Тому Андреассену доводилось работать. И, возможно, даже самым лучшим полицейским.

На Шпицбергене администрация губернатора выполняла ряд таких задач, которые не входили в круг обязанностей полиции на материке. Они выступали и как ленсмены[11], и как социальные работники.

На протяжении года каким-то непостижимым образом удалось предотвратить многие преступления. Оказалось, что с людьми иногда достаточно просто побеседовать. И в этом Кнут был просто незаменим.

Несколько лет назад, когда Кнут приехал на Шпицберген, ему казалось, что он приехал на летнюю практику. Первое время его база находилась в Ню-Олесунне, и он отправлялся на инспекции в национальный парк на надувной лодке. Вскоре он познакомился с местными жителями, и ближе всего с обитателями Ню-Олесунна. Публика, конечно, особенная, специфическая, но Кнут гордился – всеми вместе и каждым в отдельности. Словно он сам был местный, шпицбергенский. Через некоторое время он вёл себя и говорил как настоящий островитянин-зимовщик.

Поначалу Том Андреассен не слишком тесно контактировал с ним. Летом львиная доля работы доставалась экологическому департаменту. В самом начале осени у департамента полиции возникла проблема – в Форландете[12] обнаружился труп. Кнута фактически рекрутировали в полицию как детектива, расследующего убийство. Это было характерно для Кнута – он всегда оказывался в нужном месте в нужное время, чтобы поучаствовать в самых сложных случаях, с которыми сталкивались губернатор и его администрация на Шпицбергене.

После того как мистический случай в Форландете распутали, Кнут провёл зиму, продолжая работать в администрации губернатора. Как и многие другие в Лонгиере, он повторял, что собирался остаться здесь на один год. Сейчас он отслужил в администрации губернатора уже пять лет и вроде бы пока никуда не собирался уезжать.

Вертолёт приземлился только после десяти часов вечера. Том Андреассен нетерпеливо шагал взад-вперёд по обледенелой дорожке и наблюдал, как пациента переносили в машину «скорой помощи». Конечно, о том, чтобы допросить его, не могло быть и речи. Но начальнику полиции не терпелось услышать отчет командира экипажа относительно того, что случилось в лагере на льдине.

«Скорая помощь» отправилась в больницу, а вертолёт устремился внутрь ангара. Двое мужчин прошли к галерее, где располагались офис компании «Эйрлифт», небольшая кухня и зал ожидания пассажиров.

Задержки вертолётных рейсов были не редкостью на Шпицбергене. Обычно такое случалось в связи со снегопадами, туманами, грозой, техническими проблемами и другими непредвиденными обстоятельствами. Самая продолжительная задержка рейса, о которой слышал Том Андреассен, заняла одиннадцать дней. Тогда пассажиры настолько измучились, что с удовольствием арендовали бы снегоходы, чтобы добраться до Ню-Олесунна.

Тур Бергерюд не намеревался вести долгие беседы, и по всему было видно, что он очень устал. Он отправился на кухню, заварил растворимый кофе для себя и для Тома, но кофе получился настолько крепким, что Том попросил соевое молоко, которым обычно пренебрегал. Командир экипажа открыл дверь в маленькую комнату за кухней и заглянул в зал ожидания, который погрузился в полумрак. Ему не хотелось, чтобы их беседу мог кто-нибудь подслушать.

«Не чересчур ли он осторожничает?» – подумал Том.

Весь аэропорт погрузился в тишину. Лишь на первом этаже из ангара доносились обрывки фраз, которыми обменивались механик и штурман, пока готовили вертолёт к очередному рейсу.

Пилот обогнул письменный стол и уселся в потёртое шаткое кресло. Если Тур не хотел, то из него невозможно было вытянуть ни единого слова. Начальник полиции терпеливо ждал. Тур Бергерюд – один из ветеранов на Шпицбергене – освоил особенности местной манеры общения. Паузы были столь же многозначительны, как и сказанные слова.

Кнут Фьель откровенно говорил, что Свейна Ларсена, скорее всего, отравили. Поскольку ему не удалось убедить остальных участников экспедиции вернуться на вертолёте в Лонгиер, ему придётся снова лететь на льдину. Так распорядился Уле Харейде, по словам командира экипажа. Он уткнулся взглядом в свою кофейную чашку.

– Он будет наблюдать за ними? – спросил наконец Том Андреассен.

Тур Бергерюд поднял глаза к потолку и слегка наклонился в офисном кресле.

– Не будем это обсуждать. Во-первых, нас могут подслушивать. А во-вторых, я не могу подвергать сомнению правоту губернатора – раз уж он всё решил.

– Ну а сам-то ты как считаешь? Тебя во всей этой истории ничего не настораживает?

Тур был явно смущен, он не знал, что ответить. Ветеран компании «Эйрлифт», опытный, почти незаменимый.

– Нет, не настораживает.

Он запнулся, его лояльность по отношению к Кнуту и честность вступили в противоречие друг с другом.

– Они вели себя немного эксцентрично, но ведь все полярники – чудаки.

Начальник полиции призадумался. Он, конечно, не мог знать, что было на уме у Кнута, но тот обеспечил себе защиту – заранее поговорил с губернатором.

А что, если Кнут не вполне адекватно оценил ситуацию в лагере? Лично у него складывалось впечатление, что участники экспедиции готовы пожертвовать всем, чем угодно, лишь бы добраться до Северного полюса. Вся Норвегия ждала новостей об этом путешествии. И прерванная экспедиция стала бы колоссальным разочарованием для всех, и прежде всего для них самих. Для них это означало бы и финансовые потери, и личное унижение. Исключено, чтобы они саботировали собственную экспедицию. Но Том был далеко не уверен в этом, ведь Кнут, как правило, почти никогда не ошибался.

Начальник полиции никак не мог понять, что заставляет людей встать на лыжи и направиться пешком к Северному полюсу, когда можно просто сидеть и наслаждаться жизнью в своих собственных тёплых домах. Он считал, что великая эпоха великих путешествий закончилась с Руалем Амундсеном[13]. После Амундсена всем следовало бы успокоиться. Собачьи упряжки сменились самолётами, снегоходы справлялись с грузами несравненно лучше, чем люди или собаки.

Тем не менее, туристических экспедиций на Шпицберген с каждым годом становится всё больше. Конечно, обитатели Шпицбергена радуются этому. Туризм здесь играет важную роль. Это серьёзная экономическая поддержка для местных жителей. Ведь невозможно ограничиться горнодобывающей промышленностью и научными исследованиями. Во всяком случае, сейчас, когда охота на моржей и китов канула в Лету.

Каждая из экспедиций – великолепная реклама для скромной туристической индустрии Шпицбергена. В прессе много писали о прекрасной природе и обо всех впечатлениях и эмоциях таких экспедиций.

И этой экспедиции уделили много внимания все, кроме «Шпицбергенской почты» – еженедельной местной газеты. Она не удосужилась отдать много места колонке о туристах, которые предположительно попали в беду.

«Интересно, а газетчики вообще в курсе проблем, с которыми столкнулась эта экспедиция?» – подумал Том. Скорее всего, нет, потому что иначе, когда вертолёт приземлился, в аэропорту обязательно присутствовали бы журналисты. Всем известно, что добрая половина Шпицбергена слушает переговоры по аварийной радиочастоте. И с этим ничего не поделаешь. Все станции на островах снабжены радиооборудованием – Ис-фьорд[14], Ню-Олесунн[15], Свеа[16], полевые исследователи из Норвежского полярного института. Довольно часто радиосвязь помогала. Иногда до них доходили сообщения, которые иначе никак не дошли бы. Но, видимо, в этом случае местные журналисты оказались не в курсе.

Начальник полиции взглянул на часы. Уже одиннадцать. Пора бы отпустить Тура, ему нужен обязательный восьмичасовой отдых, чтобы завтра на вертолёте отправиться навестить экспедицию. Завтра же, вероятно, они получат сведения из больницы о состоянии госпитализированного полярника. Возможно, ему уже станет лучше, и его можно будет допросить. Но независимо от того, что Свейн сможет сообщить, Кнуту пора возвращаться в Лонгиер из экспедиции.

Тур качался в своём офисном кресле и даже не попытался подняться.

– Не думаю, что на этом можно будет поставить точку, – сказал он, выдержав длинную паузу.

Большинство собак, вероятно, погибли ещё до того, как вертолёт приземлился на территории лагеря. Когда Кнут приблизился к ним, они уже замёрзли насмерть. Все, кроме трёх. Их пришлось умертвить. С Туром это было согласовано. Кнут настоял на том, чтобы сделать это самому. Он взял винтовку и подошёл к первой жертве. Выстрел, ещё один выстрел. Вернулся к вертолёту, чтобы продышаться. Он стоял мрачный и расстроенный. Сказал, что взял некоторые биологические образцы, которые ему хотелось бы доставить в администрацию губернатора.

Том растерянно слушал пилота. Начальник экспедиции Карстен Хауге объяснял, что одна из собачьих упряжек угодила в полынью и провалилась под лёд, но десять ездовых собак почти не пострадали от воды. Их мех состоит из мягкого подшерстка и изолирующего покрова волос на воздушной подушке. Собаки дрожали бы и мёрзли, но никогда не замёрзли бы насмерть.

Это звучало просто неправдоподобно. В этом Том был полностью согласен с Кнутом.

Командир экипажа сообщил, что Кнут использовал для проб термос, который обнаружил в хвостовой части вертолёта. Он собрал разный материал – мех, клетки, экскременты двух случайно выбранных собак. Термос и остатки палатки, которую разодрал белый медведь, он передал начальнику полиции. Что тогда случилось на самом деле, пилот не мог сказать наверняка. Он стоял у вертолёта и беседовал с начальником экспедиции. Это была его последняя попытка убедить путешественников вернуться.

Тур Бергерюд наблюдал всё это с некоторого расстояния. Одной из собак удалось приподняться на ноги, она задрожала, когда Кнут подошёл к ней. Собака склонила голову и лизнула ему ботинок. Кнут поднял винтовку, немного подтолкнул собаку. Но так и не выстрелил.

После нескольких неудачных попыток Кнуту удалось отстегнуть собаку от упряжки и, взяв её на руки, он вернулся с ней к вертолёту. Начальника экспедиции этот жест взбесил – он чуть не взорвался от ярости. Неужели губернаторский вертолёт возьмёт с собой на борт полудохлую собаку и доставит её в Лонгиер, и при этом оставит дорогостоящее снаряжение экспедиции на льдине? Он – владелец собаки, и он требует, чтобы её застрелили и оставили здесь, как и других.

Кнут побледнел, но сохранил самообладание. Он спросил, где они купили собак. Оказалось, что все собаки были приобретены в одном питомнике, в Лонгиере. Начальник экспедиции не помнил названия, но описал дорогу в питомник «Бейскамп». Потом он заявил, что некоторых собак приобрели в другом питомнике, но и это название вспомнить не мог. Он повторил, что уже упаковал самое дорогостоящее снаряжение и хотел бы погрузить его в вертолёт. А эту больную собаку следует умертвить.

Тур так и не смог объяснить начальнику полиции, что Кнуту пришлось очень туго и что он держался достойно и хладнокровно. Они просто посидели, не сказав ни единого слова. Выпили едва тёплый кофе, поглядели по сторонам. Наконец Том Андреассен поднялся и подошёл к двери. Пилот отправился за ним. Он остановился и взглянул в окно, посмотрел на ангар – там он увидел вертолёт, с моторами по обеим сторонам, напоминавший печальную металлическую птицу.

– Не забудь собаку, – сказал он. – Я видел, что Бьёрнар вытащил её из кабины. Кнут просил, чтобы ты взял её в больницу, там её обследуют.

Он не смог удержаться от улыбки.

– Тебе придётся пока взять её домой, к Нине. Мы не сможем держать её здесь.

Глава 4. Препятствия

Кнут наблюдал за вертолётом, пока он не скрылся в полярной тьме. Он вслушивался в звук мотора, который постепенно становился всё глуше и глуше, и не мог вспомнить, когда ещё он чувствовал себя таким одиноким.

Льдина выглядела устойчивой и незыблемой, если на неё смотреть с воздуха, но теперь он обратил внимание, что она разбухала и постепенно начала раскачиваться. Вокруг него трещал слабый лёд. С вершины тороса упал комок снега, дробясь в воздухе на мелкую пыль. Откуда-то издалека доносился грохочущий гул, который как зверь ревел и устремлялся к небу. Всё заглушало скрежетание льдин, которые сталкиваются друг с другом, набегают друг на друга, трещат – и так всю дорогу в направлении Северного полюса.

Три участника экспедиции уже перебрались обратно в старый палаточный лагерь. Они стояли, окружённые одеждой и провиантом, оставленных пилотами из аварийных запасов вертолёта. Кнут направился к ним. Никаких других вариантов у него просто не было. Первые несколько минут никто из них не произнёс ни единого слова. Они уже смирились с тем, что в ближайшие сутки им предстоит находиться на этой льдине вместе – в ожидании вертолёта. Кнуту следовало найти оптимальный способ общения с членами экспедиции, желательно избегая жестких дискуссий и столкновений.

Он спросил, обращаясь к Карстену, каким образом он планирует организовать ночёвку. Кнут считал, что это может оказать положительный эффект и помочь найти общий язык через решение обычных бытовых вопросов. Возможно, ему это удалось. Скоро людей и снаряжение распределили по двум палаткам. Кнут оказался вместе с Мадсом в зелёной туннельной палатке, которую принесли из вертолёта. Карстену и Терье досталась красная пирамидальная палатка. Мадс взял с собой спутниковый телефон. Он раздобыл номер и отвечал за связи с внешним миром. Карстен вроде бы хотел что-то сказать, но воздержался. Продукты питания, примусы, кухонная утварь, одежда и спальные мешки были распределены поровну.

Ужин на всех четверых накрыли в пирамидальной палатке. Он состоял из сублимированного тушёного мяса, приготовленного из вертолётных запасов. Праздник выдался на славу, по крайней мере, для трёх участников экспедиции. Они пошутили, что у губернатора, видимо, неплохие консультанты, раз он закупил такую дорогую еду. Члены экспедиции вроде бы даже пытались заключить спонсорский контракт с производителями еды, но им это не удалось. Еда, которую они взяли с собой, была неплохого качества. Просто она немного утомляла своим однообразием. На десерт Карстен извлёк овсяные кексы с орехами и медом – из собственных запасов экспедиции. Кнут отметил, что взять с собой кексы – хорошая идея, они калорийные и лёгкие по весу.

Атмосфера в палатке немного разрядилась. Термос с горячим растворимым кофе пустили по кругу, с кофе ели овсяные кексы и молочный шоколад из вертолёта. Карстен очистил трубку и зажег её.

– Закон о запрете курения в экспедициях не актуален.

Конечно, все и раньше слышали эту и подобные шутки, но улыбались весьма дружелюбно и вообще расслабились.

Полярники расселись, словно дома, скрестив ноги и непринуждённо болтая о том о сём – о своих семьях и о друзьях, о том, что о них пишет пресса. Кнут в основном кивал и соглашался, он умолчал о том, что не слишком-то внимательно следил за судьбой экспедиции. В дискуссии относительно дальнейшей судьбы экспедиции он тоже не участвовал. Просто вспоминал некоторые эпизоды – жизни и работы на Шпицбергене, о Лонгиере и ледовых базах, раскинутых по разным точкам архипелага.

– Что ж, в этом есть своя прелесть – жить в таких малонаселённых местах, – сказал Мадс. – Но зимой, когда темно и холодно, возникает чувство изолированности от мира. Разве ты не скучаешь по городу, например, по Тромсё?

Кнута подобные высказывания очень позабавили, он украдкой наблюдал за своими собеседниками. Неужели они всерьёз считают, что он такой дикарь и бука, который не смог бы выжить в условиях южнее Северного полярного круга?

Терье замкнулся и погрузился в собственные размышления, а Карстен, самоуверенный и невозмутимый, устроился позади примуса. Мадс, сидя на краю спального мешка, массировал ногу. Кнут хотел спросить его, не получил ли он травму. Судя по всему, Мадса что-то беспокоило. Но полицейский воздержался от расспросов. Через сутки Мадс попадёт к докторам в Лонгиер, и они обследуют его ногу. Вместо этого Кнут спросил, как эту четвёрку осенила идея – отправиться с экспедицией на Северный полюс и стартовать именно со Шпицбергена?

Карстен откинулся назад, на спальный мешок, и выпустил колечко дыма в потолок.

– Вообще-то эта идея осенила мою жену, Карин.

Он улыбнулся Мадсу, но тот не смотрел на него, а продолжал растирать свою ногу.

– Она моложе меня, и, скорее всего, ей захотелось немного взбодрить меня, старикана.

Кнут кивнул. Он не раз встречал Карин Хауге в Лонгиере. Красивая женщина, подумал он, но вслух этого не сказал. Он спросил, не хотел ли кто-нибудь из дам отправиться с ними в экспедицию. Обе – и жена Карстена, и жена Мадса – находились в хорошей форме и, безусловно, справились бы с нагрузками.

Но Карстен возражал.

– Ведь речь идёт не только о физической форме, – сказал он. – Психическое состояние не менее важно. Для экспедиции необходимо соблюдать душевное равновесие. Какова была бы наша участь, если бы наши жены находились с нами в палатках? Нет, это было бы совершенно безнадёжно.

– Ты знаешь Роберта Эдвина Пири?[17] – спросил Мадс.

Он немного пригнулся, чтобы поймать взгляд Кнута под одеждами, которые сушились в середине палатки.

– Все свои экспедиции он начинал с Гренландии. Он первым достиг Северного полюса, но так и не получил должного признания, потому что другие экспедиции заявляли, что и они тоже достигли полюса. Например, Фредерик Кук[18], который участвовал в одной из первых экспедиций Пири.

Конечно, Кнут знал о Роберте Эдвине Пири, американском путешественнике, который сообщил о том, что он достиг Северного полюса в апреле 1909 года. Хотя детали его никогда не интересовали.

– Он женился на Джозефине Дибич[19], которая была намного моложе его, – сказал Карстен. – Она принимала участие в нескольких его экспедициях, но дольше всего находилась в зимнем лагере в Гренландии. За это его критиковала американская пресса, его обвиняли в непрофессионализме. Вообще-то многие считают, что женщинам нечего делать в полярных регионах.

– Когда она впервые попала в Гренландию, ей было двадцать девять лет, – сказал Терье. – Она была лишь немного моложе Карин.

Карстен продолжал, словно он не слышал Терье:

– В любом случае, экспедиция рассчитана на четырёх участников. Так что мы не могли бы вдруг изменить наши планы и взять с собой Карин и Камиллу.

– Сейчас уже поздно толковать об этом, – сказал Мадс.

Голос его звучал очень тихо, почти жалобно.

– Никто из нас не сожалеет о том, что они не здесь, не с нами, Карстен. Хотя Камилла и настаивала на том, чтобы мы взяли её с собой. Ты ведь её знаешь. Она любит находиться в центре внимания. Я думаю, что они просто красавицы, обе наши дамы. Они остановились в гостинице и спят в тёплых мягких постелях. Они ужинают и развлекаются по вечерам в ресторанах. И ждут нашего возвращения.

– Так, значит, для нас то, что они теперь находятся в Лонгиере, это бонус? Иначе кому-нибудь из нас пришлось бы в связи со сложившимися обстоятельствами отправиться обратно – на вертолёте, вместе со Свейном, – сказал Терье.

Он сидел в углу палатки, и его лицо частично скрывали шерстяные носки Карстена, которые сохли на верёвке.

– Только если бы в вертолёте нашлось место, – сказал Карстен с раздражением.

Похоже, что плохое настроение вернулось. Оно заняло место дополнительного участника экспедиции, обрело свой спальный мешок и внесло общую ноту недовольства.

Ближе к одиннадцати часам Мадс и Кнут отправились к туннельной палатке. Под ногами скрипел снег. Позади них тусклый свет от примуса освещал красную пирамидальную палатку. Они услышали внезапный смех Терье, громкий и бодрый. Чем Карстен смог так его рассмешить? За палаткой было довольно темно, насколько они могли видеть. Обычно этот особый синий свет можно наблюдать в течение нескольких часов в вечернее время и в очень короткий период – между зимой и летом, между полярной ночью и полуночным солнцем. А на небе нет ни одной звёзды. В воздухе разлит синий цвет индиго, и мерцают тени, словно в водной глубине.

В полумраке на поверхности льдины микромир экспедиции казался ещё меньше. Кнут взглянул на то место, где лежали погибшие собаки. «Было бы рискованно оставить их здесь в качестве приманки для медведей», – подумал он, но вдруг почувствовал смертельную усталость. Едва он успел заползти в палатку, как сразу же рухнул на спальный мешок. Следом за ним в палатку вошёл Мадс и начал готовиться ко сну. Он сложил одежду между палаткой и матрасом, а часть спального мешка приспособил в качестве подушки. Затем он заполз в него.

Кнут как прилежный ученик повторял за ним все движения. В туннельной палатке было тесно и дискомфортно, пространство между спальными местами занимало не больше полуметра. Никто из них не предложил включить примус и немного разогреть спальные мешки, прежде чем лечь. Кнут заполз в холодный спальный мешок и позволил в свой адрес умеренную самокритику. Ну с какой стати он всегда должен быть таким ответственным и обязательным?

Сейчас ему очень захотелось оставить экспедицию на льдине, а самому куда-нибудь удрать.

Утром, когда Кнут проснулся, ему показалось, что он слышит голоса за пределами палатки. Возможно, пока он спал, приземлился вертолёт? Но нет, к сожалению, – он убедился в этом довольно скоро. Он взглянул на часы – всего лишь несколько минут шестого. Вертолёта не будет, по крайней мере до полудня, экипажу придётся для начала приземлиться на «Поларштерне» и пополнить запасы горючего. Кнут повернулся и огляделся вокруг. Мадс лежал в спальном мешке и похрапывал. Он надел на себя вязаную шапочку, чтобы защитить макушку от холода.

Это была какая-то особенная ночь, с абстрактными мечтами, смехом и шёпотом, настолько приглушённым, что Кнут так и не смог понять, что же было сказано. Он давно не испытывал такого состояния покоя. Покой постелил ему мягкое одеяло. Он вытянулся в спальном мешке, почувствовал тепло собственного тела. Зелёная ткань палатки двигалась как парус под лёгкими порывами ветра. Вспыхнула тонкая полоска света, и Кнут так и не понял, откуда он взялся. Небеса немного прояснились. «Это свет, отражённый от полной луны», – догадался он.

Спустя какое-то время шумы снаружи палатки снова разбудили его. На этот раз уже не возникло никаких сомнений, что это были члены экспедиции. Мадс оделся и постарался выйти тихо, так, чтобы не разбудить Кнута. Его спальный мешок лежал сложенный у входа в палатку. На палатку падали солнечные лучи, но гармоничная атмосфера ночи куда-то улетучилась.

Кнут надел куртку, свернул спальный мешок и убрал разные мелочи. За пределами палатки светило низкое солнце, дул ветер, более мягкий, чем накануне. Облака висели над ледовым пейзажем, словно окрашенные пастельными тонами кулисы. Торосы отбрасывали длинные синие тени. Он оглянулся. Лагерь растаял в дымке рассвета. Снаряжение экспедиции лежало упакованное в высокие тюки на санях. Трое участников экспедиции стояли вместе на приличном расстоянии, они склонились над погибшими собаками. Кнут прищурил глаза, чтобы разглядеть, чем они там занимаются.

Чуть позже они шли по льду, нагруженные тяжёлыми чёрными пластиковыми пакетами. Они разделали собак и сложили их останки в пакеты.

Карстен подсчитал, сколько у них запасов еды. Они могли позволить себе немного больше пищи теперь. Нет, они не оставили бы Кнута одного на льдине. Они решили убедить его пройти с ними однодневный маршрут в сторону севера. Теперь это уже не играло никакой роли – вертолёту хватило бы нескольких минут, чтобы снова взять их на борт.

Глава 5. Наблюдатель

Первое, что мне вспоминается из моего детства, – снег, падающий на крышу за окном в спальне. Он такой белый, такой лёгкий, такой пушистый, как перина. Я жила в большом старом бревенчатом доме, который принадлежал моим бабушке и дедушке и находился в Варангере[20], к югу от Сванвика[21], на границе с Финляндией.

Я любила этот дом, хотя и немного боялась тёмного чердака, населённого тенями и загромождённого пыльными ящиками и старой мебелью. Я не ходила в одиночку и вниз, на цокольный этаж, расположенный за большой, запертой на замок дверью.

«Там наверняка кто-то живёт», – думала я. Ведь оттуда постоянно доносились какие-то звуки.

У меня было счастливое детство. По вечерам в большой столовой меня поили какао и овсяными кексами. Когда моя мама не могла читать мне вслух, бабушка делилась своими детскими воспоминаниями. Конечно, не все истории годятся для детского восприятия, детство моей бабушки выпало на годы Второй мировой войны – она выросла в разрушенном бомбами Финнмарке. Для меня мамины сказки о троллях и гоблинах и мемуары бабушки сливались в одну нескончаемую фантастическую эпопею.

Мирная жизнь в деревянном доме протекала без забот и хлопот, пока однажды в пятилетнем возрасте студёным зимним утром я не решила спрыгнуть на белоснежный наст под окном спальни. Я поскользнулась на крутой обледенелой крыше, упала на землю и сломала ногу. Глубокий снег вокруг деревянных стен дома образовал ледяные сугробы. В них моё маленькое туловище, одетое лишь в ночную рубашку, исчезло почти без следа.

Прошло немало времени, прежде чем мои родители обнаружили меня, полностью обмороженную и в бессознательном состоянии. Отец поднял меня по лестнице в спальню. Меня завернули в одеяло, обложили грелками. Температура тела опустилась до тридцати трёх градусов, констатировал врач. Мне просто повезло, что я выжила.

Казалось бы, столь ранний и печальный опыт заставит меня бояться снега и холода, но не тут-то было. Мне так хорошо мечталось, когда я лежала, укутанная снегом, и замерзала. Кроме того, мне уделили так много внимания в связи с загипсованной лодыжкой. Моя мама называла меня принцессой, в её интерпретации этот инцидент послужил основой для легенды об отважной девочке, которая восстала против ледяного тролля.

Но детство в Варангере скоро закончилось – причём почти неожиданно. Мне едва исполнилось двенадцать лет, когда моя семья переехала в Осло. Контрасты жизни в Осло и Финнмарке, где я выросла, оказались чересчур резкими. Хуже всего было то, что на начальном этапе я не поняла этого. В школе я поделилась со своими сверстниками, что я и моя семья жили вместе с моей бабушкой в старом деревянном доме. Я промолчала про темноту и метели, про горы и равнины. Лишь бы одноклассники не подтрунивали надо мной.

Детство, проведённое на севере Норвегии, закалило меня – я стала очень активным подростком и могла постоять за себя. Я любила старые сказки и легенды, была суеверна и боялась темноты. В Нордстранде[22] меня считали немного чудаковатой, что, конечно, ничуть не радовало меня.

Скоро я научилась помалкивать о вещах, которые мне самой казались загадочными, и мне даже понравилось играть роль самой скрытной и самой таинственной девочки в классе. Я стала домоседкой и предавалась чтению, пока мои сверстницы ходили по торговым центрам или знакомились с соседскими мальчишками. В конце концов я нашла для себя такие ниши, где можно было бы самоутвердиться и никого при этом не провоцировать. Я преуспевала в математике и стала образцовой лыжницей.

Постепенно я обрела себя и прошла через то, через что обычно проходят все тинейджеры. Процесс взросления и адаптации, всегда очень болезненный, отмечен потерями. Что касается меня, то я рассталась с финнмаркским диалектом.

Но даже самый одинокий из всех подростков в конце концов находит друзей, примыкает к кому-нибудь. Мадс Фриис тоже чувствовал себя довольно одиноко в школе, хотя у него было что-то, что компенсировало его круглое лицо, жидкую шевелюру и очки. Его родители относились к кругу состоятельной и консервативной публики. А в Нордстранде это очень даже котировалось. После того как я подружилась с Мадсом, одноклассники меня зауважали. Он был на несколько лет старше и мог брать меня с собой в такие места, которые разрешалось посещать только начиная с восемнадцати лет.

Мадс изучал право. Конечно, я знала, что у Мадса есть и другие друзья. Я видела их в автобусе, в новом торговом центре в Сетере[23]. Красивая само уверенная Камилла Эриксен. Смазливый блондин Карстен Хауге, который, кстати, был знаменитостью – вся Норвегия смотрела фильмы о мальчике из Южной Норвегии, который путешествовал по морям на парусных судах. Все восхищались Карстеном. И он, казалось, привык к этому.

А Мадс делил свою жизнь на несколько отдельных сегментов. Довольно долгое время я не пересекалась ни с членами его семьи, ни с его ближайшими друзьями.

Мне казалось вполне естественным, что Карстен не помнил меня – за исключением тех редких случаев, когда мы с ним встречались. Он был знаменитый странник, и я даже считала, что не достойна приближаться к нему. И только после одного серьёзного инцидента старые школьные друзья Мадса приняли меня в свою компанию.

Та зима, когда мне исполнялось восемнадцать лет, выдалась аномально снежной. За несколько недель выпало столько снега, что улицы Нордстранда завалило, а потом несколько дней подряд лили дожди, и дороги и улицы превратились в реки и моря слякоти и льда.

Как раз перед Рождеством Мадс пригласил меня погостить и переночевать в одном из дачных домиков в Эстмарке, принадлежащем его семье. Мои родители так и не смогли прийти к согласию – следует меня отпустить или нет. Моя мама без конца повторяла отцу, что меня ещё слишком рано отпускать из дома.

Я уверяла их, что это полный идиотизм – считать, что мы с Мадсом влюблены друг в друга. А если бы мы были влюблены, то какая нам разница, где заниматься любовью – в городе или в загородном домике. В конце концов мой отец встал на мою сторону. Он, похоже, наконец-то обратил внимание на то, что я уже не ребёнок и мне скоро исполнится восемнадцать лет. И потому он согласился с тем, что я могу сама выбирать себе друзей, даже если они выросли в городе и никогда не бывали на севере.

За мной признали право на свободу. Против своей воли моя мать отпустила меня в трёхдневное предрождественское путешествие с Мадсом, Камиллой и Карстеном. К тому же она даже помогла мне упаковать сумку, но при этом у неё было такое выражение лица, словно я собиралась на похороны. В некотором смысле, она оказалась почти права.

Подъехать к домику на машине не представлялось возможным – он находился далеко в стороне от дороги. Провиант, напитки и одежда были уложены в четыре рюкзака. Ключи от домика были у Мадса. Мой отец подвёз нас до Эдегорда, а оттуда начиналась вполне приличная горнолыжная трасса. Мадс в первый раз увидел моего отца. Я даже почувствовала некоторую неловкость, уж очень они были вежливы друг с другом. Мой отец говорил на финнмаркском диалекте и держался крайне дружелюбно. Ни одного грубого слова, пока мы распределяли рюкзаки и вставали на лыжи. Поскольку нам уже пора было в путь, Карстен сказал, что я могу отправиться первой, поскольку я заядлая путешественница и у меня уже есть опыт общения с дикой природой.

Он, конечно, сказал это в шутку, и не было никакого повода обижаться. Может быть, я была особенно чувствительна, потому что плохо знала своих спутников и мне очень хотелось произвести на них приятное впечатление. Как ни странно, но Мадс очень близко к сердцу воспринял эту невинную реплику.

– Лучше бы уж он сам отправился в путь первым, – сказал он. – Тем более что он знает, где находится домик.

Первая часть лыжной трассы была довольно крутой – дорога вела вверх, к ручейку. Через несколько километров Мадс обнаружил в стороне от дорожки едва заметный заснеженный след. Карстен вернулся и крикнул, мол, он не уверен, что они выбрали нужную тропинку. Они и раньше вместе с Мадсом ходили в походы. Но Мадс даже не обернулся и только кинул через плечо, что уж сам-то он должен знать путь к своему домику. Тон у него был обиженный, но мне показалось, что немного неуверенный.

Через полчаса уже никаких сомнений не оставалось. Домик и в самом деле не мог там находиться. Покрытая снегом тропинка исчезла.

Мы углубились далеко в дебри и всё чаще наталкивались на кусты и ветки. В конце концов я остановилась и крикнула Мадсу, что это не та тропинка. Нам нужно вернуться к главной дороге и начать всё сначала.

Мадс обернулся с непреклонным выражением на лице, упорно доказывая, что он знает, домик находится там. Затем он прошёл несколько шагов, но вдруг упал и провалился в снег. Снег оказался глубокий и доходил до рук, Мадс очутился в старом ручье. Пока мы спешили к нему, чтобы вытянуть его наверх, он провалился под лёд. Правда, воды было не так уж много, но всё же он почти по колено промок. Он застыл, при этом выражение лица у него было недоверчивое, словно он и сам не мог поверить в то, что с ним произошло. Возможно, это был шок, но всё же ничего по-настоящему страшного не случилось.

Опустились сумерки, хотя было всего лишь начало шестого. На нас надвигался холод. Теперь, когда мы стояли молча и пытались помочь Мадсу, мы поняли, что сейчас, наверное, температура опустилась на несколько градусов ниже нуля. Камилла ёжилась в коротком анораке, который больше защищал её от ветра, чем от холода.

– Я поддержу тебя, – сказала она.

Хотя я пока ни о чём не просила. Впрочем, именно этой поддержки мне и не хватало. Я взяла ситуацию под свой контроль, велела всем снять с себя рюкзаки и сложить их вместе. Мадс уселся на землю – но не сопротивлялся. Я стащила с него лыжи и ботинки. У него насквозь промокли и замёрзли ноги. Я задрала свитер и рубашку и приложила его ноги к своему голому животу. Мадс очень испугался. Его зрачки расширились и потемнели, а рот исказился в гримасе. Но он не проронил ни единого слова.

Я стянула с себя носки и надела их на Мадса. Выжала воду из его носков и потрясла ими, чтобы как следует просушить. Сама надела на себя ледяные шерстяные носки и натянула ботинки. Мадс пытался протестовать. Я и сама была перепугана, так что дискутировать мне было некогда. Время было позднее, стало очень холодно, и мы понятия не имели, где находимся.

Мы вернулись к основной тропинке, опираясь больше на интуицию, чем на знания. Через час мы оказались около домика. Тёмный, покрытый морилкой домик, традиционная древесина, белые ставни, узкая деревянная лестница и крыльцо. Дом показался просторным, и, конечно, когда мы затопим камин, сразу станет уютно. Я начинала замерзать, что-то невидимое нервировало меня.

Карстен подошёл ко мне, он ничего не сказал. Просто положил руки мне на плечи и прижался ко мне. Камилла так растрогалась, что даже заплакала, но Мадс вроде бы оставался безучастным. Он стоял и озирался вокруг, словно никогда не бывал тут раньше. Он наклонился и открыл свой рюкзак, пошарил внутри. Он искал ключи. Через несколько минут он с робким выражением лица признался, что не может их найти. Я решила немного взбодрить его и высказала предположение, что он мог положить их в карман пиджака. Или, может быть, он передал их Карстену? В конце концов он нашёл ключи в рюкзаке, в котором искал их в самом начале. Но замок не поддавался. Мадс выглядел подавленным, но был непреклонен. Он предположил, что мы пытаемся ворваться не в тот домик, на что Карстен отреагировал саркастической усмешкой. С утёса, на котором возвышался домик, я созерцала замёрзшее озеро. Стало уже очень темно, и луна освещала снег стальным глянцевым блеском. Ни облака. Я испугалась и всё спрашивала у своих спутников, знаком ли им запах холода. Они улыбнулись, но в конце концов и они почувствовали его приближение. На нас надвигался ледяной холод.

Я даже не знаю, что вдруг на меня нашло. Я схватила одну лыжу и с отчаянием резким ударом выбила окно рядом со входной дверью. К счастью, защёлка находилась на внутренней стороне, и мы смогли зайти внутрь. Трое моих спутников смотрели на меня так, словно в меня вселился бес, но по их взглядам читалось и определённое уважение к решительности и умению действовать.

Мы внесли наши рюкзаки, разожгли огонь в большом камине в гостиной и включили конфорку на кухне. Я приготовила какао для всех, сняла с Мадса ботинки и носки. Его ноги покрылись синими пятнами. «Еще немного, и было бы поздно», – подумала я.

В домике скоро стало тепло, но потребовалось некоторое время, чтобы просушить и проветрить одеяла, подушки и простыни. Карстен нашёл термометр и выставил его за крыльцо, чтобы проверить, какая снаружи температура. Мы распили бутылку красного вина, которую принесли с собой, и начали играть в настольные игры, которые нашлись в книжном шкафу. Юные и беззаботные, мы ощущали радость от того, что путешествуем без присмотра родителей. В половине первого ночи мы улеглись спать.

А Карстен, до того как лечь спать, вышел на лестницу и взглянул на термометр: он показывал минус тридцать шесть градусов, на двадцать градусов холоднее, чем когда мы покинули Эдегорд. У него даже расширились зрачки, он не мог понять, откуда взялся такой холод. Я ответила, сидя уже сонная в кресле у камина, что, может быть, термометр не совсем точен, но он покачал головой. Сказал, что я совсем не похожа на тех девиц, с которыми он ходил в походы. Он смотрел на меня восхищённо. «Что ж, нет худа без добра», – подумала я. По крайней мере, мы все четверо познакомились друг с другом.

Мы называли себя нордстрандской четвёркой. Наша команда – это Камилла и Карстен, Мадс и я. Конечно, в нашем поле гравитации появлялись и другие юноши и девушки, но очень немногие из них оставались надолго. Карстен, Камилла и Мадс изучали право, но после университета все выбрали разные направления.

Ни у кого не вызывало сомнений, что Мадс будет работать в фирме своего отца. Через пару лет за ним последовал и Карстен. Все, казалось, были очень довольны этим обстоятельством. Карстен привнёс свежесть и новизну в старую семейную компанию, по словам отца Мадса.

А Камилла так и не закончила свою учёбу, она только прослушала первый курс юриспруденции, что, конечно, с точки зрения перспектив не было многообещающим. Несколько беспокойных лет она пробавлялась случайными заработками, пока не начала работать корреспондентом в газете «Дагбладет»[24]. Работа пришлась ей по душе, и это оказалось взаимно. Насколько я понимаю, она попа ла в самую точку. У неё изменился стиль общения – она стала изъясняться более определённо, начала с коллегами посещать пабы и ездить в малонаселённые места, чтобы писать репортажи. Карстен и Мадс смотрели на всё это со сдержанным любопытством. Они были слишком хорошо воспитаны, чтобы осуждать чужие взгляды и поступки.

Я получила диплом архитектора и после учебы переехала в маленькую квартирку в Сетере. Мои родители вернулись в старый деревянный бабушкин дом в Финнмарке. Мой отец работал участковым врачом, а мама осуществила свою мечту и стала детским писателем. Они жили другой жизнью, не такой, как я, а более яркой и захватывающей. Мне часто становилось грустно, когда я получала письма от них, я тогда не понимала, что меня просто одолевает ностальгия. Жизнь в Нордстранде казалась мне своего рода параллельным существованием, и я считала, что смогу удрать от неё, если она мне наскучит.

Возможно, я бы и уехала обратно, если бы Карстен внезапно и необъяснимо не прервал длительный роман с Камиллой, хотя окружающие считали, что у них всё идёт к свадьбе. После этого он мог бы завоевать кого угодно. Он мог быть невероятно привлекательным, когда хотел. Но ему захотелось завоевать меня. Честно говоря, я уже довольно давно была влюблена в него.

Мадс не выглядел слишком расстроенным, правда, он всегда был очень скрытен – никогда не знаешь, о чём он думает или что планирует. Через несколько месяцев он и Камилла стали парой.

Той же осенью мы с Карстеном отправились на отдых в Грецию вдвоём. Он сделал мне предложение поздней ночью, когда мы ужинали в романтичном ресторанчике. Было жарко и темно, звёзды высыпали на небо над крышами каменных домиков, а вдоль всех изгородей и кирпичных стен росли цветы. Я попыталась обратить всё в шутку. Может быть, Карстен решил, что я сказала «да»? На самом деле я была напугана. Я должна была бы откровенно признаться ему, что хотела бы вернуться в Финнмарк, я была одинока в Нордстранде. Я чувствовала себя наблюдателем, словно я просто гость.

Глава 6. Собака ниоткуда

Когда Том Андреассен с собакой поздно вечером в пятницу явился домой, детей уже давно уложили спать. Он сказал, что это собака Кнута, которую тот отослал обратно – с Северного полюса. Нет, конечно, они не обязаны оставлять её у себя. Его жена Нина смотрела на Тома с иронией.

– Почему бы не отвезти эту собаку в один из многочисленных питомников в городе? – поинтересовалась она. – И вообще, почему Кнут отослал эту собаку из экспедиции?

Дети давно мечтали о собаке. И они, конечно, будут бесконечно счастливы, когда обнаружат в коридоре спящую собаку.

Том пообещал, что увезёт собаку до того, как дети проснутся на следующее утро.

Они уложили собаку у входной двери в холле. Том принёс старый ковёр, поставил ей большую миску с водой и кое-какие остатки обеда. Огромная собака разлеглась на полу прямо вплотную к двери. Он взглянул на неё более пристально. И разглядел у неё кровь – в уголке рта.

– Что с ней случилось? – спросила Нина. – Она что, подралась? Или Кнут отправил её обратно, потому что она агрессивна? Теперь мне уже кажется, что он обязан был бы оставить её у себя.

Том признался, что Кнут остался на льдине вместе с экспедицией, отправив в больницу заболевшего участника и одну-единственную выжившую собаку.

– Он что, окончательно свихнулся? – тихо спросила Нина. – Какой из Кнута полярник?

Само собой разумеется, дети встали раньше, до того как Том забрал собаку из дома. Они окружили собаку, все четверо, гладили каждый миллиметр её щетинистой рыже-коричневой шерсти. Возможно, они уделили ей даже чересчур много внимания. Собака встала на дрожащие лапы, и её вырвало.

– Дети, не трогайте собаку! – сказал Том. – Отойдите от неё!

Он вывел её за лестницу и привязал. Натянул на себя резиновые перчатки, промыл коврик и выбросил его в мусорный контейнер. Ещё раз водой с хлоркой промыл пол и стены.

– А тебе не кажется, что собака заболела чем-то заразным?

Нина не собиралась сдаваться.

– Вдруг у неё бешенство или что-то подобное?

Местные ветеринары на Шпицбергене не водились. Не нашлось никого из представителей этой гуманной профессии, кто решил бы обосноваться и остаться здесь надолго. Только ветеринар из Тромсё приезжал на несколько недель, чтобы организовать вакцинацию, проследить за экспортом и импортом собак и помочь в экстренных случаях. В последние годы в Лонгиере появилось много домашних животных – собаки, лошади, и даже обезьянка с попугаями. За пределами населённых пунктов обитали лисы, олени, птицы, белые медведи, тюлени. Ответственность за фауну нёс экологический департамент администрации губернатора.

Том покачал головой, ему стало не по себе.

– Я отвезу её в больницу, – сказал он. – Кнут сказал, что Туре Даль осмотрит её.

Нина ушла из дома и забрала с собой детей. И хотя они очень хотели остаться и поиграть с собачкой, уговорить их покинуть жилище оказалось не так сложно. Как раз начиналась зимняя фестивальная Неделя Солнца[25], и в субботу в городе отмечали самый большой семейный праздник в году – с играми, конкурсами и развлечениями. На альпийском холме над Нюбюеном устраивали собачьи бега, прыжки с трамплина, сноубординг и катание на санях. Эти мероприятия планировались заранее. Участие родителей считалось почти обязательным.

В этом году празднику повезло с погодой. Гора осветилась зелёным неоновым светом, который затем превращался в лимонно-жёлтую полосу и постепенно заполнял всё вокруг.

К счастью, день выдался не пасмурным. Раз в год островитяне могли убедиться в существовании солнечного диска, по крайней мере те из них, кто отправлялся на другую сторону Лонгиердалена. Как раз в такие дни отделение полиции в администрации губернатора не простаивало без дела. Том не мог полностью проигнорировать этот праздник, но ему пришлось возиться с больной собакой и заниматься операцией «вертолёт» на 87-м градусе северной широты.

Том сидел в кресле-качалке у большого окна в гостиной. После ухода Нины с детьми в доме воцарилась тишина.

За окном гостиной над белыми горами простиралось небо разных цветов – от ярко-голубого до фарфорового. У него не оставалось никаких иллюзий – конечно, день предстоял беспокойный, лихорадочный, как бег с препятствиями от одного неожиданного события к другому. Том слышал, как бедная собака снова и снова пыталась приподняться на лапы у входной двери. Сейчас самое главное – поручить её доктору. Он нашёл мобильник в кармане пиджака и позвонил в больницу.

– Я готов тебе помочь, но придётся подождать до полудня.

Голос Туре звучал напряжённо.

– В этом году публика каталась на санях и проявила крайнюю беспечность. У нас в приёмном покое многие сидят с переломами рук, ног и целым рядом диффузных травм. Между прочим, участник экспедиции крепко спит. А ведь ты хотел бы поговорить с ним? Вот заодно и попытаешься.

Всего через несколько минут ему позвонили из офиса. Оказалось, что немецкое научно-исследовательское судно получило повреждения, и береговой охране пришлось отбуксировать его в Лонгиер. «Эйрлифт» полностью зависел от заправки на «Поларштерне», но только тогда, когда судно направлялось на север в проливе Фрама[26]. На личном складе горючего губернатора на Ферлегенхукене[27] практически всё было пусто. Оставалось лишь несколько бочек резервного топлива, на всякий случай. Их лучше не трогать. Но разве на 87-м гра дусе широты сложилась экстремальная ситуация и надо лететь сегодня?

Том Андреассен вздохнул, глотнул холодного кофе и взглянул в окно. Он не мог найти себе места. Что ему теперь делать? Экспедицией на Северный полюс занимался Кнут. Предположительно там, в его офисе, есть и папка. Он прошёл через холл, заполнил водой миску для собаки, перешагнул через её огромное тело и сел в машину. Дорога в офис казалась практически безлюдной. Большинство жителей отправились на другую сторону долины.

Офис Кнута тонул в полумраке, а папка экспедиции лежала посреди рабочего стола. Обычно на протяжении рабочей недели на столе возникал неизбежный кавардак – бумага, записки и разные мелочи накапливались в гигантских количествах, но на сей раз полицейский привёл всё в порядок.

Том забрал папку в свой кабинет. Там было полно анкет, как одобренных, так и отвергнутых, списки снаряжения и материалов, логистические выкладки, а также вырезки из газет, в основном из континентальной прессы.

Кнут подозревал, что и собак, и Свейна Ларсена отравили. Но почему экспедиция на Северный полюс оказалась опасной для здоровья – и людей, и собак? Вот что предстояло выяснить.

На самом деле причиной многих трагедий на Шпицбергене становились несвежие продукты питания или токсины. Правда, это было давно, примерно в самом начале эры китобойного промысла. Тогда ничего не знали о цинге и о дефиците витамина «C», об отравлении свинцом из консервных банок, о ботулизме, причина которого – несвежая пища, об отравлении витамином «a» из-за переизбытка в рационе печени белых медведей, о заражении крови из-за того, что кто-то порезался, снимая шкуру тюленей. Гангрена и бешенство по-прежнему существуют, но, к счастью, они стали редкими напастями.

Скорее всего, наиболее вероятным источником отравления стал корм для собак, так как все собаки, кроме одной, погибли.

Том покачал головой.

Неужели из этого следует, что Свейн Ларсен питался кормом для собак? Вообще-то, вряд ли, но, с другой стороны, в наше время публика ведёт себя очень эксцентрично. Он полистал копии газетных статей, посвящённых экспедиции за последний год. И в конце концов углубился в чтение.

В первых статьях обсуждали дилетантский подход к экспедиции. Будущие покорители полюса говорили в основном о старых героях-полярниках, о традициях норвежских экспедиций.

Представители прессы задавали критические вопросы, а путешественники давали весьма уклончивые ответы. В центре всеобщего внимания оказались экономические аспекты проекта. Оба участника – и Мадс Фриис, и Карстен Хауге – были преуспевающими адвокатами, но вообще-то экспедиции на Северный полюс требовали колоссальных затрат. Ни один из них двоих не был настроен давать подробные комментарии относительно источников финансирования.

Казалось, что участники считают ниже своего достоинства лично платить за свои проекты. Они намеревались аккумулировать средства спонсоров, а также по примеру экспедиций прошлого отправиться к поставщикам и раздобыть снаряжение, продукты и всё остальное.

Том записал информацию, которую смог найти о разных компаниях – поставщиках продуктов питания. А где они закупали корм для собак? Ни в одной из газетных статей об этом не было ни слова. Он ничего не мог понять. Эта экспедиция оказалась какой-то очень загадочной…

Впрочем, раньше случались и трагические, и комические истории. Например, мужская команда из Испании намеревалась добраться до Северного полюса на мотоциклах, но не смогла продвинуться дальше взлётно-посадочной полосы. Женская команда из Франции была вынуждена прервать своё путешествие, потому что одна из женщин обморозила ногу и могла её лишиться. Польские полярники подошли с российской стороны, с Земли Франца-Иосифа, но застряли на Шпицбергене. Хотя они не слишком-то огорчились, они даже просто своё намерение покорить Северный полюс считали великим достижением. Словом, на каждую успешную экспедицию можно найти, по крайней мере, десять других, судьба которых вызывает сожаление, досаду или даже улыбку.

И всё-таки Тома не покидало ощущение – с этой экспедицией произошло что-то из ряда вон выходящее. На всякий случай он записал, что, судя по некоторым публикациям в газетах, уже в самом начале, на этапе подготовки, закупок и тому подобного, не всё ладилось. Когда они, собственно говоря, решили взять с собой собак? С самого начала вроде бы планировалось ограничиться лыжами и санями.

Число участников экспедиции оставалось неопределённым. Журналисты в основном настоятельно интересовались двумя супругами, они задавали вопросы о Камилле Фриис и Карин Хауге. Всё выглядело так, словно они тоже идут вместе с мужьями. Например, Камилла Фриис откровенно заявляла, что хотела бы занять место в санном экипаже. На протяжении нескольких недель всеобщим вниманием завладели её фотографии из тренажёрного зала, её репортажи о лыжных походах в Нордмарке[28]. Другая супруга, Карин Хауге, оставалась как бы в тени. В конце концов, Мадс Фриис заявил, что они решили взять в экспедицию только мужчин, так как физические нагрузки могут оказаться для женщин чересчур тяжёлыми.

«Могу только представить себе, какая тишина воцарилась в доме после того, как он сделал это заявление», – подумал Том. Его это даже немного развеселило.

В прошлом году незадолго до Рождества газеты начали муссировать весьма щекотливую тему. Карстена Хауге, казалось, очень привлекал американский полярник и путешественник Роберт Пири. Он просто преклонялся перед ним. Но за несколько недель до отъезда он заявил, что, возможно, Пири так и не удалось достичь Северного полюса. А путешествие Амундсена на дирижабле, когда он приземлился и оказался на полюсе, тоже не считается. Ведь пока ещё не нашлось никого, кто ступил бы на Северный полюс со стороны Норвегии. Это было незадолго до того, как Карстен Хауге и остальная часть экспедиции отправились в путь. Том в недоумении покачал головой. Почему бы журналистам не проверять более тщательно свои данные? Все их выкладки содержали такое количество ошибок, что он затруднился бы их сосчитать.

А теперь – снова насчёт еды и спонсоров. Экспедиция запаслась достаточным количеством провианта – овсянка, супы, замороженные обеды и завтраки, сухое молоко, масло – сливочное и растительное, и всё, что можно положить на хлеб – варенье, конфитюры, сыры. С собой также взяли печенье и шоколад. Этот внушительный список следовало бы проверить, но, на самом деле, мало ли что может оказаться несъедобным. Вряд ли консервы, ведь современные экспедиции использовали их в ограниченном объёме. Том составил списки провианта. Он передаст их Туре Далю, когда придёт к нему с собакой.

Начальник полиции взглянул на часы. Приближалось время обеда. Что ещё ему нужно сделать, перед тем как он возьмёт собаку и отвезёт её в больницу?

Он переворошил стопки бумаг и проглядел их снова. Наконец-то он нашёл то, что искал. Большинство собак были взяты из двух питомников. «Полар Кеннел» находится у старой заброшенной станции Нордлюс, а «Бейскамп Кеннел» – на холме, у дороги, которая ведёт к шахте номер 7.

Том не мог поверить в то, что какая-нибудь из собак заболела и об этом в питомнике не предупредили. Это были два серьёзных предприятия, с солидной репутацией, они специализировались на туристических путешествиях на собачьих упряжках. Не говоря уже о том, что они рисковали получить серьёзный нагоняй от экологического департамента.

Он позвонил. В обеих фирмах отреагировали одинаково. Они уверяли, что ни одна из собак, переданных экспедиции, не была ничем больна. Они очень позитивно отзывались о Свейне Ларсене как о каюре. «А с чего вы взяли, что собаки были больны?» Ни один из двух владельцев питомников даже и предположить не мог, что произошло. Ничего подобного никогда раньше не случалось.

В конце разговора Том спросил об огромной собаке рыже-коричневой масти, которая спала на полу в коридоре его дома. Никто из них не продавал собаку, которая соответствовала этому описанию. Они понятия не имели, откуда она взялась. Может быть, это была собака, которую в частном порядке импортировали с материка? Или русская собака? У них не было никаких других предположений.

Том вздохнул. В экологическом департаменте был список всех импортированных собак, но придётся подождать до понедельника, когда сотрудники появятся на работе.

Он уже вышел из офиса, когда вдруг вспомнил, что упустил кое-что из виду.

А как себя чувствуют две дамы, жены членов экспедиции, которые находятся сейчас в городе? Они держались очень закрыто, практически анонимно после того, как экспедиция отправилась в путь, а журналисты покинули Лонгиер.

Обе они переехали из гостевого дома в Нюбюене в «Полархотел» после того, как остались одни. Он знал, что один из служащих сообщил им о Свейне Ларсене, и огорчился, что не сразу вспомнил о них.

Конечно, ему нужно пообщаться с ними. Но сначала придётся передать собаку в больницу и поговорить с главным врачом.

Том Андреассен припарковал машину так, чтобы погрузить в неё собаку. Поморщился при мысли о том, что ему придётся вытирать блевотину с заднего сиденья.

Он почувствовал что-то неладное, когда отпирал замок и входил в дом. В холле было пусто, и вообще непривычно тихо – ни звуков, ни движений. Начальник полиции поднялся по лестнице на второй этаж, заглянул на кухню и отпрянул назад. Собака открыла дверь холодильника и извлекла основную часть его содержимого. Она разбила яйца, разлила молоко, разжевала коробки и раскидала по полу ошмётки еды, которую уже невозможно было идентифицировать. Но самой собаки и след простыл.

Начальник полиции вздохнул и прошёл дальше, в гостиную. Собака растянулась на чёрном кожаном диване, она положила голову на лапы и устремила на него блестящие тёмные глаза. Она предприняла слабую попытку вильнуть хвостом и уронила на пол торшер, который стоял в углу. На первый взгляд всё остальное выглядело как обычно, но когда он уложил собаку на пол, то увидел, что весь диван ободран. В самой середине в куче чёрных кожаных тряпок и обрывков серой шерсти валялся пакет сливочного масла.

Собака пыталась съесть кусок сливочного масла, но передумала и бросила всё за диван. Она привела диван в полную негодность. Но самое худшее – это сгустки крови и слизи на полу.

Глава 7. Проект

Существует общепринятая точка зрения, согласно которой мужчина должен осуществить все свои самые дерзкие мечты до сорока лет. Но Карстен начал паниковать заранее – когда ему исполнилось тридцать пять. Мне он не признавался, но я всё-таки догадывалась – он ни с того ни с сего почувствовал себя старым. Он уже в детстве стал кинозвездой и считал, что ему всегда будут доставаться какие-то значительные роли, что он станет знаменитым и обязательно прославится за какие-то свершения.

Мадс и Камилла не понимали, откуда в Карстене эта тяга к свершению подвигов, благодаря которым все будут им восхищаться. Мадс был доволен тем, как складывалась его жизнь – в роли младшего партнёра в юридической фирме своего отца. Камилла в постоянной погоне за сенсациями могла позволить себе многое из того, о чём Карстен мог только мечтать. Поэтому ничего удивительного в том, что именно она инициировала нашу первую поездку – альпинистский поход.

Кстати, никто из нас не был альпинистом. Камилла записала нас всех на курсы для начинающих альпинистов в «Колсос Клатреклюб»[29]. Вскоре выяснилось, что Мадсу альпинизм противопоказан. У него уже был избыточный вес, к тому же он был неповоротливым. Но он тренировался как одержимый. А Карстен, напротив, был гораздо лучше подготовлен и приспособлен к восхождениям и спускам.

Наше первое восхождение – на Бьёрнефьелл на границе Фемунденского национального парка – нельзя было назвать очень сложным, хотя последние пятьдесят метров до самого пика оказались слишком крутыми. Мы разделились на две команды. Одна команда будет ждать внизу, пока другая вскарабкается вверх и спустится обратно. После многих жарких дискуссий было решено, что мы с Карстеном составим вторую команду, а Камилла и Мадс – первую. Карстену не терпелось поскорее достичь вершины, но пришлось дожидаться, пока спустятся другие.

Мадс и Камилла прошли полпути к вершине. У Мадса началась паника, когда одно из его креплений ослабло. Карстен молча торжествовал. Камилла была беспощадна и сохраняла ледяное спокойствие, она очень злилась потому, что он так легко сдался. Она сидела на уступе скалы и отказывалась выслушивать его доводы. Она считала, что как партнёр он ей не подходит для такого серьёзного похода.

Мадс выглядел несчастным, но с явным облегчением начал спускаться. Он выдержал кислую гримасу Камиллы, шутил с нами, пил кофе из термоса и выглядел абсолютно счастливым.

Я откинула голову и посмотрела вверх – на отвесную стену перед нами. Вершины не было видно с того места, где мы стояли. Если они забрались так высоко, то могли бы увидеть пирамиду из камней? Скорее всего, нет. Ни Мадс, ни Камилла не ответили мне.

Обе команды карабкались вверх без страховочного троса. Никому из нас не хватало опыта, чтобы закрепить его. Поэтому мы больше рассчитывали на якоря и стоянки, и верёвкой одновременно пользовались только два человека. Карстен поднялся первым, он закрепил якорь – и теперь была моя очередь. Мы четырежды менялись местами, и, когда нам оставалось пройти ещё сто метров, я вдруг подумала, что мы уже внизу, у подножия, совершили ошибку. Возможно, мы выбрали не тот маршрут? Карстен поднимался медленно и тормозил всякий раз, когда мы менялись местами. Вдруг он крикнул, что он видит вершину Бьёрнефьелл. Он подстраховал меня, и я быстро преодолела остаток пути.

Вскоре мы стояли вместе с ним на горном склоне, на узком выступе, а на самом деле даже не на выступе, а на очень узком и неровном пятачке. Перед нами расстилалась гора – в оттенках серого и чёрного цветов, в окружении зелёного лесного пояса. Низкое послеобеденное солнце сияло над полоской воды, которая сверкала между сосновых стволов. Над нами возвышался горный пик, чёрный и мрачный.

Карстен повернулся и посмотрел на меня – его глаза вспыхнули ярким, синим огнём. На его лице появилась странная гримаса. Он не улыбался, а как-то странно смотрел на меня. Мне показалось, что он дрожит.

Я спросила: ты не замёрз? Был чудесный летний день в конце августа. Не холодно, что-то около двадцати градусов. Он покачал головой. В его глазах появилось незнакомое мне выражение.

Я была готова подниматься дальше – до того места, где я могла бы установить якорь. Возможно, я уже представляла себя на вершине. Следующая остановка намечалась на пике. По моему позвоночнику уже растекалось приятное тепло, мне казалось, что я уже близка к цели, но Карстен взял меня за руку и заставил остановиться. Он захотел пройти следующий этап один. Ему показалось, что я чувствую себя не слишком уверенно. Он объяснил, что, судя по пирамиде из камней, площадь плато слишком мала.

Я не могла понять, что он имеет в виду. Я чувствовала себя вполне уверенно, и мне не терпелось двинуться дальше. Но он не уступал, почти оттолкнул меня к краю крутого уступа, а сам встал ближе к внутренней стороне скалы. Я чуть было не потеряла дар речи. Обычно Карстен не вёл себя так авторитарно. Неужели он и в самом деле решил, что я испугалась?

Он повернулся и стоял так, задрав голову и глядя на вершину. Он ослабил крепления. Но что-то одержало над ним верх, что-то, чего я не понимала. Я склонила голову и размышляла об этом. Этот поход на самом деле был не так важен для меня. Пусть он благополучно достигнет вершины первым, для него это так много значило. Меня только немного удивило, что он считал своё поведение вполне уместным. Но он был так сосредоточен на последнем этапе, что едва ли услышал, что я сказала.

Прошло полчаса, и он спустился. Это был другой Карстен. Он казался весёлым и счастливым, заботливым и любящим. Он сказал, что теперь моя очередь и что он может постоять здесь и подстраховать меня. Восхищался прекрасными видами, сказал: как жаль, что мы не смогли вместе пройти последний отрезок пути.

Приближался вечер. Тени в лесу становились всё длиннее. Мадсу и Камилле, конечно, не терпелось поскорее вернуться в наш домик. Я покачала головой, мне расхотелось карабкаться дальше. Меня уже совсем не радовала перспектива совместного покорения гор.

Через несколько недель после того, как мы вернулись домой, родители Карстена погибли в автомобильной катастрофе. Если бы не эта трагедия, я бы порвала отношения с Карстеном. Мне вдруг стало ясно, что на самом деле меня очень тянет в Финнмарк. Я была молода и не готова связывать себя никакими узами. К тому же меня испугали некоторые черты характера Карстена, с которыми я столкнулась в горах.

Но после трагедии с его родителями я отбросила все эти мысли в сторону, чтобы помочь Карстену прийти в себя и опомниться. В это время Мадс и Камилла стали настоящей опорой для Карстена. Я же оставалась просто зрителем, до этого я никогда не сталкивалась близко со скорбью и утратами, но делала всё, что могла, чтобы утешить его.

Через несколько месяцев мы поженились. Карстен на свадьбе плакал.

Произносились долгие и торжественные речи. А я сидела в свадебном платье, которое мне досталось в наследство от моей бабушки, и чувствовала себя как гость. Мои родители вернулись в Финнмарк. Они только намекали, что было бы неплохо, если бы мы в ближайшее время смогли их навестить, но я знала, что пройдёт немало времени, прежде чем я снова увижу их.

Сразу же после свадьбы мы переехали на виллу, где раньше жили родители Карстена.

Мадс и Камилла тоже поженились.

Все окружающие считали, что экспедиция на Северный полюс изначально была моей идеей, и не в последнюю очередь потому, что Карстен повторял это на каждом шагу. Он объяснял, что я всегда держалась особняком и что из-за того, что моё детство прошло в Финнмарке, я чувствую себя особенно комфортно в зимних условиях. По его словам, я ощущала себя одинокой в свои двенадцать лет, когда переехала в Нордстранд. Он с особой гордостью повторял старую историю, повествующую о том, что я спасла жизнь ему и его друзьям в Эстмарке – взяла да и разбила окно, то есть сделала то, что не рискнул сделать никто из них. Он рассказывал, что потом его родителям пришлось приводить всё в порядок и платить за причинённый ущерб. Меня смущали все эти комплименты, и я чувствовала себя так, словно я – артефакт, которым он хвастается.

Карстен говорил, что именно я мечтаю попасть на Северный полюс. Я пыталась протестовать, но как можно возражать человеку, который считает себя правым? Впрочем, я и правда тосковала по Финнмарку, по зимнему свету, по замороженному сену и кустарникам, покрытым инеем, по отдалённым силуэтам оленей, которые мигрируют в поисках новых пастбищ, по белым облакам, которые плывут над лесами, по треску снегоходов, снующих по дорогам, огибающим простые деревянные дома. По всему тому, что мне казалось недостижимым.

Северный полюс вообще не занимал мои мысли. На самом деле всему виной Мадс. Однажды вечером он заявился к Карстену с какими-то ветхими книгами о Северном полюсе, которые он нашёл на чердаке в доме своих родителей. Это были первые издания, и, конечно, очень ценные экземпляры, и Карстен обращался с ними как с бесценными реликвиями. Он с гордостью показал старую потрёпанную книгу на английском языке, медленно водил пальцами по видавшей виды обложке, с чувством, толком и торжественно прочитал название: «Роберт Пири. Открытие Северного полюса в 1909 году под эгидой Арктического Клуба Пири». Первое издание. 1910 год.

Никто из нас не знал, что родители Мадса были такими заядлыми поклонниками полярных путешествий, но Мадс рассказывал, что его отец в самом начале пятидесятых годов несколько раз зимовал в Антарктике, отсюда и интерес к полярным путешествиям. Мадс невероятно гордился подвигами своего отца, как он это называл, и упивался любопытством Карстена и Камиллы. Поскольку никто из них не обращал на меня внимания, я сидела в кресле и клевала носом. Поздним вечером Карстен заявил, что в моё отсутствие они приняли решение: следующим нашим познавательным проектом станет поездка на Шпицберген.

Я с иронией спросила, а почему бы нам не отправиться в экспедицию на Северный полюс. Карстен взглянул на меня с искренним восхищением. Его глаза светились гордостью. Таким образом, идею экспедиции на Северный полюс можно было смело приписать мне.

Так постепенно выстраивался карточный домик – домик фантазии и мечты. Наконец-то Мадс оказался в центре нашего внимания. Теперь он без устали искал старые книги о полярных путешествиях – в букинистических магазинах по всему городу. Раньше он всегда тратил деньги осмотрительно и следил, чтобы каждый внёс свою долю в общие расходы. Теперь он отбросил в сторону все эти соображения и присвоил себе должность куратора проекта.

В первую же осень после книжных находок все всерьёз приступили к подготовке экспедиции. Я пыталась немного притормозить эти дерзкие планы, твердила, что нам потребуется немало времени, чтобы найти деньги на расходы. Но мои друзья и муж пропускали всё мимо ушей. Камилла сочувственно улыбалась и говорила, что уже слишком поздно давать задний ход. Механизм запущен, и отменить ничего нельзя. Она отбирала самые интересные из своих статей и издавала их в виде сборников, некоторые из которых получили положительные рецензии. После этого она сама на свой страх и риск зашла в издательство и продала им идею своей следующей книги об экспедиции на Северный полюс. Карстен был взбешён, когда узнал об этом. Камилла считала само собой разумеющимся, что она станет участником экспедиции.

Мадс впрягся в работу и трудился без перерыва, он составлял таблицы Excel и вписывал в них даты тренировок, подготовительных мероприятий, встреч со спонсорами. Ему даже в голову не приходило, что мы, возможно, не успеем подготовиться к назначенному дню. Мы читали разные истории о давних полярных путешествиях и общались с разными экспертами по экстремальному туризму. Карстен с азартом рассказывал о Роберте Эдвине Пири, которым безмерно восхищался. Американский полярник на протяжении двадцати трёх лет совершал экспедиции в Гренландию и с каждым разом приближался к полюсу. На девятый раз ему это удалось. 6 апреля 1909 года он достиг Северного полюса – если верить его собственным записям в дневнике.

Я не могла поверить своим ушам. Карстен, который так высоко ценил изысканную еду и выдержанные марочные вина, вдруг начал восхищаться примитивными условиями жизни в Гренландии. Ни экстремальный холод, ни зимняя тьма, ни изнурительный труд, ни недуги уже не тяготили и не пугали его. А я не возражала, я знала, что мои протесты не смогут ничего изменить. В конце концов взаимное раздражение между мной и Карстеном достигло апогея. Даже мои редкие и короткие реплики его раздражали. Но почему я была столь негативно настроена, к тому же ведь я сама предложила всё это?

Я не должна была вмешиваться в логистику, потому что Арктика – это не Финнмарк. Карстен решил вложить все свои силы в реализацию проекта. Снаряжение и навигационные приборы сейчас в сотни раз совершеннее, чем во времена Пири. Нужно только тщательно всё спланировать, и тогда наши подвиги и достижения станут достоянием истории.

Наши друзья и родные были заблаговременно проинформированы о предстоящей экспедиции. К моему изумлению, оказалось, что все они впечатлены нашим проектом. Особенно они гордились нами после того, как наши планы достичь Северного полюса стали достоянием общественности. Карстен стал неизменным персонажем светских хроник, тем более что он с самого детства был известным и любимым семейным героем кинофильмов. Он всегда был готов дать интервью, скромно улыбался фотографам. Среди всех других экстремальных проектов, стартовавших в это же время, наш проект занял особое место – и только благодаря ему.

Но никуда не денешься – время от времени пресса позволяла себе и критические высказывания. Особое внимание обращали на спорные аспекты экспедиции – на недостаток опыта будущих участников, на старт, запланированный со Шпицбергена. Эксперты и специалисты разного уровня предупреждали – через прессу, – что такой план практически неосуществим. Нерешённые материальные вопросы могли сорвать все планы. К тому же кто они – участники экспедиции?

Всё это были вопросы, о которых путешественники старались не думать. К счастью, тот факт, что Карстен и Мадс собирались взять меня и Камиллу с собой в качестве участников, ещё не стал достоянием общественности. Карстен объяснял, что ещё слишком рано предавать эти планы огласке, что проект ещё не вполне обкатан и нужно сохранять интригу.

Для Карстена экспедиция с каждым днём становилась всё более важной частью жизни. Жажда стать предметом всеобщего поклонения повлияла на него как яд замедленного действия. На каждой встрече или лекции люди выстраивались в очередь, чтобы сказать ему, как он смел и бесстрашен и как они им восхищаются. И от этого он даже становился выше, выпрямлялся, выпячивал подбородок и примерял на себя собственное будущее – в качестве популярного героя полярных путешествий. Дома на кухне его невозможно было узнать. Он стал неправдоподобно дружелюбным, вежливым и красноречивым.

А прессе между тем не терпелось разведать, кто эти двое других участников экспедиции. Нас подстерегало разоблачение. Мы уже совсем потеряли голову от публичной славы. Камилла нашла Свейна Ларсена. Она проявила инициативу и связалась с клубом ездовых собак «Аскер», чтобы узнать, кого они могли бы предложить нам в экспедицию. Однажды вечером она встретилась с ним и представила его нам. Так, по-видимому, спонтанно, экспедиция на лыжах трансформировалась в путешествие на собачьих упряжках.

У Свейна было всё, чего не хватало Мадсу и Карстену. Он был молод, безрассуден, жизнелюбив. Путешественник, одержимый полярными экспедициями. Ходячая энциклопедия, хроника жизни героев былых времён, их достижений и ошибок. К тому же он был профессиональным мастером на все руки. С ним процесс планирования экспедиции и логистики обрёл черты практицизма и целесообразности. Через некоторое время его стали воспринимать как постоянного члена нашей команды. Он был веснушчат, вихраст, со светло-каштановой шевелюрой и с чувством юмора.

Карстена не радовало появление в составе будущей экспедиции нового участника. Может быть, он почувствовал ревность – его затмили, хотя и старался не подавать виду. Теперь он вёл себя скромнее и сдержаннее всякий раз, когда его спрашивали, как продвигаются дела с подготовкой.

Но финансовая сторона вопроса превратилась для нас в самый настоящий кошмар. Нам не хватало денег, чтобы закупить всё, что необходимо, и продвинуть проект. Мадс больше не хотел вкладывать личные средства, он решил, что уже достаточно потратился. Карстен встречался с представителями частных компаний, банков и средств массовой информации, убеждал всех в уникальности проекта. И хотя он был просто незаменим в общении с потенциальными спонсорами, его усилия не принесли достаточных средств в бюджет.

Амбиции экспедиции явно превосходили её возможности. Окружающим начало казаться, что Карстен говорит не то, что есть на самом деле, а то, что хотят услышать спонсоры. Какова собственно цель этой экспедиции? Почтить память старых полярных путешественников? А может, поездка имеет политический подтекст, так как Карстен решительно подчёркивал важность того, что экспедиция стартует из Норвегии, со Шпицбергена? Или самое главное – собрать научные данные? Многие спонсоры отмечали, что Карстен всякий раз по-разному описывает цели экспедиции, в зависимости от конкретных обстоятельств.

Глава 8. Ожидание

Ранним утром в субботу, через двенадцать часов после того, как вертолёт улетел и оставил их, четверых мужчин, на льдине, Кнут даже не мог вспомнить, чувствовал ли он себя когда-нибудь таким покинутым и подавленным. Трое оставшихся участников экспедиции всё ещё были полны решимости отправиться на север. Во всяком случае, они не предпринимали никаких действий для возвращения в Лонгиер, когда вернётся вертолёт. Напротив, они приготовили сани для дальнейшего пути на север. Пирамидальную палатку они оставили. Спальные мешки упаковали, но одеяла снова скатали, чтобы сидеть на ледяном полу было немного комфортнее. Никакого примуса или котла с тающим снегом, никакого кофе.

Карстен Хауге предложил Кнуту взять спутниковый телефон и позвонить в администрацию губернатора, чтобы узнать, когда за ним сможет прилететь вертолёт. Кнут считал, что начальник полиции уже поговорил с Туром Бергерюдом и он в курсе дела. Можно только представить, что ему не очень-то по нраву то, что один из сотрудников губернатора находится на льдине, вблизи Северного полюса. Связь была почти идеального качества, такое впечатление, словно Том Андреассен находится за ближайшей скалой.

– У тебя всё в порядке, Кнут?

– У меня всё хорошо. А как дела у Свейна Ларсена?

– Он в больнице, под наблюдением, за ним обеспечен хороший уход. Туре Даль навещал его вчера вечером.

Три участника экспедиции промямлили приветствия.

– Ты докладывал губернатору о том, что случилось? Жива ли до сих пор собака?

– Начнём с конца. Да, она жива. Она разрыла себе место в нашем старом кожаном диване в гостиной. Нина просит передать тебе приветы и узнать, сможем ли мы рассчитывать на то, что нам купят новый диван… К тому же я разговаривал с Уле.

– Мы сидим в пирамидальной палатке, все четверо. Все интересуются, когда вернётся вертолёт.

Кнут надеялся, что Том поймет – он не один, рядом с ним участники экспедиции. А они и так услышали слишком многое из того, что сказал начальник полиции.

Начальник полиции подбирал слова:

– Ну и что же они решили?

– Они считают, что они вполне готовы отправиться дальше, на север.

– Губернатор Харейде тоже так решил, пускай отправляются. Просто они должны знать, что если нам по какой-либо причине придётся инициировать спасательные действия, независимо от того, какой транспорт надо будет использовать, то им следует самим оплатить эти услуги.

Кнут повернулся к остальным участникам экспедиции.

– Одну секунду, Том. Я только скажу им. Если у них есть какие-либо комментарии, я хочу, чтобы ты их услышал.

Участники экспедиции смотрели друг на друга. Кнут заметил, что двое – Мадс и Терье – призадумались, а Карстен покачал головой и сказал:

– Мне нечего комментировать. Мы уже всё решили. Губернатор не сможет заставить нас отменить экспедицию и вернуться, вопреки нашей воле.

Кнут, прежде чем передать их ответ, немного смягчил его. Он облегчённо вздохнул, потому что губернатор Харейде взял на себя ответственность за экспедицию.

Том продолжал:

– Это была хорошая новость. Но боюсь, что у меня есть и плохая. У «Поларштерна» повреждён гребной винт. Вышел из строя приводной вал. Береговая охрана отбуксирует его обратно в Лонгиер. Ремонтные работы могут занять несколько дней. Кроме того, в депо в Ферлегенхукене не хватает топлива для Jet А1 на рейс туда и обратно, так что вам придётся немного подождать вертолёта. В любом случае, сегодня он не успеет.

– А когда же? – спросил Кнут.

Том колебался.

– Честно говоря, затрудняюсь ответить. Считай, что речь идёт о задержке на несколько дней.

Кнут вернул начальнику экспедиции спутниковый телефон.

Только теперь до него дошло, что во время разговора с Томом он перенервничал. В палатке царил ледяной холод, и он замёрз. Брезентовая ткань защищала только от слабых порывов ветра, но не от холода – температура внутри была почти такая же, как снаружи. Три участника экспедиции не сказали ни слова в первые несколько минут. Наконец Карстен дал волю своему раздражению:

– Что, чёрт возьми, ты собираешься делать? Надеюсь, ты не рассчитываешь на то, что мы остаёмся здесь, чтобы ты нас нянчил?

– Карстен, расслабься, пожалуйста.

Мадс протянул руку и дотронулся до него:

– Ведь это не его вина.

Начальник экспедиции взбодрился:

– В том-то и дело, что это его вина. Он мог бы вчера вернуться на вертолёте. Мы оказались здесь в статусе заложников по его прихоти. Что ж, могу сказать тебе, Кнут Фьель… Если ты считаешь, что мы будем вынуждены отказаться от нашего маршрута, то ты ошибаешься.

Кнут покачал головой. Он понял, что не сможет больше ничего сказать.

Атмосфера в палатке оказалась слишком накалённой. Терье прокрался мимо Кнута через отверстие палатки. Спустя несколько минут он вернулся к примусу.

– Вряд ли нам следует сидеть здесь, замерзать и дискутировать на тему, что нам делать, – сказал он.

Карстен, не обращая внимания на Кнута, схватил карту Северного Ледовитого океана и разложил её на коленях. Он склонился поближе к Мадсу.

– Местонахождение экспедиции – 87 градусов 18 минут северной широты, согласно данным GPS-навигатора, – сказал он. – А восточная долгота равна примерно 22 градусам – точность не так важна, если ты уже находишься близко от полюса. Расстояние до Группы Семи островов – самой северной точки Шпицбергена – составляет около семи сотен километров, если пользоваться воздушным транспортом.

Если экспедиция повернётся и направится к югу, то им придётся столкнуться с огромными полыньями и торосами и часто выбирать обходные маршруты. Чем ближе к материку, тем опаснее, потому что морской лёд в это время года начинает подтаивать. Непредсказуемые морские течения и ветры также следует принять во внимание. Карстен подсчитал, что расстояние, которое им предстоит пройти, увеличилось на десять процентов. На обратный путь им потребовалось бы больше двадцати дней, во всяком случае не меньше.

Кнут прервал его и сказал:

– Нужно исходить из того, что скоро за нами прилетит вертолёт и заберёт нас на борт, так что лучше не торопить события.

– Звучит неубедительно, – сказал Карстен и предложил план, над которым он уже немало потрудился. Расстояние до российской дрейфующей туристической базы Барнео[30], расположенной прямо у Северного полюса, составляло немногим более трёхсот километров. По мере продвижения на север ледяной покров становится плотнее, а полыньи – уже. Карстен решил, что за десять суток они могли бы достичь российской базы.

Кнут согласился с его расчетами, но считал, что самое безопасное – оставаться там, где они находятся сейчас.

– Интересно, сколько нам придётся здесь ждать, пока прилетит вертолёт и заберёт нас? Он сказал что-нибудь насчет этого, твой босс?

Кнут ответил более или менее нейтрально, что это может занять от двух до трёх суток, если опираться на опыт других спасательных операций на севере Шпицбергена. Но это всего лишь предположение. На самом деле обстоятельства могут сложиться так, что придётся ждать и десять дней.

– Но ведь нам совершенно бессмысленно оставаться на месте, когда морской лёд дрейфует и нам угрожают шторма и ветры, – возражал Карстен. – Только за прошедшие сутки мы передвинулись на много километров. Если мы стартуем и немедленно направимся к Барнео, то мы, конечно, приблизимся к людям и большому лагерю. Я предлагаю тебе позвонить твоему шефу и предложить ему этот вариант. Единственное разумное решение – это попросить помощи у русских.

Всё, что говорил Карстен, выглядело логично. Остальные кивнули. Они оставили Кнута в покое, пока он сидел и в одиночку изучал карту. Он, конечно же, знал о Барнео. База была новая, её открыли только в прошлом году. Русский лагерь был создан в начале марта, а поздней весной его эвакуировали. Гигантские грузовые самолёты «Антоновы» вылетали из старых аэропортов на Новой Земле и на Земле Франца-Иосифа, приземлялись на морской лёд, на взлётно-посадочную полосу, которую ежегодно обновляли. Лагерь был хорошо оборудован: ангары, бульдозеры, электро- и теплогенераторы, а также два постоянно дислоцированных здесь вертолёта Ми-8. Лагерь использовался для полярного туризма и для российских учёных, которые работали на ближайших базах. В этом году русские снова развернули Барнео.

Трое участников экспедиции неусыпно наблюдали за Кнутом. Дыхание конденсировалось в облака из ледышек над их головами. Мадс дул на пальцы и потирал их друг о друга. Никто из них не снимал с себя ботинки. Они ждали, какое решение будет принято. Кнут склонился над картой, чтобы получше её разглядеть. Если бы они отправились к Барнео, то вплотную приблизились бы к Северному полюсу, и тогда до конечной цели их путешествия оставалось бы всего полдня пути. Неужели Карстен всё это просчитал и хотел таким образом обеспечить успех экспедиции?

– Давайте подождём здесь ещё одни сутки, – сказал Кнут. – Если до завтра до полудня никто с нами не свяжется, я позвоню по спутниковому телефону начальнику полиции, чтобы согласовать с ним вариант Барнео.

Карстен улыбнулся так, словно он только что одержал победу.

– Мы уже близки к цели, – сказал он. – Не будем устраивать перепалку. Подождём ещё один день, чтобы Кнут смог всё взвесить и обдумать. Нам выпал дополнительный день отдыха. Займёмся снаряжением и провиантом, приведём в порядок изношенную и грязную одежду.

Целый день они возились со снаряжением. Кнут помогал им. Они передвигали тяжёлые ящики и мешки по льду, но, как ни странно, делали это не без драйва. Через некоторое время, подсчитав общие объёмы снаряжения и запасов еды, Кнут очень расстроился.

– И вы намерены отправиться к Северному полюсу с таким минимальным количеством провианта? – тихо спросил он у Терье.

Работа была нелёгкой – они таскали ящики к палаткам, грузили их на сани и возвращались обратно. Они сновали взад-вперёд, пока лёд постепенно не стал влажным и скользким от подтаявшей воды.

Карстен и Мадс сидели у пирамидальной палатки, каждый на своём деревянном ящике, укрытом плотной пластиковой плёнкой. Алюминиевый ящик служил им столом. Перед ними лежал весь провиант, отсортированный по различным категориям.

Мадс записывал всё – вплоть до мелочей – в большой журнал, а Карстен наблюдал за ним. Он без конца спорил с другом, что-то доказывал и становился всё более и более раздражительным.

Погода радовала настолько, насколько она может радовать в один из ранних весенних дней на берегах Северного Ледовитого океана. Почти безветренно, солнце висит низко надо льдом, но намного выше в небе, чем всего два дня назад. Или просто Кнуту так показалось? Прямо над ними висело синее и бездонное небо, но вдоль горизонта как белые одеяла лежали облака. Сколько раз Кнуту во время поездок по Шпицбергену и близлежащей территории казалось, что всё складывается так замечательно, так идиллично. Интересно, что в такие моменты душевного спокойствия он никогда не задумывался о том, что за этим последует. Что погода может резко испортиться и возникнут проблемы.

Терье и Кнут разбили туннельную палатку, а внутри постелили спальные мешки и коврики. Подготовили лагерь к ещё одной ночи на дрейфующей льдине.

Только во второй половине дня им удалось всё подсчитать и рассортировать. Тени позади торосов становились всё длиннее – стремительно убывающий свет придавал им сине-чёрные оттенки.

Их окутало ледяное дыхание ночи. Слишком слабое, чтобы назвать его ветром, но достаточное, чтобы они начали замерзать. Силуэты Карстена и Мадса маячили рядом с пирамидальной палаткой. Пора было подумать о горячей пище и питье.

Неожиданно Карстен буквально взорвался от ярости. Возможно, ссора назревала уже давно. Кнут уже привык к спокойному примирительному голосу Мадса и раздражённому тону Карстена. Он даже не обратил внимания на то, что разногласия обрели принципиально неразрешимый характер.

– А куда делась красная аптечка? Она должна находиться в коробке первой помощи, и её нельзя открывать без моего разрешения. Где она?

Карстен встал, обошёл вокруг стола с зелёной пластиковой скатертью и с досады пнул серое ведро, которое покатилось по льду.

– Но я не трогал красную аптечку. Ведь за лекарства отвечаешь ты, Карстен. И мы всё это знаем. Будь осторожнее, не урони коробку с запасными частями для примуса.

Мадс тоже поднялся. Взял небольшой алюминиевый ящик, который катался по льду. Поставил его на коробку, на которой он сидел.

Кнут подошёл к ним.

– Что случилось, что-то потеряли?

Карстен не мог успокоиться. Он должен был перевернуть всё – палатку, снаряжение, которое уже лежало упакованное на санях, и ящики с провиантом. Нужно найти красную аптечку, даже если поиски займут всю ночь.

Терье нашёл большую коробку первой помощи на санях. Там было всё необходимое, как отметил Кнут. Бинты, мази и пластыри – на случай ожогов. Но красной аптечки с лекарствами не было. Терье и Мадс уставились друг на друга. Карстен рвал и метал.

– Но кто её взял? Кто бы это ни сделал, пусть признается. Мы никуда не уйдём, пока не выясним…

Палатку буквально перевернули вверх дном, но аптечку так и не нашли. Они даже разворошили снег, но никаких следов. В конце концов Мадс вспомнил, что никто не видел заветную аптечку после того, как Свейн свалился в полынью, так что она могла находиться на других санях и исчезнуть в глубинах океана. Но Терье возразил, он вспомнил, что они давали Свейну обезболивающие таблетки уже после того, как сани утонули. Кроме того, он наливал коньяк из бутылки, которая тоже находилась в коробке с лекарствами.

Наконец-то они приступили к досмотру личных вещей участников экспедиции. Для Кнута уже не играло никакой роли, найдётся аптечка или нет. Он был уверен, что она не представляет никакой ценности. И всё же в конце концов маленький красный бокс нашёлся.

Карстен метал громы и молнии. Он настаивал на том, чтобы содержимое аптечки было обследовано всеми присутствующими. Все должны стать свидетелями, если там обнаружится недостача. Но это оказалось пустой затеей: во-первых, потому, что было так темно, что никто из них не смог бы прочитать список содержимого или этикетки на бутылках и склянках, во-вторых, потому, что, вероятно, только сам Карстен и смог бы вспомнить, что именно из этого бокса уже вынимали и использовали.

Маленькая – в четверть литра – бутылка коньяка была пуста. Но она валялась в аптечке.

Кнут ждал, что Карстен разразится новым приступом гнева, но тот холодно взглянул на него.

– Если ты не возражаешь, то с этой минуты я возьму на себя ответственность за лекарственные средства.

Кнут был почти в шоке, этот выпад показался ему просто невероятным.

– Уверяю тебя, что я не трогал никакие коробки с лекарствами. Да и откуда я мог бы узнать, где их искать? И когда я мог бы это сделать?

– Это не имеет значения. Теперь всё уже позади. Отныне я собираюсь запирать такие важные вещи в моём личном багаже. У кого-нибудь есть возражения?

Никто не возражал. Они слишком устали и слишком замёрзли, и никто из них не хотел вникнуть в то, чего именно добивался Карстен своим прокурорским тоном и безобразным поведением. Кнут не в силах был даже поразмышлять, кому понадобилось спрятать красную аптечку в его рюкзаке – он понимал, какой шум и скандал он тем самым спровоцирует.

Они собрались в пирамидальной палатке, чтобы наскоро поужинать. Но всё было как обычно. Карстен хотел приготовить жаркое, однако Кнут отговорил его. Вместо этого Терье предложил густой протёртый суп из гороха, сливочного масла и сублимированного мяса. А затем несколько ломтиков хлеба и козьего сыра.

Кнут провёл экспресс-анализ калорий и пришёл к выводу, что на целый день такого количества будет недостаточно, но оставил своё мнение при себе. Лишь бы они не испытывали ни голода, ни жажды. Он даже вышел с ведёрком и набрал немного чистого снега оттуда, где никто и никогда не ходил и не топтался.

Когда он снова заполз в палатку, все притихли, словно только что говорили о нём.

Трудно сказать, на чём они остановились. Никто из них не рискнул с утра обсуждать, что же они будут делать, если вертолёт задержится больше чем на день или на два. Карстен, чтобы всем угодить, делился своими впечатлениями о встречах с полярниками старшего поколения, в том числе и с Бьёрном Стайбом[31], норвежским исследователем Северного полюса шестидесятых годов. Бьёрн Стайб стартовал в Алерте, небольшом городке на севере Канады, сообщил Карстен. Продвигаясь по льду, он достиг 86-го градуса северной широты.

– Ну мы-то, конечно, побьём его рекорд, – сказал Терье.

Его тёмный силуэт маячил в глубине палатки.

Карстен снисходительно улыбнулся, опорожнил в мусорное отверстие на полу палатки старый табак из трубки и не спеша заполнил её новым табаком.

– Наверняка у нашей и его экспедиции не так уж много общего, – сказал он дружелюбно. – Мы начали свой путь в Норвегии, мы находимся в хорошей форме, и нам не нужно никого эвакуировать.

– И всё-таки Стайбу можно только посочувствовать, – сказал Мадс.

Он стащил с себя ботинки и вытянул ногу поближе к примусу.

– Будь осторожнее, не задень примус, – нахмурился Карстен.

Он перешёл на тихий и дружеский тон.

Мадс, казалось, не слышал его, он был очень увлечён своим рассказом.

– К Стайбу отнеслись несправедливо, его критиковали за всё, что возможно. В том числе и за то, что он вообще попытался дойти до Северного полюса, и за то, что он использовал устаревшее снаряжение.

– Всё это случилось в середине шестидесятых, вот в чём дело, – сказал Карстен. – Тогда началась война во Вьетнаме, заканчивалась холодная война, появились хиппи и бунтари. Просто Бьёрн Стайб появился слишком рано. Но ведь мы воспользовались его советами, разве не так, друзья мои? Мы стартовали много лет спустя, со Шпицбергена. В одном из интервью NRK[32] он признался: одна из основных причин провала его экспедиции заключается в том, что он не начал своё путешествие на Северный полюс до наступления апреля.

– Разве они отправились в путь не в конце марта?

Нога Мадса приблизилась к примусу – и это было опасно.

– Зато в другом интервью, которое он дал по возвращении, он ответил всем своим недоброжелателям.

– Значит, мы хорошо защищены? – прервал его Терье. – Ведь Камилла работает в «Дагбладет».

– Дело в том, что я имел в виду, если мне будет позволено договорить: мы даже слишком рано начали нашу экспедицию. Если верить Стайбу. Мы отправились в путь третьего февраля. Хотя за это в наш адрес звучала критика со стороны местных жителей в Лонгиере и экологического департамента администрации губернатора.

В голосе Карстена как лава закипало раздражение.

На несколько секунд все замолчали, затем Мадс продолжил свой рассказ об экспедиции Стайба:

– Взять хотя бы Турстейна Робю[33]. Прославленный герой Второй мировой войны, один из участников экспедиции на плоту «Кон-Тики»… Смерть настигла его в возрасте всего сорока четырёх лет, на льду, в полярной экспедиции. Почему он оказался там? Все и так восхищались им, и он не был обделён славой…

– Турстейн Робю умер от инфаркта, – сказал Карстен коротко. – Но ведь это может случиться с кем угодно. Ведь никто не рискнул бы обвинить Бьёрна Стайба в том, что одного из участников его экспедиции настигла преждевременная смерть?

– А ведь он был всего лишь на несколько лет старше тебя, Мадс, – сказал Терье. – Тебе ведь скоро сорок лет, не так ли? Так вот почему ты думаешь о Турстейне Робю?

В палатке снова воцарилась тишина.

– Интересно, как дела у Свейна, – спросил Терье, словно ни к кому не обращаясь.

Уже за полночь Мадс и Кнут выползли из пирамидальной палатки и, утопая в снегу, направились к туннельной палатке, заползли внутрь и улеглись в свои спальные мешки.

Новая ночь, тихая ночь. Холодная и звёздная.

Глава 9. Симптомы

Том Андреассен, держа собаку на поводке, спустился по склону – от Бломюра до улицы Хилмара Рекстена, по тропинке мимо детского сада «Угольные крошки». Большие жёлтые солнечные диски из картона светились в окнах.

Его по-прежнему терзали угрызения совести. Он чувствовал себя виноватым – ему следовало бы быть на холме с Ниной и детьми. Кругом гуляют семьи в ярких праздничных одеждах, а ему некогда даже переброситься парой фраз с теми, кто пытался остановить его по дороге и пообщаться с ним.

С собакой на поводке он продолжал свой путь. Снег скрипел под ногами. Собака семенила рядом, тяжело дышала и несколько раз останавливалась. Да и сам Том запыхался, когда дошёл до больницы. Может, это не такая уж и плохая идея – завести собаку?

Секретарь в приемной Турид в недоумении уставилась на него, но не успела даже отреагировать, прежде чем он помчался вверх по лестнице в кабинет Туре Даля. Том заранее позвонил врачу, чтобы предупредить, что он придёт с собакой. Доктор спросил, была ли рвота и кровотечение изо рта и носа. Том ответил утвердительно, он откинулся в своём кресле и закрыл лицо руками.

– Это, конечно, настораживает, – сказал доктор. – Я возьму несколько проб, но, скорее всего, источник отравления и собак, и Свейна Ларсена – один и тот же. Похожие симптомы.

– А что же тогда случилось с другими собаками? С теми, которые погибли там, на льдине?

– После обеда я отправлю пробы на материк.

Туре вздохнул, он был немного раздражён.

– Вряд ли мы сможем получить ответы на некоторые вопросы раньше чем через неделю. Я могу только высказывать предположения и строить догадки, но, честно говоря, не знаю, насколько это конструктивно. Пациент пока что чувствует себя неважно.

Том хорошо знал главного врача больницы, он обычно не говорил ничего такого, в чём не был абсолютно уверен. Он просто кратко перечислил и описал симптомы. Внутреннее кровотечение, эрозия слизистых оболочек, слабость, головокружение, обмороки. Пневмония или, по крайней мере, затруднённое дыхание.

– Я ищу противоядие, – сказал он. – И всё же нужно узнать, что именно попало к нему в организм.

– Это опасно? Это может привести к летальному исходу?

Том очень боялся ответа.

Туре словно осенило.

– Кто ещё? – спросил он. – Ты разговаривал с Кнутом? Есть ещё кто-нибудь, кто заболел там, на льдине?

– Нет, я имел в виду собаку, – сказал начальник полиции.

Он немного смутился.

– Постараемся продлить ему жизнь, насколько это возможно, – сказал Туре. – Понимаешь, у нас здесь нет для него места. Если ты заберёшь его домой, мы сможем апробировать разные виды лечения. Хотя пациент слишком слаб для экспериментов.

– И всё же, может быть, ты уже пришёл к какому-нибудь выводу? Как ты считаешь? Могла бы это быть цинга? Или отравление свинцом? Или вирусное заболевание?

Туре покачал головой. Цинга развивается медленно, она возникает из-за нехватки витамина «С». Болезнь, конечно, страшная, но в цивилизованной среде она практически исключена. Почти невероятно, чтобы участники этой экспедиции заболели цингой. Ведь они путешествовали не более нескольких недель. Хотя симптомы в некоторой степени совпадают.

Шпицберген буквально напичкан историками-любителями, каждый второй обитатель Шпицбергена – историк-любитель. Немало историй издавна рассказывалось о том, что произошло, когда люди заболели цингой – например, в трагическую зимовку 1871–1872 годов, когда в Исфьордене[34] погибли 17 человек. Детали той страшной зимовки вызывают ужас.

Туре Даль хорошо знал эту давнюю историю. Промысловое судно попало в ледовый плен – оно застряло в фьорде, его со всех сторон сдавили плотные льды. Экипаж искал спасения в так называемом Шведском доме[35] на мысе Торсден, где, как они знали, есть провиант. Еда, в основном консервы, практически не содержала витамина «С», а металл в консервных боксах превратился в свинец. Цинга и отравление свинцом были неизбежны. Люди, один за другим, умирали в жесточайших муках. Лагерь обнаружили год спустя. Там не нашли ни одной живой души. В дневниках обнаружились описания того, как прогрессировала болезнь: «Мужество и силы покидают нас, у нас выпали зубы, у нас лихорадка и боль в суставах – и, в конце концов, мы умираем от кровоизлияния в мозг или от инфаркта».

Собака лежала тихо, позади Тома, за стулом, и он почти забыл о ней. Теперь она шевельнулась, встала на шаткие ноги. Её вырвало – и она выплюнула остатки еды на пол.

– Не трогай, – сказал Туре, когда Том решил вытереть блевотину полиэтиленовым пакетом – ради безопасности он носил его в кармане пиджака. Многих раздражали собачьи экскременты вдоль улиц в центре Лонгиера, и ему не хотелось навлечь на себя раздражение жителей в тот короткий промежуток времени, пока собака находилась у них в доме.

Туре достал пластиковую коробку и соскоблил в неё слизь.

– Не повредит нашему расследованию, – сказал он. – Мы отправим этот материал на материк, чтобы получить подробный анализ. Но на скорый ответ рассчитывать не приходится.

Он принёс им обоим кофе, они сидели и философствовали, вспоминая давние истории про полярные экспедиции, судьба которых сложилась трагически.

– А как насчет экспедиции на воздушном шаре на Северный полюс в 1897 году шведского инженера Андре[36] и двух его спутников? – спросил Том. – Может быть, они тоже отравились витамином «А»?

Судьба шведской экспедиции довольно долгое время оставалась загадкой, пока спустя более тридцати лет после гибели её не обнаружили в лагере на пустынном острове Квитойя к северо-востоку от Шпицбергена. Один из участников стал жертвой белого медведя. А как погибли двое других, никто и никогда не узнал. Одна из возможных причин – они умерли от передозировки витамина «А», потому что ели печень белого медведя, которая содержит колоссальную концентрацию этого витамина.

Туре считал такой исход вполне вероятным. Может быть, участники экспедиции ели печень белых медведей? Некоторые из симптомов отравления витамином «А» совпадали с признаками болезни, которая сразила Свейна Ларсена, – усталость, мышечная слабость, спутанность сознания. Может быть, Том что-то слышал о том, что они застрелили белого медведя? Может быть, они разделали его и скормили его печень собакам? Но один вопрос оставался без ответа – почему заболел только один из участников и почему заболели все собаки?

Том почувствовал, как по его позвоночнику скользнул холодок.

– Возможно, мы обнаружили причину, – сказал он. – Ведь губернатор дал добро на полёт спасательного вертолёта так далеко на Шпицберген, потому что они сообщили о нападении белого медведя.

Эта версия вполне могла соответствовать действительности. Ткань палатки, которую Кнут отправил на анализ, могла стать добычей медвежьих когтей. Кусок ткани был оторван от пирамидальной палатки, которая, как они утверждали, подверглась нападению белого медведя два дня назад. Зато другие версии вызывали сомнения. Например, острое отравление витамином «a» следовало исключить. Обычно его симптомы проявляются только через несколько дней. Кнут изучал лагерь до того, как приземлился вертолёт. Нигде никаких характерных следов от медвежьих лап. Если бы они застрелили белого медведя, неужели они не рассказали бы об этом эпизоде?

– Мы надеемся, что это не отравление витамином «А», – сказал Туре.

– Ведь противоядия не существует. Если Свейн Ларсен съел печень белого медведя, то остаётся только ждать и надеяться на улучшение. Но тогда у него была бы диарея, а не рвота.

– Гектора тоже рвало, но у него не было диареи.

– Неужели и у Гектора?

– Арве так назвал его. Они изучали в школе греческую мифологию. Мы завели себе собаку – ну и что в этом смешного?

Туре отвернулся, но Том видел, что он улыбался.

– А всё потому, что вы придумали слишком строгие правила содержания животных здесь, в городе, – сказал он. – Кстати, кто отправил кота в ссылку к новому школьному учителю?

– Здесь, на Шпицбергене, не разрешено заводить котов, – раздражённо огрызнулся Том.

Туре хорошо знал аргументы – и за, и против. Дискуссия относительно котов продолжалась много лет. Если можно содержать собак, хомяков и птиц, то почему бы не разрешить содержать и котов и кошек? В экологическом департаменте администрации губернатора называли примитивную причину запрета. Дело в том, что кошки гуляют сами по себе. Эти крошечные пушистики – машины для убийства. Если котам и кошкам разрешить находиться на Шпицбергене, то на береговой линии будут истреблены все птенцы[37].

Но люди, конечно, не сдавались. Тогда и полярные лисы тоже представляют опасность, возражали они и были правы. Лисы тоже поедали птенцов, но они считаются естественной частью фауны, и у них есть враги, которые позаботятся о том, чтобы поголовье лис уменьшалось. А коты могут просто побежать домой к хозяевам и защититься в закрытом помещении после своих убийственных акций.

Том сменил тему разговора:

– А может быть, Свейн Ларсен заболел до того, как он появился здесь? Разве нет такой болезни – кошачьей чумы, которая опасна для людей? Ведь есть же собачья чума?

– Я никогда об этом не слышал. Дело в том, что всех собак доставили из Лонгиер. И они были здоровы, когда их вывезли на льдину, – сказал Туре. – Но я понял, куда ты клонишь. Ты считаешь, что Свейн Ларсен подхватил какой-то вирус на материке и потом заразил своих собак? Мы проверили наличие вирусов и бактерий. Ничего особенного, мы обнаружили вирус герпеса, хотя и в латентном состоянии. Ведь до сих пор никто не умер от ранки на губе…

– А что мы будем делать, если вдруг кто-нибудь умрёт? И кстати, что там с Гектором? – спросил Том.

Подозрение наводило на нежелательные размышления.

– Может быть, Гектор и есть источник этой инфекции? Мы ведь не можем проследить, откуда и при каких обстоятельствах появилась эта собака. Мы даже не знаем, откуда её привезли или где купили для экспедиции. Выходит, что он был бесхозным, хотя, по-моему, в это трудно поверить.

Собака находилась у него в доме со вчерашнего вечера. Все дети играли с ней. Она никого не укусила, но лизнула Арве руку. А вдруг мальчик после этого провёл рукой по губам? Ведь бешенство передаётся именно так, через слизистые оболочки.

– А каковы ранние симптомы, Туре? Вы проверяли на бешенство?

Туре колебался.

– Точный диагноз мы сможем получить только после вскрытия, – сказал он. – Ты готов усыпить собаку, Том? Может быть, это самый оптимальный выход, ведь ситуация очень серьёзная…

– А сам ты как считаешь?

Том представил, как он явится домой и скажет детям, что собаку усыпили по его распоряжению. А что, если собака на самом деле здорова?

Бешенство всегда наводило страх и ужас на обитателей Шпицбергена. На островах об этой болезни знать не знали и ведать не ведали, пока в 1980 году её не обнаружили у песцов. Поскольку песцы обитали и бродили по огромной территории и могли бы в зимнее время перейти по льду и из Гренландии, и из Сибири, то никто не чувствовал себя защищённым от бешенства. Люди панически боялись заразиться. Болезнь проявлялась самыми непредсказуемыми симптомами и в самых агрессивных формах.

Обычно мирные почти домашние олени могли нападать на людей и проявляли признаки агрессивного поведения.

– У меня есть предположение, но из совершенно другой оперы, – сказал главный врач. – И я бы не хотел, чтобы ты обсуждал это с кем-либо еще. Может быть, кто-то из участников экспедиции принимал лекарства, разжижающие кровь? Такие препараты не являются токсичными, но, например, варфарин опасен в случае передозировки. Ты мог бы это проверить?

Том медленно покачал головой.

– Да, но почему в таком случае заболели собаки? – спросил он тихо.

То, что случилось с экспедицией, не вписывалось ни в какие рамки здравого смысла и логики. Туре, возможно, пытался сопоставить некоторые фрагменты событий, но в пазл они не складывались.

Врач сидел и барабанил карандашом по столу.

– Могу почти с уверенностью сказать, что всему виной варфарин, – сказал он наконец. – Мы попробуем сделать ему инъекции витамина «К-1». Мы должны что-то сделать, иначе он умрёт у нас. Если я приму неверное решение, то ситуация станет непоправимой. Ты, наверное, в курсе, что мы собираемся как можно скорее отправить его на материк вертолётом «скорой помощи»? Я только что получил согласие из университетской клиники в Тромсё. Вертолёт отправится из Лангнеса завтра утром. Будем надеяться, что погода нам не помешает.

– Вообще-то он живет в Осло, но у него тесные связи с Аскером[38], там находится клуб собаководства. Я должен разузнать, какой врач его наблюдает, и запросить его историю болезни.

Туре встал.

– Полагаю, тебе очень хотелось бы допросить пациента? – спросил он. – Но придётся немного подождать. Пока он слишком плох. Приходи завтра.

– А как насчет Гектора?

Собака лежала на полу, она спала и громко храпела.

– Я сделаю ему инъекцию.

Начальник полиции подпрыгнул в своём кресле.

Доктор улыбнулся.

– Да не волнуйся ты. Я вколю ему витамин «K». Я могу почти гарантировать, что у него нет бешенства. Будет прикольно наблюдать, как он придёт в себя. Он, кажется, выглядит бодрее, чем Свейн Ларсен.

«Прикольно» – такое слово Том вряд ли использовал бы в подобной ситуации.

Глава 10. Интервью

Она возникла на вилле в Нордстранде как метеор. Пронеслась мимо меня в гостиную, поприветствовала Мадса и Карстена, прежде чем они успели подняться с кресел. Анна Виборг, журналистка из издания «Досуг и Спорт».

Карстен расплылся от восторга, как кусок масла на горячей сковороде. Ещё бы, он всегда приходил в восторг, встречаясь с представителями прессы. Не глядя на меня, спросил, не принесу ли я кофе. Мадс и Карстен тщательно готовились к интервью, это чувствовалось даже по тому, как они были одеты. Не слишком спортивно, в джинсах и рубашках поло с логотипом экспедиции. Правда, они ожидали журналиста, а не журналистку. Они даже слегка смутились.

Она ринулась в атаку, без всяких прелюдий. Она хотела бы знать, ради чего эти двое юристов в самом расцвете сил решили отправиться в экспедицию на Северный полюс. Ради чего ночевать в палатке из брезента при температуре минус сорок, тащить тяжёлые сани по высоким торосам и глубоким полыньям… Неужели они и впрямь мечтали об этом уже с подросткового возраста? Она обезоруживающе улыбнулась и села на диван рядом с Мадсом. Она задавала вопросы таким тоном, словно собиралась растерзать их, так мне показалось. Я разнервничалась и отступила.

Они решили, что начнёт разговор Мадс, а потом они будут отвечать на все вопросы по очереди. Карстен вызвал огонь на себя. Он наклонился к ней и поймал её взгляд, словно она входила в число избранных спонсоров.

Северный полюс – не просто пустой звук. А серьёзный вызов, шанс апробировать свои силы. Да, конечно, он в курсе, что можно долететь до Северного полюса через российскую базу на льдине. Но ведь это совсем не равносильно тому, чтобы дойти до полюса на лыжах.

Анну Виборг, казалось, его ответы не слишком впечатлили, но она всё равно улыбнулась Карстену. Она сразу же обратила внимание на самые уязвимые точки: например, почему экспедиция решила стартовать со Шпицбергена? В то время как самые опытные исследователи считали, что это самый сложный путь до Северного полюса, намного сложнее, чем если стартовать из Канады?

Карстен достал большую карту, которая демонстративно лежала под кофейным столиком, и принялся излагать свои аргументы. Он уже и раньше много раз отвечал на этот вопрос. Я отправилась на кухню, и так или иначе мне пришлось прослушать его ответы в режиме лекции.

В конце прошлого века считалось, что до Северного полюса есть три основных пути. Путь через Гренландию, путь через Шпицберген и путь через Россию. Многие апробировали все три маршрута. Кому посчастливилось первым дойти до цели – ответ на этот вопрос до сих пор оставался открытым. Норвежцы, конечно же, считали, что первым Северного полюса достиг Руаль Амундсен – на дирижабле «Норвегия» – через Северный Ледовитый океан со Шпицбергена на Аляску. Роберту Э. Пири удалось достичь Северного полюса из Гренландии – 6 апреля 1909 года на лыжах и с собаками по морскому льду. Но никто ещё не достиг Северного полюса из Норвегии, то есть со Шпицбергена, уточнил Карстен. Они станут первыми, если, конечно же, их экспедиция состоится.

Журналистка нетерпеливо барабанила авторучкой по ноутбуку, который она поставила на стол. Она спросила, почему Карстен, а не Мадс, возглавил экспедицию. Кстати, это был ещё один уязвимый пункт. Но я почувствовала, насколько эта журналистка напориста и даже агрессивна. Камилла вроде бы говорила, что «Досуг и Спорт» – ежемесячный журнал для мужчин, которые интересуются экстремальными видами спорта и туризмом. Камилла уверяла Мадса и Карстена, что Анна Виборг не будет задавать им никаких неудобных вопросов. Но сейчас она сидела и задавала вопросы, ответить на которые было очень и очень непросто.

Карстен стряхнул с себя оцепенение. Он предпочёл обсуждать тот круг проблем, который они с Мадсом обозначили заранее. Ему удалось убедить журналистку, что между ним и Мадсом нет никаких противоречий. Мадс был силён на стадии планирования. А у него, у Карстена, была фора как у аналитика.

«Если бы Мадс был способен возражать, то никакая экспедиция не состоялась бы», – подумала я. Дружба Мадса и Карстена, насколько я знала, заключалась в негласном соглашении – они соблюдали принцип двоевластия, при котором провокации и отступления играли важную роль. Один брал то, что хотел. Другой подбирал остатки и внушал себе и всем окружающим, что это ему идеально подходит. И вовсе не потому, что Мадс был сам по себе размазня. Он уступал свои позиции без сопротивления только Карстену.

Мадс держался на редкость спокойно, он улыбался – мужественно и снисходительно. Он превозносил качества Карстена как лидера, признавая, что сам он движется следом за ним в том же направлении, что он мотивирует друга на дополнительные усилия. И к тому же он более фотогеничен.

– Карстен выглядит как исследователь Арктики, – сказал он и провёл рукой по своей жидкой шевелюре.

Я просто оцепенела. Неужели нельзя было обойтись без такого самоунижения? Ведь она – всего лишь журналистка, одна из многих. И речь идёт всего лишь об одной из публикаций в журнале.

Анна Виборг перешла к следующей теме. Почему-то экспедиция в последний момент изменила свои планы. Почему они решили отправиться в путь на собачьих упряжках? Ведь у них нет никакого опыта по этой части. Разве это не безрассудно? Может быть, речь идёт об отсрочке экспедиции?

Карстен был шокирован.

– Нет-нет, об отсрочке не может быть и речи, – уверял он.

Журналистка не сдавалась, она наклонилась к Карстену.

– Ведь экспедиция на собачьих упряжках требует совершенно иного материально-технического обеспечения, – сказала она.

Карстен кивнул Мадсу, решив, что именно ему следует ответить на этот вопрос. Но никто из них толком не знал, что сказать. В том-то и дело, что журналистка была права. Затраты на приготовления к поездке значительно возросли. Мадс с видом знатока распинался – мол, тяжёлые в начале экспедиции сани по мере приближения к Северному полюсу с каждым днём становятся легче.

Я вошла в гостиную с кофейным подносом в неудачный момент.

Анна Виборг устремила на меня свой лазерный взгляд. А почему я не включена в число участников экспедиции? А что сказала Камилла Фриис? Ведь женщины очень часто – наравне с мужчинами – становились первопроходцами. Почему ни я, ни Камилла не стали участниками экспедиции, хотя мы потратили так много времени и усилий на её подготовку?

Я, пока наливала кофе, заметила, что у меня дрожат руки. Я пыталась объяснить, что я не заинтересована в участии в экспедиции. Я и в самом деле так считала. Но Карстен выглядел рассерженным. Ведь мои аргументы развенчивали романтический ореол, которым он пытался окружить экспедицию.

– Женщины не достаточно сильны, – сказал он. – Ведь каждые сани весят по триста килограммов.

У журналистки даже сузились глаза – она презирала нас, но ей не хотелось выдавать свои чувства. И поскольку Камилла отсутствовала, то она почувствовала, что вряд ли кто-нибудь заступится за меня. Она заглянула в блокнот, чтобы вспомнить перечень вопросов, записанных заранее. Если экспедицию заберут с льдины до того, как она достигнет Северного полюса, то кто возместит все спонсорские инвестиции? К ответу на этот вопрос Карстен готовился очень основательно.

– Экспедиция надежно застрахована, – ответил он.

Именно страхование – очень дорогостоящий проект. Если что-то пойдёт не так, как запланировано, то нас заберут с льдины на борт вертолёта. Он, правда, умолчал о том, что мы сами добивались этой гарантии и что мы ещё не заплатили за страховку. Хотя, бодро заявил Мадс, ничего экстремального произойти не должно, поскольку все участники экспедиции очень серьёзно подготовлены.

Но почему они решили воспользоваться таким устаревшим снаряжением, как обычные парафиновые примусы и пирамидальная палатка из брезента?

Мадс с пафосом ответил: мы специально выбирали снаряжение, которым пользовались полярники предыдущих поколений.

Экспедицию заберут на вертолёте, когда она уже достигнет полюса. Разве в этом нет признака трусости? В прежние времена не считалось доблестью, если экспедиция живой и невредимой возвращалась к цивилизации. Карстен от души рассмеялся и доверительно склонился к журналистке. Он согласен с ней, но вряд ли с ней согласятся Карин и Камилла.

Он говорил так, словно меня здесь не было. Они с Мадсом с удовольствием отправились бы в экспедицию вдвоём, но это была бы совершенно другая поездка, а не та, которую они запланировали. Более опасная, более непредсказуемая. Но он всё-таки хотел бы совершить подвиг. Карстен выпрямился, повернулся в профиль и посмотрел в окно. Он выглядел и грустно, и героически одновременно. Но будучи в браке, он не смог бы продемонстрировать свой истинный потенциал.

Возможно, после этих слов и жестов журналистка поняла: хорошо, что она не собирается с Карстеном ни в какую экспедицию. Напоследок ей хотелось бы уточнить, каких испытаний опасается сама экспедиция. Чего больше всего боятся сами участники? Карстен решительно ответил: ни он, ни Мадс не боятся никаких неожиданностей. Они хорошо подготовлены. Но, конечно, есть опасности, которые могут возникнуть внезапно: это аномальные холода, снежные бури и потеря снаряжения. И, конечно же, самая большая опасность – белые медведи.

Я собрала кофейные чашки и унесла их на кухню. Почему-то мне стало страшно: всё, что говорили Мадс и Карстен, звучало так пусто и так бездушно.

Интервью журналу «Досуг и Спорт» имело последствия, которые Карстен не мог предусмотреть. На страницах журнала опытные путешественники и туристы начали дискутировать о подготовительной стадии экспедиции, о логистике. Да и сам Карстен понимал, что экспедиция не готова к отъезду. Но о том, чтобы отложить экспедицию, не могло быть и речи. А отложить её следовало бы, по меньшей мере, на целый год. Карстен и Мадс очень тяжело воспринимали саму идею отсрочки. Она была равносильна идее отказа от экспедиции.

Идея отсрочки буквально приводила Мадса в отчаяние. Неужели мы оказались такими дилетантами, что обманывали самих себя? Он боялся насмешек и публичного унижения. В один прекрасный день накануне Рождества мы собрались на кухне у нас – у меня и Карстена. Нас было пятеро, включая Свейна, который приехал из Аскера на стареньком видавшем виды грузовике «Тойота».

Я попыталась убедить всех остальных, что мы должны признаться: на самом деле нам не хватает денег. Камиллу и Мадса моё признание шокировало. Они заявили, что ни они, ни их ближний круг никогда всерьёз не обсуждали нехватку денег.

– К тому же нам не хватает самую малость, – сказала Камилла.

Насколько я понимаю, когда мы решили использовать собачьи упряжки, то у нас удвоились транспортные расходы на Шпицбергене. Мы планировали оставить тяжёлое снаряжение и оборудование на Северном полюсе и улететь оттуда вертолётом. Все остальные места будут отданы представителям прессы. Кстати, именно из-за собак нам необходимо совершить, по крайней мере, две поездки на вертолёте.

– А кто вообще предложил использовать собачьи упряжки? – строго спросил Мадс и посмотрел на меня.

Из-за несправедливости этого упрёка я буквально потеряла дар речи. Ведь тут сидели старые друзья, друзья моего детства – Камилла, Мадс и Карстен. И они пытались буквально у меня на глазах подогнать реальные события под свой собственный сценарий.

Похоже, что Свейн Ларсен спас всю экспедицию, когда после долгих размышлений и споров предложил свой вариант решения экономических проблем. Оба – и Карстен, и Мадс – понимали, что им придётся выслушать его, хотя он долго и пространно излагал свои взгляды, прежде чем перешёл к сути дела.

Он понимает, что он не участник экспедиции, что он не так ангажирован, как мы. Просто он более практичен, хотя в научных и рекламных вопросах проку от него мало. Он хотел сказать, что он, по крайней мере, ни в чем не заинтересован так, как мы. А вообще лучше всего вспомнить и почтить память Нансена и Амундсена. Вот это были настоящие герои.

Камилла положила ему руку на плечо и взглянула на него с ободряющей улыбкой. Это была её идея, вот что внезапно дошло до меня. Она заранее продумала всё это. Он улыбнулся ей в ответ. Объяснил, что езда на собачьих упряжках для него – гораздо больше, чем просто хобби.

Карстен резко прервал его, обычно он общался со Свейном более лояльно:

– Хватит трепаться! Давай ближе к делу!

Свейн вздрогнул и огляделся.

Он немного заикался, но в конце концов огласил своё предложение. Он изучал условия жизни в Лонгиере и решил, что там было бы вполне уместно заняться туристическими проектами. На самом деле он хотел бы приобрести собак и всё необходимое снаряжение на свои собственные деньги. Эту сумму он охотно одолжит экспедиции, с условием, что они передадут ему собак и снаряжение, когда вернутся в Лонгиер. Он собирался поселиться на Шпицбергене или, по меньшей мере, проводить там часть года. Арендовать место для собачьего питомника, заниматься зимним туризмом.

Мадс и Карстен улыбнулись друг другу, это была улыбка, предназначенная для них, для посвящённых.

Возможно, Свейн всё воспринял не так, как следовало бы. Он продолжал говорить, нервно и сбивчиво. Он собирался разработать некоторые туристические маршруты, связанные с Лонгиером. Особенно его привлекал однодневный тур в регион, который называется зоной тишины.

Мне стало интересно, захотелось больше узнать о его планах. Мне очень понравилось название. Где находится эта самая «зона тишины»? Свейн охотно повернулся ко мне. Эта зона находится недалеко от Лонгиера.

Там настоящий заповедник – горы, ледники и долины, там лежит чистый глубокий нетронутый снег. В Фоксдалене[39] запрещено использование любого вида моторизованного транспорта. И вообще, там нельзя шуметь. Там можно услышать только звуки природы. Скрип ледников, ветер над снежными плато.

Камилла немного раздражённо сказала: она не подозревала, что Свейн настроен так поэтично. Но Мадс решил взять быка за рога. Свейн получит контракт, но с условием: он дополнительно возьмёт на себя расходы по транспортировке собак с Северного полюса.

Свейн сначала побледнел, а потом раскраснелся как рак. Он был бы очень рад. Я видела, что он искренне заинтересован. Конечно, это очень и очень сложная задача, но он попробует раздобыть денег для транспортировки. Может быть, он сможет получить аванс? Таким образом, смеет ли он надеяться на то, что его уже рассматривают как кандидата в члены экспедиции?

Мадс и Карстен снова обменялись быстрыми взглядами и заверили Свейна, что, конечно же, он уже стал почти равноправным участником. Они очень высоко оценили его готовность в случае необходимости инвестировать деньги в экспедицию. Лояльность – это редкая черта.

Я взглянула на Свейна, он сидел и с удовольствием слушал похвалы в свой адрес. Хотя должен был бы насторожиться и протестовать. И я должна была протестовать.

Неужели в тот роковой вечер мы отправились по пути, который в конечном счёте привёл нас к предательству и катастрофе?

Глава 11. Шторм

Кнут проснулся от ощущения, что палатка сейчас улетит. Брезент над спальным мешком натянулся, как парус.

Он уселся и высунул голову наружу. Ледяной ветер с востока, метель и нулевая видимость. Он разбудил Мадса. Оба вылезли из спальных мешков, натянули на себя куртки и ботинки и выползли из палатки. Прежде всего следовало бы как следует укрепить палатку, пока она окончательно не свалилась.

Они кое-как доползли до пирамидальной палатки. Терье всё ещё лежал в спальном мешке, но Карстен уже не спал. Он сидел, поджав колени, у примуса и взглянул на Мадса, когда тот просунул голову внутрь.

– Заходи поскорее, иначе всю палатку занесёт снегом, – сказал он.

– Привет тебе!

Мадс заполз внутрь, вслед за ним Кнут.

Они старались соблюдать палаточный распорядок – не заходить в глубь палатки сразу, с мороза, чтобы не наносить снег, а у входа основательно очищать одежду и обувь. Не сидеть, вытянув ноги, не занимать место на чужих спальных мешках. Складывалось впечатление, что каждый всегда располагается на своём собственном месте в пирамидальной палатке. Кнут обычно находился слева от проёма. Не самый лучший выбор, надо сказать. Его постоянно атаковал холодный воздух, забиравшийся в палатку от входа, независимо от того, насколько плотно он пытался затянуть нейлоновый шнур.

– Типичная погода для Арктики, – сказал он. – Засыпаешь вроде бы в покое и тишине, а просыпаешься в снежный шторм. К этому никогда невозможно подготовиться на сто процентов.

– Ерунда, – раздражённо ответил Карстен. – Если в принципе подготовиться к непредвиденным ситуациям, то ничего неожиданного.

Мадс кивнул.

– Всегда следует находиться в состоянии высокой степени боеготовности, – сказал он.

Кнут взглянул на Терье и встретился с ним глазами. К неожиданностям в принципе невозможно подготовиться, такова уж человеческая природа, но он не хотел вступать в бесцельные и бессмысленные дискуссии.

Тепло от примуса и ящик с припасами до потолка создавали атмосферу уюта в палатке. Карстен разложил овсяную кашу по кружкам и добавил изрядное количество сахара. Ему показалось, что ветер стихает. За все те пять недель, миновавших с тех пор, как они покинули Шпицберген, не было более затяжной непогоды.

– Ну и повезло же нам! – сказал Кнут.

Кстати, завтрак оказался невероятно вкусным. Кнут улыбнулся и подумал: до чего же я был голоден! Обычно он пренебрегал горячими завтраками, по утрам довольствовался чашкой кофе и иногда съедал тост.

Мадс вздохнул.

– Как же я жду нашего возвращения к цивилизации… Вот тогда-то наконец я съем огромную порцию яиц с беконом.

– А ты подумай о том, что ели в экспедициях в давние времена, – встрял в беседу Терье.

Он наполовину находился за спиной у Карстена, который явно старался держаться поближе к примусу.

– Они ели печенье и пили чай, насколько мне известно по книгам. И пеммикан[40]. По-моему, ужасная дрянь.

– А ты ел настоящий пеммикан? – спросил Кнут.

Он наклонился вперёд, чтобы взглянуть на Терье.

– Да, мой отец очень увлекается историей. Так что я знаю о пеммикане не понаслышке. Он часто жертвовал деньги в фонд Полярного музея, он – почетный член Арктической ассоциации. Я – единственный сын, и меня многому научили. В том числе и есть по-домашнему приготовленный пеммикан.

Терье скорчил гримасу и улыбнулся.

– По-моему, блюдо как блюдо, ничего особенного, – сказал Карстен. – В прошлом году в Нордстранде мы приготовили немного пеммикана. Получилось довольно жирное блюдо. Мы использовали свиной жир. На самом деле в него нужно добавлять высушенный мясной концентрат, но мы приготовили только то, что смогли купить на автозаправке… Вяленую говядину из Канады. И получилось неплохо. Мы ещё добавили разные виды сушеных ягод.

– Все прославленные полярники использовали пеммикан, – сказал Мадс. – Пири, Амундсен, Скотт[41].

– Ну и как он на вкус?

Кнуту хотелось, чтобы его вопрос прозвучал как можно более дружелюбно. Он и сам однажды пробовал пеммикан, в Музее Шпицбергена.

– Не так уж и плох, – ответил Карстен.

Он откинулся на спинку стула и вытащил трубку и табак из коробки.

– Пеммикан очень компактен, и к тому же жира в нем – от 60 до 70 процентов, так что, по крайней мере, никто не жалуется на запоры.

– Ну, насчёт этого я ничего не могу сказать.

Мадс косо взглянул на Карстена.

– Скотт жаловался на желудочные проблемы, когда он добирался до Южного полюса. Он писал об этом в своём дневнике, он выходил из палатки и подолгу гулял по льдине, чтобы избавиться от запора.

– Это потому, что они напирали в еде на галеты. Пшеничная мука, вода и соль. Они как камни. Их погружают в чай. Если что-то и закупоривает кишечник, то, конечно, галеты. Только англичане могли изобрести такую еду…

– У Пири были галеты, а он американец, – сказал Мадс вызывающе. Он не сдавался.

– Да какая разница, – отозвался Карстен.

– В любом случае, пеммикан – не самая вкусная еда.

Терье снова забрался в спальный мешок, вытащил свой дневник и начал его листать. Он считал беседу завершённой.

«Я не смогу выдержать пять недель таких разговоров», – подумал Кнут.

Он почувствовал, как клаустрофобия заполняет всё пространство вокруг.

Порыв ветра ударил в палатку с такой силой, что штанга позади Кнута согнулась. Он ослабил трос у входного отверстия и высунулся наружу. Метель ударила его по щекам и глазам. Видимость была не больше одного-двух метров. Только где-то вдалеке он смог разглядеть кусочек голубого неба. Снег был высотой не более двух-трёх метров, но, пока дует ветер, за пределами палатки нечего делать.

– Держи, пожалуйста, дверь закрытой, – сказал Карстен. – Иначе мы здесь замёрзнем.

Мадс поинтересовался, а сможет ли вертолёт в таких условиях добраться до них.

– Вполне возможно, что у них и в Лонгиере такая же погода, – сказал Карстен. – Мы должны предупредить пилотов, чтобы им удалось избежать перерасхода топлива…

– Тут уж не до шуток, – сказал Кнут. – Метеорологи получают в аэропорту ежедневные и ежечасные обновления от службы погоды из Тромсё. Так что, скорее всего, они не хуже нас знают, какая у нас погода. Да и к тому же вряд ли они доберутся до нас сегодня.

Карстен заявил, что до обеда они могут расслабиться. У него есть кипяток. Вся палатка наполнилась запахом растворимого кофе, резким и густым. Участники экспедиции сидели за столом и сдвигали к нему свои чашки, слушая, как палатка сопротивляется шторму и как трепещет на ветру её крыша.

– И всё же, что случилось с собаками? – спросил Кнут.

У них не было никакого ответа, во всяком случае, они не могли ничего добавить к тому, что он уже знал. Предположительно собаки заболели прежде, чем Свейн угодил в полынью. Если бы Свейн был здесь, то он поделился бы своими соображениями.

– У тебя есть опыт работы с ездовыми собаками? – спросил Карстен.

Кнут покачал головой:

– Не думаю. Я немного водил собачьи упряжки просто так, ради забавы, но потом всегда находился кто-то, более опытный, или владелец собак или гид.

– Мы несколько недель находились в тренировочном лагере с Юханом Виком, и нас учили, как управлять собачьими упряжками, – сказал Мадс.

Терье оторвался от чтения дневника.

– Разве мы были там так долго? Мне показалось, что мы были там всего лишь несколько дней…

– Свейн, по крайней мере, находился там долго, и Карстен тоже был там дольше, чем мы. А всё благодаря фотографиям и интервью в журнале «Досуг и Спорт». А нам, всем остальным, пришлось уехать, потому что Камилла сломала руку.

– Так вы купили собак в питомнике Юхана Вика?

«Но почему Карстен не сказал об этом раньше?» – подумал Кнут.

– Нет, не всех, – уточнил Карстен.

– Там мы купили только нескольких, но нам нужно было десять собак, а Вик не мог отдать нам так много. Вообще-то за собак отвечал Свейн. Он бродил по всему Лонгиеру в поисках собак. Он вернулся на Шпицберген после того, как мы уехали. А всё снаряжение и оборудование к нам поступило от дилеров из Норвегии.

Они постоянно уклоняются от прямых ответов, хотят избежать ответственности. Кнут был раздражён, но не подавал виду.

– Неужели ни у кого из вас нет никаких предположений по поводу того, почему все собаки внезапно заболели?

Карстен склонился вперёд и искренне изобразил скорбь.

– Ты не поверишь, но мы больше всего волновались за Свейна. Собаки оказались у нас на втором месте. У нас не хватило сил – и на Свейна, и на собак. А у тебя у самого есть какие-нибудь версии?

Кнут понял, что они с Мадсом не смогут долго сидеть и впустую болтать в пирамидальной палатке, потому что мешают Терье и Карстену улечься в спальные мешки. Несмотря на сильный ветер, они отправились обратно в свою туннельную палатку. Когда они откинули полог, Кнут увидел, что крепления слетели и что на пороге полно снега. Мадс ходил вокруг палатки, чтобы проконтролировать крепость верёвки. Кнут разгребал снег руками. Когда он всё сделал, у него намокли колени.

«Откуда вода?» – изумился он.

Вроде бы рядом с палаткой он не заметил никакой полыньи.

В туннельной палатке было холодно, темно и неуютно. Чтобы немного поднять себе настроение, они вытащили неиспользованный запасной примус и включили его. Кружки остались в пирамидальной палатке, но среди продуктовых запасов они нашли несколько пластиковых стаканчиков. Мадс спросил Кнута, не хочет ли он чаю.

– А нет ли у нас супа?

Кнут успел проголодаться после завтрака.

– Я не прочь съесть немного пеммикана или пару-тройку галет.

Вообще-то Кнут был настроен очень беспечно, но Мадс воспринял всё чересчур серьёзно.

– Мы не можем расходовать запасной провиант…

Они решили попить чаю. Кнут положил в чашку много сахара, но избежать критики со стороны Мадса ему не удалось.

– Разве ты не знаешь, что нельзя трогать запасной провиант? Он предназначен только на тот случай, если мы окажемся в чрезвычайной ситуации по пути к Северному полюсу.

Он вытащил дневник из своего рюкзака и начал писать – это был сигнал, что его надо оставить в покое.

Кнут, лёжа поверх спального мешка, уткнулся взглядом в потолок. Он даже не подозревал, что экспедиция на Северный полюс может быть таким скучнейшим мероприятием и что психологическая дистанция между людьми, которые физически находятся на расстоянии менее метра друг от друга, может быть так велика.

В обеденный перерыв Мадсу не хотелось возвращаться к остальным участникам. Он притворился, что устал, но казался довольно беспокойным. Глаза у него горели, а на лице проступили красные пятна. Кнут спросил, как он себя чувствует и не принести ли ему еды.

– Нет, спасибо, – сказал Мадс.

Он не голоден, просто хочет поспать.

А внутри пирамидальной палатки Карстен склонился над картой и GPS, его тревожили дрейфующие льды.

По его подсчётам, за день они двигаются более чем на восемь километров в юго-восточном направлении. Как это возможно? Ведь ветер дует с востока.

– С каждым часом мы всё больше отдаляемся от Северного полюса, – сказал он.

– Может быть, не следует в такую погоду продолжать путь…

У Кнута даже не было никаких сомнений на этот счёт. Но Карстен считал, что они совершали переходы и при гораздо более плохой погоде. Ведь они, несмотря ни на что, хорошо натренированы и подготовлены к экспедиции.

Кнут объяснил, почему он пришёл один из туннельной палатки. Мадс отказался от обеда. Карстен неохотно оторвался от карты и GPS. Обед оказался скромным – суп, масло и тосты. Не слишком сытно. И даже когда столовые приборы и посуду отодвинули в знак того, что обед закончен, Кнут по-прежнему не мог избавиться от чувства голода.

– Меня беспокоит здоровье Мадса, – сказал он. – Ты проверял, не отморозил ли он пальцы?

– Нет, – ответил Карстен. – Мадс не признается, что у него что-то не в порядке.

Терье возился за пределами палатки. Он отбирал и складывал разные вещи и предметы в свою коробку. В конце концов он нашёл то, что искал. Дневник. Он полистал его и наконец улыбнулся. Кнуту показалось, что Терье чем-то озабочен.

– Что скажешь, Терье? – спросил он.

Одна из бессмысленных реплик, которую используют, чтобы заполнить паузу.

Терье улыбнулся, но ничего не ответил.

Кнут почувствовал себя чужаком. Он не мог вернуться в туннельную палатку. Мадс ясно дал понять, что хочет остаться один. Его не особенно ждали и в пирамидальной палатке, где он сидел в ногах у Терье и мешал ему вытянуть ноги. В конце концов пришлось выслушивать бесконечный монолог Карстена о дрейфующих льдах, о позиции и расстояниях. Он всё время смотрел на часы.

– А почему бы вам не использовать радио? – спросил Кнут. – Ведь радиосвязь намного дешевле, чем спутниковый телефон.

Карстен пояснил, что экспедиция заключила соглашение со спонсорами о том, что все новости будут поступать в первую очередь именно к ним. А если мы будем использовать радио, то новости станут известны всему Шпицбергену.

– «Досуг и Спорт», – сказал Терье, отрываясь от дневника.

Кнут понимал, что это была чистая провокация, и всё же не удержался и спросил, а поставили ли они спонсоров в известность о двух последних событиях.

Карстен поднял глаза. Взгляд его был холодным и жёстким.

– Конечно, не поставили, – ответил он. – Мы заняты тем, чтобы продолжить экспедицию. Спонсоры больше всего заинтересованы в том, чтобы мы добрались до Северного полюса. Ведь они заплатили за это.

Терье неожиданно вскочил.

– Может, хватит выяснять отношения? – сказал он.

У него было испуганное выражение лица.

– Возможно, мне кажется, но меня качает больше, чем обычно. Мне кажется, у меня морская болезнь…

Они начали прислушиваться, глядя друг на друга. Терье был прав. Теперь, когда все одновременно замолчали, Кнут услышал какой-то глухой стук, доносящийся через ветер.

Он мог бы сказать, что льдина скорее раскачивается, чем движется. Медленные сонные перемещения. Поскольку Кнут находился у входа, он выскочил наружу, чтобы взглянуть, что происходит.

Ветер ударил ему в лицо. В одно мгновение щеки покрылись тонким слоем льда. Он облизнул губы – это был вкус соли. Он зажмурился, едва устоял на ногах, попытался пройтись вокруг палатки, пока ветер дул ему в спину.

До него не сразу, но всё-таки дошло, что может произойти. Ветер и снег пробили в центре лагеря огромную полынью. Пирамидальная палатка стояла на льдине, которая отделилась от другой льдины поменьше, где находилась туннельная палатка. Обе льдины плавали среди подтаявшей слякоти. Он просунул голову внутрь и крикнул Карстену и Терье: «Немедленно выходите!»

Оставалось всего несколько метров до полыньи, которая обнажилась в опасной близости от туннельной палатки, но Кнуту понадобилось десять минут, чтобы добраться туда. По льду он дополз до края вновь образовавшейся полыньи. Есть ли у него шанс перепрыгнуть? Было почти невозможно оценить расстояние, поскольку снег бил прямо в лицо. Его словно накрыло целое облако ледяных игл.

Кнут, недолго думая, собрался с духом и прыгнул, приземлившись с большим отрывом на льду на другой стороне. Он подполз к туннельной палатке. Лёд двигался, медленно раскачиваясь, но иногда сквозь лёд ощущались толчки. Кнут прищурил глаза, чтобы хоть что-нибудь увидеть. За палаткой сгустилась непроницаемая тьма. Он решил, что причина плохой видимости – шторм, но он ошибался. После секундной паузы через снежную бурю к ним начала приближаться высокая стена изо льда. Медленно, неумолимо айсберг преодолевал метр за метром. Возможно, он возвышался не более десяти метров над льдиной, но наверняка брал своё начало на девяносто метров ниже уровня воды. Сотни и тысячи тонн пресного льда с треском откалываются от ледников на суше. Морской лёд не может стать препятствием для этого монстра.

Им нужно спасаться, и как можно быстрее. Внутри туннельной палатки было темно и холодно. Кнут едва смог разглядеть неподвижную фигуру Мадса в спальном мешке. Его вязаная шапочка соскользнула вниз по лицу. Как можно было спать в этом хаосе, где царил ветер, айсберги стукались об лёд, а морская вода фонтанировала над палаткой? Кнут растолкал его и крикнул сквозь шум: надевай поскорее куртку, хватай всё самое необходимое и выскакивай из палатки! У них уже нет времени свернуть палатку или собрать снаряжение. Они должны перепрыгнуть через полынью, пока ещё это возможно.

Кнут вернулся на лёд, но Мадс не сразу последовал за ним. Как ни странно, но он нашёл время, чтобы упаковать всё, что было в палатке, он тащился сам и еле волочил за собой ящик с провиантом. Куда только делись его равнодушие и бездействие? Он отказывался бросить снаряжение и полз за мокрыми пакетами со спальными мешками. Он отчаянно карабкался по льдине, насквозь промокший от морской воды. Задние распорки ослабли, и палатка рухнула.

Карстен и Терье перепрыгнули на другую сторону полыньи. Они молча взглянули друг на друга и расплакались.

Кнут ужаснулся – полынья показалась ему непреодолимой. Море практически подползло к палатке. Теперь у него уже не оставалось иллюзий, ему не верилось, что кто-нибудь из них сможет перепрыгнуть через полынью. Лёд погрузился под воду, и оттуда торчала тончайшая кромка.

Он огляделся в поисках решения и вспомнил, что когда-то слышал: такая же ситуация однажды возникла в Ню-Олесунне, когда люди не знали, что делать – кругом лёд и шторм и полыньи отрезают путь к спасению. Он протянул руку к Мадсу и спросил, нет ли у них каких-нибудь верёвок в одной из коробок? Нет, верёвок нет. А запасная одежда? Да, в его личном рюкзаке припасены свитер и пара непромокаемых брюк. Одежда для выживания оказалась в рюкзаке Кнута.

«Конечно, – подумал Кнут, – как же я мог забыть об этом?»

Он сел на один из ящиков и натянул на себя резиновый костюм. Он стал жёстким от холода, а его ботинки и одежда пропитались морской водой. Кнут тратил драгоценное время на борьбу с одеждой, засунул руки в холодные перчатки, чтобы затянуть молнию с водонепроницаемым резиновым краем.

Наконец Мадс понял, что нужно делать. Они связали свитер и непромокаемые брюки в один узел с анораком. Кнут обвязал один конец верёвки вокруг пояса Мадса, а сам придерживал другой конец. Сделал короткий шаг назад, от полыньи, и прыгнул.

Глава 12. Отсрочка

Карстену удалось преподнести отсрочку экспедиции как что-то позитивное, практичеки героическое. Он убеждал прессу и спонсоров, что путешествие на собачьих упряжках к Северному полюсу принципиально отличается от той поездки, которая первоначально планировалась.

Участникам понадобится больше времени на подготовку. Кроме того, всем придётся съездить на Шпицберген в тренировочный лагерь и заключить контракты о покупке собак. О первом нам твердили уже не один месяц, а второй пункт он просто взял с потолка. Но никто из нас не стал с ним спорить.

Он умудрился продать эксклюзивные права, чтобы оплатить расходы на тренировочный лагерь на Шпицбергене. Камилла не могла скрыть своего разочарования. Она считала, что именно она должна писать статьи и репортажи об экспедиции. Лично меня шокировала денежная сумма, которую согласился заплатить журнал «Досуг и Спорт». Всего лишь за ночь на счёт экспедиции поступила солидная сумма, причём учтённая, как и положено, в налоговых органах.

Проблема была временно решена, и я сказала, что готова вести отчётную документацию с тем, чтобы затем юридическая фирма Мадса провела аудит. Так мне поручили частичную ответственность за экспедицию. Во всяком случае, тогда я так считала.

Подготовка к поездке в тренировочный лагерь подтолкнула нас к более реальным и активным действиям. Экспедиция начала обретать чёткие контуры. Словно Карстен только сейчас понял, что поездка на Северный полюс должна и в самом деле состояться. Авиабилеты и бронирование отеля на Шпицбергене пробили колоссальную брешь в нашем бюджете, но зато даровали нам ощущение прогресса.

Рано утром в конце февраля мы отправились в путь из Осло, навьюченные рюкзаками и ящиками, с упаковками спортивной одежды, снаряжения и провианта. Свейн приехал из Аскера и встретил нас в Гардермуэне[42].

Репортёр и фотограф из журнала «Досуг и Спорт» сами оплачивали свой проезд и должны были приехать на Шпицберген несколько дней спустя. Они и раньше не раз имели дело со спонсируемыми экспедициями, поэтому были хорошо осведомлены о хронической денежной недостаточности, которая наблюдается перед отъездом.

На промежуточной посадке в Тромсё журналисты просветили Карстена насчёт того, что судьбы полярных героев складывались по-разному. Его встречали корреспонденты обеих местных газет. Также его просили дать интервью для радио. Карстен был настроен позитивно. Обычно крупные газеты в Осло задавали ему вполне деликатные вопросы, так что для него конкретные и острые вопросы в Тромсё стали сюрпризом. Именно в этом городе Норвегии сконцентрировались фундаментальные знания об условиях жизни в Арктике.

Журналисты поинтересовались, почему он не остановится на несколько дней в городе – чтобы посетить музеи, Норвежский полярный институт и Метеорологический институт Севера Норвегии, который администрирует все метеорологические полярные станции?

Карстену пришлось импровизировать. Разумеется, экспедиция заинтересована в больших знаниях о северонорвежской полярной среде. Да, он стремится завязать контакты и как можно больше времени проводить в Тромсё, когда вернётся со Шпицбергена. Мадс и Свейн буквально разинули рты от изумления. Ничего из того, что он сообщал журналистскому корпусу, не обсуждалось заранее. Экспедиция желаемое выдавала за действительное, а вместо фактов порой подсовывала откровенные фальшивки.

В конце концов мы сели на борт самолёта, который должен был доставить нас на Шпицберген.

Но если в Тромсё к нашей экспедиции проявили весьма неподдельный интерес, то в Лонгиере нас обдали ледяным равнодушием. В зале прилёта в аэропорту нас никто не ждал.

Мы стояли грустные, как потерянные дети во время школьной экскурсии, и наблюдали, как все вокруг тепло приветствуют друг друга, привычными движениями забирают багаж с ленты и уходят. Мы сдвинули свои вещи в середину зала, так, чтобы погрузить всё на тележки и вывезти свой багаж. Ведь найдётся же такси или автобус, который возьмётся отвезти нас в тренировочный лагерь?

Наконец-то к нам подошёл полицейский в униформе. Он представился сотрудником администрации губернатора и поинтересовался, ознакомились ли мы с правилами посещения для гостей Шпицбергена. Карстен тоже представился, объяснил, что вся группа отправляется в тренировочный лагерь.

– Конечно, мы хорошо знаем экологические законы Шпицбергена, – заверил он.

А могли бы мы назвать имя владельца тренировочного лагеря?

Полицейский смотрел на нас спокойными серыми глазами. В это мгновение я почувствовала, что мы очень уязвимы. Свейн попытался спасти ситуацию. Он не слишком много говорил по дороге из Осло, но здесь, в Лонгиере, просто превзошёл самого себя. Он объяснил полицейскому, куда мы едем, назвал имя владельца питомника и обозначил цель, ради которой мы приехали на Шпицберген. Словом, он выступил солидно и уверенно. Именно он налаживал контакты в тренировочном лагере через собаководческий клуб в Аскере.

Полицейский с сомнением посмотрел на нас. «Полар Кеннел» – просто собачий питомник, который располагается в ветхом и примитивном здании. Мы действительно намерены там остановиться? Карстен, должно быть, почувствовал себя задвинутым на задний план, потому что, стоя рядом со Свейном, сказал: он собирается дойти до Северного полюса и всю поездку спать в брезентовой палатке, так что несколько ночей он вполне сможет обойтись без особого комфорта. Полицейский улыбнулся. Пусть так, но если мы передумаем, то сможем переночевать в Нюбюене, в гостинице, там довольно дешёвые номера. В это время года много свободных комнат.

Он спросил, знаем ли мы о том, что нам нужно получить разрешение губернатора, если мы планируем экспедицию в следующем году. Мы могли бы посетить администрацию губернатора через пару дней, и он поможет нам заполнить анкеты. Он улыбнулся нам, немного отстранённо и безлично, повернулся и ушёл. Я почувствовала себя униженной. «Он нас раскусил», – подумала я. Он догадался, что у нас нет денег на гостиницу.

В то же время мне хотелось, чтобы кто-нибудь из нас попросил его о помощи, чтобы он проводил нас в безопасное и комфортное место. По крайней мере, на ночь или на две, чтобы мы могли ознакомиться с этим местом. Я спросила, знает ли кто-нибудь имя сотрудника полиции. Мадс запомнил, как его зовут – Кнут Фьель.

Большой зал прилёта практически уже опустел, когда в дверях появился владелец питомника «Полар Кеннел» в новой спортивной одежде и направился сразу к нашей маленькой группе. Очень рослый мужчина, тёмноволосый, бородатый, одетый в огромный анорак и застиранные брюки когда-то чёрного цвета.

– Моя жена сидит в машине на улице и не выключает двигатель, – сказал он. – В машине какая-то неполадка с бензиновым насосом, так что самое главное, чтобы нам удалось завестись…

Он сложил друг на друга две большие коробки и отнёс их к машине, древней «Тойоте» с большим прицепом.

Мы поспешили за ним, прихватив снаряжение, которое волокли с трудом. Поскольку Свейн признался, что именно он заключил контракт о тренировочном лагере, то на протяжении всего остального нашего пребывания на Шпицбергене его принимали за начальника экспедиции.

Мы поприветствовали жену владельца собачьего питомника и уселись в машину.

Жена Юхана Вика болтала без умолку, причём говорила она на почти непонятном нам трёнделагском[43] диалекте.

За пределами территории аэропорта автомобиль въехал в длинный тёмный туннель. Редкие фонари располагались на большом расстоянии друг от друга. За туннелем Лонгиер исчез полностью. По обе стороны дороги мы видели только тени от гор и ледников. У меня было ощущение, что мы ехали целую вечность, прежде чем приблизились к собачьему питомнику. Огромное количество северных ездовых собак встретили нас лаем. Юхан объяснил, что их обычно кормят в это время суток.

Полицейский был прав. Коттедж, который мы арендовали, оказался не слишком комфортабельным, но Анна и Юхан старались нам угодить. Пять кемпинговых спальных мест помещались вдоль стен, длинный стол и стул из грубой серой древесины стояли в середине комнаты. Даже низкий видавший виды комод нашёл здесь своё место. На комоде стояли огромный пластиковый кувшин, а также пластиковые тарелка и кружка.

Я прошептала Свейну, не спросит ли он, где здесь находится туалет.

Юхан не ответил, просто показал на дверь у выхода. Я пока не сориентировалась, но вышла на улицу, чтобы посмотреть. Кабинка располагалась между шоссе и небольшой равниной, которая казалась бесконечной, по крайней мере пока не достигала подножия гор. «Местность со своими просторными равнинами идеально подходит для собачьих упряжек», – подумала я. Много снега, подъёмы и спуски. Пушистые снежные сугробы с крутыми краями, на которых можно полноценно тренироваться, чтобы преодолевать торосы и полыньи.

Уткнувшись своей голой пятой точкой в заднюю стенку кабинки, я созерцала этот нереальный пейзаж. Просторная заснеженная долина, ярко-голубое небо с белым светом новой луны и звёзды. С другой стороны шоссе находился питомник, разделённый на мелкие собачьи будки на деревянных столбах высотой метр или около того. Медленно, шаг за шагом, я направилась туда, чтобы взглянуть на собак.

Было тихо, только миски бились о гравий и грязный снег. Они слабо звенели о цепи. Собаки выскочили из своих будок, выползли из своих укрытий. Когда я приблизилась, ездовые собаки принялись меня изучать. Некоторые из них зарычали. Они вели себя иначе, не так, как обученные собаки, с которыми мы тренировались в Аскере. Я протянула руку и дотронулась до сетки. Ко мне приблизились чёрная и белая собаки, их движения показались мне замедленными и подозрительными.

Вдруг рядом со мной, возвышаясь как каменный постамент посреди тьмы, возник Юхан. Я вздрогнула и удивилась, я не слышала, как он подошёл. Тихо он шепнул мне на ухо, чтобы я отдёрнула руку. Сатана очень коварен. Он может атаковать прямо через решётку и откусить палец или даже два. Я не удержалась и спросила, почему же он оставил такую опасную собаку, но Юхан ответил не сразу. Если его не злить и не провоцировать, то он в принципе не опасен. К тому же он очень хорош в упряжке. Он может быть первым и возглавить команду и может быть последним в упряжке, когда группа тащит тяжёлые сани.

– Если Сатана лидирует в команде, то никто не посмеет оспорить его первенство, – сказал он.

Юхан просунул руку сквозь стальную решётку и протянул палец к чёрной морде собаки. Я заметила, что у него нет верхней фаланги пальца.

Экспедиция прибыла на Шпицберген в самый пик холодов. Температура в течение дня не поднималась выше минус двадцати градусов. А ночью было ещё холоднее. Наши спальные мешки примерзали к стенам за ночь.

Каждое утро под руководством Свейна мы начинали практиковаться – тренировались с собаками, привязывали их перед санями, шли рядом с ними на лыжах, словом, держали их в поле зрения. Сани были загружены провиантом и снаряжением, аналогичным тому, какое мы будем использовать в экспедиции, но, конечно, по весу несравненно легче.

– А ведь это скорее плюс, чем минус, – сказал Свейн, когда увидел, насколько мы беспомощны. – Следить за собаками будет намного проще, когда они везут битком набитые сани.

На третий день мы уже почувствовали себя достаточно уверенными, чтобы отправиться в дальнее путешествие с ночёвкой в палатках. Всё складывалось лучше, чем мы ожидали, и оптимизм зашкаливал, когда упряжка Мадса и Камиллы заметила в отдалении какого-то оленя и устремилась туда. Камилла не смогла удержать равновесие, поскользнулась, упала и сломала руку.

Юхан и Анна сразу же оказались рядом, и все вместе мы перенесли Камиллу обратно в питомник. Юхан отвёз Камиллу в больницу, а я уселась с ней на заднем сиденье, чтобы поддержать её. Она вздрагивала на каждом ухабе, но ей стало значительно лучше потом, когда сделали болеутоляющий укол и наложили на руку гипс.

После этого происшествия нам не оставалось ничего другого, как только переехать в гостиницу в Нюбюене, которую так горячо рекламировал сотрудник администрации губернатора. И Юхан, и Анна понимали, что Камилла не сможет оставаться в примитивном номере, из которого до туалета приходится добираться через собачьи будки. Свейн сказал, что владельцы гостевого домика оставят себе предоплату. Он считал, что это небольшая сумма по сравнению с той, которую придётся заплатить за гостиницу в Нюбюене. Я была так раздражена, что даже не нашлась что ответить. Ведь я предупреждала, что материальные возможности экспедиции строго лимитированы.

На следующий день прибыл журналистский корпус из «Досуга и Спорта». Карстен и Мадс поехали в аэропорт, чтобы встретить их. Когда они вернулись, планы снова изменились. Мы должны были переместиться со снаряжением назад в питомник и сделать вид, словно мы там живём. Хроникёр считал, что так мы будем лучше выглядеть на фотографиях. Затем репортёр, та же самая Анна Виборг, которая раньше интервьюировала Карстена и Мадса, и фотограф отправились на продолжительную прогулку с собачьими упряжками. К тому же они намеревались посетить популярные места в Лонгиере – они планировали навестить администрацию губернатора, здание университета, в котором располагался Норвежский полярный институт, а также аэропорт и радиобашню на Шпицбергене.

Карстен арендовал автомобиль, компактный внедорожник. Без дальнейших дискуссий мы начали переносить снаряжение к машине, которая была припаркована рядом с отелем. Карстен и Анна Виборг смеялись и болтали, они вели себя так, словно их только двое и никого из нас поблизости нет. Когда мы наконец остались на несколько минут одни, я спросила Карстена, в чем дело. Он был в ярости.

– Не будь параноиком, – сказал он. – Кстати, можешь вместе с Камиллой вернуться в гостиницу. Ведь фотографии Камиллы с загипсованной рукой не слишком годятся для рекламы.

В гостевом доме подавали только лёгкий ужин. Мы с Камиллой взяли такси до центра Лонгиера, чтобы поужинать в роскошном отеле «Поларный», только вдвоём.

– Счёт можно оплатить из бюджета экспедиции, – предложила она. – Мы это заслужили.

Я всё ещё была зла на Карстена, который позволил себе подобострастный флирт с журналисткой из «Досуга и Спорта». Мне захотелось спросить у Камиллы, как она смотрит на то, что ни одна из нас не отправится на лыжах к Северному полюсу.

Я не слишком-то расстраивалась по этому поводу, но Камилла всё ещё считала, что ей следует быть вместе с командой. Несмотря на все эти годы знакомства и общения, мы с Камиллой так и не смогли стать друзьями.

Мы пили вино, чтобы заполнить паузы в разговоре. Потом отправились в паб в том же отеле. Камилла призывала бармена и некоторых из посетителей паба написать приветствия и пожелания на её загипсованной руке. Только поздно ночью мы вернулись в гостиницу в Нюбюене. Нам почему-то не приходило в голову, что другие, может быть, вернулись в отель раньше нас. В комнатах было пусто и тихо. Камилла вышла в холл и помахала мне, приглашая к себе. У неё была бутылка красного вина, которую мы могли бы распить, пока ждали остальных. Мы уже почти опустошили её, когда услышали шум из соседнего номера, где жила Анна Виборг. Гостиница располагалась в бывшем шахтерском бараке сороковых годов. Стены были тонкими и звукопроницаемыми. Мы не могли слышать всё, но кое-что услышали слишком хорошо.

У Карстена был низкий и глубокий голос, а журналистка громко смеялась. До меня дошло, что они сидят и обсуждают вариант: Анна Виборг станет пятым участником экспедиции.

Он спросил, какое обучение она готова пройти, чтобы стать членом команды. Эту фразу нельзя было истолковать каким-либо иным образом. Было нетрудно расслышать её задорный молодой голос.

– Я могу делать фотографии, – сказала она.

Редакция, несомненно, будет инвестировать больше средств, если она станет участником экспедиции. Она не исключает того, что, возможно, речь идёт о целом миллионе дополнительных инвестиций, если журнал «Досуг и Спорт» получит эксклюзивные права на освещение экспедиции.

Стало тихо, только шёпот и хихиканье. Возможно, они догадались, что их могут подслушивать.

Но потом они снова включили звук. Журналистка спросила о нас, обо мне и Камилле. Низкий голос Карстена доносился до нас, сидящих в соседней комнате, достаточно отчётливо. Мы слишком хорошо слышали то, что он сказал. Пусть она даже не думает обо мне, ибо я никогда и не собиралась отправиться с ними в экспедицию.

– Камилла довольно сильная, – сказал он, – но уж очень она неуклюжая. Сейчас, когда у неё сломана рука, ей будет сложно тренироваться.

Последние его слова почему-то вызвали у них приступ смеха. Я буквально похолодела и с ужасом посмотрела на Камиллу. Что имеет в виду Карстен? Камилла сидела, отвернувшись. А потом резко схватила бутылку вина, но не удержала и уронила её. Бутылка упала на пол.

В соседнем номере сразу наступила тишина.

Глава 13. Ограничения

В последний день тренировочного пребывания в Лонгиере нам назначили встречу в администрации губернатора. Все участники экспедиции страдали от похмелья – накануне злоупотребили спиртным, не выспались и к тому же мучились угрызениями совести. Офицер, который встречал нас в аэропорту, Кнут Фьель, принёс нам кофе и держался очень дружелюбно. Он рассказывал нам о сложностях, которые могут возникнуть. И всё-таки он не догадывался, насколько неважно мы были подготовлены. Мы сидели и листали все анкеты и формуляры, которые следовало заполнить. Именно в такие моменты Карстен показывал своё истинное «я» – как мастер манипуляций, строитель воздушных замков, канатоходец, умело преодолевающий пропасть неудач.

Зная его много лет, я уже могла предугадать ход его мыслей. Его картина реальности отражала не только нынешнюю ситуацию, но и охватывала период времени, который простирался в будущее. Те задачи, которые ему пока только предстояло решить, уже стали для него реальностью. Ему уже не казалось мистификацией, что у экспедиции есть разрешение на старт к северу от Шпицбергена. Просто пока этого не случилось, а отсрочка объяснялась тем, что документы ещё не поступили в администрацию губернатора.

Кнут Фьель, который нас принимал, присоединился и к нашей встрече с сотрудником экологического отдела администрации губернатора. Он спросил нас, можем ли мы охарактеризовать нашу экспедицию как научно-исследовательскую. Этот вопрос слегка задел Карстена. Тогда эколог объяснил: нам следует зарегистрировать экспедицию на Научном форуме Шпицбергена, и тогда нам придётся собирать пробы снега для некоего английского профессора. Карстен даже слегка побледнел, когда сотрудник губернатора показал ему сайт, на котором мы могли бы подать заявку и получить для нашей экспедиции статус научно-исследовательского проекта. Впрочем, он быстро взял себя в руки и снова обрёл равновесие.

– Профессор Эндрю Ходсон из Шеффилда, очевидно, уже подал заявку на нас, – сказал он.

Совершенно справедливо – профессор участвовал в массе исследовательских проектов по всему Шпицбергену, но про экспедицию не упоминал. Карстен кивнул и сказал, что это полностью соответствует договорённостям. Тем не менее, он пока не смог бы точно сказать, какой именно научной работой сможет заниматься экспедиция.

– Вам не обязательно заполнять формы именно здесь и сейчас, – сказал Кнут Фьель.

Экспедиция назначила свой отъезд на первые дни февраля следующего года, и это очень удачный выбор. Тем не менее, есть несколько пунктов, о которых он хотел бы нас проинформировать.

– Эти пункты могут иметь решающее значение, и если их выполнить, то экспедиция наверняка получит добро, – сказал он.

Я обратила внимание, что молодой сотрудник экологического отдела очень дотошно во всём разбирался. Например, экспедиция запланировала пребывание на Семи островах. Он хотел бы отговорить нас от этой поездки. Склады «Эйрлифта» в прошлом году переехали на материк на шхуне губернатора. Так что если экспедиции понадобится топливо, то Карстену придётся решить этот вопрос как можно скорее. Планы по закупкам топлива уже согласованы. Он ведь подписывал контракт с «Эйрлифтом»? А впрочем, он может предложить экспедиции использовать топливо, которое хранится в депо у губернатора.

Карстен был крайне заинтересован в том, чтобы Семь островов стали исходной точкой для поездки на Северный полюс, но не стал затевать дискуссию. Он ссылался на лагерь, который получил символическое название – Базовый Лагерь Маленькая Норвегия. Я была потрясена, услышав это. Интересно, а когда мы решили пригласить с собой спонсоров? Всё выглядело так, что Карстен и Мадс на свой страх и риск договорились о лагере на двадцать человек. Палатки, масляные обогреватели, топливо для обогрева, кемпинговые кровати, провиант. Наряду со снаряжением для собак набиралось несколько тонн груза, который следовало переправить туда.

Карстена поддержал Мадс – его консервативная порядочность и знания полярной истории производили очень хорошее впечатление. Свейн изучил все нюансы собачьих упряжек на особо охраняемых территориях Шпицбергена. Собаки с экспедицией должны отправиться на Северный полюс, а после этого их транспортируют обратно в Лонгиер вертолётом. Я вынуждена была признать: всё выглядело и звучало так, словно мы сможем справиться со всем, с чем нам придётся столкнуться.

Кнут Фьель выглядел озабоченным. Он спросил, знаем ли мы о том, что мы должны упаковать всё снаряжение и вывезти его? И если мы покинем лагерь севернее Ферлегенхукена, то нам придётся договориться и забрать всё на пароме следующим летом. Так что мы можем подать заявку, и он гарантирует, что губернатор даст разрешение.

Карстен выпрямился и сказал, что мы планировали оставить все наши вещи из лагеря на Семи островах местным жителям в Лонгиере. Эту идею, возможно, восприняли бы с энтузиазмом в Нордстранде, но здесь, в администрации губернатора, её сочли неожиданной и наивной.

Сотрудник администрации губернатора покачал головой и улыбнулся.

– Вы не первые, кого осенила такая идея, – сказал он.

Губернатора такое решение вряд ли устроит. Его занимают проблемы экологии и окружающей среды. Мы сами должны транспортировать на вертолёте всё наше имущество, тем более если мы намерены использовать Семь островов как базовый лагерь.

Карстен и Мадс взглянули друг на друга с выражением плохо замаскированного упрямства. Ведь они считали неоспоримым преимуществом тот факт, что экспедиция стартует с самой северной точки Шпицбергена. Предположительно они также пообещали некоторым из спонсоров зрелищный отъезд, полный национальных символов. Если что-то и могло в последнюю минуту сорвать планы экспедиции, то только тяга Карстена к героическим свершениям. Всё должно было подчёркивать, что именно эта экспедиция уникальная и знаковая.

Я сидела и размышляла над тем, во сколько нам обойдётся вся эта лишняя шумиха. Экспедиция должна как можно скорее сесть за стол переговоров с представителями «Эйрлифта», чтобы окончательно согласовать бюджет.

Ещё одна мысль вдруг посетила меня: а что, если весь наш груз окажется слишком неподъёмным для вертолётной компании? А что, если они скажут «нет»? На меня был устремлён суровый взгляд сотрудника администрации губернатора Кнута Фьеля.

До того как перейти ко второму пункту нашей повестки, нас провели на экскурсию по зданию администрации, а потом пригласили на обед. Здание было недавно отстроено после пожара, который случился несколько лет назад. Его архитектурные дефекты и достоинства могли бы стать предметом бурной дискуссии. По словам сотрудника экологического департамента, многие очень сдержанно отзывались о внешнем виде здания. Они считали, что здание выглядит как крепость, мрачно и грозно.

Я спросила:

– А может быть, архитектор именно этого и добивался?

На мой вопрос, а кто именно спроектировал здание, сотрудник ответить не смог – он не владел информацией.

Одну стену большого зала приёмов занимало огромное панорамное окно с видом на фьорд. Обзор был просто фантастический. Посреди зала стоял передвижной бинокль на штативе. Кнут Фьель показал мне, как с ним обращаться. Случалось так, что медведи разгуливали по льду. Бинокль позволяет следить за ними – во всяком случае, не упустить момент, когда они решают направиться к городу.

Я спросила, а нельзя ли через бинокль разглядеть зону тишины? Он улыбнулся.

– Нет, этот район расположен в другом направлении.

Сам он часто катается там на лыжах. Зона тишины находится в труднодоступном месте, но там невероятно живописно и туда непременно нужно съездить.

Будь у меня время, я обязательно прокатилась бы туда на лыжах. Но, разумеется, мне понадобилась бы карта этого района.

Карстен, Мадс и сотрудник экологического департамента стояли рядом с чучелом белого медведя. Карстен потрепал его по меху и предположил, что этот медведь не слишком опасен. Я заметила, как Кнут Фьель напрягся, но ответ его прозвучал вполне дружественно.

Белому медведю исполнился год, он весил около двухсот килограммов, когда его застрелили. Наверняка ему не составило бы труда убить, по крайней мере, одного из нас, если бы мы оказались безоружны.

Карстен ответил, что экспедиция, конечно, должна иметь при себе оружие. Кнут Фьель махнул рукой в сторону зала заседаний и сказал, что именно об этом он и хотел бы с нами поговорить.

Сотрудник экологического департамента раздавал бланки анкет и брошюры. Некоторые из них Карстен видел и раньше, но ему пришлось подать заявление на разрешение носить оружие. Формальность, решил он, после того как изучил форму, размещённую в сети. Он был членом стрелкового клуба в Экеберге. В анкете нужно было упомянуть о том, что у него есть лицензия на ношение огнестрельного оружия.

А Мадс никогда не стрелял ни из какого вида оружия и даже не собирался начинать в связи с экспедицией. Кстати, он считал, что опасность столкновения с белым медведем явно преувеличена. В брошюре Норвежского полярного института написано, что оружие можно использовать столь же эффективно, чтобы просто отогнать медведей. Таким образом Мадс пытался внушить самому себе, что ему ничто не угрожает.

Кнут Фьель объяснил нам, что очень важно обладать знаниями о повадках белых медведей и иметь опыт обращения с огнестрельным оружием. Нельзя пренебрегать столь серьёзными вещами. Возможно, участникам экспедиции повезёт, и они не встретят медведя. Но если всё-таки встретят, то окажутся в опасности, независимо от того, как медведь будет вести себя. Он взглянул на каждого из нас, чтобы дать понять: то, что он говорит, вполне серьёзно. Взрослый самец может весить более восьмисот килограммов. Несмотря на такой солидный вес, белые медведи очень подвижны. Они могут прыгнуть на десять метров и даже больше – причём из положения лежа.

За столом царило бодрое настроение. Карстен явно доволен. Он наклонился вперёд и спросил сотрудника администрации губернатора, приходилось ли ему убивать белых медведей. Кнут Фьель покачал головой. Ему, к счастью, удалось этого избежать, но он может рассказать, какие чувства пришлось пережить его коллеге. Возможно, эта история – наглядная иллюстрация. Белый медведь – очень серьёзный зверь.

Мы наверняка знаем шахтёрский поселок Свеа. Там жили несколько сотен шахтёров. Они работали посменно, в шахтах или на транспорте, который отвозил уголь в порт, жили в бараках. В Свее всё располагалось рядом – и общие, и жилые зоны, там стояли также отдельные дома для сотрудников, которые приехали со своими семьями.

Несколько лет назад их очень беспокоил белый медведь, который подстерегал их на одной из дорог на краю жилого квартала. Это было не вполне типично для белого медведя – искать общества людей. Он лежал в засаде вдоль дороги и нападал на всё, что двигалось, даже на проезжавшие мимо автомобили.

Следовало что-то предпринять. Сначала сотрудники администрации губернатора пытались его прогнать. Но безуспешно. Он раз за разом возвращался. В конце концов было принято решение, что его следует убить. Туда отправились сотрудник экологического отдела и полицейский. Эрленд Фольстад взял с собой одного из самых опытных и квалифицированных сотрудников, которые работали с губернатором. Поначалу он был уверен, что убийство медведя – задача вполне рутинная.

В Свее оба сотрудника взяли автомобиль и отправились к тому месту, где медведя встретили в последний раз. Они встали на некотором расстоянии друг от друга и под таким углом, чтобы один из них мог выстрелить в спину, а другой целился в сердце. У обоих были карабины калибра 30-06. Им не пришлось слишком долго ждать.

Эрленд Фольстад признавался, что его удивило, насколько агрессивно вёл себя белый медведь. На самом деле он словно взбесился. Он молниеносно бросился вперёд, на Фольстада. Оба офицера стояли наготове с карабинами, оба выстрелили. Но медведь не упал. Напротив – он прыгнул вперёд. Через секунду или две он приблизился к ним вплотную. Сотрудникам пришлось стрелять несколько раз, прежде чем медведь в конце концов рухнул к ногам Фольстада.

Закончив эту историю, Кнут Фьель пытливо взглянул на нас. Наконец молчание нарушил один из сотрудников экологического департамента. Он спросил, а часто ли приходится убивать медведей таким образом. Кнут Фьель улыбнулся.

– Обычно белые медведи не слишком агрессивны, – ответил он. – Иначе они просто спуску не давали бы обитателям Шпицбергена.

Самые опасные медведи – годовалые и двухлетки, которых оторвали от матерей раньше, чем они научились добывать пищу сами. Белые медведи – морские животные. Они живут в основном за счёт тюленей, но когда голодны, то всеядны. Больные или старые медведи тоже могут быть опасны, но в целом они всё-таки наделены вполне миролюбивым нравом.

Карстен считал, что вряд ли они встретятся с животным вблизи Северного полюса. Но Кнут Фьель продолжал просвещать нас. Нужно следить за тем, чтобы ни в коем случае не встрять между мамой-медведицей и медвежатами. В целом же к белым медведям лучше не подходить очень близко. В брошюре, изданной Норвежским полярным институтом, содержится целая серия полезных советов. Например, не следует забывать натягивать заградительную проволоку вокруг палатки, рядом с контейнерами с пищевыми отходами. Карстен кивнул, посмотрел на Мадса и улыбнулся. Ведь им следовало бы обеспечить съёмки белых медведей, которые приблизятся к ним.

Сотрудник администрации губернатора озабоченно взглянул на них обоих. Недостаточно получить разрешение на ношение оружия. Надо научиться стрелять. А для этого им придётся потренироваться в реальных условиях.

Мы отправились в кафе, расположенное в здании Делового центра, поужинать. Камилла тоже присоединилась к нам. Она скучала в гостинице и очень сожалела, что пропустила встречу. Карстен рассказал ей о наших приключениях, он был явно вдохновлён переговорами. Он заявил, что сотрудник администрации губернатора, возможно, станет четвёртым участником экспедиции. Это избавит нас от утомительной возни с анкетами и формулярами. Мы ведь знаем, что жители Лонгиера пользуются привилегиями, отправляясь в национальный парк. Кнут Фьель поможет нам решить некоторые деликатные вопросы – с топливными складами, с санитарной очисткой лагеря. А возможно, нам удастся договориться насчёт дешёвого вертолётного транспорта?

Вообще-то Свейн не любил спорить с Карстеном, но на этот раз он воспротивился, правда, в своей обычной вкрадчивой манере. Он считал, что Карстена должно радовать то, что Кнут Фьель не будет участвовать в экспедиции. Лично он слышал, что с сотрудником администрации губернатора очень сложно иметь дело. Но, как обычно, Карстен легко опроверг аргументы Свейна. Что Свейн подразумевает под словами «очень сложно»? Карстен не собирался отказываться от своей идеи.

Я полностью согласилась со Свейном. Я тоже сочла неприемлемой идею привлечь сотрудника администрации губернатора в качестве члена экспедиции. При первой же проблеме, возникшей на льду, могут начаться конфликты. Кроме того, я была уверена, что он и сам не захочет отправиться в экспедицию. Он – полицейский. А жизнь в Лонгиере сама по себе достаточно экстремальна. Все мы слышали историю про белого медведя, которую он рассказал, да и других экстремальных событий тут хватает.

Конечно, Карстен был раздражён и раздосадован. Как это я могла не соглашаться с ним? Он обиделся. Он сказал, что хотя сама идея экспедиции принадлежит мне, но я так и не поняла, чем именно его и Мадса привлекает это путешествие. Поездка на Северный полюс – не просто туристическая прогулка, она потребует напряжения, сил и мужества. То, что Кнут Фьель полицейский, вовсе не означает, что у него есть навыки выживания в экстремальной среде. Ведь он в основном сидит за письменным столом и скучает, выписывает штрафы за нарушения правил вождения снегоходов, встречает и инструктирует туристов. Так считал Карстен.

Я пыталась спустить Карстена на землю, отрезвить его, но моя попытка не увенчалась успехом. Он по-прежнему пренебрежительно отзывался о Кнуте Фьеле и его нудной работе. Разве мог бы он со своим убогим жалованьем полицейского позволить себе оплатить участие в экспедиции на Северный полюс? Мне даже стало обидно за Кнута.

Между прочим, не забывай и о наших собственных финансовых проблемах, напомнила я Карстену, не пора ли нам уточнить, на каких условиях «Эйрлифт» предложит нам вертолётный транспорт…

Карстен не раз предпринимал попытки заполучить спонсоров среди компаний, транспортирующих нефтяников к платформам в Северном море – туда и обратно. Но ему это не удалось. В компаниях отвечали, что они почтут за честь перевезти путешественников, но их услуги следует оплатить. Поэтому Карстен считал, что мы должны поговорить с «Эйрлифтом». К сожалению, у него не нашлось времени, чтобы прийти к какому-либо соглашению в течение следующих нескольких дней. Они со Свейном, Анна Виборг и фотограф из «Досуга и Спорта» отправились к питомнику «Полар Кеннел». Хотя ему следовало бы добиться встречи с представителями вертолётной компании, прежде чем уехать со Шпицбергена.

Мадс и Камилла собрали вещи и направились в аэропорт. Они хотели улететь в Осло послеобеденным рейсом. Я решила вернуться на материк вместе с ними, я намеревалась заказать билет через Киркенес, чтобы навестить своих родителей. Карстен же планировал остаться в Лонгиере ещё в течение нескольких дней. Но когда я уже приехала в аэропорт и собиралась оплатить свой билет, выяснилось, что на счёте экспедиции нет ни единой кроны.

Глава 14. Отступление

Вода в полынье была холодная, настолько, насколько может быть холодной солёная вода, замерзающая только при температуре минус 1,9 градуса.

В считаные мгновения Кнут очутился под водой, и в эти секунды он осознал, что переоценил защитные свойства одежды. Он ощутил убийственную хватку холода, ледяные капли проникали в запястья и щекотали шею. Он попытался задержать дыхание, коротко и судорожно всхлипывая. Адреналин спас его. Проплыть два-три метра до противоположной стороны льдины ему ничего не стоило. В ледяном месиве он протиснулся к тому месту, где Карстен и Терье с протянутыми руками ждали, чтобы поднять его. Время, казалось, навеки остановилось.

Они его вытащили. Он лежал, пытаясь восстановить дыхание, его трясло. Он попытался заговорить, помахал руками и встал на четвереньки. Предположительно остальные понимали, что он пытался сказать. Терье размотал трос, которым Кнут был обвязан вокруг тела, натянул его и прикрепил к льдине, а потом начал подтягивать. С другой стороны стоял Мадс и делал всё то же самое.

– Осторожно, – пробормотал Кнут. – Верёвка не слишком прочная.

Несмотря ни на что, всё получилось. От куска льда, на котором стоял Мадс, мало что осталось. Обломок начал продвигаться – сантиметр за сантиметром, ведь как-никак он весил больше тонны. Спустя несколько долгих минут они подтянули льдину, и Терье уже смог бы перепрыгнуть к Мадсу, но двое мужчин оставались каждый на своей стороне и тянули за тонкий доморощенный трос.

Под конец расстояние настолько уменьшилось, что льдины почти касались друг друга. Мадс мог бы без труда перепрыгнуть, но он сосредоточился на том, чтобы спасти туннельную палатку и снаряжение. Когда же наконец они всё сделали, то почувствовали, что с головы до ног промокли в ледяной морской воде. Кнут вспотел в тесном резиновом костюме. Они торопились поскорее отдалиться от маленькой льдины, которая вскоре расколется о ледяное поле на мелкие кусочки, но сначала им следует сменить одежду. Карстен настаивал на том, чтобы они успели заново упаковать сани и сбросили часть снаряжения, у них не было ни времени, ни сил волочить его.

Продвигаться – вот где начался настоящий ад. Погода не улучшалась, скорее наоборот. Четверо мужчин едва держались на ногах и двигались против ветра. Кнут встретился взглядом с Терье, когда они помогали друг другу крепить сани. Он был, без сомнения, самый выносливый из них, хотя по виду этого не скажешь. По сравнению с коренастым сильным Мадсом и атлетически сложенным Карстеном Терье казался почти тщедушным. Когда же они надели на себя лямки и начали тянуть сани, сразу стало ясно, кто есть кто. В плечах и руках Терье чувствовалась настоящая мужицкая сила.

Лямки крепились свободными петлями к саням по центру, по усиленной точке. Мадс всё время шёл в середине. Терье и Кнут менялись местами, переходя направо и налево. Верёвки между ними и санями были длиной три-четыре метра. Они оставляли такое расстояние, чтобы каждый раз, когда они преодолевали торосы, груз не врезался в их спины. Часто случалось, что сани застревали. Тогда один из них возвращался к саням, освобождал их или перетаскивал через препятствия.

Карстен шёл впереди, чтобы выбирать подходящий маршрут. Он был просто неутомим и почти не оглядывался назад. Пробивался через торосы как одержимый, снова и снова подхлёстывал других.

После нескольких часов они достаточно далеко продвинулись и устали – до изнеможения. Кнут поднял голову и посмотрел на остальных. Терье шёл, немного согнувшись, шагал по льду уверенно и ритмично. Мадс, напротив, всё время спотыкался и был скорее в тягость, чем в радость. Он сильно хромал и едва держался на ногах. В конце концов он просто рухнул на лёд и оставался лежать неподвижно. Терье не сразу заметил, что произошло. Кнут подбежал к нему первым. Мадс лежал на спине с открытыми застывшими глазами. В какой-то момент Кнуту даже показалось, что он умер, но когда Фьель склонился над ним, Мадс улыбнулся.

«Он улыбается, значит, ещё не всё потеряно», – подумал Кнут.

– Ты видел звёзды? – спросил он. – Они просто дурачат нас. Должно быть, мы выглядим очень и очень маленькими, когда ползаем по льду.

Кнут, сидя на корточках, послушал его дыхание, а потом пульс, потрогал лоб. Мадс просто горел.

– Что случилось?

Терье стоял позади него.

– Его нужно уложить в палатку. У него лихорадка. Иди поговори с Карстеном. Мы не можем идти дальше. За последний час мы не видели ни одной полыньи.

Они остановились там, где упал Мадс. Это место ничем не отличалось от других. Лёд был относительно плоский и ровный. Они нашли пространство между двумя торосами, где можно было развернуть палатку. Натянули пирамидальную палатку. Им пришлось потесниться, чтобы поместиться всем четверым. Для них, вконец измученных, отыскать все необходимые вещи оказалось не так-то просто. После целой серии проб и ошибок обнаружились спальные мешки и матрасы, ящик с примусом и кое-что из продуктов.

– Снаряжение упаковано не так, как положено, – ворчал Терье.

Собственно говоря, ящики были просто свалены в кучу на сани.

Мадс первым заполз в палатку, Карстен тут же последовал за ним. Кнут немного постоял в нерешительности, но Терье вроде бы не нуждался в помощи. Он мирно прибирался у палатки. Когда Кнут заполз внутрь, Карстен и Мадс сидели, склонившись друг к другу, и тихо переговаривались. Увидев Кнута, они замолчали, но всё-таки Кнут услышал, как Карстен сказал:

– Он может оставаться здесь на льду, с продуктами и с туннельной палаткой. А мы трое отправимся к Северному полюсу, даже если я…

Когда в палатке горит примус, всё разительно меняется. Они сидели на спальных мешках, все трое, смертельно уставшие. Карстен пытался вникнуть в данные GPS. Другие молча ждали, когда он оторвётся и проинформирует их.

– Мы продвинулись гораздо больше, чем я думал, – сказал он наконец. – Семнадцать километров в северном направлении. Это столько же, сколько составляет ежедневный средний марш. Мы все, и ты, Мадс, хотя у тебя болит нога, просто молодцы. А что с тобой случилось – ты ударился?

Кнут погрузился в свои размышления. Ему теперь было не до реверансов.

– Можешь снять ботинки, чтобы я взглянул на твои ноги? – сказал он.

– А ты что, за это время уже стал доктором? – огрызнулся Карстен.

Мадс вытянул ноги по направлению к примусу.

Под вязаной шапкой его лицо казалось бледным. Нездоровый, почти серый цвет кожи. Заметили ли все остальные, что у него были влажные ботинки? Брюки тоже мокрые, хотя он сменил одежду, прежде чем они отправились в ночное путешествие по льду. Всё потому, что он так часто падал. На морском льду было полно маленьких рытвин с солёной водой, к тому же ещё и очень холодной.

Кнут откинулся назад и закрыл глаза. Сейчас, когда вокруг стало тепло, он почувствовал, что устал. Собственно говоря, всё, что происходит в экспедиции, его не касается. А он должен лишь наблюдать – это очевидно.

– Мадс, снимай ботинки!

Его голос прозвучал довольно решительно, он даже и сам не ожидал.

– Я хочу взглянуть на твои ноги.

Терье, который сидел в палатке позади привычно занявшего место у примуса Карстена, наклонился вперёд.

– Вы, двое, которые так интересуетесь Робертом Эдвином Пири, не припомните ли, что случилось с его третьей экспедицией в Гренландии, где он впервые решил достичь Северного полюса?

Кнут надеялся, что Терье станет его союзником, хотя бы потому, что он моложе тех двоих. Он надеялся, что Терье поддержит его в том, чтобы Мадс снял ботинки. Но Терье собирался рассказывать байки о старых полярных экспедициях. Карстен же выглядел вполне довольным. Вынул трубку из кармана анорака. Прочистил, насыпал табаку, зажёг. Выпустил клубы дыма и откинулся назад. Ежевечерний ритуал. Всё нормально, и Мадсу ничего не угрожает.

– Да, это было путешествие, которое он проделал с Мэттью Хенсоном[44] и немецким врачом[45], – сказал Терье. – В рождественский вечер 1898 года, при температуре минус сорок, когда керосин становился белым и вязким, стояла тьма кромешная, Пири отморозил ноги. Они дошли до разрушенной дере вянной постройки в Форт Конгер[46]. Мужчины развели огонь в двух печах. Пири жаловался, что он не чувствует правую ногу. Его верный помощник Хенсон вспорол его штанину из тюленьей кожи. Сапоги на подкладке из кроличьего меха намертво примёрзли к ноге. Хенсон потом рассказывал: «…Ноги Пири оказались бескровно белыми до самых колен, и, когда я снял с них меховые носки, мы увидели, как пальцы примёрзли к меху и в суставах были страшные глубокие трещины…» Пострадавшего доставили на санях на судно, где корабельный врач Томас Дедрик, спасая его от гангрены, ампутировал ему восемь пальцев. Это была трагедия…

– Чудесная история, спасибо тебе, Терье, – проникновенно сказал Карстен. – Теперь ты до смерти напугал Мадса.

Они помолчали. Погружённые в свои мысли, они сидели, прислушиваясь к шипящему примусу и ветру, который бился о стенки палатки.

– А знаете что? – сказал Мадс наконец.

Он говорил почти шёпотом и не смотрел на них.

– Я раньше не слышал эту историю. А ты, Карстен? Об этом ничего нет в рассказах самого Пири. Ни в его книгах, ни в дневниках. Я в этом уверен, потому что читал их много раз. Откуда ты это взял, Терье?

Терье улыбнулся.

– Хочешь знать откуда? Ты считаешь, что я всё это выдумал? Тогда прочитай книгу Уолтера Херберта[47]. Там ты всё найдёшь. Эту историю Херберт описал в своём личном дневнике.

Он наклонился вперёд.

– Можно мне попросить немного кофе? У меня глотка пересохла от всей этой болтовни.

Карстен покачал головой. Зачем Терье рассказал об этом жутком происшествии? Если для того, чтобы шокировать Мадса, то это было жестоко. Мадс был сам в состоянии решить, отморозил он ноги или нет.

Мадс сдался. Без дальнейших протестов он осторожно снял ботинки. Судя по гримасе, которую он скорчил, ему было очень больно. Сквозь плотные шерстяные носки на пальцах проступили чёрные пятна.

– Стоп, – сказал Кнут, когда Мадс дал знак стянуть носки.

История с Пири потрясла его.

– Давайте поосторожнее.

Не спрашивая Карстена, он снял с примуса котелок с кипящей водой и поставил его на ящик с едой. Обложил слоями снега, чтобы остудить воду. Она должна быть не выше нескольких градусов. Он вынул из кармана брюк шерстяной шарф. Смочил его в тёплой воде и положил поверх ног Мадса, чтобы осторожно стянуть носки. Это не заняло много времени, а по лицу Мадса расплылось блаженное выражение.

– Чудесно, – сказал он. – Почему я раньше ничего не знал о тебе, Кнут?

Но когда через несколько минут Кнут попытался стянуть с Мадса носки, он застонал, и хорошее настроение покинуло его. Сладковатый до отвращения запах распространился по палатке. Первобытный запах, который не может никого обмануть. Запах гниющей плоти.

Глава 15. Гангрена

– Ты же отморозил ногу, – сказал Кнут и устремил взгляд на Мадса. – А теперь из-за обморожения началась гангрена.

– Гангрена? Не может быть… Это слишком серьёзно. Я ничего не понимаю.

Мадс вытаращил глаза.

– Дело в том, что ткани начинают отмирать. Нет притока крови. Воспаление может обернуться заражением крови. Надо что-то делать.

Кнут специально выбирал нейтральные слова, ему хотелось бы остаться в палатке наедине с Мадсом. Если судить по выражению лиц Карстена и Терье, реальное положение вещей складывалось даже ещё хуже, чем он думал. Мизинец на ноге и два соседних пальца покрылись чёрной пересохшей кожей, они почти мумифицировались. Части пальцев стали влажными, из них сочилась жёлто-зелёная слизь, когда Кнут нажимал на то, что осталось от ногтей. Запах был устрашающий, но Кнут сжал зубы и попытался сделать вид, что ничего страшного не происходит. Однако важное решение следовало принять безотлагательно.

– Как же такое могло произойти?

Лицо у Мадса было серое и бледное. Он полусидел, полулежал на спальном мешке. Старался не смотреть на ногу и, не отрываясь, с мольбой во взгляде уставился на Кнута.

– Я подумал, что это просто пустяковая царапина. Мне даже и в голову не пришло более внимательно осмотреть её. Хотя ты ведь и сам знаешь, как туго нам пришлось в последние двое суток.

Скорее всего, так оно и было. Кнут нахмурился, но если хорошенько подумать, то следует признать: во время похода члены экспедиции не могут уделять много времени и внимания личной гигиене.

– Ты отморозил ногу и не заметил этого. Кровообращение нарушено, поэтому у тебя начались боли.

– Неужели всё произошло так стремительно? Я ведь ничего такого вчера не почувствовал.

– Гангрена может развиться за несколько часов.

Кнут боялся даже заикнуться о том, каково положение дел в действительности. Без операции не обойтись. Он старался всячески избегать таких намёков, чтобы Мадс не запаниковал.

– Я сам отморозил пальцы, я сам виноват. Придётся ампутировать пару пальцев ноги.

Но при этом он умолчал о том, что всё это следовало бы сделать в больнице в Лонгиере под наркозом и в стерильных условиях.

Казалось, Мадс близок к обмороку.

Он откинулся на спальном мешке и закрыл глаза. Кнут воспользовался моментом, вытащил карманный нож и разрезал брюки маленькими ножницами, совершенно непригодными для этого. Кожа на щиколотке и голени покраснела, на бледно-сером фоне проступили пятна.

Момент для разговоров был не совсем подходящий, но ему очень хотелось сказать остальным участникам экспедиции: смотрите, до чего может довести превратно истолкованный героизм. Большинство обитателей Шпицбергена хорошо знают, как себя вести, чтобы не отморозить руки и ноги. На холоде нужно следить, не мёрзнешь ли ты, всё остальное – чепуха.

Но, само собой разумеется, несчастья иногда всё же случались. И, кстати, экстремальные случаи не были уж столь редкими. Опрокидывались снегоходы, люди падали в ледниковые трещины. Кнут и сам однажды там побывал.

– Карстен, не мог бы ты наполнить котелок снегом? Нам нужна горячая вода. И аптечка. Мадсу нужно дать обезболивающие таблетки и ударную дозу антибиотиков.

Кнут улыбнулся Мадсу, надеясь, что сможет его подбодрить. Он придвинулся к Карстену и встретился с ним взглядом.

– Может быть, нам придётся просить совета и помощи у Туре Даля из больницы по поводу операции. Например, насколько далеко я могу проникнуть в рану. Должен ли я оставить небольшой лоскут, чтобы закрыть им рану, и как следует зашить или же оставить кровоточащую рану. Есть ли у вас коробка с иголками и нитками? Можешь ли ты воспользоваться спутниковым телефоном?

Он ответил, что чёрный непромокаемый ящик со спутниковым телефоном в палатке они не нашли. Терье однажды видел её и считает, что она лежит в одной из упаковок на санях. Но Карстен всё равно снова проверил всю экипировку, которую они взяли с собой. Телефона нет. Оставалось только одеться, выйти и поискать телефон в ящиках и рюкзаках на санях.

Казалось, Мадс не осознает всего, что происходит вокруг него. Может быть, это и к лучшему. Иногда он понимал, через что ему предстоит пройти в ближайшее время. Но сейчас он метался в жару и страдал от боли. Он всё время пытался вспомнить, что с ним произошло и откуда взялось это воспаление в ноге.

– Допустим, я промёрз, – причитал он. – Но гангрена? Я ведь не ударялся, не поранился. И откуда эта страшная вонь? Я едва дышу. Мне хочется выйти на свежий воздух.

Он рвался в забытьи переползти через спальные мешки, но Кнут остановил его. У него не хватило мужества объяснить Мадсу, насколько плачевно обстоят дела с его ногой.

Карстен и Терье вернулись в палатку. Можно было сесть, расслабиться, немного отдохнуть и вытянуть ноги поближе к примусу. В конце концов им пришлось признаться, что телефон они не нашли.

– Он был в туннельной палатке. И отвечали за него вы, – сказал Карстен. – Когда ты его видел в последний раз, Кнут?

Он был прав, за спутниковый телефон отвечали Кнут и Мадс. Он должен был лежать в ящике с примусом, который открывали каждый вечер. Кнут вспомнил, что пару раз видел его на спальном мешке Мадса, у изголовья. Спрашивать об этом у Мадса было бессмысленно. Он закрыл глаза и не принимал участия в дискуссии.

– Ну а радио? Его-то вы нашли?

Они покачали головами. Верхнюю одежду никто из них не снимал. Откинувшись назад, они сидели на спальных мешках, упираясь руками в колени. На Терье была ушанка со спущенными «ушами», а на Карстене – плотная вязаная шапка, бывшая когда-то зелёного цвета и изрядно выцветшая. Кнут подумал, что если кому-нибудь здесь и сейчас пришло бы в голову сделать чёрно-белый фотоснимок, то вся эта сцена никак не напоминала бы современную экспедицию начала двадцать первого века. Морщины, складки у рта, измученные и озабоченные, бородатые лица – в этом было что-то безнадёжно старомодное. Глаза их выражали серьёзность и тревогу. Может быть, они не очень многое знали о гангрене, но отдавали себе отчёт в том, что Мадс может умереть.

Кнут почувствовал, как на него накатила волна бешенства.

Как они могли оставить ящик с радио и спутниковым телефоном в старом лагере? Они что, и в самом деле любители и новички?

Ему ответил Карстен, который покраснел как рак:

– Это я так решил, и я несу ответственность за то, что мы оставили радио. Если ты поднимал ящик, то должен понимать почему. Он весит добрых тридцать килограммов. Мне и в страшном сне не могло привидеться, что мы потеряем спутниковый телефон.

Мадс всё ещё сидел с закрытыми глазами, откинувшись назад, голова его упиралась в парусиновую стену палатки. Кнут задержал дыхание, наклонился вперёд и заставил себя поближе рассмотреть его больную ногу.

– Мне как воздух нужен совет. Иначе я не справлюсь. Нам придётся вернуться в старый лагерь и поискать телефон в ящике с радио, но это займёт много времени. Честно говоря, я считаю, что у нас его нет, если мы хотим спасти Мадсу ногу. Сепсис может развиваться очень быстро. Да вы и сами всё видите. Мы должны сделать всё от нас зависящее в тех условиях, в которых мы оказались.

Терье поднял голову и встретился взглядом с Кнутом.

– Возможно, я кое-что запомнил, и это поможет, – задумчиво сказал он. – Эту старую историю рассказывал мой дед.

Карстен пожал плечами.

– Да, уж в этом-то я не помощник. Свейн и Мадс посещали курсы первой помощи в больнице в Аскере. Хотя не думаю, что они там практиковали ампутацию пальцев. А если бы даже они и знали, нельзя мучить Мадса вопросами. Это ни к чёрту не годится.

– У моего деда был друг, который много лет промышлял охотой, он зимовал к югу от Шпицбергена, – сказал Терье.

Он словно не слышал Карстена.

– Он отсёк себе палец, в котором начиналась гангрена. Ему пришлось сделать это самому, потому что его товарищи не решались помочь ему. В дневниках деда содержалось несколько деталей операции. Я всё это прочёл в детстве. Сидел и по буквам разбирал корявые карандашные записи.

– Не могли бы вы выйти и обсудить детали за пределами палатки? – спросил Карстен, метая громы и молнии. – Я останусь здесь и дам Мадсу болеутоляющие таблетки и немного попить. Аптечка первой помощи, во всяком случае, у меня с собой. К счастью, для него.

Кнут с большим удовольствием высказал бы ему всё, что он думает по поводу такого недопустимого тона, но ограничился предупреждением.

– Не давай ему слишком много. Кроме того, ему нужны антибиотики. Я предлагаю удвоить дозу, рекомендованную на коробке.

Терье стоял, прислонившись к грузу со снаряжением у саней, когда Кнут вышел из палатки. Ветер стих, погода стояла ясная и холодная. Бездонное синее небо, звёзды на Млечном пути похожи на цепочку из маленьких фонариков. Красно-фиолетовая полоса на востоке предвещала, что приближается утро следующего дня. Луна низко висела над горизонтом как стеклянный пузырь. Маяк для тех, кто чёрными ночами стремится к Северному полюсу, к зеркальной глади пустынного Северного Ледовитого океана.

– Пора.

Кнут опять мог говорить громко, не обращая внимания на то, что Терье улыбался.

– Нам теперь не до поэзии. Понимаешь, некоторые из нас слишком романтизируют путешествие как таковое. Представляют его себе как дружеское общение, как тёплое мясное рагу в палатке…

– Как славу, как интервью на телепередаче «Доброе утро, Норвегия», как автографы и доходы от выступлений после.

Кнут тоже улыбнулся.

– Да, именно так. Я ведь сам вложил не так уж много денег в эту экспедицию. За моё участие заплатил мой отец. Он считает, что я – слюнтяй и не смогу промышлять во льдах на Вестисене[48] и бить тюленей. В нашей семье уже стало традицией: пока тебе не исполнится двадцать лет, нужно принять участие в нескольких экспедициях. А я вот уехал в Трондхейм и учился музыке. Должно быть, я его здорово разочаровал. Ох уж эти мне отцы!

– Я бы никогда не назвал тебя слюнтяем, – сказал Кнут.

– Хочешь послушать мою историю о гангрене?

Кнут кивнул.

– У моего деда был друг детства по имени Квиве Андерсен[49]. Они учились в одном классе в народной школе в Тромсё и, повзрослев, продолжали общаться. Оба были фанатами Севера. Дед купил свою первую шхуну для охоты на тюленей в 1936 году, когда ему было 16 лет. Это была старая развалина конца позапрошлого века. Она работала на паровом двигателе и топилась углём. Потом он поменял много кораблей. Он заказал собственный, специально спроектированный снегоход для полярных морей. Когда мой отец в пятидесятые годы унаследовал компанию «Кремер и Сын», она вполне процветала. Но ты знаешь, наши предки считают: следующее поколение не способно развивать семейный бизнес. Я очень разочаровал его. Мой дед вёл дела лучше, чем мой отец, а я так и вовсе решил стать музыкантом.

– А на чём ты играешь? – спросил Кнут.

Он нервно ходил взад-вперёд по льду.

– Я играю на бас-гитаре. Сейчас я преподаю музыку в школе.

Пирамидальная палатка находилась всего лишь в нескольких метрах от них. Изнутри доносились оживлённые голоса. Кнуту очень хотелось бы знать, о чём они говорят, но он оставался рядом с Терье.

– Так что же ты хотел рассказать мне о гангрене?

– Да, это о нём, о Квиве. Он работал у купца Юхана Хагерупа в Тромсё. Много лет подряд он отправлялся осенью на север во главе охотничьей экспедиции. Они охотились на белых медведей с самострелом. Ты знаешь, что это такое?

Кнут кивнул. Конечно, он знал. В Ню-Олесунне они выставили старый самострел перед маленьким музеем. Собственно говоря, это был длинный узкий деревянный ящик на четырёх ножках. В люке сзади было смонтировано ружьё со спусковым крючком и приманкой. По Шпицбергену циркулировало немало трагических историй о том, как люди застреливались, когда задевали спусковой рычаг или укрепляли приманку.

– Итак, Квиве, он совершил не один подвиг, а целых два. О первом я не буду рассказывать, это займёт слишком много времени. А второй – это случилось в 1920 году, перед зимним домиком на мысе Сёркап. Квиве охотился вместе с двумя опытными товарищами. В студёный зимний январский день все трое вышли на улицу, чтобы проверить самострелы, которые они расставили на этом участке. Один из них был забит снегом. Квиве засунул руку в ящик, чтобы почистить его, и тогда его шарахнуло. Ему раздробило мизинец. Теперь это было не так опасно, как в прошлый раз, когда он выстрелил себе в бедро и находился один, далеко от товарищей и хижины в Хорнсунде. Хотя теперь речь шла о пальце, его жизнь оказалась в опасности. Из мизинца хлестала кровь, и Квиве снял шарф и туго перевязал. К счастью, он оказался недалеко от хижины, где находились трое его товарищей. Но они отказались помочь ему. Вот такие дела!

Квиве пришлось самому себя зашивать. Он снял платок с раны и промыл её кипячёной водой. В этом товарищи помогли ему. Они разожгли печь и поставили на неё котелок со снегом. В ране Квиве нашёл несколько раздробленных осколков кости и сложил их вместе. Из раны хлестала кровь, но он туго обмотал жгут вокруг пальца.

Квиве писал в дневнике, что три следующих дня рука сильно болела. Наконец он не выдержал и снял жгут. Весь мизинец почернел. Квиве понял, что дело идёт к гангрене, и потерял надежду, что всё ещё обойдётся.

Нужно было действовать немедленно и решительно. Может быть, следовало отрезать всю руку, чтобы спасти себя? Но ведь это была правая рука, а у Квиве есть жена и дети. На что они все будут жить, если он станет калекой? Мужчине без правой руки трудно найти работу. И Квиве решил отсечь себе мизинец. На этот раз он прокипятил в котелке нож, ножницы и ручную пилу. Обезболивающего в хижине на Сёркапе не было, но ничего не поделаешь.

Оба друга попросили избавить их от этого зрелища. Квиве должен был оперировать себя сам. Сначала он отрезал кожу и плоть над верхней фалангой. Затем он срезал то, что осталось снизу. После этого он отпилил кость мизинца. Он написал в дневнике, что это оказалось вовсе не так легко, как он предполагал. Под конец он сшил снова плоть и кожу над остатком пальца – суровой чёрной нитью.

Кнут вздохнул.

– Так ты говоришь, сложная всё-таки получилась операция? А я ничего другого и не ожидал…

– Ну да…

Терье пнул ногой сугроб.

– Ты думаешь, придётся ампутировать Мадсу всю ногу? Честно говоря, я не рискну. Там ведь масса больших сосудов, которые ведут к ступне, и их придётся сшивать. Нет уж, я не буду этого делать… – сказал Кнут.

– Но может так сложиться, что у нас не будет выбора. Ты ведь сам сказал. Заражение крови развивается стремительно. На ноге появились серые пятна…

– Поэтому так важно найти спутниковый телефон. Мадса нужно было бы отправить в больницу как можно скорее.

– Но ведь ты сказал, что…

– Это займёт по меньшей мере двое суток. Разве мы можем ждать так долго?

Кнут считал, что задаёт риторические вопросы, но Терье всё понимал буквально.

– Не расспрашивай меня. Я ведь никогда не видел гангрены.

Он устыдился, как будто в этом была его вина.

– Я знаю только то, что прочитал в дневнике у Квиве.

Кнут громко застонал.

– Не могу сказать, что предвидел это. У нас есть маленькая пила?

Терье только покачал головой.

– А острый нож? А большие ножницы?

– Есть, но у меня есть кое-что другое, что ты тоже можешь применить. Такой карманный нож с вынимающимися лезвиями и разными принадлежностями.

Они большие, но достаточно ли они острые?

Они посмотрели друг на друга и не осмелились признаться в том, что боятся предстоящих испытаний. Оба находились за пределами палатки добрый час. Они заметили, что звуки внутри стихли. Кнут, первым вползший в палатку, сразу увидел Мадса. Тот стянул с себя шапку. У него были влажные спутанные волосы, на лбу блестели капли пота. На серо-бледном лице проступили красные пятна, большие глаза умоляюще смотрели на него.

Запах в палатке стоял неописуемый. Кнуту пришлось сжать зубы, чтобы его не стошнило. Он оглянулся и встретился взглядом с Терье, который забирался внутрь вслед за ним.

– Ты мне поможешь?

Терье кивнул.

Глава 16. Четвёртый

Вернувшись после поездки на Шпицберген, Карстен подписал контракт о вертолётной поддержке с компанией «Эйрлифт». Общая сумма контракта составила более восьми миллионов крон. Насколько я знала, у нас на горизонте не маячил ни один новый спонсор, так что никакой надежды на дальнейшие денежные вливания не было. После того как был оплачен счёт из гостевого домика в Нюбюене, бюджет экспедиции был перерасходован на три тысячи крон. Я сидела у кухонного стола и плакала. Аргументы и доводы, которыми оперировал Карстен, не помогли. Переубедить меня ему не удалось. И вот наступил тот момент, когда я заявила, что с меня довольно, что я покидаю и его, и экспедицию.

Другие реагировали иначе, не так, как я. Камилла и Мадс согласились с Карстеном в том, что невозможно найти спонсоров, если с логистикой что-то не в порядке. Экспедиция должна иметь какой-то смысл и обрести какие-то реальные очертания. Мы должны продемонстрировать, что у нашего путешествия есть цель, что у нас есть собаки, снаряжение и конкретные варианты возвращения с Северного полюса. Свейна назначили ответственным за собак и за сани, личное снаряжение и продукты для экспедиции обещали предоставить спонсоры. Вертолётный транспорт был последним звеном в этой цепочке. Если бы Карстен не подписал контракт с «Эйрлифтом», мы не смогли бы получить необходимые разрешения от губернатора. Неужели я не понимаю, что это условие решило судьбу всей экспедиции?

Я сказала: я не понимаю, как можно подписывать контракт на восемь миллионов крон, когда у нас нет собственных средств. Действительно ли «Эйрлифт» одобрил подпись Карстена, не получив ни аванса, ни банковских гарантий?

Карстен выглядел немного смущённым. Он обещал внести задаток – четвёртую часть суммы контракта. Сумма должна быть переведена не позднее чем за три месяца до отъезда. Теперь, когда с логистикой всё в порядке, он совершенно уверен, что сумеет обеспечить нам поддержку. Если предполагаемый спонсор позвонит в «Эйрлифт», чтобы проверить, то там подтвердят, что они подписали договор о транспорте. Считай, что разрешение губернатора у нас уже в кармане.

Мадс наклонился вперёд и попытался поймать мой взгляд.

– Вот как на самом деле обстоят дела, – сказал он.

Именно в такой ситуации Карстен мог показать, на что он способен. Поэтому он, а не Мадс, был начальником экспедиции. У того не хватало необходимой отваги, он мыслил так же, как я, и отступал. Мне следовало бы знать, что он во всём полагается на Карстена, умевшего преодолевать все препятствия. Мадс верил, что он и теперь всё преодолеет.

Я была потрясена. Мысленно возвращалась назад, к нашим решениям и поступкам.

Миновало лето. В Осло стояла дождливая хмурая погода. Свейн был в Фемуннсмарке[50] и натаскивал собак, Мадс и Карстен занимались треккингом в Эстмарке и готовились.

Заблаговременно накануне срока первого платежа пришло письмо из «Эйрлифта». Они посылали запросы – как бы они хотели, чтобы было упаковано снаряжение, об условиях страховки, а также прилагали списки запрещённых товаров. Они сообщали также, что заправочные станции находятся на Малом Столовом острове[51]. Они вежливо напоминали о сроках внесения депозита.

Миновал сентябрь. Но новые спонсоры так и не появились. В октябре и ноябре стало холодно, начались ранние снегопады. Тон писем со Шпицбергена становился всё резче. Но Карстен никак не мог найти кого-нибудь, кто мог бы обеспечить финансирование. Поставщики экипировки и другие спонсоры помогали с билетами на самолёт, электроникой и камерами, но этого было недостаточно. Нужны были живые деньги. Ситуация становилась всё более серьёзной, а ведь поначалу все были настроены очень позитивно и исполнены ожиданий. Для нашей рекламы фотографии экспедиции теперь тиражировались во многих буклетах. Даже в наших семьях сложилось впечатление, что мы всё хорошо и основательно подготовили. Карстен бродил с застывшей гримасой, как на рекламном плакате, выслушивал все похвалы и принимал все знаки поклонения. Но глаза выдавали его. Он боялся.

В последний момент, когда Карстену уже пришлось бы бросить карты на стол и признаться «Эйрлифту» в том, что у него нет денег, пришло письмо от Терье Кремера из Тромсё. Он узнал об экспедиции из статьи в еженедельной газете и желал бы принять в ней участие. За завтраком Карстен встал из-за стола, обошёл его и в восторге вцепился себе в волосы. Завопил, что этот Кремер возьмёт на себя часть расходов. Он сказал, что это настоящее чудо.

Я поинтересовалась:

– Неужели кто-то на самом деле пожелал стать участником экспедиции на лыжах к Северному полюсу?

Но с моей стороны это был лишь робкий вопрос. Воля и энергия отстаивать собственную точку зрения покинули меня. По ночам я плохо спала, у меня постоянно болел желудок. Каждый день я подсчитывала, сколько дней осталось, но не до отъезда, а до того момента, когда экспедиция в лучшем случае достигнет Северного полюса. Только тогда я могла бы рассчитывать вернуться к обычной жизни.

Карстен не понимал, почему я так переживаю из-за финансовых проблем. Он словно защищался своей твердолобой самоуверенностью, которая ослепляла Камиллу и Мадса. В последний момент, до того как скандал стал достоянием общественности, он внезапно получил гарантии. У экспедиции появился новый спонсор, который собирался внести наличные деньги. Я не могла в это поверить. Ничего не поделаешь, меня уже не переделать – возможно, со мной не всё в порядке, но что-то во мне мешало восхищаться и гордиться Карстеном. Кто он такой, этот Терье Кремер? Ведь никто из нас его не знал. Я буквально умоляла остальных хотя бы встретиться с ним, прежде чем принимать какое-либо решение.

Впервые за много месяцев мы собрались все вместе – трое участников, Камилла и я. Два дома в Нордстранде были до отказа забиты амуницией и продовольствием. К счастью, львиная доля всего это была предоставлена спонсорами. По моим приблизительным расчётам, у нас было ценностей на сумму около двух миллионов крон, но только незначительную часть из них можно было перевести в наличные деньги, в случае если экспедиция обанкротится. Суммы, которая оставалась у нас на счёте, не хватало на то, чтобы оплатить новому участнику перелёт из Тромсё в Осло.

Свейн приехал из Фемундена. Он оставил собак у приятеля в Сёленстуа и с нетерпением рвался назад. С гордостью он показывал нам фотохронику тренировок. И он гордился не зря, его вклад в экспедицию превзошёл все ожидания.

– Собаки хорошо натренированы, упряжки сработались так, что просто восторг, – сообщил он.

Свейн настаивал на том, чтобы приобрести собак в питомнике на Шпицбергене. Мне кажется, он выбрал этот вариант в целях экономии.

Когда Терье Кремер вошёл в дом в Нордстранде, мне показалось, что Мадс и Карстен как-то приободрились. Теперь даже я была вынуждена признать: экспедиция наконец-то укомплектована.

В нём было что-то надёжное и располагающее, он говорил негромко, держался спокойно и с достоинством. Высокий и подтянутый, он излучал умеренную и управляемую силу. Было нелегко угадать, сколько ему лет, но он и Свейн сразу же почувствовали симпатию друг к другу. К моему удивлению, он оказался старше Мадса.

Терье Кремер. Сорок лет, учитель и музыкант из Тромсё, предки – полярники. Все радостно улыбались, когда Мадс представил его. Не так уж много на свете полярников, которые могут сравниться с отцом Терье, добавил Мадс. Богатство династии Кремеров из Тромсё создавалось поколениями. Отец Терье, Фредерик Кремер, унаследовал от своего деда два старых промысловых судна, одно допотопное, снабжённое паровым двигателем. Сам же он построил, по меньшей мере, три современных судна. Охота на тюленей в пятидесятые годы считалась приключением. Деньги он заработал на Вестисене[52] и с большой выгодой вложил часть из них в промышленность северной Норвегии.

Историю династии Терье Кремера можно было бы золотыми буквами вписать в хронику экспедиции. И, между прочим, если верить его словам, один из братьев его деда был участником спасательной экспедиции Руаля Амундсена в 1928 году. Хроника великих полярных экспедиций вечерами обсуждалась во всех деталях. Самому Терье импонировал тот факт, что наша команда хорошо подготовлена. Карстен и Мадс были явно этим поль щены, они охотно подчёркивали положительные профессиональные качества Терье. Под конец Свейн задал несколько вопросов. А умеет ли Терье управлять собачьими упряжками? А привык ли он к дальним странствиям?

Терье ответил, что да, он путешествовал. У него есть товарищ, который живёт в Карасйоке[53]. Он, конечно, не рискнул бы назвать себя профессиональным путешественником. Может быть, Свейн пригласит его на испытательный тур? Не успел Свейн ответить, как Карстен прервал его и сказал, что это неплохая идея. И Мадс, и сам он не возражают.

Терье Кремер, несмотря ни на что, стал участником экспедиции в самый последний момент. Нужно было постараться, чтобы все четверо направляющихся к Северному полюсу полярников узнали друг друга поближе и привыкли друг к другу.

Наконец-то Карстену, Мадсу, Свейну и Терье стало ясно, что экспедиция укомплектована. У Карстена блестели глаза. Он встал, подошёл к кухонному шкафу и достал бутылку коньяка. Теперь нужно выпить за удачу. Между мужчинами должно возникнуть особое чувство общности. Камиллу и меня почти незаметно отодвинули в сторону.

В этот первый вечер мы почти не разговаривали, но я знала, о чём ежесекундно думает Карстен. Какую сумму намерен вложить Терье Кремер? Заплатит ли он наличными или только выдаст гарантии – на тот случай, если экспедиция увенчается успехом? Когда Терье внесёт свою долю на счёт экспедиции?

Никто из нас не верил в то, что Карстен сможет отказаться от такого выгодного предложения. Но уже на следующее утро всплыли многие детали. Это не сам Терье, а его отец, старый шкипер и опытный полярник, будет официальным спонсором. Терье признался, что сам он не хотел бы, чтобы его место в экспедиции было оплачено. Но с ним никто не собирался советоваться. Когда отец отойдёт в мир иной, Терье станет очень богатым. Фредерик Кремер поздно женился, и у него появился только один наследник. Но ирония судьбы заключается в том, что именно Терье теперь живёт на зарплату учителя.

По той или иной причине, о которой он предпочитал не распространяться, Карстен озаботился тем, чтобы сохранить личность четвёртого участника инкогнито накануне приближавшегося отъезда на Шпицберген. Я подозревала, что он обещал последнее место в экспедиции очень и очень многим претендентам, а потом остановил свой выбор на одном из участников, которого мы вообще не знали, за деньги.

Вопреки своей воле, я согласилась почти что тайно поехать в Тромсё, чтобы получить взнос от семьи Кремеров. Ни Мадс, ни Камилла не должны были знать о моей поездке. Это будет сюрпризом. Карстен уверял меня: вполне естественно, что я поеду одна, поскольку я занимаюсь счетами экспедиции, и что мне поручили проследить – не подписывать какие-либо контракты, которые экспедиция не сможет выполнить.

«С чего бы это? – подумала я. – Неужели есть какие-то детали, о которых я не знаю?»

Во второй половине дня 15 января я сидела в самолёте, который направлялся в Тромсё. Я нервничала, потому что не знала, что мне предстоит, и всё же надеялась, что мой визит не будет слишком мучительным.

В аэропорту меня встретил Терье. Он ждал меня в зале прилёта, самый приметный и самый высокий среди всех встречающих и пассажиров. Он улыбался, словно мы с ним были старые друзья. Он пришёл встретить меня, потому что его отец хотел бы поговорить со мной как можно скорее. К тому же отец пригласил меня на обед в тот же вечер. Были приглашены имеющие отношение к полярным экспедициям друзья отца. И, разумеется, никаких женщин. Я – исключение, в том-то и дело.

Я не слишком хорошо ориентировалась в Тромсё, но у меня создалось впечатление, что мы ехали в южном направлении. Дом стоял на холме среди огромных тёмных елей, и отсюда открывался фантастический вид на освещённый город. Трёхэтажная вилла из чёрного морёного дерева. Она чем-то напоминала дом моей бабушки, правда, очень отдалённо. Дом стоял, погружённый во мрак. В окнах было темно. Наверное, закрыты гардинами. У входа в дом стоял большой светильник из кованого железа.

Я рассчитывала на то, что буду жить в отеле, но Терье извлёк мой чемодан из багажника. Он открыл входную дверь, и мне показалось, что предстоит штурм горной вершины. Колоссальная лестница по обеим сторонам зала бросала тень на мебель, я видела лишь её контуры. В углу расположился гигантский камин, замурованный в натуральный камень, чёрный и закопчённый. Вдоль стен – шкафы из тёмного дерева высотой с меня. На другой стене висело огромное зеркало в тяжёлой тёмной деревянной раме.

Терье сказал, что мне придётся снять куртку и повесить её на стул. Отец ждёт в своём кабинете, поэтому нам следует поторопиться. Он двинулся впереди меня по лестнице.

С годами Фредерик Кремер ссутулился, но всё равно он возвышался над своим сыном. Широкоплечий, жилистый, руки как у боксёра. Несмотря на то что ему уже стукнуло восемьдесят семь лет, у него была густая тёмная шевелюра, за исключением нескольких серебряных нитей. Голос не скрипел, а над глубоко посаженными глазами красовались кустистые белые брови. Когда я пожала его протянутую руку, мне показалось, что моя рука исчезла в дупле узловатого дерева.

Я устремила свой взгляд на старика. Я не смотрела на Терье, поскольку его отец завладел всем моим вниманием без остатка. Я оглянулась вокруг и едва не вскрикнула от неожиданности. Со всех сторон на меня были устремлены стеклянные сверкающие глаза. Чучела тюленей и пингвинов, в углу во весь рост возвышался взрослый медведь, а посреди огромного письменного стола стоял медвежонок. Освещение в комнате казалось приглушённым, а мебель – тёмной. На полках стояли книги в кожаных переплётах. Большие окна частично скрыты тяжёлыми – с пола и до потолка – гардинами. Пахло старой пылью и ещё чем-то, некоторые запахи я так и не смогла расшифровать.

Полярная тьма снаружи приникала к окнам. Это был не рабочий кабинет, а настоящая пещера. Я не могла поверить в то, что детство Терье прошло в этом доме, где властвуют тени и старые воспоминания о полярных путешествиях. Старик неотрывно смотрел на меня и слегка усмехался, словно призывая как следует осмотреться. Эта комната служила конторой ещё дедушке Терье. С тех пор как он умер, здесь немногое изменилось.

Старик не терял времени на вежливые фразы. Он переминался с ноги на ногу позади письменного стола, затем поднял глаза и посмотрел на меня. Он немного раскачивался как корабельная мачта. А он случайно не выпил?

Но как только эта мысль возникла, я мгновенно отогнала её прочь. В его пронзительных голубых глазах таилось нечто такое, что намекало: он может прочесть по моему лицу всё, о чём я думаю.

Он спросил, приехала ли я ради того, чтобы потребовать оплату за место в экспедиции для Терье? Он навёл о нас кое-какие справки. А почему сам Карстен не приехал и не уделил внимание старому северному охотнику? И с какой стати ему пришло в голову прислать меня? Ведь я такая милая и симпатичная барышня. И сильная вроде бы. Фредерик Кремер неожиданно засмеялся – смех у него был весёлый и раскатистый.

Что я должна была ответить? Ведь я и в самом деле не знала, с какой стати Карстен поручил мне нанести этот дипломатический визит. А старый Кремер вроде бы и не ждал ответа, он продолжал свой монолог. Он слышал, что у нас туго с деньгами. Действительно ли его скромный взнос необходим, чтобы старт экспедиции мог состояться? Я кивнула. В надежде, что он от меня отстанет. Но старый Кремер уже подсчитал, что его взноса будет недостаточно. Он не хотел брать на себя более четверти бюджета экспедиции. Мы и сами должны будем чем-то пожертвовать. Например, наш каюр взял заём. Другие должны сделать то же самое. Экспедиция не может отправиться в путь без денег, а вдруг что-то пойдёт не так и придётся покрыть дополнительные расходы…

Мне даже стало не по себе от подобного унижения. Интересно, а что бы на это ответили Карстен и Мадс? Но Фредерик Кремер заготовил ещё немало других неприятных сюрпризов. Мы ведь действительно хорошо подготовились, так говорили люди, с которыми мы контактировали.

Экипировка у нас неплохая, и будет вполне уместно взять две упряжки собак. Маршрут выбран неудачно, так сказали в Норвежском полярном институте, без учёта фактора дрейфующих льдов. Но он, конечно, разделяет чувства, которые движут Карстеном, – экспедиция должна стартовать из Норвегии. Так что нам всё-таки придётся немного напрячься и признать, что старина Кремер не даст провести себя – ему плевать на эффектные фразы и обороты, и он требует дополнить контракт новым условием. Терье отправится к Северному полюсу. И он должен вернуться живым и невредимым домой, к своему старому отцу. Иначе мы будем обязаны вернуть все полученные от него деньги.

Я подписала контракт, даже не заглядывая. Какой смысл читать контракт, когда у меня нет никакого выбора – я должна принять все его условия. Старик удовлетворённо улыбался. Терье стоял как вкопанный, глаза его сияли.

Оказалось, отец, как только мы вошли к нему в кабинет, сделал ему внушение. Сказал: я надеюсь, у неё найдётся что надеть к обеду. Я не должна появляться в джинсах.

Спич Кремера-старшего на торжественном обеде был кратким и без всякого намёка на куртуазность. Он говорил о подлинных полярных традициях, которые сложились у народа, ощущающего своё родство с самым дальним Севером. Но, сказать откровенно, эти традиции уже утратили свою актуальность.

«Северное рыболовство и охота на тюленей и лис на Шпицбергене стали достоянием музеев», – сказал он. И он об этом сожалеет. А ведь только в этой области по-прежнему можно помериться силами с природой, поискать на земном шаре по-настоящему дикие и первобытные места, где мужчина остаётся мужчиной и где без женского общества в целом вполне можно обойтись.

Старый полярный шкипер выпрямился в полный рост и сорвал аплодисменты. После чего в большой тёмной столовой вновь воцарилась тишина. Он признался – он всегда считал, что его сын не интересуется Севером. Поэтому он продал шхуны, перестал охотиться на тюленей, передал свою экипировку и дневники Полярному музею. Заботу о предприятиях он поручил своему административному персоналу.

Все знали, что Терье – хороший лыжник, что он не слабак. Но он стал учителем, и к тому же учителем музыки. Но в один прекрасный день сын показал отцу статью об экспедиции на Северный полюс, в которой не хватает одного участника. А через несколько месяцев Терье поделился со старым Кремером, что его выбрали четвёртым участником.

Последовали аплодисменты, тосты за норвежские полярные традиции, за прошлое и за настоящее. Но Кремер-старший не ограничился речью. Он подготовил сюрприз, дар экспедиции – старомодный бумажный чек на два миллиона крон.

Когда я наконец осталась одна в просторной тёмной гостевой комнате на третьем этаже, я позвонила Карстену на мобильник. Он кричал мне в ухо, голос его дрожал от волнения. Он сидел и ждал моего звонка целую вечность. Два миллиона! Это неслыханно щедрый дар. Он в лучшем случае надеялся получить один миллион. Я вздохнула с облегчением, но радости не почувствовала. Скорее всего, я была озабочена: сможем ли мы выполнить условия этого нового контракта? К тому же я боялась. Из-за холодного удушающего страха меня бросало в пот от каждого шороха за дверью. Я спросила, какое обеспечение он предложил старому Кремеру. Карстен ответил: не думай об этом. Он взял ссуду под залог неких ценных предметов. Терье должен первым ступить на Северный полюс. Он должен будет официально подтвердить через GPS, что экспедиция достигла своей цели.

Я сомневалась, что Карстен намеревается сдержать своё обещание, я знала, как много для него означает слава и известность. Но я ничего не сказала. Его голос звучал вкрадчиво, как бархат.

– Всё это сложно проконтролировать, – сказал он.

А впрочем, не я ли считала, что не Мадс, а Карстен заслужил право оказаться первым на Северном полюсе? А теперь я боюсь того, что на нас свалились два свеженьких миллиона, которые капнут на наш банковский счёт. А как я пообщалась со старым Фредериком Кремером? Ведь поговаривают, что он может вспылить с дамами, когда выпьет лишних пару рюмок.

Я не стала докладывать Карстену, что в контракт вписаны новые условия. Только сказала, что я подписала контракт и что он сам всё увидит, когда я вернусь домой. После разговора с ним я сидела на краю постели, расстроенная, нет, даже подавленная. Остаток ночи меня мучила бессонница. Комната заполнилась тенями и позором.

Глава 17. Операция

Мадс лежал поверх спального мешка, по его бледному лицу пролегали глубокие морщины – он страдал от боли. Он открыл глаза и встретился взглядом с Кнутом. Но с ним заговорил начальник экспедиции.

– Он не хочет, чтобы его оперировали, – сказал Карстен.

Он сидел, склонившись набок, рядом с Мадсом, поддерживая его руками за плечи.

– Он решил продержаться, пока не придёт вертолёт. Я дал ему болеутоляющие таблетки.

– Может пройти немало дней, пока нас отсюда заберут.

Кнут взглянул на Карстена и предостерегающе покачал головой:

– У нас нет возможности сообщить им о нашем местоположении. У нас нет радио.

Терье склонился над примусом и двигал поршневым насосом, чтобы подкачать давление. Котелок был заполнен водой наполовину. Он вынул другой, маленький котелок, чистую футболку, свой нож со всеми приспособлениями. Положил сбоку, подождал, пока вода на примусе закипит.

– Вы не отдаёте себе отчёт в том, что может случиться. Никто из вас.

Голос Мадса звучал словно издалека:

– Я могу умереть, если вы ошибётесь и перережете мне вену.

Кнут заставил себя придвинуться поближе. Палатку заполнил запах гнилой плоти, а нога Мадса издавала такую вонь, что он едва успел задержать дыхание.

– У нас нет выбора, – сказал он. – Заражение может распространиться на всю ногу. Я должен признаться тебе, что никогда не пробовал ампутировать ногу.

– Кнут!

Терье кивком подозвал его к себе и прошептал:

– Это будет чертовски больно. Карстен уже давал ему таблетки, а он продолжает бодрствовать. Что будем делать?

– Не знаю. Нет ли у вас где-нибудь запаса алкоголя?

– Запаса нет, есть всего полбутылки. Неприкосновенный запас, который понадобится нам, когда мы дойдём до Северного полюса. Коньяк Браастада[54]. Я думаю, нам его передал кто-то из спонсоров. Карстен поил им Свейна, чтобы он немного согрелся.

– Тогда у нас нет выбора. Сперва мы дадим ему таблетки морфина, а потом начнём. Я не рискну всё это откладывать. От боли ещё никто не умирал, я так полагаю. Чуть было не сказал – «слава богу».

Кнут так паниковал, что ему даже физически стало плохо. Пока он дожидался, чтобы таблетки начали действовать, он лихорадочно перебирал в голове все варианты и возможности. Но так ни на чём и не остановился. Наконец Мадс вроде бы заснул. Голова его откинулась назад, на спальный мешок. Тонкая струйка слюны стекала вниз по его щеке.

Карстен заглянул внутрь склянки с таблетками.

– Осталась только половина, – сказал он.

– Сколько ты ему дал?

– Четыре таблетки за последние часы… И три или четыре за прошедшие пару дней. Может быть, три?

Карстен немного потряс склянку.

– Значит, осталось десять или пятнадцать таблеток.

– Береги их, – сказал Кнут. – Не сломать бы склянку.

Терье помог высвободить ногу Мадса. Когда они начали снимать повязку, Терье отполз назад, чтобы немного отдышаться. Карстен сидел и держал Мадса за плечи, на бледном лице вспыхнули глаза – тёмные и большие. От вони на глазах у Кнута выступили слёзы, он не знал, куда повернуться. Он удалил последний слой повязки, мокрый от мёртвой чёрной плоти и зелёного гноя. Он сидел так далеко от выхода, что не смог бы высунуть голову из палатки и вдохнуть хоть немного воздуха.

Кнут подстелил чистую футболку под ногу Мадсу и украдкой взглянул на него. Временами он словно отключался и громко храпел. Преодолевая страх, Кнут Фьель взялся за нож и вытащил лезвие. Одной рукой дотронулся до пятки и приблизился к мизинцу. Глубоко вздохнул и понял, что так не пойдёт. Он должен видеть всю ногу, чтобы оценить, достаточно ли велико лезвие, чтобы сразу сделать разрез. Он и сам не мог поверить в то, что способен на такое, но он сделал это – выскреб желеобразную массу и осушил её разорванным шейным платком.

Терье вернулся в палатку.

– Чёрт побери, я не смог бы описать всё это словами, – сказал он. – Даже трудно себе представить что-то более страшное.

Он сжал губы и покачал головой, он даже не сказал, что больше самой ампутации пальцев он боялся начинающейся гангрены. Кнут взялся за нож, приблизил лезвие к ноге и вскрыл гнойник. От скрежета металла, который раздался во время щелчка, все его внутренности буквально содрогнулись.

Реакция последовала незамедлительно. Мадс вскрикнул. Он издал истошный хриплый вопль, который вырвался из самой глубины измученной плоти… Он вскочил, вырвался из объятий Карстена, опрокинул примус, так, что свалил его на спальный мешок. В следующее мгновение палатка осветилась пламенем от парафиновой горелки. Мадс угодил ногой в огонь. Он смотрел на всё это с застывшими вытаращенными глазами.

Все отреагировали одновременно. Карстен перемахнул через Мадса и схватил его сзади. Терье выплеснул воду из котелка на горящий спальный мешок. Примус погас, и горелка намокла. В палатке стало темно и холодно. В спальном мешке Карстена обнаружилась большая дыра с обгорелыми краями и серо-белой плёнкой льда и изморозью.

– Попробуй просушить горелку и посмотри, можно ли снова зажечь огонь.

Кнут мог бы этого и не говорить. Терье уже и сам начал действовать.

– Стряхни потом воду со спального мешка.

От боли Мадс потерял сознание. Его ногу пламя вроде бы и не обожгло, но было невыносимо созерцать всю эту воспалённую плоть. Кнут обратился к Карстену, который сидел с широко открытыми глазами и обеими руками удерживал Мадса:

– Ты можешь теперь отпустить его. Он без сознания.

– Что же это такое творится, чёрт возьми? Ещё несколько дней назад у нас всё было в порядке. И вот появляешься ты. И ты называешь это спасением?

Кнут понимал, что у Карстена шок. Лучше всего как можно быстрее вывести его из этого состояния.

– Прекрати ныть. Мы ещё не закончили манипуляции с ногой Мадса. Тебе просто следует подготовиться к тому, что ситуация может стать ещё хуже. У тебя есть шарф? Свяжи оба его конца и держи на этот раз покрепче.

Щипцы универсального складного ножа оказались слишком узки для захвата двух следующих пальцев ног. Кнут открывал инструменты один за другим и изучал их. У одного из ножей было неровное зазубренное лезвие. Ему вдруг пришло в голову, что такой нож употребляется, кроме всего прочего, для разделки мелкой дичи. Кнут снова задержал дыхание – вонь проникала ему в лёгкие. Приставил нож для разделки к следующему пальцу.

Он не помнил, сколько времени так сидел и пилил, затем вытирал плоть и кровь с рук и снова пилил. Закончив свои манипуляции, он выполз через отверстие палатки и окунул руки в снег, пока они не покраснели от холода, вытер лицо и вдруг понял, что он стоит и плачет. Внезапно сзади него вспыхнул слабый красный огонь. Это Терье зажёг примус.

Когда он вернулся в палатку, Мадс был всё ещё без сознания.

«И слава богу», – подумал Кнут.

Нужно было ещё кое-что сделать, чтобы избежать заражения крови. Он действовал инстинктивно, не представляя себе, откуда у него эти знания. Зашил рану, промыл нож в кипятке, выплеснул грязную воду из палатки, снова вскипятил воду. Он окунул одно из лезвий ножей в пламя примуса, пока оно не покраснело, и направил его к краям раны.

Конечно, рано или поздно Мадс очнулся. Его крики буквально взорвали палатку, но Карстен на этот раз держал его крепко связанным. Затем Кнут вылил практически кипяток на ногу Мадса, хотя, скорее всего, это была излишняя пытка. Но всё же Кнут считал, что ожог лучше гангрены. Наконец он наложил мазь на рану. Завернул его ногу в чистую футболку и сверху натянул шерстяной носок.

Сам он улёгся сзади на спальный мешок. Мускулы его одеревенели от напряжения. Он закрыл на несколько секунд невидящие зудящие глаза. Заснул под хрипы и тяжёлое сопение Мадса.

Кнут проснулся от холода, от мышечного напряжения ему сводило руки. Кожа у него побледнела и стала как восковая. Он отчаянно замигал и вдруг всё вспомнил.

Мадс лежал на спине и громко храпел. Голова съехала вниз с узла с одеждой, которая в скатанном виде лежала за его спиной. Он открыл рот, по подбородку текла кровавая слизь. Кнут осторожно приподнял ему голову, вытер ему рот чистой салфеткой. Мадс застонал, но не проснулся.

Снаружи палатки доносились голоса Карстена и Терье. Кнут высунул голову из-под полога, вдохнул чистый холодный полярный воздух, прислушался, чем они там занимаются. Но почему они загасили примус?

– Он всё время гаснет, – сказал Терье. – Мы ещё раз перекопаем все ящики на санях, чтобы найти запчасти.

– Неужели у вас нет ещё одного примуса?

– Есть, но Карстен решил, что нам нужно попытаться сначала восстановить этот. А второй лучше держать в запасе, на случай, если дела пойдут из рук вон плохо.

Кнута просто перекосило от такого наивного идиотизма.

– Но ведь у нас сейчас всё плохо, очень плохо, просто хуже некуда. Нам нужно держать Мадса в тепле, он должен расслабиться, чтобы организм смог справиться с инфекцией.

Он повернулся и выбрался на чистый нетронутый снег. Схватил ладонями снег и начал растирать руки ледяной смесью. Верный способ, чтобы возобновить циркуляцию крови. Вскоре кожа покраснела и воспалилась. Он ещё немного потёр руки, на всякий случай.

Когда он снова заполз в палатку, Карстен и Терье наладили резервный примус. Мадс поворачивался и громко стонал, но ещё толком не проснулся.

– Вы дали ему что-нибудь обезболивающее? – спросил Кнут.

– Одну таблетку, растворённую в какао, – ответил Терье. – Пока ты спал.

Кнуту показалось, что он отключился всего на несколько минут. Но когда он взглянул на часы, оказалось, что он проспал больше двух часов. Была половина четвёртого утра.

– Вы должны были разбудить меня, – пробормотал он.

– Неужели? – спросил Карстен, громко и раздражённо.

Они уселись на спальных мешках. Свет от примуса ложился на их измученные бородатые лица. Никто из них не снял с себя верхней одежды. Весь анорак Кнута покрылся кровавыми пятнами. Он протянул руки к теплу. Его пальцы по-прежнему были красные и опухшие. Резкая боль пронзила его – от ногтей и вверх по руке. Он осторожно сжимал и разжимал руки. Но под конец всё же сдался под натиском боли.

– А ведь всё это случилось после того, как ты появился в лагере, – сказал Карстен и посмотрел на Кнута. – Ведь у нас всё было хорошо, и мы могли продолжать экспедицию. И вдруг появляешься ты. Внезапно умирают собаки, Свейн попадает в больницу, а Мадс отморозил ногу… И всё это происходит одновременно.

– Ну уж Кнут тут ни при чем.

Терье сказал это отчётливо и спокойно и даже не взглянул на Кнута.

– Пойду принесу снега, чтобы приготовить немного еды. Теперь вы можете обменяться любезностями, пока я буду снаружи.

Тонкие губы Карстена растянулись в улыбке, обнажив плотно сжатые зубы.

– Понимаешь, мы слышали о тебе в Лонгиере. Тебе нелегко противостоять. Жёсткий характер, так о тебе говорят.

Кнуту не хотелось это выслушивать.

– Я сделал это для того, чтобы блокировать заражение. Конечно, всё это выглядело весьма устрашающе, но у меня не было выбора.

– А зачем было выливать кипяток ему на ногу? Ведь у него наверняка будет ожог вдоль ноги.

– Может быть, делать этого и не стоило, но заражение крови нужно остановить, ведь у нас здесь больше помочь нечем.

Это был совершенно бессмысленный спор. Кнут позволил Карстену выплеснуть всё раздражение, пока он был в состоянии выслушивать путаные обвинения относительно излишней жестокости и нетерпимости.

Наконец эта бессмысленная пикировка завершилась. Но не благодаря Терье, который сидя помешивал тёплый суп и смотрел на них блестящими тёмными глазами. А благодаря Мадсу, который вдруг незаметно для них очнулся.

– Я не хочу умирать, я хочу домой к Камилле, я не хочу умереть в этой затхлой вонючей палатке. Мне чертовски плохо. Карстен, дай ещё одну таблетку. Меня терзают боли.

Вначале он говорил шёпотом, а затем перешёл на жалобное нытье.

«Это выше моих сил», – подумал Кнут.

Впрочем, пора было взять ситуацию в свои руки.

– Нам необходимо наладить связь с Лонгиером. Мадса нужно как можно скорее доставить в больницу. Ему нужны антибиотики и болеутоляющие, а у нас они на исходе.

Карстен и Терье не ответили. Они молча устремили свои взгляды на Кнута – что он ещё скажет. Снаружи палатки наступила тишина. Ветер стих, лёд не трещал. Примус шипел и время от времени вспыхивал. Мадс лежал, стонал и шептал что-то невнятное.

– Что ты предлагаешь? – в конце концов спросил Карстен.

– Я предлагаю, чтобы мы с Терье попытались найти наши собственные следы, которые ведут к старому лагерю. Он, может быть, не так уж далеко. Если нам повезёт, то мы найдём спутниковый телефон и ящик с радио. Мы должны установить радиосвязь со Шпицбергеном. Пойдёшь со мной, Терье?

Карстен протестовал, в его глазах появился страх.

– Значит, Мадс и я останемся здесь и будем вас ждать. А отвечать за умирающего Мадса буду я один? А кто возьмёт винтовку? У нас ведь она одна.

Кнут кивнул.

– Сейчас нам важно решить – кто отправится на поиски телефона. Я думаю, будет лучше, если ты останешься здесь с Мадсом, если за ним будет наблюдать друг, а не кто-то посторонний, кого он не знает. Но экономь таблетки морфина.

Они надели на себя всё сухое, что смогли найти, – белье, носки и рукавицы. Скверно воняющий анорак Кнута выглядел отталкивающе. Но другого не нашлось. Кнут взял немного продуктов и разложил их по карманам. Ему не хотелось снова сцепиться с Карстеном, он знал, что начальник экспедиции опять будет ему противоречить.

– У тебя остаётся винтовка, но нам нужен GPS.

– Нет-нет, вы его не получите. Если мы с Мадсом останемся здесь, то мы окажемся совершенно беспомощны. А если с вами что-то случится и вы не вернётесь?

– Но ведь мы именно затем и хотим взять с собой GPS, чтобы обнаружить местонахождение старого лагеря.

В том, что сказал Кнут, была своя несокрушимая логика, и Карстену пришлось согласиться. Медленными вкрадчивыми движениями он нехотя вытащил GPS и протянул его Кнуту. Эта электронная игрушка служила ему своего рода гарантом надёжности, благодаря ей он мог сохранять контроль над экспедицией.

– Вы ведь вернётесь? Вы не пойдёте дальше на север? Ведь о чём-то таком ты уже думал втайне? Признайся! Ты собирался искать помощи на Барнео?

Такая мысль даже не приходила Кнуту в голову. Ему не хотелось бы обострять отношения и возражать, что вариант Барнео потребует слишком много времени и к тому моменту, когда они вернутся, Мадса уже не будет в живых.

Всё было решено. Терье и Кнут покинули палатку. Они надели лыжи и несколько секунд постояли, оглядываясь вокруг.

С непривычки Кнут долго возился с GPS, пока не наметил маршрут к старому лагерю. Небо над ними было ясное и чёрное, усыпанное звёздами. На горизонте возник дневной свет, как пламя далёкого костра. В северном направлении мигала полоса бледного холодного света.

Глава 18. Радио

Кнут отошёл от палатки на несколько шагов.

– Мы пойдём в этом направлении, я думаю. Если нам повезёт, то через пару часов мы подойдём к старому лагерю. Если не брать сани, то будет быстрее.

Когда они отошли от палатки всего на пару километров, двигаться стало тяжелее. Узкие полыньи они преодолевали без труда, лыжи скользили, не намокая в морской воде. С торосами дела обстояли хуже. Они были невысокие, большинство из них около метра, но перебираться через них было всё равно тяжело. Силы уходили на то, чтобы удерживать на неровном льду разъезжающиеся лыжи.

– А если мы просто снимем лыжи и пойдём пешком, не быстрее ли так будет? – спросил Терье, после того как в очередной раз упал на четвереньки в ледяную кашу.

– Я всё думаю о большой льдине где-то на полпути. Помнишь? Мы шли очень долго, и беспрепятственно, причём ночью.

Кнут почти выдохся и прикидывал, что будет дальше. Он боялся взглянуть на часы, чтобы узнать, сколько ещё осталось до утра. Хотя это не имело значения. Они должны как можно скорее найти телефон или радио, чтобы установить связь с Лонгиером.

На горизонте уже светало. Прямо над ними висела звезда, указывающая путь на север, Stella Polaris – Полярная звезда. Кнут по-прежнему постоянно сверял позицию по GPS. Он не воспользовался шансом скорректировать курс вручную. Лёд находился в таком хаотичном состоянии, а торосы так походили один на другой, что он не стал бы рисковать и полагаться на собственную интуицию и память.

Они шли рядышком. Толковали в основном о практических вещах, мечтали – как было бы замечательно найти остатки от старого лагеря, если, конечно, они туда доберутся. Ведь там было довольно много снаряжения и провианта, а также ящики с кормом для собак. Они сложены в большой холм, который должен быть хорошо виден на расстоянии. Весь вопрос в том, осталась ли большая льдина целой. Когда они оттуда уходили, лёд находился в движении, он образовывал торосы и испытывал давление со стороны бесконечного ледяного поля.

– Какого типа радио вы взяли с собой? – спросил Кнут. – Я надеюсь, что обращаться с ним несложно. Есть уж очень навороченные HF-передатчики[55]…

Терье вытер варежкой нос и остановился.

– Мы все – участники экспедиции – ходили на курсы, и Камилла тоже. Не могу сказать, что лично я стал экспертом. Мадса назначили ответственным за коммуникации, так что он вполне натренирован. Он контактировал с группой радиолюбителей. Они были просто как одержимые, и не думали ни о чём другом, только о частотах и о зонах покрытия. Думаю, что они полностью заморочили ему голову.

Кнут и сам учился искусству пеленгации на HF-передатчике. Без этого было бы невозможно претендовать на должность полицейского инспектора при губернаторе.

По пути Кнут вспоминал своё первое лето на Шпицбергене, как он был очарован его пленительной природой, особенно западным берегом, где занимались и рыбной ловлей, и научными исследованиями и где за многие столетия появились уникальные памятники природы и культуры.

Саллихамна в Кроссфьордене[56], Гравнесет[57] в Магдалене-фьорде[58], остров Датский и остров Норвежский. Тем летом там была такая благодать. Он и консультант по экологии располагались в Ню-Олесунне. Жизнь была просто идиллическая, по сравнению с той, которая выпала ему позже, когда его назначили на службу в администрацию губернатора в Лонгиере.

Но приятные воспоминания внезапно прервались – передним концом лыжи он въехал в снежный сугроб, перелетел через него и свалился в лужу морской воды. Брюки по колено и рукавицы насквозь промокли. Терье посмотрел на него, улыбнулся и вытащил из расположенного на груди кармана анорака запасные шерстяные рукавицы. Руки Кнута покраснели и опухли. Он отморозил их и даже сам не заметил. Нет, всё-таки заметил, когда пальцы заныли от боли. Он надел шерстяные рукавицы, которые стали тёплыми и сухими, после того как они полежали у Терье на груди. Ему стало очень комфортно.

– Что с лыжей? – спросил Терье.

Вообще-то Кнуту просто очень повезло. Лыжа уцелела. Он немного успокоился: нужно всё-таки осторожнее держаться на поворотах. Если кто-то из них сломает лыжу, считай, что случилась непоправимая беда.

– В бескрайней ледовой пустыне шерсть приобретает особую ценность, – изрёк Терье.

Внезапно на него нахлынули воспоминания:

– Однажды отец взял меня с собой в поход на Вестисен, я отчаянно сопротивлялся, но отбиться не смог. Как-то раз мы целый день шли с насквозь промокшими шерстяными рукавицами. Но они всё равно не пропускали холода. Шерсть – уникальный изолирующий материал. То же самое с нижним бельём из шерсти, если бы нас угораздило промокнуть. Но соль разъедает кожу, когда бельё потом высыхает. Так что всё равно пришлось бы срочно сменить.

– Ты – просто неисчерпаемый кладезь полярных баек и историй. Откуда ты их черпаешь?

– Из библиотеки моего деда. Знаешь, я ещё с детства интересовался Арктикой. Но в том-то и дело, что мне не нравилось охотиться на тюленей. Больше всего меня привлекали подвиги старых полярников.

А вокруг них становилось всё светлее. Теперь уже был виден весь ландшафт – до самого горизонта. Только яркий свет слепил глаза. Солнечный диск цвета молока казался гигантским сквозь слой облаков. Кнуту показалось, что у него в глазах – гравий. Он даже прослезился. Он оглянулся на Терье. У того тоже покраснели глаза. А солнцезащитные очки они с собой не прихватили.

Кнут хорошенько натянул край капюшона своего анорака на лицо, но это не особенно помогло. Вскоре и Терье последовал его примеру.

Кнут остановился и взглянул на часы. Он не спал уже более двух суток, и это было очень заметно.

– Не отдохнуть ли нам немного? – крикнул он Терье, который шёл впереди.

Они сели на торос, рядом друг с другом.

– Ну и сколько же времени мы шли? Пару часов? – предположил Кнут.

Кстати, никто из них не обратил внимания на то, когда именно они покинули палатку.

– Неужели мы на самом деле шли так долго прошлой ночью? А мне казалось, что мы прошли всего пару километров…

Если верить данным GPS, они прошли пятнадцать километров на юго-восток. Через час они уже точно знали, что скоро подойдут к старому лагерю.

– Как ты думаешь, немного калорий нам не помешает?

Терье выудил из кармана молочную шоколадку, бережно развернул её и разделил на двоих. Но Кнут всё-таки немного подумал, прежде чем съесть её. Им и без того выпало немало разных испытаний на льду, а если возникнет ещё и жажда, то тогда и сладкий вкус шоколада во рту станет мучением.

Из последних сил, напрягаясь, они шли ещё почти два часа, и вот они – у лагеря. Он находится почти там же, где они его покинули, – за большим торосом. Лыжники подошли к куче, куда они свалили разнообразную экипировку. Было такое впечатление, словно они разбирают обломки кораблекрушения. Вещи были закинуты в ящики хаотично, беспорядочно и бессистемно. Тем не менее, ящик с радио – из чёрного плотного пластика с большими навесными петлями и мощными замками – они нашли легко. Подняв его со льда, Кнут наконец-то понял, почему Карстен предпочёл оставить его.

– Вы когда-нибудь проверяли радио? – спросил он.

Терье покачал головой:

– Ведь у нас была спутниковая связь, так что на радио мы даже не обращали внимания. Мадс пару раз напоминал, что неплохо было бы проверить антенну. Но мы этого так и не сделали. Нас так измучила ежевечерняя необходимость разбивать лагерь, что по утрам мы спешили поскорее отправиться в путь.

– Вы могли бы включать приёмник, чтобы найти новости. Или могли бы послушать сводки на частотах полевых партий на Шпицбергене. Там так много интересного…

– Да-да, конечно.

Терье посмотрел на ледовое поле и на ледяную гору.

– Но по вечерам, перед тем улечься в спальные мешки, у нас было очень мало времени. К тому же мы должны были экономить парафин для примуса.

– Как ты думаешь, нужно ли нам отнести контейнер обратно? Хотя за день ребята уже почти опустошили его.

Кнут улыбнулся – как быстро Терье освоил жаргон экспедиции.

«Ребята» – сам он вряд ли стал бы так называть двух солидных адвокатов из Осло.

– Тише. Ты слышишь?

Терье что-то разглядывал вдалеке.

Кнут прислушался. Он ничего не слышал. Лишь лёгкие порывы ветра, а во всём остальном – полная тишина, только где-то вдали скрипит снег и льды накатывают друг на друга.

– А что ты слышал?

– Я слышал вроде бы продолжительный вздох, только с хрипом. Вообще-то этот звук трудно описать.

– Может быть, это чайки. Или большая полынья. Кстати, случается, что глупыши и чайки залетают далеко на север.

Но Кнут был начеку. Звук, который описал Терье, был подозрительно похож на то, что он слышал прежде.

– Давай взглянем на радио? Может, нам не нужна вся экипировка, которая лежит в ящике?

Но Терье продолжал стоять и пристально смотреть в сторону ледяной горы.

– Кажется, я и сам что-то вижу.

– Пожалуй, я проверю. Возьми с собой радио. А в ящике есть батареи? Если нет, постарайся найти. И ради бога, захвати все контакты и кабели.

Кнуту стало дурно, когда он оглянулся назад, в сторону ледяной горы. Огромный снежный колосс накрыл собой льдину, где раньше стояла туннельная палатка. Из экипировки и одежды, которые там второпях оставил Мадс, ничего не осталось. Теперь уже нельзя было сказать, был ли спутниковый телефон среди оставленных вещей, во всяком случае найти его не удастся.

Кнут содрогнулся при мысли о том, что могло бы случиться, если бы гора буквально расплющила палатку, когда они с Мадсом там находились. Их придавило бы, и они провалились бы в бездну, у них не было ни единого шанса на спасение.

Но что такого особенного мог увидеть Терье? Скорее всего, ничего. Он бродил и кружил по льду и оглядывался. Солнечный свет резал глаза. Пот стекал по вискам. Было так тихо, что Кнут мог слышать, как лыжи скребли снег и скрипели ботинки в креплениях. Он выпрямился, посмотрел назад, на ту часть льдины, где лежали собаки. Именно там он и нашёл следы.

Кто-то побывал в старом лагере незадолго до них. Кто-то уничтожил все следы после разделки собачьих трупов, кроме нескольких дочиста обглоданных костей и бледных пятен свернувшейся крови. На снегу отпечатались большие оттиски лап белого медведя. Кнут отошёл немного подальше от лагеря. Через несколько сотен метров следы взяли курс на северо-восток и тянулись параллельно следам от их собственных лыж.

Терье нашёл коробку, где находился радиоприёмник с батареями внутри. Он взял кусок ткани, положил в него приёмник, связал концы в виде хомута, чтобы можно было надеть его на себя и тащить тяжёлую поклажу по льду. Всю конструкцию он укрепил, примотав книзу куски картона. Услышав, что приближается Кнут, он обернулся.

– Мы не можем идти и нести ящик с радио, как чемодан. Будет гораздо проще и быстрее тащить экипировку за собой. Нужно только следить, чтобы мешок не угодил в полынью.

Кнут рассказал, что обнаружил медвежьи следы.

– Именно этого медведя ты и слышал, – сказал Кнут.

– Странно, почему он не попытался напасть на нас?

– Он уже сыт, – ответил Кнут.

Им нужно было как можно скорее возвращаться обратно к палатке, где находились Карстен и Мадс.

В то же время им следовало соблюдать дистанцию – держаться подальше от медведя, который шёл вдоль их лыжни и принюхивался. Кнут предположил: безопаснее всего было бы пройти какое-то расстояние другим курсом, держаться южнее своей лыжни. Путь назад стал бы надёжнее, но гораздо длиннее. Или же они последуют тем же маршрутом, каким пришли. Тогда им не нужно будет останавливаться и часто сверяться с GPS. Они должны как можно скорее вернуться и предупредить Мадса и Карстена. Но тогда уж они точно рисковали натолкнуться на белого медведя.

– У них хотя бы есть карабин, – сказал Терье. – А у нас для защиты есть только петарды. Я голосую за окольный путь.

Они немного продвинулись через торосы, по курсу, который уводил от лыжных следов. Через час они изменили направление и взяли курс на палатку. Так они и продвигались вперёд – мимо больших и малых торосов, но без широких разводий, – они были вынуждены снова и снова сворачивать с курса. Импровизированные сани функционировали поначалу вполне сносно, даже если скользили и болтались по льду без контроля. Но постепенно картон обтрёпывался и стирался, и ноша становилась всё более и более неподъёмной. Под конец они вытащили чемодан из пластикового пакета и несли его по очереди. Кнут так измучился, что чувствовал на языке привкус крови, но хуже всего была жажда. Жажда страшнее, чем зуд, её невозможно игнорировать.

– Мы ели снег. Правда, сначала мы его растапливали.

Терье остановился, повис на лыжных палках.

– Нужно брать снег с самого верхнего слоя. Брать снег из глубины нельзя, потому что там концентрируется соль, ведь она не проникает сквозь лёд.

Кнут кивнул, наклонился и поскрёб снег. Схватил кусок твердого снега и начал его кусать. Снег пришёлся ему по вкусу, но через несколько секунд язык потерял чувствительность от холода.

– Я иду и мечтаю о Solo[59], – сказал он. – Забавно, потому что обычно я не пью газировку. Но всякий раз, когда меня донимает жажда, я мечтаю о Solo. Она тёплая, и я пью её прямо из бутылки, и немного взбалтываю, и большинство пузырьков исчезает.

– Мне кажется, я охотно выпил бы и лошадиную мочу, если бы её подали охлаждённой, в высоком бокале, с кусочками льда, – сказал Терье и улыбнулся.

– Не знаю. Никогда не пробовал.

Они дружно рассмеялись, стоя рядом с чемоданом с радио и пакетом с батареями, антеннами и кабелями на льду. На секунду они даже почувствовали себя счастливыми и беззаботными. Но только на секунду.

Кнут всё чаще останавливался и проверял, по верному ли курсу они идут. По данным GPS, до палатки предстояло пройти ещё изрядный путь. Каждый шаг давался им с трудом. Их качало от усталости. У Кнута возникли проблемы со зрением, он плохо видел. Глаза слезились и горели. Он часто падал. Его брюки промокли от солёной воды. Так они и пробирались вперёд, в неведомое, преодолевая одно препятствие за другим. Они страшно устали. Некоторые препятствия казались непреодолимы: перед ними возникла полынья – огромная, как целое озеро. Её ледяные края простирались в обоих направлениях, причём ширина была одинаковой в обе стороны. Надо было решить, какой из окольных путей поможет им поскорее вернуться на правильный курс.

– Мы должны отдохнуть, я не спал уже двое суток, – сказал Кнут. – В таком состоянии опасно продолжать путь.

Они разложили на снегу пластиковую подстилку и завернулись, каждый со своего края. Последнее, о чём подумал Кнут, пока не провалился в сон, – это медведь, который бродит где-то рядом с ними. Кому-нибудь нужно было бы постеречь его, но мужчины уже не могли бороться со сном.

Бледный диск солнца исчез за плотными облаками, заполнив воздух серебристо-серыми сумерками. Поднялся ветер, взвихрил сначала тонкую снежную пыль из ледяных иголок над пластиком. Затем начался снегопад. Кнут проснулся от шороха мокрых снежных хлопьев, которые падали на пластик. Как долго они лежали так, беззащитные, не думая о том, что на них может напасть медведь? Он сел и попытался взглянуть на часы. Странно, что было ещё так темно. Он провёл руками по опухшим глазам, но блестящий туман не уходил.

– Терье? Что со мной? Я ничего не вижу… А ты?

Наконец Терье тоже проснулся. Прошло несколько секунд, пока он понял, что с Кнутом что-то не так.

– Ты совсем ничего не видишь? Сколько пальцев я показываю?

– Два. Я так вижу, во всяком случае приблизительно. Но я не могу держать глаза постоянно открытыми из-за сильного жжения. Они слезятся. Вокруг как будто серый туман. Я могу лишь различать контуры льда передо мной, но не больше чем на метр или на два.

– У тебя снежная слепота. Мои глаза тоже горят, но я могу держать их открытыми. Мы сейчас всё упакуем и отправимся дальше.

– Сколько времени? Как долго мы спали?

– А, чёрт! Уже глубокая ночь!

Они выбрали северную оконечность ледяного поля, чтобы обогнуть большую полынью. Кнут должен был держаться за Терье, который нёс чемодан с радио и пластиковый мешок со всеми вещами. Час спустя они всё ещё двигались вперёд. Прошло много таких часов, пока они нашли палатку. Когда они пришли, оказалось, что они отсутствовали около суток.

Карстен ходил и утаптывал снег вокруг палатки, тепло одетый и с винтовкой через плечо. Он наверняка уже издали видел и слышал их. И всё же его лицо исказила гримаса страха и недовольства.

– Куда вы делись? Почему так долго? Мадсу стало хуже. Я не могу заставить себя всё время находиться в этой вонючей палатке. Он лежит и всё время стонет, а у нас осталось всего семь таблеток морфина.

Глава 19. Ночь накануне отъезда

Ранним утром в день отправления мы с Карстеном сидели на кухне и пили кофе. Никому из нас завтрак не лез в горло. За окном по-прежнему было темно, прямая, как проволока, полоска красного света прочерчивала небо между большими деревьями. Погода для этого времени года стояла непривычно влажная. Не было снега, который смягчал бы резкое освещение. Голая земля, покрытая скользкой и ржавой листвой. Скорее всего, осенью просто не хватило времени для обработки газонов.

Мы остались одни, и нам необходимо было откровенно поговорить друг с другом, увидеть окружающую нас реальность такой, какая она есть. Только теперь у меня появился шанс достучаться до него, минуя все защитные механизмы, и попрощаться со всеми иллюзиями.

«Пока ещё не поздно отступить», – твердила я себе.

Даже если никто не хотел этого признавать, то он мог бы просто сказать: у экспедиции не хватает денег, чтобы исполнить свои обязательства.

Карстен поднял глаза и натянуто улыбнулся. Мы не могли отказаться от своих планов, я хорошо это знала. Мы должны отправиться на Шпицберген и сделать вид, что всё в порядке. Участники будут пытаться дойти до Северного полюса. Если им не повезёт, никто не посмеет упрекнуть их в этом. Мало ли что может случиться на протяжении долгого пути? Иногда обстоятельства складываются так, что от людей мало что зависит.

Мне вдруг стало страшно, и я не могла не спросить, что он имеет в виду. Чего он боится? Неужели они могут не вернуться?

Он взял мою руку и крепко сжал её. Уверял меня, что нет, он ничего не боится, и они, конечно же, вернутся. Но ведь всякое может случиться. Или аномальные морозы, или зимние штормы. Почти всем экспедициям на Северный полюс приходилось выдерживать схватку со смертью. Ведь мы отправляемся не на каникулы.

– А скорее готовимся к сошествию в ад, – сказал он с горечью в голосе.

Он повернул голову и взглянул в окно на голые ветки. А деревья словно протягивали чёрные руки с длинными тонкими пальцами – жест безнадёжности и отчаяния. Так откровенно и так искренне он не разговаривал со мной много лет. В его глазах сверкнули слёзы.

В ответ я сжала его руку и сказала: ничто не имеет никакого значения, самое главное – чтобы он вернулся ко мне целым и невредимым. И пусть он не верит в то, что все эти бредни о героических деяниях для меня что-то значат. Я только хочу, чтобы он снова вернулся домой. Сюда, в Нордстранд, в обычную повседневную жизнь. Эти несколько минут мы были так близки!

Эту хрупкую нить оборвало просигналившее такси, которое подкатило к подъезду.

Во время промежуточной посадки в Тромсё некая дама из персонала аэропорта подошла ко мне и протянула письмо. Мои родители отправили его на адрес отеля «Рика», в котором по пути на Шпицберген собирались переночевать участники экспедиции. Но в самый последний момент мы решили изменить маршрут. Свейн настоял на кратчайшей промежуточной посадке в аэропорту Лангнес. Он хотел попасть в Лонгиер, чтобы забрать собак, которых он договорился купить в питомнике «Полар Кеннел». Или мы все вместе поедём на север, или он отправится один в Лонгиер. Он держался чересчур независимо и часто протестовал против инструкций и распоряжений Карстена.

Я сидела, держа в руках запечатанное письмо, написанное хорошо знакомым мне почерком отца. У меня появилось предчувствие, что это письмо заставит меня почувствовать себя ещё более одинокой, чем до сих пор. Меньше всего мне хотелось бы, сидя в самолёте, плакать при всех.

Терье и старый Фредерик Кремер присоединились к нам в Тромсё, и мы почувствовали себя настоящей командой, когда вышли из самолёта в Лонгиере. Участники экспедиции, рюкзаки, лыжи, ящики с провиантом, собачьи упряжки. Целая команда журналистов и фотографов. Представители самых состоятельных спонсоров.

Складывалось такое впечатление, что мы находимся в эпицентре шторма. Сама я не попадала в такую ситуацию, но читала, что в центре головокружительного хаоса есть точка абсолютной тишины и спокойствия. Именно так я себя и чувствовала. Я слегка откинула голову и ненадолго остановилась на заснеженной земле у самолётного трапа. Пронизывающий холод и мрак, свет исходил только от огней аэродрома.

Более половины пассажиров имели то или иное отношение к экспедиции. Я медленно плелась позади улыбающейся и оживлённой толпы. Желающих взять у меня интервью не наблюдалось. Я ведь была не участницей, а всего лишь женой Карстена. Но я не возражала против того, чтобы нас – меня и Камиллу – фотографировали. Камилле выпала более увлекательная роль – она числилась хроникёром экспедиции. Редактор её издания решил проследовать с экспедицией до самого Шпицбергена. Он и сам был заядлым путешественником и с восторгом приобщался к жизни и ритму экспедиции и даже уже начал говорить «мы».

Официальное прощание экспедиции с цивилизацией состоялось в интерьерах самого знаменитого ресторана Лонгиера, в легендарном «Хюсет». Раньше там располагались дом собраний и кинотеатр.

Теперь этот бетонный колосс приютил ресторан и традиционное кафе, где подавали недорогие обеды. Между прочим, я никогда не смогла бы подумать, что в этом ресторане имеется известный на весь мир винный погреб. Прославленный «Хюсет» напоминал скорее старый провинциальный рабочий клуб. У входной зоны царил ледяной холод, но зал украшали накрахмаленные белые скатерти и хрустальные бокалы. Здесь участники экспедиции, прежде чем сесть за стол, выпили шампанского.

Банкетный зал и примыкающие помещения были зарезервированы для нас. На торжественном ужине присутствовал также губернатор Уле Харейде. Он кратко поприветствовал экспедицию в Лонгиере – подобные речи он произносил уже много раз. Всего нас – участников и гостей – насчитывалось более сотни человек. Карстен уверил, что счёт оплатят спонсоры.

– Само собой разумеется, – сказал он.

Ведь нам приходилось экономить каждую крону, чтобы оплатить транспортировку вертолётом с Северного полюса.

Я не очень хорошо помню этот вечер, большинство событий не запечатлелось в моей памяти. Словно меня от других гостей отделяло облако тумана. Свечи на столах, люстры на потолках и софиты на стенах – всё это было не для меня. Единственное, о чём я могла думать, так это о том, что через три месяца всё закончится. Только бы они отправились в путь, только бы они достигли цели. Оплатит ли кто-нибудь из спонсоров расходы по их транспортировке с Северного полюса? Карстен и Мадс считали, что кто-нибудь найдётся, ведь счёт экспедиции опять приближался к нулю.

Еда была хороша, произносились торжественные речи. А после того, как на столы подали коньяк и кофе, настроение стало ещё веселее, ещё беззаботнее. У меня разболелась голова, и я сказала об этом Карстену.

– Разумеется, ты можешь вернуться в гостиницу и лечь в постель, – сказал он.

У него сияли глаза, он был возбуждён. Мне не следовало бы думать о нём и терзать себя – это было ни к чему. Лучше, если я приведу себя в порядок и буду в хорошей форме ранним утром, когда всех участников начнут фотографировать и снимать на аэродроме перед тем, как вся процессия отправится к архипелагу Семь островов.

«А как же мы?» – вот о чём мне хотелось спросить. Успеем ли мы с Карстеном попрощаться, найдётся ли время только для нас двоих?

Ресторан «Хюсет» располагался посреди большого плато. По другую сторону дороги возвышалась стена гор. Там угадывались старые разрушенные деревянные каркасы – руины бывших угольных шахт.

Дорога вела вверх по склону и спускалась к развалинам Свердрупбюена[60], к старым строениям, неоднократно разрушенным – сначала сгоревшим во время Второй мировой войны, а потом и снесённым во время учений пожарников в 1980-е годы. Теперь там остались только руины – старые конюшни 1930-х годов и разрушившаяся кирпичная стена.

После развалин Свердрупбюена главная дорога извивалась и обрывалась, а затем продолжалась к Нюбюену по другую сторону Лонгиердалена. Там располагалась гостиница.

Хотя мне предстоял не близкий путь и я могла бы по телефону вызвать такси, я предпочла пройти это расстояние пешком. Небо покрылось облаками, снег в свете фонарей отливал голубовато-белыми оттенками. Но в основном дорога лежала в глубокой тени посреди сугробов. Не успела я пройти совсем немного, как ужасно замёрзла, хотя была одета в длинную толстую пуховую куртку с логотипами спонсоров и норвежским флагом на рукаве. Мне показалось, что я запросто могу встретить белого медведя. Кнут Фьель из администрации губернатора предупреждал, что никогда нельзя угадать маршрут этих опасных зверей, а я шла здесь одна – в зимней тьме и без оружия.

В середине моста через долину я остановилась и посмотрела вверх, в сторону Лонгиера. Наверху как гигантские ледяные ворота возвышалась башня. Внезапно я обрадовалась, что завтра я не отправляюсь с ними на север. В последние месяцы истории о героических деяниях и ужасающие истории об обморожениях и холодной смерти окончательно отрезвили меня – мне уже не хотелось участвовать в экспедиции. Меня удивляло, что Камилла по-прежнему не исключала своего участия в ней. Время от времени она спрашивала меня, найдутся ли деньги, чтобы она могла прилететь на замену, если кто-нибудь из участников заболеет. Я ответила отрицательно, но тогда она призадумалась: а покроет ли страховка дополнительный рейс на вертолёте. Она, как одержимая, не прекращала своих попыток найти выход, чтобы присутствовать на последнем отрезке лыжного похода к Северному полюсу.

Когда я наконец дошла до гостиницы, то почувствовала, что совершенно окоченела и снова проголодалась. Я поела не слишком плотно. Вероятно, с точки зрения пиара это было заманчиво и тематически уместно – предложить знаменитое меню ресторана «Хюсет», но мясо тюленя мне не по нраву. Я отправилась на кухню, пошарила в шкафах и нашла в холодильнике яйца. Сделала омлет, взяла несколько ломтиков хлеба из большого бумажного пакета, налила себе из стоящей на полке открытой бутылки стакан вина. Казалось, что кроме меня в гостинице никого нет. Ни в одном из номеров не горел свет.

Я прошла в наш с Карстеном номер и обнаружила письмо от моих родителей. Наконец-то я собралась прочесть его. Я знала, что они писали его с любовью и душевным теплом – и отправилась в гостиную. Мне хотелось тихонько поплакать. Волна тоски по дому в Варангере едва не накрыла меня с головой. Но ведь экспедиция продлится всего три месяца.

Максимум четыре месяца, если посчитать ещё месяц на всякую шумиху и хлопоты, которые неизбежны после возвращения домой. Но, может быть, и меньше, если Карстен и другие по той или иной причине будут вынуждены прервать поездку. В сущности, тогда я даже не принимала во внимание то, что экспедиция может обернуться катастрофой. Я отогнала от себя эту мысль, страх и фатализм не должны одержать верх. Подобного даже допускать было нельзя – разве такого финала заслужили люди, которые вложили свои капиталы и доверились нам?

Письмо от моего отца был кратким. Но то, о чём писал мой отец, не могло бы мне присниться даже в самых страшных снах. Я буквально застыла. Передо мной стояла тарелка с омлетом, которая постепенно остывала. Уже намного позже я услышала, как рядом с отелем остановилось такси, и пассажиры, которые приехали на нём, с шумом поднялись вверх по алюминиевым ступенькам. Тогда я залпом осушила стакан вина.

То, что сделал Карстен, было настолько чудовищно, что меня буквально захлестнула ярость. Я рассчитывала, что приду в номер, сяду и буду читать письмо от моих родителей, которое мой легковерный отец прислал мне на Шпицберген. Оказалось, что Карстен обманул моих родителей и уговорил их заложить любимый дом моей бабушки. Меня в известность никто не поставил. Разумеется, я бы ни за что на это не согласилась.

Я решила подождать его на кухне и стояла в тени, не включая света, когда они прошли по коридору, болтая без умолку и смеясь. Даже когда служащий гостиницы прошёл, хромая, мимо меня по коридору, я не проронила ни единого слова, даже пальцем не шевельнула. Служащий испуганно уставился на меня, повернулся и поспешил назад в свою комнату у входной двери.

Мадс, Камилла и Карстен, болтая и смеясь, прошествовали прямо на кухню, не заметив меня, стоявшую в тени.

Они шарили в шкафу, громко переговаривались. Вероятно, они решили приготовить себе на ночь что-нибудь поесть, так же как и я. Я сделала несколько шагов вперёд, встала в открытом дверном проёме, как в раме, на меня падал свет из кухни. Прошло несколько секунд, прежде чем Карстен заметил меня. Увидев письмо у меня в руках, он сразу понял: что-то случилось. Даже при слабом освещении я могла разглядеть, что он побледнел. Наши с ним взгляды пересеклись.

– Получила привет из дома? – спросил он.

Я не стала юлить:

– Мои родители заложили дом моей бабушки и прислали тебе все деньги. Но на счёт экспедиции такая сумма не поступала. Может, изволишь объяснить, куда делись деньги?

Карстен неуверенно кашлянул. Он собирался рассказать мне обо всём, но в последнее время я выглядела такой подавленной, что он опасался за моё душевное здоровье и не хотел, чтобы я переживала.

Зато Камилла призналась мне, куда делись деньги. Она и Мадс уже много недель назад узнали обо всём. Им пришлось внести деньги под гарантию, которую «Эйрлифт» потребовал по контракту – за перелёт на Северный полюс. Они были вынуждены согласиться. В противном случае вертолётная компания отказывалась брать на себя обязательства.

Я рассмеялась – холодно и презрительно. Видимо, «Эйрлифт» уже и раньше имел дело с людьми вроде нас. Они хорошо понимают, что их компании не надо брать на себя ответственность доставлять экспедицию на льдину, а потом они будут вынуждены вернуть её на материк бесплатно, потому что ни у кого из них денег нет. Я не могла вымолвить ни слова. Моё лицо застыло как маска. А как обстоят дела с другим рейсом, ведь вертолёт должен был отправиться на Северный полюс, чтобы привезти собак? Разве Свейн уже заплатил за перелёт?

Никто из них не ответил. Мадс сделал ко мне несколько шагов. Вытянул руку вперёд, словно хотел помочь мне подняться на ступеньку, туда, где находились остальные.

– Мы обсуждали это всю ночь, – сказал он. – Не знали, что нам делать. Что ты можешь предложить?

Карстен подскочил к Мадсу и протянул к нему руки.

– Да помолчи ты, ради бога. Хватит её мучить. Она и так сделала для экспедиции больше чем достаточно. Если бы не великодушный жест её отца, нам пришлось бы всё отменить.

Его глаза с мольбой смотрели на меня. Никогда раньше я не видела его таким бледным.

– Попробуй всё-таки сохранить хотя бы капельку доверия ко мне, – сказал он. – Клянусь тебе, что я постараюсь всё уладить.

Медленно я сделала шаг назад. Прочь от этого неведомого мрака, который я видела на их лицах и частью которого я не желала стать. Я заговорила – и обращалась только к Карстену. Слова срывались с моих губ и катились по полу как камушки. Если дом моей бабушки будет продан с молотка потому, что экспедиция не исполнила свои обязательства, то нашему союзу конец. Я повернулась и вошла в наш номер.

Глава 20. Свейн Ларсен

Журналисты звонили по много раз в день. Все интересовались самочувствием Свейна Ларсена. Большинство из них бывали на Шпицбергене и освещали отъезд экспедиции, так что их не удовлетворяли формальные ответы. Больница в Лонгиере не имела ни полномочий, ни возможностей отвечать на такие вопросы. Туре Даль отсылал к семье. Отца Свейна Ларсена ждали на Шпицбергене. А пока всех информировала Камилла Фриис, жена Мадса Фрииса. Она была официальным каналом связи экспедиции с внешним миром. По её версии, у Свейна Ларсена ничего серьёзного нет, просто усталость и простуда. А такое развитие событий было предусмотрено? Само собой разумеется, у них есть на примете резервный участник.

Главный врач больницы считался весьма рассудительным и благоразумным человеком. Он работал на Шпицбергене много лет и видел несчётное количество ужасных трагедий, искалеченных тел. Его нелегко было вывести из себя, но теперь он был озабочен. Ранним утром он позвонил в администрацию губернатора и сказал, что если кто-то хочет допросить Свейна Ларсена, чтобы узнать, что случилось там, на льдине, то нужно сделать это как можно скорее. Пациенту становится всё хуже, он теряет силы, и к тому же у него появились галлюцинации. Ему очень сложно отличить фантазию от реальности. А Кнут не рассказывал начальнику полиции – что там произошло, на льдине? Не заболел ли ещё кто-нибудь из других участников?

Том Андреассен был так же обеспокоен, как и главный врач. Последние сутки администрация губернатора не могла выйти на связь с экспедицией. Никаких вестей от Кнута. Начальник полиции и сам хотел заехать в больницу, но почему Туре называет это допросом? Лучше использовать нейтральное слово – беседа. Ему не хотелось чересчур драматизировать ситуацию.

– Я хочу поговорить с тобой кое о чём, – сказал главный врач. – Мы получили результаты проб. У мёртвых собак они негативные. Но нам не хватает данных. К счастью, Кнуту хватило здравого смысла и он прислал домой ещё живого пса. Что с ним теперь?

– Он вполне здоров. Инъекции, кажется, ему помогают.

– Нет ли кровотечения из носа или в стуле?

– Насколько я знаю, нет. Ведь я обследовал его не так уж и тщательно, но ему с каждым днём становится всё лучше. Внешне он выглядит бодрым и здоровым…

– Загляни ко мне после визита к Свейну Ларсену. Мне кажется, я уже созрел для того, чтобы отважиться выдвинуть версию о том, что случилось. Видишь ли, Том, на твоём месте я бы постарался как можно скорее связаться с Кнутом. После того как ты поговоришь со мной.

Главный врач находился в приёмной, когда вошёл начальник полиции Том Андреассен. Проходя мимо, он кивал пациентам, которые сидели и терпеливо ждали приёма. Туре Даль хотел бы, чтобы пациенты в приёмной поразмышляли над тем, действительно ли им необходимо навестить врача, если у них всего лишь обычная простуда. Поэтому он не хотел раскладывать на столики обычных в таких местах журналов или другого развлекательного чтива. Ровные стены и большие чистые поверхности не способствовали также пустой болтовне.

Но внезапное появление в больнице начальника полиции дало отличный повод для пересудов и сплетен.

Главный врач взял Тома за руку и отвёл в сторону.

– Я забыл кое-что сказать тебе по телефону. Мы не сказали пациенту, что собаки умерли. Мы не знаем, догадывается ли он о чём-нибудь. Он наверняка понимает, что у него не обычное воспаление лёгких. Попробуй у него разузнать, чем питались участники в последние сутки, перед тем как его привезли сюда.

– Это отравление, да?

Том испытующе посмотрел на врача.

– Да, абсолютно точно. Это не несчастный случай.

Главный врач помедлил с ответом.

– В городе ходят слухи… Ты сам что-нибудь слышал?

– Нет, но что это может быть?

– Ну, хорошо, ты первый побеседуешь со Свейном Ларсеном. А потом, когда закончишь, загляни ко мне в кабинет.

В палате было тихо и чисто. Но даже запах мыла не мог замаскировать кислый запах блевотины. У пациента, лежавшего в кровати, заострились глубокие складки около носа, а губы обрели бледно-голубой оттенок. Начальника полиции он не узнал.

«Ничего удивительного», – подумал Том.

Они встречались всего пару раз. С полярной экспедицией общался в основном Кнут. Начальник полиции решил сразу взять быка за рога и спросить, помнит ли Свейн Ларсен события последних суток, до того как он высадился на льдину.

Судя по тому, как изменилось его измученное лицо, пациенту стало немного легче. Да, ему хочется поговорить. Он должен сообщить что-то важное. В какой-то момент в его глазах мелькнула тень сомнения, но он быстро взял себя в руки.

– Они решили, что собаки не должны вернуться в Лонгиер, – прошептал он. – Они захотели оставить собак на льдине.

В его глазах стояли слёзы, он даже попытался привстать в кровати.

– Они просто свиньи, – сказал он. – Если бы я знал об их планах тогда, в Лонгиере, я собрал бы представителей прессы и разоблачил бы их всех.

– Но кто это «они»? – спросил Том.

– Камилла.

Он произнёс её имя и опять обессилел.

– Но она здесь, в Лонгиере.

Том помолчал, боясь, что Свейн Ларсен потеряет нить разговора.

– И Камиллы Фриис не было на льдине.

Свейн Ларсен тяжело вздохнул. Из-за резкого неприятного запаха Том отпрянул в сторону.

– Понимаете, это были мои собаки. Мне пришлось объездить все питомники, чтобы купить их. Я ведь покупал их с таким расчётом, чтобы они ездили в разные экспедиции. Я заплатил собственные деньги и даже взял кредиты. Я мечтал открыть собственный собачий питомник. Планировал возить туристов по Шпицбергену. Эта экспедиция могла бы послужить успешной рекламой. На баннерах изображалась собачья упряжка.

Несколько минут он лежал тихо, с закрытыми глазами.

– Есть люди, чрезвычайно расчётливые. Они думают только о достижении своих целей. Они строят планы.

– Но какие планы?

– За день до того, как мы высадились на льдину… У них было подавленное настроение, они горячо спорили, до хрипоты… Терье и я вернулись в гостиницу намного позже остальных. Мы общались с людьми из «Полар Кеннел»…

– А ты знаешь, о чём они спорили в гостинице?

– О деньгах. Карстен отвечал за то, чтобы раздобыть последние миллионы. «Я это устроил», – сказал он. Но оказалось, что ему удалось лишь наскрести денег на один рейс вертолётом. А собак и снаряжение они собирались выкинуть перед Северным полюсом. Вот что они планировали.

– Но кто это «они»? – повторил начальник полиции.

Он начал терять терпение.

– Камилла, Мадс и Карстен. Ведь они считали себя самыми главными героями экспедиции, вели себя как боссы. Они решали всё. Мы с Терье ничего не значили, мы просто оплатили своё участие.

Начальник полиции ничего не сказал, только покачал головой. Он не мог связать эти факты со всем тем, что случилось на льдине.

– Что произошло после того, как ты и собаки выбрались из полыньи?

Пациент устремил на начальника полиции воспалённые покрасневшие глаза.

– Всё случилось очень неожиданно. Упряжка вышла из-под моего контроля. Собаки разбежались в разные стороны, словно увидели что-то, что их напугало. Я пробовал их остановить, но они лишь прыгали в ледяную кашу и потом обратно. И так много раз.

– Вы о чём-то спорили там, на льдине?

– Нет-нет. Понимаете, первые недели всё складывалось замечательно. Собаки несли свою вахту, они очень старались… А нам всем, конечно, приходилось привыкать друг к другу, и возникали некоторые недоразумения, но в целом всё шло хорошо.

Медсестра просунула голову в дверь:

– Как дела?

Каждая минута беседы наедине со Свейном Ларсеном была буквально на вес золота. Только Свейн мог объяснить, что произошло с экспедицией в последние дни, до того как она послала сигнал с призывом о помощи. Том боялся, что его сейчас выставят из палаты.

– Он вроде бы бодр и спокоен.

Медсестра кивнула и закрыла за собой двери. Главный врач распорядился разрешить начальнику полиции поговорить с пациентом, правда, не дольше, чем это допустимо по медицинским показаниям.

Лично она, медсестра, не разрешила бы никаких допросов. Пациенту нужен полный покой. Ему кажется, что его преследуют, за ним гонятся, и он может нафантазировать всё, что угодно. Сейчас они постоянно дают ему кислород. Капельница ему противопоказана. Он может сидеть, только если она будет держать его за руки. Ему колют антибиотики. Воспаление лёгких никак не отступает и не даёт ему восстановить силы.

Том Андреассен вздохнул. Он попытался взглянуть на события под другим углом.

– Я никогда не бывал в экспедициях так далеко от Шпицбергена. Не мог бы ты мне немного рассказать о первых днях вашего путешествия?

Свейн Ларсен улыбнулся. Судя по его лицу, воспоминания у него были приятные.

– Мы относились к этой поездке как к приключению. У всех было приподнятое настроение. Когда вертолёт приземлился, мы, все четверо, засуетились, разгружали ящики. Натянули цепь, на которой надёжно закрепили собак. Они прыгали и лаяли, как будто в цирке. Когда вертолёт улетел, всё вокруг стало тихо. Собаки время от времени ложились на лёд. Они облизывали друг друга, чистили лапы, купались в снегу.

– Значит, всё начиналось хорошо?

– Да, на льдине всё было очень спокойно и очень хорошо. Кругом – белый чистый простор. Но потом стало темно. И очень холодно. Опустилась полярная ночь. Мы развернули обе палатки, распределили снаряжение. Зажгли примусы и поужинали. Немного поболтали и легли спать. На следующее утро у Карстена распухли руки. Он забыл про меры предосторожности и, когда спал, вытащил их из спального мешка. Вертолёт вернулся с санями и остальным снаряжением. Он привёз журналистов и фотографов. «Они за это хорошо заплатили», – сказал Карстен. Я запряг одну собачью упряжку и немного покатал их на санях. Карстен не мог прокатиться с нами – из-за рук. Журналисты были в восторге, и многие из них сказали, что готовы присоединиться к нам, если нам вдруг понадобится дополнительный участник.

Том Андреассен читал репортажи. Всё, что там написали, соответствовало рассказам Свейна. Экспедицию описывали как профессиональную и одновременно как героическую. Тот факт, что они стартовали так рано, а именно в начале февраля, преподносился как пример отваги. Чтобы достигнуть Северного полюса, приходилось преодолевать холод, а чем ближе к весне, тем сложнее становилась ледовая обстановка.

– Когда вертолёт поднялся с площадки во второй раз, мы облегчённо вздохнули. Наконец-то мы остались одни и готовы отправиться в путь. Именно ради этого мы так долго тренировались.

Свейн Ларсен закашлялся. Сделав краткую паузу, он продолжил:

– Первые дни мы не справлялись с нагрузками. У нас появились царапины и огромные волдыри. К тому же мы вдруг обнаружили, что лёд дрейфует к югу, в то время как мы считали, что движемся на север. Во вторую неделю одна из собачьих упряжек сорвалась с привязи. Сани опрокидывались, собаки дрались. Карстен разозлился. Он обвинил меня в том, что я чересчур перегрузил сани. Мы всё упаковали заново и отказались от части снаряжения. По-моему, мы всё это сделали зря.

– Поэтому вы перестали быть друзьями? Потому что дела в экспедиции не ладились?

– Да нет, в экспедиции всё ладилось. Может быть, даже слишком ладилось. Неделя за неделей. Дни были заняты изнурительным трудом, но в палатке мы чувствовали себя вполне комфортно. Рассказывали друг другу разные истории о старых полярных экспедициях. Конечно, кое-кто иногда портил нам настроение. А Мадс и Терье состязались друг с другом, кто расскажет самую смачную историю. В конце концов всё это немного поднадоело. Вечером шестого марта произошло знаменательное событие – когда Карстен объявил, что мы миновали 87-й градус. Он никому не позволял дотрагиваться до GPS. Только он знал наверняка, где мы находимся. После этого Мадс немного отдалился – и от меня, и от Терье. Они с Карстеном часто стояли снаружи палатки, на морозе, и о чём-то толковали.

– И что же потом?

– Собаки ложились на животы, на лёд, и тащили сани. Ветер переменился, и мы больше не дрейфовали на юг. Так что, если бы всё складывалось хорошо, то через пару-тройку недель мы бы наверняка оказались на Северном полюсе.

– Но потом удача изменила вам? Ты угодил в полынью, а собаки заболели. Буквально на следующий день после этого.

– Сначала заболели собаки. А я и не успел разобраться, что случилось. Но потом я размышлял над тем, что услышал ночью перед тем, как мы покинули Лонгиер. Я не мог поверить, неужели кто-то может быть настолько циничен. У них ведь и теперь дела идут хорошо?

Начальник полиции посмотрел на Свейна Ларсена. Тот явно выдохся, но старался держаться бодро. Том не решился сказать ему, что собаки погибли.

– Ты упоминал Камиллу Фриис?

– Да, Камиллу.

Свейн Ларсен тяжело дышал, закашлялся.

– Она ничего не знала о полярных собаках. Я обучал её, брал её с собой в поездки. Но она не заботилась о них, ни разу даже не погладила их. Она относилась к ним только как к транспортному средству.

Начальник полиции склонился над кроватью, он уже пожалел, что слишком утомил пациента. Было самое время предупредить главного врача, что беседа окончена. Он выходил из палаты немного разочарованный.

Свейн Ларсен сделал знак, чтобы он подошёл поближе.

– Нет, не уходите. Понимаете, я думал, что в экспедиции меня считают важным звеном.

Том Андреассен использовал шанс, чтобы задать ещё несколько вопросов.

– Это случилось потому, что ты выбрался из полыньи и попытался вытащить собак и сани? Ты ведь хотел доказать Карстену и Мадсу, что ты что-то значишь? Или потому, что это были твои собаки и твоё снаряжение?

Свейн Ларсен кивнул и снова закашлялся.

– Я не мог понять, что меня просто держали за идиота, – сказал он. – Они использовали меня. Они вместе всё спланировали.

– Но кто это – они?

Но Свейн Ларсен уже совсем обессилел. Он закрыл глаза. Через несколько минут он опять провалился в сон, дышал тяжело и хрипел. Том Андреассен высунул голову в коридор и кивнул медсестре, которая дежурила на стуле перед дверью. Его самые важные вопросы так и остались без ответа. Но может быть, Свейн Ларсен и не знал ответов?

Туре Даль сидел в своём кабинете. Он выглядел утомлённым. Он не стал включать лампу – полярный свет за окном бросал холодные лучи на его лицо.

Он поднял глаза, когда вошёл Том Андреассен.

– Он сказал тебе что-нибудь важное?

– Похоже на то, что экспедиция состояла из узкого круга избранников, а к остальным относились как к приложению… Свейн Ларсен принадлежал к числу «остальных»…

Начальник полиции тяжело опустился в кресло.

– Я не уверен, что смогу сделать ещё что-нибудь. Скорее всего, это дело выходит за рамки полномочий полиции, но наверняка они отравили собак, чтобы не платить за их транспортировку обратно вертолётом.

Скорее всего, Свейн Ларсен мог бы выдвинуть обвинение в нарушении условий контракта, если он заключил письменное соглашение об условиях передачи собак.

– Он не выкарабкается. Я всё время нахожусь рядом с ним, и днём, и ночью, после того как его привезли. Я испробовал всё. Но дьявольская смесь, которую мы обнаружили, подействовала на него роковым образом. Здесь результаты из криминалистической лаборатории. Чтобы их раздобыть, наши сотрудники работали без сна и отдыха.

Главный врач протянул папку с бумагами через стол.

Том Андреассен прочитал вслух:

– Следы варфарина, значительное количество альфа-хлоралоза[61]… Но как это понимать? Разве эти препараты доступны? Неужели ты хочешь сказать, что кто-то, сидя там, в одинокой палатке посреди ледяного безмолвия, решил угостить кого-то из своих зимовщиков смесью яда? Всё-таки в это решительно невозможно поверить…

Туре Даль распрямил спину и неожиданно изменился в лице.

– Не могу ничего утверждать. Моё дело изложить тебе версию Свейна Ларсена. Он считает, что заболел не случайно.

– Извини, я немного отвлёкся. А можешь ли ты объяснить мне, как действуют эти вещества?

– Варфарин способствует разжижению крови. Он усиливает кровообращение. Классический крысиный яд содержит варфарин. Приводит к мучительной смерти. Теперь есть и гораздо более эффективные средства. Другое вещество, альфахлоралоз, – это современный яд, который тоже употребляется против мышей и крыс. Он продаётся под названием «Чёрный жемчуг». Рекламируется как менее болезненный, но гораздо более эффективный.

Начальник полиции содрогнулся.

– А как действуют эти яды?

– Альфа-хлоралоз нарушает регуляцию температуры тела. Приводит это к тому, что крысы замерзают насмерть. Имеет и наркотическое воздействие. На людей это вещество действует иначе – они становятся апатичными и суматошными.

– И ты считаешь, что Свейн Ларсен ел или пил смесь из этих двух веществ? Каким образом ему их подсунули? У них есть вкус?

– У них нет ни вкуса, ни запаха. Иначе крысы не стали бы их есть. Варфарин выглядит как овсяная каша, а другое вещество напоминает сахар. Впрочем, то, что Свейн Ларсен принял внутрь этот микст, не моя фантазия. Это данные лаборатории. Пробы показали, что и с собаками та же история, но они, скорее всего, отравились только варфарином.

Том Андреассен с недоверием покачал головой:

– Совершенно невероятно. Мне очень сложно представить себе, как такое могло случиться.

– Во всяком случае, ты можешь исходить из того, что Свейн Ларсен не имеет никакого отношения к отравлению. Во-первых, он не давал яд своим собственным собакам. Во-вторых, сам он считает, что у него просто воспаление лёгких.

Двое мужчин сидели и смотрели друг на друга.

– Какие прогнозы? – спросил наконец Том Андреассен.

Туре Даль откинулся на спинку стула.

– Боюсь, он не выкарабкается. Инъекции витамина «K» не имели должного эффекта. Это оказалась какая-то изощрённая дьявольская смесь.

– Если Свейн Ларсен умрет, ты будешь считать, что это убийство?

– Я здесь ни при чём. С фактами не поспоришь.

Начальник полиции уже поднялся, чтобы выйти из кабинета, когда в дверь осторожно постучали. Вошла медсестра, которую он видел в палате у Свейна Ларсена. Она посмотрела на главного врача и покачала головой.

– Он умер несколько минут назад, – сказала она.

Глава 21. Допрос

Примерно пять недель в экспедиции всё шло более или менее по плану. Но некоторые неудачи всё же омрачали общую картину. Оказалось, что собаки не так резво и беспрепятственно продвигаются по льду, как мы рассчитывали. Предположительно из-за гряды торосов и разводий, но в основном, наверное, потому что корм для собак занимал на санях слишком много места. Первые дни экспедиция продвигалась на короткие расстояния и в правильном направлении. Карстен объяснял, что участники должны приспособиться к холоду и усталости. Камилла из своего номера отеля снабжала информацией сначала спонсоров, затем родных и друзей и, само собой разумеется, прессу. Настроение было хорошее. Судьба четвёрки никому не давала повода для беспокойства. Все вместе и каждый по отдельности были настроены оптимистично. Только я была озабочена счетами.

Оказалось, что информировать прессу – не такая уж обременительная задача, как поначалу предполагала Камилла. Случалось так, что Карстен очень мало рассказывал о том, что происходит. И тогда она просто-напросто что-нибудь придумывала для прессы. Представители прессы ждали в Лонгиере несколько дней, но, когда увидели, что всё идёт по плану, вернулись на материк. Камилла пыталась убедить их ненадолго задержаться, но они не дали себя соблазнить.

Я сама предложила, чтобы мы переехали в отель «Полярный» в центре Лонгиера. Анонимность и большое расстояние между номерами предоставили мне и Камилле шанс выглядеть друзьями, хотя бы на время экспедиции. Отель со своими пустыми тёмными номерами слишком напоминал нам о скандальном вечере накануне того дня, когда экспедиция высадилась на льдину. Я никак не могла забыть того, что пережила, и тем более того, что натворила сама.

В четверг вечером мы отправились в паб отеля – съесть по гамбургеру. Мы просидели там недолго. Другие посетители уставились на нас, а через несколько минут к нам уже подошли бы зеваки, чтобы поболтать. Мы собирались пройти в обеденный зал ресторана и позволить себе бутылку вина по поводу радостного события – ведь экспедиция достигла 87-го градуса! Настоящий рекорд для всех нас.

В холле нас остановил полицейский из администрации губернатора. Он деловито и кратко сообщил, что Мадс Фриис вышел на спутниковую связь и попросил о помощи. Вертолёт отправится на следующее утро. Они рассчитывают, что экспедиция вернётся в Лонгиер к вечеру. Время прибытия зависит от погоды и других условий. Чтобы получить более конкретные сведения, нам лучше оставаться в гостиничных номерах. Камилла испуганно спросила: неужели экспедицию придётся эвакуировать? Неужели кто-нибудь серьёзно пострадал? Почему они нам не позвонили?

Мы оставили полицейского одного в холле и побежали в номер Камиллы. На спутниковом телефоне не было зарегистрировано неотвеченных вызовов. Они даже ни разу не попытались связаться с нами. Я буквально онемела. Неужели что-то случилось с Карстеном? Почему именно Мадс звонил в администрацию губернатора?

Камилла уехала из отеля на такси, чтобы попытаться узнать, что происходит. Я осталась в отеле, чтобы быть на месте, если вдруг кто-то позвонит.

Но когда раздался звонок, то оказалось, что это не наши мужья и не Камилла. Это был редактор газеты «Шпицбергенская почта». Ему хотелось получить комментарии относительно нашего финансового статуса. Ведь инвестиции, о которых в интервью с ним упоминал Карстен Хауге, могут прекратиться, если они не достигнут Северного полюса.

Камилла вернулась с неожиданным известием. Оказывается, заболел Свейн Ларсен. Предположительно ничего серьёзного, но продолжать путешествие к Северному полюсу он не сможет.

К тому же некоторые собаки тоже заболели.

– Я не могу поверить – неужели случилось что-то непоправимое? – сокрушалась она.

В администрации губернатора ей рассказали, что на лагерь напал медведь. Вполне возможно, что он решил поохотиться за ними. А медведи уж если начинают преследование, то обычно не отступают. Камилла Фриис теперь могла считать себя и экспертом по медведям.

Она начала вытаскивать одежду из чемодана и складывать все вместе – на кровать и на пол. Глаза у неё блестели, на щеках выступил красный румянец. Она собирается полететь на вертолёте к экспедиции на 87-й градус северной широты и просит меня одолжить ей мою новую дорогую камеру. Им нужен четвёртый участник ледового похода. Несмотря ни на что, она всё время ощущала себя участником. Она изучила эту экспедицию и весь маршрут досконально.

Я недоверчиво покачала головой. С чего она взяла, что ей дадут разрешение полететь со спасателями на вертолёте? Если за полёт заплатил губернатор, то это спасательная акция. В таком случае они не возьмут с собой людей, которых в следующий раз придётся эвакуировать.

Всё, что я говорила, она пропускала мимо ушей.

Мы предусмотрели подобные чрезвычайные происшествия. Камилла включена в первый резерв, если мне угодно знать. Если кто-нибудь заболеет, то она полетит на смену. Карстен ей клятвенно обещал. Я вздохнула и подумала обо всех тех, кому он обещал то же самое. Я предположила, что полёт оплатил губернатор. Он наверняка не согласится взять её с собой. Она совершенно утратила самоконтроль и швырнула на пол несколько вещей. Может быть, у меня есть деньги на счёте экспедиции, чтобы покрыть эти расходы? А что, если я не смогу договориться с «Эйрлифтом»? Ведь именно я несу ответственность за экономический статус экспедиции.

Еще до того, как экспедиция высадилась на льдину, мы договорились, что Камилла и я будем координировать возвращение с полюса, а также, если понадобится, обеспечим экстренную транспортировку вертолётом. Мы будем курировать контакты с внешним миром, хотя Карстен и Мадс, само собой разумеется, и сами смогут общаться, с кем пожелают. При этом следует не упускать из поля зрения практические соображения. Нужно избегать всего, что может нам помешать. Когда они уезжали, у них была одна-единственная цель – как можно скорее достичь Северного полюса и уложиться при этом в максимально короткие сроки. Я буду отвечать за финансы, оплачивать счета и добывать кредиты. Камилла должна стать пресс-секретарём экспедиции – она будет выходить на связь из Лонгиера. Линии связи пролегали между Карстеном и мной или между ним и Камиллой. Такой распорядок всех устраивал. А Карстен осуществлял функции начальника экспедиции.

Поэтому то, что Мадс запросил о помощи напрямую, насторожило нас. Но Камилла как заведённая твердила, что она должна стать четвёртым участником экспедиции на Северный полюс. Ни о чём другом она не могла говорить. Она пренебрегала здравым смыслом и не хотела слышать того, что сказал представитель губернатора: придётся эвакуировать всю экспедицию. Немного помедлив, я поднялась в свой номер в отеле.

Камилла уехала в аэропорт до того, как я проснулась и встала. Она оставила мне записку под дверью. Для меня в ней не содержалось ничего нового – только то, что она уже сказала вчера вечером. Она должна попасть на льдину с этим вертолётом. Несколько часов спустя она вернулась в отель, раздосадованная и злая. Вертолёт взял на борт единственного пассажира – им оказался Кнут Фьель, полицейский, помогавший нам со всеми анкетами. Он говорил с ней так, что она почувствовала себя полной идиоткой. И что ей теперь делать? Ведь она уже позвонила Анне Виборг из журнала «Досуг и Спорт» и сообщила, что в команде на льдине будет замена.

Внезапно она притихла и обессилела.

– Организовать транспорт – это твоя забота, – заявила Камилла.

Именно я должна была отправиться в «Эйрлифт» и поговорить с главой компании. Попытаться заполучить транспорт, чтобы у них появился шанс достичь Северного полюса. Я не осмеливалась сказать ей это именно теперь, но, похоже, всё складывалось так, что никто из экспедиции не дойдёт до Северного полюса.

Когда поздно вечером вертолёт вернулся из лагеря на 87-м градусе северной широты, нам никто не удосужился позвонить – вплоть до полуночи. Камилла билась в истерике и обругала начальника полиции по телефону. Она не скупилась на резкие обвинения и раздавала их направо и налево, и главным образом апеллировала к тому, что никто не понимает ситуацию, в которой мы оказались: ведь мы сидим в отеле «Полярный» и опасаемся самого худшего. Кроме того, она считала губернатора ответственным за то, что он не взял её с собой в вертолёт. Когда она наконец закончила свой монолог, я спросила, не слышала ли она что-нибудь о Свейне. Что с ним стряслось и где он теперь находится? Камилла успокоилась – так же неожиданно, как и до этого впала в раж. Свейна сначала доставили в амбулаторию в аэропорту, а уж после перевезли в больницу. Она сидела в единственном кресле в моём номере гостиницы и наблюдала из окна, как ветер гонит свежий снег вниз по склону.

– Наверняка это несчастный случай, – сказала она. – Ведь Свейн угодил с упряжкой собак в полынью. Он так промёрз, что заболел. Ведь там было минус тридцать.

Она сидела и кусала ногти. Смотрела на меня раскосыми глазами. Прикидывалась злой и сердитой, но я видела, что ею овладел страх.

Свейна Ларсена было не узнать. Он лежал в больничной палате – жалкий истощённый гномик, с изборождённым морщинами лицом. Камилла подошла к нему и осторожно дотронулась до его руки. Он вздрогнул, устремив на нас покрасневшие воспалённые глаза. Медсестра, которая вошла с нами в палату, тоже подошла к нему. Казалось, он её узнал, попытался улыбнуться. Веки его снова сомкнулись. Он впал в забытье.

Медсестра вывела нас в коридор. Она выглядела озабоченной и заверила нас, что они делают для пациента всё, что могут, но он очень и очень слаб. Мы можем прийти ещё раз завтра. Если наметится негативная динамика, то она сразу же нам позвонит.

Камилла была испуганной. Она не представляла себе, что Свейн Ларсен так серьёзно болен. Она считала, что у него воспаление лёгких. Ведь молодые и сильные мужчины от этого не умирают? Медсестра чуть ли не вытолкала нас из коридора, но Камилла остановила её, когда та уже поднималась по лестнице. Ведь никому больше не разрешается навещать Свейна?

– Всех представителей прессы следует направлять ко мне, – сказала она.

Камилла была на грани нервного срыва.

Глаза медсестры сузились от раздражения. Она должна сообщить нам, что пациента скоро придут навестить из администрации губернатора. Им ведь тоже небезынтересно, почему Свейн так тяжело заболел и почему собаки все, кроме одной, погибли.

Неужели все собаки погибли? Я так и села посреди лестницы и разрыдалась, сама не понимая почему. Камилла зашипела на меня: нужно взять себя в руки. Что подумают люди?

Долгий-долгий день в гостинице. Камилла читала сообщения, которые приходили на мобильный телефон, составляла на ноутбуке официальный отчёт о несчастье со Свейном Ларсеном и рассылала его в разные инстанции.

Сообщения семьям не были слишком пространными или детальными: экспедицию постигла неудача, один из участников попал в больницу и уже находится на пути к выздоровлению. О собаках не упоминалось ни слова.

К вечеру позвонили из больницы: состояние пациента оставалось без изменений. Они попытались связаться с семьёй Свейна. Не могли ли мы помочь с адресом и номером телефона?

Камилла перестала приставать ко всем по поводу её транспортировки на льдину. Как минимум десяток раз она пыталась связаться с экспедицией по спутниковому телефону. Но почему они не отвечают? Лично меня утешало лишь то, что полицейский Кнут Фьель находился там, в лагере, вместе с ними. Он производил впечатление опытного и надёжного человека.

Весь следующий день мы провели в состоянии томительного ожидания. Из больницы постоянно звонили. Ситуация со Свейном оставалась без изменений. Мы пообедали в ресторане, хотя это было намного дороже, чем в пабе. Быть может, мы зря беспокоились, что любопытные аборигены будут докучать нам своими расспросами. К нам относились как к больным, как к тем, кто нуждается в сочувствии.

Мы вернулись в свои номера. Придётся набраться терпения и ждать. Но общество Камиллы было всё же предпочтительнее, чем оставаться наедине со своими переживаниями. Время как бы сконцентрировалось в единой точке. Я не рискнула бы даже подумать о том, что мы должны сделать и чего мы не сможем сделать, и совершенно не предполагала, какие новые неожиданности могут подстерегать нас в будущем. Мы попали в безнадёжную ситуацию, это как уравнение со многими неизвестными. Почему Мадс и Карстен не звонят нам? Единственное, что мы узнали о них, да и то со слов начальника полиции, что «с другими участниками экспедиции всё в порядке». Нас кидало в разные стороны – амплитуда настроений колебалась от оптимизма к ощущению полной безнадёжности.

Камилла позвонила отцу Свейна. Разговор оказался не из лёгких. Впервые за все те годы, что я её знала, в её голосе появились страх и отчаяние.

Вечером на третий день пребывания Свейна в больнице нам позвонил начальник полиции и попросил прийти для беседы. Он даже не намекнул на то, о чём собирается с нами говорить. Мне показалось, что Камилла заинтригована – так же как и я. И ещё это леденящее чувство страха. В такси мы не сказали друг другу ни слова. Начальник полиции встретил нас в приёмной и проводил в свой кабинет. Он предложил нам кофе, но, без сомнения, это была обычная протокольная формальность. Там находился и другой полицейский, который записывал всё, что мы говорили.

Начальник полиции тяжело опустился в кресло у письменного стола. Знаем ли мы, что по Лонгиеру циркулируют самые разные слухи об экспедиции? Но ведь слухи могут просочиться в прессу – чем мы это заслужили? Мы взглянули друг на друга. Камилла выпрямилась и сказала, что мы вообще-то почти не общаемся с местными жителями. Слухи – о чём?

Он с некоторым сомнением взглянул на нас.

– Если полгорода болтает одно и то же, то это уже не тайна, – заключил он. – Из гостиницы в Нюбюене, когда вы там жили, исчез яд. Точнее сказать, два разных типа крысиного яда. Одна из ёмкостей – банка для варенья – стояла на кухонной полке. После вашего отъезда банка оказалась опустошена. Вы об этом что-нибудь знаете? В таком случае вы обязаны сейчас же нам сообщить.

Камилла залилась краской. Но самое страшное нас ждало впереди. Начальник полиции рассказал, что на льдине пять дней назад отравили собак. Незадолго до того, как прилетел вертолёт. Об этом рассказал Свейн Ларсен. У меня закружилась голова. Камилла ничего не сказала. Она сидела и смотрела на свои руки. Свейн Ларсен, а также другие свидетели сообщили, что члены экспедиции не на шутку повздорили в последний вечер, перед тем как отправиться на север. Начальник полиции взглянул по очереди на каждую из нас.

Вероятно, я побледнела, и он велел своему помощнику принести мне стакан воды.

– И вообще, хватит дурачиться, – сказал он под конец. – Убийство – очень серьёзное преступление.

Камилла прервала его, голос у неё дрожал. Убийство? Но позвольте вам напомнить, что собственных собак не запрещено убивать, если только сделать это гуманным способом.

– Речь идёт не о собаках, – ответил начальник полиции. – Свейн Ларсен умер несколько часов назад.

Глава 22. Шок

В палатке стоял такой невыносимый запах, что почти невозможно было там находиться, но самого Мадса это вроде бы нисколько не касалось. Кнут заставлял себя улыбаться всякий раз, когда он садился рядом с ним.

– Ну, как твои дела?

– Я чувствую себя чертовски плохо.

– Болит?

– Адская боль. Болит в основном нога, но вообще-то по всему телу бегают мурашки. Не то чтобы боль, но какой-то зуд. Словно по мне ползают сотни муравьёв.

– Карстен сменил тебе повязку?

Мадс затряс головой, глаза заблестели.

– Он всё больше сидит снаружи палатки. Он вроде бы сторожит медведя, как он сам говорит. Мне кажется, он просто не решается оставаться здесь вместе со мной. По правде говоря, он всегда предпочитает увильнуть, когда речь идёт о болезнях.

Кнут рассказал о следах, которые он обнаружил вокруг старого лагеря.

– Так что не так уж и глупо, что Карстен сидит на вахте и наблюдает, нет ли на горизонте медведя, – сказал он.

Они будут сменять друг друга. Карстен заступил на вахту первым, он и Терье должны немного поспать. А перед дежурством нужно поесть нормальной тёплой еды, всем четверым. Но прежде всего он должен наложить Мадсу на ногу свежую повязку. Кнут высунул голову из палатки и позвал других.

– Понимаешь, мне понадобилась небольшая помощь, – сказал он Мадсу. – По дороге меня сразила снежная слепота, и я сейчас не очень хорошо вижу. Но это скоро пройдёт.

Мадс не ответил. Он закрыл глаза и улёгся на бок, на спальный мешок, ему хватало своих собственных страданий. Кнут не стал пререкаться с Карстеном из-за того, что тот не сменил повязку, пока он отсутствовал. Терье помог снять повязку с ноги Мадса. Кнут и сам теперь убедился, что дела обстоят не лучшим образом.

– У тебя какие-то голубоватые пятна на голени, или я плохо вижу?

– Да, есть несколько голубых пятен.

Терье сел и, сжав зубы, осторожно промыл раны на трёх пальцах у Мадса. Нанёс мазь и снова повязал новый чистый бинт вокруг ноги. Закончив, он выпрямился и встретился взглядом с Кнутом.

Мадс взглянул на них. Он схватил Терье за руку:

– А кто-нибудь звонил Камилле?

Он забыл, что они потеряли спутниковый телефон. Кнуту пришлось напомнить ему об этом. И одновременно он рассказал, что в старом лагере они нашли радио.

– Если мы установим контакт с Лонгиером и расскажем, что случилось, то сможем продолжить путь.

Он вздохнул, немного поел и несколько часов пролежал в спальном мешке.

– Мы должны сначала попробовать восстановить связь, а уж потом всё остальное, – сказал Мадс, обращаясь к Терье.

Они установили радиосвязь снаружи палатки – подсоединили батарею и сигнальную антенну, включили приёмник. Холод всё же казался предпочтительнее запаха в палатке.

У Кнута болели глаза, и он не мог различать цифры на дисплее. Терье читал вслух и вертел колёсико настройки.

– «Айком», – сказал Кнут восхищённо. – Классный приёмник, только антенна не справляется. Вероятно, нам понадобится натяжная антенна.

Они опустились на колени рядом с приёмником. Карстен стоял немного в стороне с винтовкой на плече. Он не видел никакого белого медведя, но Кнут был уверен, что он поблизости.

– Он придёт, будь уверен, – сказал он. – Он явится, когда ты меньше всего его ожидаешь. Я не могу сосчитать, сколько раз я стоял и смотрел по сторонам… Было мирно и никакой опасности – но не успеешь ты оглянуться, и вот он появляется. Он принадлежит Арктике, он – неотъемлемая часть её природы.

– Но ты же сказал, что его хорошо видно? Ты сказал, что он жёлтый и контрастирует с белым снегом?

Карстен нервно оглянулся.

– Его хорошо видно. Но только… Понимаешь, это трудно объяснить. Когда ты его разглядишь, тогда сам поймёшь меня.

– Ну, допустим, разглядел, и что дальше?

– Следи за его движениями, смотри на чёрный нос. Нос у него большой и похож на резиновый.

Кнут улыбнулся и не стал говорить, что если Карстен сможет разглядеть нос, значит, медведь подошёл к нему уже слишком близко.

– Обойди разок вокруг палатки, сделай круг.

В радио раздался скрежет. Терье наклонился, он почти влез головой в маленький динамик.

– Тихо! Кажется, я слышу голоса.

Он повернул крошечное колёсико регулировки, попробовал нажать на кнопки для точной автоматической настройки.

Слабый шум исчез. Немного погодя шум вернулся.

– Мне кажется, что говорят по-русски…

Кнут вздохнул. Они находились очень далеко от большинства радиостанций.

– Это может быть станция на побережье Восточно-Сибирского моря, но мы находимся ближе всего к Барнео. Может быть, это они?

Терье подвинул колёсико, поискал снова. Радиошумы, треск.

– А может быть, кто-то пытается вызвать нас? – спросил он. – Как долго мы оставались без связи? Два дня?

– Скорее, три, – ответил Кнут.

– Попытайся точнее поймать те частоты, которые вам вручили в Службе почтового и телеграфного контроля. Используй позывные экспедиции и отправь короткое сообщение. Например, «просим срочной эвакуации» или что-то вроде того.

– LA5СJ, – сказал Терье. – Это наши позывные. Я сначала попробую голосом, дело в том, что я не умею телеграфировать. Азбуку Морзе знает Мадс. Может быть, спросим у него?

Мадс буквально ожил, когда узнал, что может оказаться полезным. Он осторожно выполз из спального мешка и уселся у входа в палатку. На его смертельно бледное, иссохшее как у черепа лицо было больно смотреть. К его разочарованию, ни на один из его вызовов по азбуке Морзе никто не отозвался.

– Во всяком случае, мы послали сообщение, – сказал Кнут. – Может случиться и так, что кто-то нас услышал и ответил, хотя мы его и не услышали.

Чтобы натянуть антенну двадцатичетырёхметровой длины, они использовали лыжные палки, и потребовалась целая вечность, чтобы установить их как положено. Карстен по-прежнему находился на «медвежьей» вахте, кружа по льду между палаткой и антенной. Ему явно стало легче, что он здесь не один. Когда они наконец смонтировали антенну, Кнут отошёл на несколько шагов назад и обозрел импровизированную конструкцию.

– Надо было бы протянуть её повыше, но мы это сейчас сделаем. Если мы и теперь не сможем установить контакт, то будем находиться на аварийной частоте и прослушивать всё подряд. Может, Мадс подключится? Терье и я должны немного поспать.

Много раз они слышали чьи-то голоса, но не могли различить ни отдельные слова, ни национальную принадлежность. Кнут покачал головой. Он так устал, что даже позабыл про чувство голода. Из-за снежной слепоты он мог открывать глаза только на несколько секунд. Карстен порылся в аптечном ящике и нашел маленькую пластиковую склянку с глазными каплями, содержащими антибиотики. В глазах словно начался пожар, слёзы брызнули и побежали по подбородку. Он рухнул, даже не раздеваясь, поверх спального мешка. Через несколько минут полицейский уже спал. Он только успел подумать о медведе, который бродил где-то во льдах. Он ни за что не поверил бы, что тот перестал их преследовать.

Кнута разбудил запах рагу – мяса с картофелем. На миг он решил, что ему это снится. Карстен склонился над примусом и помешивал смесь из замороженных и сухих продуктов. От почерневшего алюминиевого котелка исходил волшебный аромат домашней еды.

Он сел.

– Кто там снаружи несёт вахту? Терье? – спросил Кнут.

– Не шуми, – сказал Карстен и строго взглянул на него. – Говори потише. Мадс наконец-то заснул.

– Связи нет?

– Нет. Мы слегка приглушили громкость.

Кнут протёр глаза, выполз наружу и умылся чистым снегом. Терье сидел на сугробе в нескольких метрах от палатки.

– Ты кого-нибудь видел? – спросил Кнут, обернувшись к нему.

– Нет, никого не видел. Ты думаешь, он может отступить?

– Нет, к сожалению. Сейчас ветер разносит по округе запахи из нашей палатки, и медведь, конечно, пронюхает о нашем местопребывании. Он наверняка идёт следом за нами. Если, кстати, он уже не здесь и не прячется за торосом…

– Тогда у нас почти безнадёжная ситуация, как мне кажется. Не лучше ли нам убраться отсюда куда-нибудь подальше?

– Может, и стоило бы, но это будет нелегко. Ведь Мадс из-за больной ноги не может ходить. Я быстро поем, а потом сменю тебя на вахте. Тебе удалось хоть немного поспать?

Терье кивнул.

– Да, немного. Мне кажется, Мадсу очень плохо. Он всё время стонет, даже когда спит. Он наверняка боится, что не выкарабкается. Ты ведь тоже понимаешь это?

Кнут наскоро перекусил, оделся и вышел. Терье с блаженной улыбкой заполз в палатку. Впервые за много дней Кнут остался в полном одиночестве. Он слышал только бормотанье из освещённой палатки.

Наступила полночь. Высоко на небе повисли звёзды. После нескольких дней шторма погода была сказочная. Температура, разумеется, минусовая, но никакого мучительного холода, который пришлось пережить в начале. Или, может быть, он начинает адаптироваться?

Он начал ходить вокруг лагеря, стараясь больше двигаться – не только из-за холода, но и потому, что он всё ещё плохо видел. Он вроде бы шагами измерял расстояние – проходил от входа в палатку несколько метров, а потом поворачивался и менял маршрут. Он пытался двигаться в разные стороны, чтобы медведь не смог вычислить, где он окажется в следующий раз. Может быть, он стал уже чрезмерно осторожным, но годы, проведённые на Шпицбергене, научили его уважать этих огромных коварных зверей.

Внезапно, словно из ниоткуда, в палатке раздался отчётливый женский голос. Кнут бросился туда, на секунду ему показалось, что у него галлюцинации. Наконец он понял. Один из троих в палатке, вероятно, Терье, крутил колёсико настройки и установил контакт. Кнут прыгнул назад к отверстию палатки и бросился к радиоприёмнику.

– Я – DJ8PV, я – DJ8PV. Кто-нибудь меня слышит?

Но кто это – DJ8PV? Женский голос звучал так отчётливо, словно его обладательница сидела рядом с ними. Она говорила по-датски, так, во всяком случае, им показалось.

– Я – lA5CJ, вас слышу, lA5CJ на связи. Слышу вас, DJ8PV. Конец связи.

Долгая пауза. Только треск случайных помех в эфире.

– SOS, SOS. Я – DJ8PV. Мы терпим бедствие, мы терпим бедствие. Нам нужна помощь. Если нас кто-нибудь слышит, вызовите станцию «Цакенберг»[62]. Мы находимся на позиции 76 градусов 20 минут северной широты и 18 градусов 20 минут западной широты. На леднике штормовой ветер. У нас вышли из строя две палатки. Многие серьёзно травмированы и больны. Ситуация критическая. Нам нужна помощь.

Ее голос, слабый и беспомощный, был едва слышен. Нежный женский голос говорил по-датски. Где она находится?

Карстен и Терье вышли наружу.

– Чёрт подери, – выругался Карстен, держа в руках GRS. – Она в Гренландии, на льдине, в самой глубине острова. Довольно далеко от нас, намного южнее. Даже удивительно, что мы слышим её так отчётливо.

Мадс тоже выполз из палатки, сел и слушал по радио переговоры, глаза у него лихорадочно блестели.

– Ничего удивительного, – пробормотал он хрипло. – Радиоволны отражаются от верхних слоёв атмосферы.

«Наверняка он не слишком хорошо разбирается в радио, во всяком случае, не так, как выпускники специальных курсов», – подумал Кнут. Но в любом случае, Мадсу было очень и очень кстати – отвлечься от своей ноги и от боли.

– А как по-твоему, Мадс, что нам нужно сейчас сделать?

– Но ведь мы не можем ничем помочь. Что толку, что они слышат нас, а мы слышим их… Вот бедняги!

– Мы ведь вещаем по радио вслепую… – сказал Карстен.

Складывалось такое впечатление, что эта отчаянная ситуация с какими-то незнакомыми датчанами вызвала у него какие-то новые эмоции.

– На наших собственных частотах. А вдруг кто-нибудь услышит нас?

Но минуты шли за минутами. Никто не отзывался на их сигналы. В конце концов и датский женский голос исчез. Тишина, которая воцарилась на всех частотах, подчёркивала безнадёжность и отчаяние их собственной ситуации.

Кнут предложил всем троим вернулись в палатку, а тот, кто будет нести медвежью вахту, должен каждые полчаса посылать короткие сообщения на частоте экспедиции. Сам он решил посторожить медведя ещё час. Вернулся к натянутой антенне, переставил лыжные палки и сделал попытку изменить направление натяжения. Наконец ему удалось выровнять лыжные палки.

Кнут сел рядом с приёмником и осторожно повернул колёсико. И вдруг совершенно неожиданно прорезалось радио Шпицбергена. Не так отчетливо, как датское, но вполне различимо.

– LA5CJ, радио Шпицберген. Слушаем тебя, пятёрка. How are you?

– Радио Шпицберген, LA5CJ. Слышим вас хорошо и отчётливо. Получали ли вы ранее наши сигналы?

– Ни звука. Там, у губернатора, очень переживают за вас.

– У нас беда. Пару дней назад штормило, мы потеряли одну палатку и часть экипировки. У одного из участников гангрена ноги. Нас нужно эвакуировать как можно скорее. Посылаем свои координаты.

– Поняли вас.

Оператора радио Шпицбергена стало плохо слышно, может быть, качество связи ухудшилось.

– Вы поняли, радио Шпицбергена? Нас нужно эвакуировать как можно скорее.

– Я свяжусь с начальником полиции. Он очень хотел бы с тобой поговорить.

Шумы, писки. Спустя несколько секунд в динамике раздался голос Тома:

– Кнут?

Он не стал соблюдать правила ведения радиопереговоров в эфире, а сразу перешёл к делу:

– Мы приняли от вас сообщение о том, что датчане попали в беду. Это команда исследователей на льдине в Северной Гренландии. Станция «Цакенберг» получила сигнал. Они посылают собачью упряжку из Сириус-патруля. Вы получили это известие?

– Да, получили, но Том…

– Получилась накладка.

– Вот именно.

– Не мог бы ты надеть наушники?

Кнут догадался, в чем дело. У начальника полиции были сообщения для Кнута, которые не предназначались для всех остальных. Наушники могли бы выручить в этой ситуации. Но даже если у экспедиции когда-то и были наушники, то они, конечно, остались в старом лагере.

– Нет, к сожалению, никаких наушников нет.

Снова шум, помехи. Продолжительная пауза.

– Кнут? У меня действительно есть для тебя пара плохих новостей. Ты сам решишь, что нужно сделать. Первое: пришли анализы. Положительные. Собаки были отравлены. Никаких сомнений.

– А что случилось с тем, кого я отослал назад? Он уже умер?

Кнут представил себе сильного рыже-коричневого пса, который так отчаянно сражался за жизнь несколько дней назад.

– Нет-нет. Он почти здоров. Но к сожалению…

Часть сообщения утонула в шуме.

– Том, ты можешь повторить?

– Свейн Ларсен умер. Привет участникам экспедиции от их жен. Одна, Камилла, уехала в Осло, чтобы наладить контакты с прессой и сообщить о гибели одного из членов экспедиции. А другая ждёт в Лонгиере.

Кнут сначала даже не знал, что и сказать, настолько его шокировали эти новости. Сзади, в палатке, стало совсем тихо. И всё-таки он рискнул спросить:

– А что с ним случилось?

– Яд. Тот же, которым отравились собаки. Это была смесь двух видов крысиного яда. И оба типа яда исчезли несколько дней назад из гостиницы, за ночь до отъезда экспедиции.

У Кнута даже голова закружилась, но пока следует переварить всё, что он сейчас узнал. Он тоже оставил плохие новости напоследок:

– Когда нас эвакуируют? Мадс отморозил ногу, и у него начинается гангрена. Вчера нам пришлось ампутировать ему три пальца. Его нужно срочно доставить к врачам.

Он надеялся, что Том по его тону поймёт, насколько все это серьёзно и срочно.

– А вторая плохая новость заключается в том, что в Лонгиере штормит. Именно в этот шторм и угодили исследователи из Дании. Вертолёт из «Цакенберга» не может вылететь, а в Лонгиере «Эйрлифт» приостановил все полёты – до дальнейшего уведомления. Метеорологи даже не рискуют предположить, сколько времени это займёт и когда закончится буря. Это может продолжаться несколько дней, а в худшем случае даже неделю.

– Том, но у нас нет недели.

– Я понимаю. Предлагаю вам постепенно двигаться в сторону Барнео. Я общался с русскими – они обещали организовать спасательную операцию оттуда. Они смогут добраться до вас через несколько часов, даже не пополняя горючее. Далеко на севере погода должна улучшиться. Предположительно шторм обойдёт вас с южной стороны.

Они молчали несколько секунд. Радиошумы лишь подчёркивали их чувство беспомощности, с обеих сторон.

– Кнут?

– Да?

– Попытайся сохранять спокойствие. Предпринимай только абсолютно необходимые меры. Мы будем контактировать с криминальной полицией.

– Спасибо. Впрочем, я забыл тебе кое-что сказать. За нами по пятам следует медведь. Не далее как сутки назад он разнюхал наши старые следы.

Глава 23. Зона тишины

Я сидела как оглушённая и смотрела из окна автомобиля на проносившийся мимо окоченевший от холода пейзаж. У меня было такое чувство, словно я угодила в мир теней. Дома, железные конструкции, канатные дороги из стальных прутов и высоко над нашими головами железные цистерны – огромные облупившиеся ёмкости с горючим. Земля была покрыта почерневшим снегом – крупнотоннажные грузовики, которые спускались с гор и направлялись в порт, во все стороны раскидывали угольную пыль.

Будущее без надежды, скандалы вокруг экспедиции, неизбежные после смерти Свейна. Я уже представляла, через какие издевательства и унижения мне предстоит пройти. Экономические неурядицы грозили сокрушить нас.

Мы возвращались в отель после встречи у губернатора. Мы расположились на заднем сиденье, как можно дальше от шофера, в одном из двух макси-такси в Лонгиере. Мы говорили почти шёпотом, чтобы водитель такси нас не слышал. Хозяин питомника «Полар Кеннел» ещё весной пытался предостеречь нас. С нашей стороны было бы наивно полагать, что в такой маленькой географической точке, как Лонгиер, можно сохранить что-нибудь в тайне, во всяком случае то, что касается экспедиции. Публика очень любопытна, даже если она притворяется незаинтересованной. Тогда мы его не услышали, мы не понимали, что в маленьком городке все смотрят на нас и слушают нас. То, что становилось известно одному, вскоре становилось достоянием всего населения городка.

Когда мы вернулись в отель, Камилла захотела остаться одна в своём номере.

– С меня довольно подозрений, – сказала она.

Я предполагала, что она уже начала планировать отступление – как бы ей покинуть экспедицию и спасти свои собственные проекты. Конечно, из всех этих событий она могла бы состряпать книгу, даже если то, чем раньше гордилась экспедиция – честь, уважение, репутация, – пошло прахом.

Я вошла в свой номер, подвинула кресло к окну и закрыла глаза. Дневной ветер стих, снег лежал на склонах, как шёлк. Бледные полосы северного сияния раскрасили вечернее небо. Я размышляла над тем, где теперь находится Свейн. Может быть, он ещё в больнице? А если он там, то кто находится рядом с ним? Ведь ни Камилла, ни я не высказали пожелания повидаться с ним. Первым делом мы подумали об экспедиции.

Я не могла больше сидеть одна, не могла вынести эту тишину, мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Я выскользнула в коридор и постучала к Камилле. Никакого ответа. Снова постучала, открыла дверь и заглянула в комнату. Камилла сидела посреди комнаты на полу и паковала вещи. Рядом с ней стоял полуоткрытый чемодан. У двери она свалила в одну кучу лыжные принадлежности и спортивное снаряжение, которые за ненадобностью предполагала оставить в гостинице. Она упаковала свой рюкзак, придвинула ноутбук к чемодану. Мусорный контейнер у письменного стола заполнился разорванной в мелкие клочки бумагой. Она явно готовилась к отъезду.

Она переезжает в другой номер? Я была смущена и напугана. Нет-нет, она должна успеть на рейс в Осло следующим утром.

– Ведь должен же кто-то всё уладить, – сказала она.

Я не могла поверить: неужели она уедет до того, как Мадс вернётся со льдины? А как же семья Свейна? Его отец направляется сюда, в Лонгиер. Ведь мы не можем так позорно всё бросить и сбежать. Но она считала, что я должна взять на себя все эти хлопоты. Кроме того, отец Мадса одобрил её действия. На вопросы прессы относительно смерти Свейна будет отвечать его адвокатская контора, и там ему понадобится помощь. Поэтому она уезжает до того, как вернётся Мадс.

Нет, не может быть! Оказывается, Камилла просто труслива? Я оглядывалась по сторонам, не зная, что мне теперь делать. Неужели всё это происходит со мной – я стою здесь и прислушиваюсь к тишине целого коридора отельных номеров. Камилла, даже не взглянув на меня, сказала:

– Тебе и самой может понадобиться врач…

Я и впрямь была выбита из колеи. Ни одной нотки сожаления или сочувствия в её холодном низком голосе не прозвучало.

На следующий день ещё до завтрака Камилла покинула отель «Полярный». Она не просунула в мой номер под дверь никакой записки, не оставила для меня никакого сообщения на стойке. Персонал отеля говорил приглушёнными голосами, они с сочувствием во взглядах хлопотали вокруг меня. Она взяла с собой мобильный телефон, который мы зарезервировали для спутниковой связи с экспедицией. Карстен мог попытаться связаться со мной через ресепшен.

Кто-то из нас должен что-нибудь предпринять в связи со смертью Свейна. Я не могла по-прежнему прятаться в номере отеля. Проскользнув мимо всех любопытных взглядов, я вышла на улицу, где ярко светило солнце. Я отправилась по тропинке к больнице. На ресепшене мне сообщили, что Свейн находится в морге позади церкви, его перевезли туда рано утром. Они договорились с пастором, который вызвался встретить меня там. Из больницы они вызвали такси. Главный врач спустился ко мне со второго этажа и взял меня за руку.

Мне казалось, что я передвигаюсь по тёмному туннелю. Мне и в голову не приходило, что я могу отказаться от этого ритуала. Внезапно я оказалась перед скромным деревянным строением, которое использовали как морг. Последнее пристанище для умерших на Шпицбергене, пока их не перевезут на материк[63]. Перед входом стоял пастор, он мёрз в лёгкой спортивной куртке, стряхивая ногами снег со ступенек, и поджидал меня.

Его мягкий кристиансандский диалект придавал простым фразам оттенок сочувствия. Казалось, он нас очень жалеет. Это был трагический финал нашей хвалёной, широко разрекламированной экспедиции. Он взял меня под руку, и мы вместе поднялись по узким ступенькам к входным дверям. Наверное, он заметил, что у меня дрожат колени. Он считал, что с моей стороны было бы уместно попрощаться с покойником, чтобы потом не корить себя всю оставшуюся жизнь.

Внутри в морге всё было устроено проще некуда. Голые серые деревянные стены, простой крест на стене. В помещении царил ледяной холод, гроб стоял посередине на низком столе, а крышка прислонена к стене. Свейн лежал в экспедиционной одежде, наверное, в той же, в которой был, когда его эвакуировали из лагеря на 87-й параллели северной широты. «Какой деликатный жест со стороны больницы», – подумала я. Его отец мог бы им гордиться.

Мне захотелось расплакаться, но я не смогла, просто стояла и смотрела на него. Под конец подошла и погладила его по щекам, чего я никогда не сделала бы, если бы он был жив. Но этот Свейн, который лежал, бледный и окоченевший, уже не тот Свейн, которого я знала. Это была только телесная оболочка, которую он оставил после себя.

Пастор молча стоял у входной двери, он не хотел мне мешать. Возможно, его встревожило, что я стою у гроба так долго, и, сделав пару шагов вперёд, он дотронулся до моей руки, словно хотел, чтобы я очнулась. Как будто бы не подобало мне оставаться там так долго. Что ж, я выполнила свой долг. Теперь мне нужно отправиться в церковь – нам следовало бы немного пообщаться перед тем, как я вернусь в отель.

Ничего из того, что говорил мне пастор, мне не помогало. Как он ни пытался, я не могла избавиться от чувства вины.

– Когда случается беда, никто не может сделать выбор ни за кого другого, – сказал пастор.

Он был настолько убеждён в своей правоте, что ему почти удалось повлиять на меня. Мне не следует больше думать об этом. Мой муж и другие скоро вернутся со льдины. Тогда и наступит время расплаты с моей собственной совестью.

Мы уселись рядом друг с другом на диване в комнате с камином. Он держал меня за руки. Он нахмурился, и на его лице застыло выражение озабоченности. Я видела, что, несмотря на внешнее спокойствие, его терзают сомнения. Я не отвечала, и это внушало ему ещё большую неуверенность.

– Вы не должны брать на себя чужую вину, – сказал он. – Иначе те, кто действительно виноват, не почувствуют призыва к раскаянию.

В конце концов меня начали тяготить его утешения. Я встала и сказала, что хотела бы немного побыть одна, чтобы привести свои мысли в порядок. Может быть, хорошая лыжная прогулка, о которой я давно мечтаю, помогла бы мне вернуть утраченное душевное равновесие. Я сама удивилась, что сказала это. Пастор неуверенно посмотрел на меня, но мой решительный вид убедил его. Он одолжил мне лыжи и снаряжение у дьякона, наши размеры ботинок совпали. Спросил, не хочу ли я, чтобы он сопровождал меня туда, куда я задумала отправиться. И вообще, хорошо ли я знаю окрестности Лонгиера?

Кнут Фьель объяснял мне, как добираться до зоны тишины. Он показывал мне на карте самое интересное и в то же время самое опасное место для прогулок. На южной стороне крутого куполообразного ледника Фоксфонна во льду появляются широкие глубокие трещины, частично скрытые под тонкими снежными мостками. Если меня угораздит туда свалиться, вряд ли я смогу оттуда выкарабкаться живой. И возможно, меня даже никогда и не найдут.

На северной стороне ледника Фоксфонна располагалась крутая гора, исследовать которую многим путешественникам не хватало ни времени, ни терпения.

Одна сторона горы имела вполне преодолимый подъём. Даже на лыжах можно было бы подняться на самый верх плато, на вершину. Он сказал, что оттуда открывается один из самых красивых пейзажей, который он, служащий администрации губернатора, когда-либо видел на Шпицбергене. Из-за похожей на череп формы горы на другой стороне звуки отсюда никуда не доносились. Даже когда внизу, в долине, было ветрено, здесь, на плато, царила тишина.

Когда я одолевала последние метры, я взмокла, пот струился по моему позвоночнику. Он не преувеличивал, этот Кнут Фьель. Передо мной в синих сумерках простирались белые горы. Резкий свет бил по глазам. Ни один звук не нарушал тишину. Полное безмолвие. Я могла слышать даже биение собственного пульса.

После всех книг о полярниках, которые я прочитала дома, в Нордстранде, у меня сложилось впечатление, что замёрзнуть насмерть не так уж и плохо. Постепенно погружаешься в сонное состояние, где всё исчезает – мирно и гармонично. Самое скверное – это когда тебя найдут живым, а тебя донимает невыносимая боль в руках и ногах. «Ничуть не страшнее, чем та боль, которую я ношу в себе и с которой хожу», – подумала я. Меня вдруг пронзила мысль, что ничто и никогда уже не будет хорошо и что я никогда не смогу забыть нашу вину – ни Карстена, ни мою собственную.

Я села на снег, на самый край обрыва. Сняла анорак, свернула его и положила за спину. Может, я должна была написать несколько строк моим родителям? Но у меня теперь уже не осталось сил даже думать об этом. Боль в моей груди медленно отступала.

Но в самом конце меня посетила единственная здравая мысль, которая и спасла меня: ведь отсюда самолётом до Финнмарка, Сёр-Варангера и до моей семьи рукой подать.

Глава 24. Погоня

Молчание в палатке показалось почти угрожающим. Кнут даже не надеялся, что все остальные могли не расслышать того, что сказал по радио Том. Он даже боялся заползать в палатку, поскольку не представлял, что ждёт его там, внутри, в полутьме.

Он настроил приёмник на аварийную частоту 2182 kHz – как и договорился с Томом и оператором радио Шпицбергена. Они уверяли, что все поисковые партии, частные лица и посёлки на всём Шпицбергене слушают эту частоту после аварийного сигнала, посланного экспедицией. Если Кнуту снова понадобится поговорить с администрацией губернатора, то он сможет вызвать его по аварийной частоте.

Три участника экспедиции сидели на своих обычных местах. Они уставились на него, их лица выражали сложную гамму чувств – от шока до испуга. Мадс был особенно возбуждён. Он выглядел как настоящий псих, сидел, съёжившись, на своём спальном мешке. Глаза широко открыты, редкая борода и волосы торчат в свете примуса во все стороны, как нимб.

Кнут сел у входа в палатку.

– Да, я очень сочувствую товарищам по экспедиции. Вы ведь слышали, что сказал по радио начальник полиции?

– Свейн умер?

Карстен едва не потерял дар речи.

– Да. Предполагают, что он был отравлен.

– Но каким образом?

Мадс продолжал сверлить взглядом Кнута, как будто надеялся, что он ошибся. Внезапно он повернулся к Карстену и в бешенстве завопил:

– Почему, Карстен? Что здесь произошло?

Карстен оглянулся, лицо его нахмурилось.

– Уж не думаешь ли ты, что я к этому причастен? – спросил он с недоверием в голосе.

– Послушай!

Оказалось, что Терье – единственный, кто среди них – более или менее – сохранял самообладание.

– Я не особенно близко знал Свейна, но это очень печально. Независимо от причины, я бы сказал. Может быть, нам следует сначала успокоиться и смириться с этой новостью, прежде чем мы начнём обвинять друг друга?

Его слова не возымели никакого воздействия.

– Да ведь это просто ужасно!

Карстен чуть не рвал на себе волосы, раскачиваясь взад и вперёд.

– Что напишут газеты об экспедиции, когда губернатор заявит, что один из участников был отравлен?

– Никто из администрации губернатора не собирается никому ничего заявлять, – спокойно сказал Кнут. – Возможно, вы ещё не знаете, но твоя жена уехала в Осло, Мадс. Она будет отвечать на все вопросы из адвокатской конторы твоего отца. Так что об этом можно не беспокоиться.

– А Карин?

Карстен отвёл глаза в сторону, чтобы не выдавать себя – при этом у него предательски заблестели глаза.

– Она будет опекать отца Свейна, который сейчас находится в Лонгиере. Она сделает всё, чтобы разрядить ситуацию. Я пошлю им приветы от вас обоих.

– А еда могла бы стать источником отравления? – спросил Терье.

Он покосился на Карстена, который обычно занимался приготовлением еды.

Через некоторое время атмосфера снова накалилась, все стали нервными и раздражёнными. Карстен наклонился вперёд и встретился взглядом с Терье.

– Ты хочешь сказать, что я умышленно давал вам отравленную еду?

– Наверное, нам нужно последовать совету Терье, – сказал Кнут. – Я понимаю, что это будет нелегко, но давайте попробуем обойтись без обвинений и упрёков. Администрация губернатора инициировала полицейское расследование. Сейчас нам нужно думать только о самих себе, о своём спасении. Начальник полиции предложил нам постепенно двигаться на север – по направлению к Барнео. По-моему, всё ясно…

На некоторое время все умолкли. Каждый погрузился в собственные размышления. Под конец Карстен снова взял на себя руководство, на что Кнут и надеялся. Ему очень не хотелось вставать во главе экспедиции.

– Мы находимся примерно в двух сотнях километров от Северного полюса. Об этом говорят мои вчерашние расчёты. Ведь Барнео находится рядом. Если продвигаться по двадцать километров в день, то через десять дней мы достигнем полюса.

– Мы не пойдём к полюсу, – сказал Кнут. – Мы пойдём к русской базе. Оттуда нас возьмёт на борт вертолёт.

Карстен выпрямился.

– Ты ведь не начальник экспедиции, чтобы командовать, куда мы пойдём. Мы не глухие, мы всё слышали. Разве тебе кто-нибудь говорил, что губернатор распорядился нас задержать? Или что-то в этом роде?

– Если мы сможем преодолевать больше двадцати километров в день, то окажемся там через шесть-семь дней, – сказал Терье.

Карстен нажимал кнопки на GPS.

– Более тридцати километров в день. Или что-то около того. Но дело вот в чём. Последние два дня лёд дрейфует на север, около трёх километров в день. А нам сейчас позарез нужен ветер с юга…

– Ну и дела…

Терье призадумался.

– Мы не сможем за день преодолевать такие расстояния…

– Зато мы будем двигаться в правильном направлении.

Мадс лежал на спальном мешке, в его взгляде сквозила безнадёжность.

– Я обуза для экспедиции, – сказал он. – Без меня на санях вы сможете двигаться гораздо быстрее. Вы могли бы добраться до Северного полюса через несколько дней.

Карстен наклонился вперёд, взял Мадса за плечи, поймал его взгляд.

– Ты говоришь чепуху, Мадс. Это наше общее решение. Ты и я. Мы всегда были вместе.

– Никто из нас не пойдёт к полюсу, Мадс, – спокойно сказал Кнут. – Мы направимся к Барнео. Нас возьмёт на борт русский вертолёт. Даже если до полюса останется один километр.

Он просто не мог поверить в то, что они, несмотря ни на что, надеются, что им удастся достигнуть Северного полюса. Они ведут себя как одержимые.

Карстен повернулся к Кнуту, глаза у него были красные.

– Там нас будет двое.

– Или трое, – сказал Терье.

Он улыбнулся, не глядя на Кнута.

– Или четверо, – сказал Мадс – Наверняка я не в состоянии идти на лыжах, но я могу делать многое другое.

Кнут недоверчиво покачал головой. Вся эта ситуация выглядела нереальной. Тесная палатка, грязные одежда и спальные мешки. Вонь, которая исходила от ноги Мадса. Жирный запах коптящего примуса, остатки еды. Настоящие фанатики, худые и бородатые.

– Сейчас не время для споров, – сказал он. – Давайте пока пройдем первую сотню километров, не меняя направления. А там посмотрим…

Внезапно в палатке словно повеяло холодом. На его губах застыла улыбка.

– Мы могли бы выбросить из саней кое-какое снаряжение и освободить место для Мадса, – сказал Карстен.

К нему вернулись прежняя самоуверенность и начальственный тон, и Кнут снова оказался как бы вне общества.

Кнут выполз из палатки, выпрямился и посмотрел на лёд. Ночная темнота сгущалась. Слабый свет от стен палатки не давал видимости даже на несколько метров вперёд. Рядом с ним на пластиковой подставке стоял радиоприёмник. Время от времени он издавал электронные шумы, но аварийная частота молчала. Он взглянул на небо. Облачно. Полярная звезда висела почти прямо над палаткой. Его продолжала мучить снежная слепота, но он уже видел ночью немного лучше, чем при резком дневном свете. Например, он смог чётко разглядеть большого лохматого белого медведя, чей мирный силуэт просматривался на фоне неба на вершине тороса.

«А ведь эта земля принадлежит медведям, – подумал Кнут, на минуту став почти сентиментальным. – Мы – чужие, мы – просто случайные прохожие, в то время как они, медведи, преодолевают сотни и тысячи километров по ледяной пустыне. Мощные звери. Стойкие к ледяному холоду и к снежным штормам».

Белый медведь. Примерно в десяти метрах. Один раз он уже пережил это чувство – ледяное спокойствие, хладнокровие. Медведь составлял единое целое с ландшафтом, полностью сливался с ним и казался почти невидимым. Всякий раз после подобных инцидентов он и удивлялся, и сердился на самого себя. Белые медведи – самые опасные хищники, если они намерены напасть на тебя. Кнут хорошо знал, что у него нет ни единого шанса – теперь, когда медведь находится в непосредственной близости от него и они стоят и смотрят друг на друга. Этот зверь сплошь состоит из мышц и мускулов. Несмотря на вес около восьми сотен килограммов, он мог совершить всего один прыжок, чтобы добраться до него.

«Главное – никаких резких движений», – подумал Кнут. Хотя ему пришлось преодолеть соблазн – внезапно круто повернуться и схватиться за винтовку, она стояла, прислонённая к стенке палатки, позади радиоприемника. Впрочем, ему мешало одно обстоятельство – расстояние между ним и медведем было настолько маленькое, что медведю вполне хватило бы времени, чтобы ринуться в атаку. Всё могло бы произойти в течение одной секунды или максимум двух. У Кнута страх пополз вниз по позвоночнику. Мускулы онемели. Он и хотел бы что-нибудь сделать, но стоял тихо, как мышь. Почти не дышал.

Медведь поднял узкую продолговатую голову. Кнут услышал осторожное сопение, когда он направился в сторону палатки. На долю секунды их взгляды скрестились – его больные слезящиеся глаза встретились с блестящими тёмными глазами медведя.

«А он не производит впечатления агрессивного зверя, а только любопытного», – удивлённо подумал Кнут.

Медведь легко и непринуждённо вскочил на задние лапы, повернул верхнюю часть туловища и соскочил с тороса вниз – на другую сторону. В мгновение ока он исчез из виду. Словно его там никогда и не было. Словно это был обман зрения.

Кнут отважился перевести дух. Он протянул руку за винтовкой, прошёл на негнущихся ногах несколько метров к торосу. Никакого движения на льду, никакого медведя на горизонте. Хотя он оставил вполне отчётливые следы. Следы петляли – то вперёд, то назад, а потом он некоторое время лежал за торосом. Там, во впадине, которая явно осталась после медведя, Кнут обнаружил грязный клок жёлто-белой длинной шерсти.

Идти дальше по следам медведя Кнуту не хотелось. Он повернул и пошёл назад на свет палатки. Он считал, что остался в живых только по одной причине – не далее как сутки назад этот медведь до отвала наелся мяса погибших собак. Кнут не питал иллюзий, что медведь находится далеко. Он немного отошёл и поджидал его – только в другом месте.

«Видимо, эта провонявшая палатка показалась ему чуланом с едой», – подумал он.

Когда Кнут снова оказался в палатке, трое членов экспедиции сидели, склонившись над списками провизии.

– К сожалению, возникла небольшая проблема, – объяснил Карстен. – У нас есть полный рацион для четырёх человек, но только на семь дней. Или имеется половина рациона для всех на четырнадцать дней. Кое-что из провизии в достаточном количестве: галеты, супы в пакетиках, масло. Несколько порций провианта из стратегических запасов.

– Чего уж там калории считать, – сказал Терье сердито. – Просто разделим на четверых, и дело с концом.

Они, конечно, спорили, пока Кнут был снаружи.

– Нет. Уж с этим-то я справлюсь как-нибудь сам, – сердито ответил Карстен.

– Трое из нас будут тащить тяжёлые сани. А те, кто больше работает, должны получать больше еды.

– А что, если мы съедим полный рацион лучших продуктов за четыре дня? После этого мы уменьшим порции вдвое. Тогда провизии хватит на десять дней. Мы наверняка свяжемся с русскими гораздо раньше, – предложил Кнут.

– Я ведь сказал, что мне вполне хватит половины рациона, – тихо сказал Мадс.

Он лежал на спальном мешке, на боку, закрыв глаза.

– А ещё лучше перевести меня на голодный паёк. Я ни на что не гожусь. Просто балласт, и ничего больше.

– Не дури, Мадс.

Аргументы Карстена показались Мадсу недостаточно убедительными, он повернулся лицом к стене палатки и не ответил.

– А что ты делал снаружи на льду так долго? – поинтересовался Терье.

Кнут рассказал о медведе, но ему показалось, что трое его напарников не восприняли его отчёт всерьёз и ничуть не испугались.

– У экспедиции есть подходящее снаряжение, чтобы отпугнуть белых медведей, – заверил Карстен. – К сожалению, часть снаряжения осталась в старом лагере. Но мы взяли с собой проволоку и взрывчатку.

Кнут вздохнул с облегчением. Он предложил прежде всего окружить лагерь заградительной проволокой. Терье вызвался пойти с ним, чтобы найти снаряжение.

– Экспедиция выбрала не то снаряжение, которое продавалось в спортивных магазинах в Лонгиере, – заключил Кнут.

И, правда, качество снаряжения оказалось гораздо выше среднего. Более плотная проволока, модифицированные ракетницы и звуковые сигнализаторы. На рыболовную бобину с рукояткой можно намотать всю сеть.

Единственное, чего не предусмотрели, – крепления, на которые будет натянута сигнальная проволока. Они рассчитывали на то, что смогут использовать лыжные палки, но даже при двух запасных парах лыж их будет только двенадцать. По одной на каждый угол и по две на каждую сторону. Тогда сигнальную проволоку можно протянуть лишь на десять метров от палатки. Получалось слишком близко. Можно было попытаться увеличить периметр, но тогда проволока потянет за собой палки и они будут погружаться в снег. Белому медведю останется только перешагнуть через них.

Поэтому решили использовать страховочную верёвку, закрепив её на лыжных палках. Её длина позволяла значительно увеличить периметр ограждения, а оранжевый цвет был хорошо различим на фоне снега.

Монтаж заградительной проволоки вокруг палатки занял немало времени. Пока Кнут и Терье возились с нею, Карстен укладывал всё на сани.

– Мадс спит?

Кнут посмотрел в сторону палатки. Всё было сдвинуто в сторону, радио уложено в чемодан. Только палатка пока стояла на прежнем месте.

Карстен выпрямился.

– Нет, он не спит. У него невыносимые боли в ноге. Я дал ему таблетку морфина. У нас теперь осталось всего пять таблеток.

– Хватит ли ему одной таблетки на целые сутки, как ты думаешь? – задумчиво спросил Кнут.

– Думаю, не хватит. До этого он получал по три-четыре таблетки.

– А у тебя есть ещё что-нибудь, что мы могли бы ему дать?

Карстен кивнул:

– Есть другие таблетки, но они не такие эффективные. Пара упаковок с парацетомолом, возможно, их хватит на несколько суток. Таблетки антибиотиков тоже на исходе.

Терье подошёл к ним.

– Тащить сани через торосы будет нелегко, они будут скользить туда-сюда. Мы должны закрепить спальные мешки и, может быть, крепко связать его.

И хотя они все трое опасались этого, но пора было переносить Мадса в сани. Карстен первый вполз в палатку. Он тихо опустился на колени, его ботинки торчали из-под полога.

– Карстен? Что-нибудь не так? – спросил Кнут, когда увидел, что он застрял у входа.

Извиваясь, Карстен медленно выполз назад на лёд. Выпрямился и взглянул на него непонимающим взглядом.

– Его нет в палатке. Там пусто. Мадса там нет.

– Но это невозможно, – возмутился Терье. – Мы же стояли здесь, все вместе.

Вдруг Кнута озарила догадка:

– А не вылез ли он из палатки через боковую стену?

В администрации губернатора циркулировали страшные истории о белых медведях, которые убивали спящих в палатке зимовщиков.

– А мы ничего так и не услышали? Нет, я в это не верю, ни капли.

Терье покачал головой:

– Оставайся пока здесь. Только следи за медведем.

Кнут наклонился и заполз в палатку. Карстен не соврал: Мадса на месте не было. Его спальный мешок был отброшен в сторону. Примус погас и лежал на полу. Кнут продвинулся дальше, не представляя, что могло случиться. На всякий случай он просмотрел одежду и спальный мешок. Он пробрался ещё дальше. Наконец на задней стене он обнаружил следы.

Через всю заднюю стену был виден длинный разрез. Кнут легко прополз через него и оказался на другой стороне.

– Чем ты там занимаешься?

Голос Карстена звучал испуганно и одновременно раздражённо.

Кнут медленно распрямился и огляделся. Сначала он ничего не увидел. Торосы, едва различимые в темноте, тени. Он обеспокоенно озирался и слушал. Слабые звуки с льдины достигли его слуха. Вскоре он различил крошечную чёрную фигурку на самом верху тороса. В темноте Кнут узнал очертания Мадса. Медленно и беспомощно он карабкался на четвереньках, уползая прочь от лагеря.

Глава 25. Следствие

Всё произошло одновременно. Это случилось в те дни, когда Тому Андреассену стало ясно, что полицейский департамент не достаточно укомплектован для того, чтобы расследовать запутанные случаи. К счастью, на Шпицбергене серьёзные преступления случались не так уж и часто. Прежде чем покинуть приёмную, он прошёл в администрацию к губернатору, чтобы проинформировать его. Конечно, губернатор Уле Харейде был озабочен тем, что контакты с Кнутом прервались.

– А что мы могли бы отсюда предпринять?

– Наши возможности ограничены. Ведь экспедиция сама прекратила контакты. Мы не знаем, по какой причине, но они посылают короткие сообщения на тех частотах, которые они получили, когда подавали заявку на радиолицензию. Полевая партия из Норвежского полярного института, которая находится в лагере на Нордаустфонна, знакома с ситуацией и постоянно слушает их.

– А что с вертолётом? Мы готовы отправить его?

– Да, конечно. «Эйрлифт» много раз летал с горючим к депо на Верлегенхукен. Нам нужно поддерживать постоянную связь с Кнутом. Ведь экспедиция могла уже переместиться, и нам не удастся найти их на прежней позиции из-за дрейфующих льдин.

Губернатор откинулся в кресле и закрыл лицо обеими руками.

– Мы действительно угодили в переплёт… Неужели мы не могли этого избежать? Может быть, кстати, было бы лучше, если бы Кнут не остался там, на льдине? Я теперь очень сожалею о своём решении.

Том Андреассен смотрел в сторону. Он ничем не хотел выдать себя. Если уж на то пошло, пусть губернатор считает, что Кнут остался на льдине из-за его решения. Все, кто знал Кнута, не сомневались, что Кнут и сам ни за что не уехал бы оттуда.

– Конечно, для нас было бы лучше, чтобы он вернулся, но для экспедиции гораздо надёжнее, чтобы он остался там, – ответил он.

Губернатор кивнул. Его заверили в том, что он хотел услышать. Том Андреассен посмотрел на часы. Прошло уже полчаса.

В Лонгиере все знали, что пастор любит выпить, но ведь это – его личное дело. А в целом он неплохо справлялся со своими обязанностями: любитель спорта и прогулок на свежем воздухе, он общался со всеми и с пониманием обсуждал личные проблемы, которые за долгую зиму возникали у прихожан. Начальник полиции считал, что он не станет разглашать доверенные ему конфиденциальные сведения.

Пастор Эйнар сидел в комнате, мрачно уставившись в одну точку. На столе стояли наполовину выпитая чашка кофе и поднос с бутербродами, до которых он почти не дотронулся. Карин Хауге там не было, она уже уехала из церкви.

– Привет, Том! Ты пришёл меня навестить?

Благодаря своему кристиансаннскому[64] диалекту и сочувственной интонации пастор заслужил репутацию необыкновенно доброжелательного и деликатного человека. Он пёкся о душевном здоровье своих прихожан и молился за их души.

Начальнику полиции некогда было размышлять над формулировками. Беседовала ли Карин Хауге с пастором?

Пастор кивнул.

– Да, Карин Хауге… Ей приходится нелегко. Тяжёлая ситуация. Но ты, Том, надеюсь, не ждёшь, что я поделюсь с тобой тем, что она доверила мне?

– А ты знаешь, в какой ситуации оказались мы? Нам даже хуже, чем ей.

Он смотрел в сторону.

– Да, я в курсе.

– Она посещала тебя в связи со смертью одного из членов экспедиции?

Пастор огляделся так, словно впервые видел свою комнату. А потом бросил взгляд на стоящую перед ним чашку.

– Могу ли я предложить тебе чашку кофе, Том? Немного согреться тебе не помешает, правда? А может быть, и бутерброд?

Он с грустью посмотрел на тарелку перед собой.

Но начальник полиции не собирался отступать.

– Если она рассказала что-то, что может помочь следствию, ты должен этим поделиться. Это очень важно. Не забудь, что Кнут остался там, на льдине, один на один с ними.

– Неужели дело дошло уже до следствия? Что ж, этого следовало ожидать.

Пастор скорчил гримасу, провёл руками по лицу так, словно его донимала головная боль. Однако было ясно, что дело не только в головной боли, но и в глубоких внутренних переживаниях.

– Иногда мне становится не по себе… Честно говоря, даже довольно часто. В мире так много зла. Люди причиняют друг другу обиды и боль и даже не осознают этого. А ведь порой и незначительные проступки могут привести человека прямо в ад.

– Она это сказала? Она призналась, что это была она?

Пастор вообще не собирался ничего подтверждать.

Он переживает за душу Карин Хауге, объяснил он. Что бы она ни натворила, её душа пребывает в крайнем смятении. Она очутилась во тьме, где никто не хотел бы оказаться наедине с самим собой.

Том Андреассен не мог припомнить, когда ему ещё так хотелось врезать кому-нибудь под дых.

– Послушай, Эйнар! Я спрашиваю тебя ещё раз. Это она подсунула яд? Это она подмешала яд в еду для экспедиции? В любом случае ты должен что-нибудь сказать.

Наконец-то пастор проникся важностью момента.

– Поговори с Иреной Сэтер, – сказал он наконец. – Может быть, она тебе что-нибудь расскажет.

– С Иреной Сэтер? С управляющей гостиницей?

– Да, с ней. И, по-моему, ты обязательно должен пообщаться с Карин Хауге. Ей нужен кто-нибудь, с кем она могла бы поделиться. Даже если этот кто-то – полицейский.

– А она сказала тебе, куда она отправится отсюда?

Пастор Эйнар долго смотрел на Тома. Наконец он вздохнул.

– Она сказала, что ей нужна тишина. Она должна подумать – о себе и о других. Она одолжила лыжи и ботинки у дьякона. Теперь тебе понятно, почему я так обеспокоен, Том?

– Она отправилась в зону тишины? Это самый худший из всех возможных вариантов. Без снегохода или вертолёта мы её там не найдём. А давно она ушла?

– Может, с полчаса назад.

Впервые с тех пор, как губернатор назначил его начальником полиции, Том Андреассен решился нарушить экологические инструкции. Вызвать вертолёт? Но это займёт слишком много времени. Карин Хауге отправилась в зону тишины, вероятно, через Болтердален[65]. У неё, по меньшей мере, полчаса форы. Он не имел никакого представления, как далеко она могла уйти, но это был лыжный маршрут, рассчитанный не менее чем на пару часов. Догнать её было бы не так уж и трудно.

Болтердален – обрывистая и труднопроходимая долина, с глубоким и рыхлым снежным покровом, со скалами по обеим сторонам гор. Не развлекательная прогулка, даже на снегоходе.

В приёмной губернатора он наткнулся на другое неожиданное препятствие. Губернатор Уле Харейде стоял у больших панорамных окон и беседовал с отцом Свейна Ларсена.

– А вот и начальник полиции. Он может рассказать вам всё, что нам известно, – сказал он, явно обрадовавшись приходу Тома.

Они пошли в конференц-зал. Том Андреассен понял, что избежать этой беседы невозможно. Он исчез, чтобы принести кофе. За несколько минут Том организовал доставку из гаража снегохода и снаряжения. Он почти бегом вернулся в конференц-зал, где Харейде как раз рассказывал, что смерть Свейна Ларсена наступила в результате воздействия внешних факторов.

Как начальник полиции он уже и раньше присутствовал на таких беседах с родственниками жертв убийства. Все родственники реагировали очень по-разному. Отец Свейна Ларсена казался вполне миролюбивым человеком. Его скорбь и отчаяние не были окрашены агрессией или негативными эмоциями – ни по отношению к губернатору, ни к экспедиции. Он старался держать себя в руках, но теперь его занимали практические заботы.

– А что я скажу его матери? – сказал он. – Она так гордилась им, понимаете? Она всегда верила, что Свейн сделает головокружительную карьеру. Но теперь очень важно, чтобы пресса не писала о нём всякую чушь.

Уле Харейде привык к подобным ситуациям и неплохо с ними справлялся. Он выказывал истинную скорбь и сочувствие.

– Если пожелаете, мы можем составить официальное сообщение. Он внёс неоценимый вклад в экспедицию в качестве погонщика собак. И мы сделаем упор на трагическом происшествии, повлекшем гибель – и его, и собак. Ну и так далее. Не следует слишком распространяться. Мы ведь и сами пока не знаем, что произошло.

– Вы завтра летите на рейсовом самолёте? – спросил Том. – В таком случае мы отправим с вами сопровождающего.

Он поймал взгляд губернатора и предупреждающе покачал головой. Ни слова о вскрытии, которое предположительно потребуется. Всему своё время, но это был не тот случай, когда Том мог сказать своему убитому горем собеседнику, что церемонию похорон, вероятно, придётся отложить на несколько недель.

Он остановился и оставил снегоход включённым на холостом ходу. Узкая Болтердален устремлялась вверх – к леднику Фоксфонна и другим горным цепочкам. Голубая полоса повисла над ландшафтом, словно ручеёк из света. Если бы он находился здесь по другому поводу, то такая нечаянная прогулка обрадовала бы его.

Карин Хауге медленно передвигалась по долине. Что, впрочем, вполне объяснимо, поскольку она не знала окрестностей. Одно место на лыжне выглядело так, словно она здесь присела. Том Андреассен следил за ней – она в виде чёрной точки медленно перемещалась наверх, по скале, по направлению к смотровой площадке на другой стороне долины.

Даже в таком отдалённом от побережья уголке можно было встретить белых медведей. Тяжёлым неповоротливым зверям нечего делать посреди гор и скал. Еды для них там нет, нет и никаких врагов, которых следовало опасаться. Но они всё равно забирались сюда, наверх. По островам циркулировали бесчисленные истории о медведях, которые приближались днём к рыбацким хижинам только для того, чтобы расколотить снегоходы, перебить парочку окон, ворваться внутрь домика, а затем снова пойти своей дорогой. Согласно некоторым наблюдениям за огромными взрослыми медведями, они часами карабкались наверх, на острые крутые скалы, а потом скатывались вниз на спине и повторяли всё то же самое снова и снова.

На плечах у него на неудобном и жёстком ремне висел карабин. Он ударял его по спине и напоминал Тому о том, что он, собственно говоря, не слишком-то квалифицированный стрелок. Нужно набраться смелости, чтобы стрелять в белого медведя. А хватит ли у него смелости? Он отнюдь не был в этом уверен.

Когда Том Андреассен перешёл на другую сторону насквозь промёрзшей Болтерэльва[66], он потерял из виду чёрную точку. Внезапно наступил вечер, голубой свет быстро сгущался до тёмно-синего. Ему показалось, что он знает, куда направляется Карин Хауге. На Шпицбергене имелось не так уж и много мест, откуда с плато открывалась панорама на другую сторону долины. На этих горных кручах мало кто бывал именно потому, что они были труднодоступны.

Добраться на снегоходе вверх по крутым скалам можно было двумя способами. Пересечь скалу, петляя вверх и вниз, надеясь, что снегоход не сорвётся вниз. Другой способ граничил с отчаянием и безумием. Устремиться сразу вверх, никуда не сворачивая. Если дорога окажется слишком отвесной, то снегоход может сорваться, и тогда на водителя обрушится полтонны металла. Том отверг первый вариант штурма скалы по причине непроходимости пути и выбрал второй способ. Он взмок от страха в мотоэкипировке, но врубил максимальную скорость и отправился в вечность – по горным кручам. Наконец он оказался на самом верху.

Начальник полиции бросил снегоход в узкой расщелине в скале. Нажал на красную аварийную кнопку. Снегоход повис менее чем в метре от края на другой стороне.

Он удивлённо озирался вокруг. Никого не видно. Но туда вела свежая лыжня. Значит, она была здесь?

И вдруг он внезапно увидел её. Она сидела за низким сугробом на краю обрыва.

– Карин? Фру Хауге?

Он попытался перейти на дружеский тон, но услышал, что его голос охрип от волнения.

Она улыбнулась ему. Конечно же, она не ожидала его здесь встретить.

– Разве есть закон, обязывающий полицию ездить сюда на снегоходах? Я бы восприняла это как чрезмерную опеку.

Он разозлился. Ведь он боялся, что она может сорваться вниз, из пещеры, а теперь у неё появилось преимущество – и она могла насмешничать.

– Нам нужно срочно поговорить с вами о том, что происходит там, на льдине. В связи со смертью Свейна Ларсена мы расследуем убийство. На допросе я сказал об этом вам и Камилле.

Она отвернулась, улыбка исчезла с её лица.

– Я ничего не знаю о том, что там происходит… Я собираюсь завтра же покинуть Шпицберген.

– А как же ваш муж? – спросил он.

Его удивило равнодушие в её голосе.

Она только покачала головой, наклонилась и подняла со снега анорак.

Он сделал ещё пару шагов по направлению к женщине.

– Вы обязаны рассказать о том, что там произошло. Мне кажется, вы что-то скрываете. Нам позарез нужны ваши показания. Вы должны рассказать, каким образом к ним попал крысиный яд, кто за всем этим стоит – кто отравил собак и кто убил Свейна Ларсена.

Наконец она повернулась к нему, лицо её побледнело.

– Неужели вам непонятно? Я ничего не могу рассказать. Я не знаю, кто дал яд Свейну.

Ирена Сэтер управляла гостиницей в Нюбюене. Не такая уж простая работа, к тому же она страдала рассеянным склерозом и часто сидела в инвалидной коляске. Гостиница располагалась на крутом склоне. Даже в самые удачные дни у неё не было возможности пешком преодолеть алюминиевые ступени, которые вели от дороги наверх, к входным дверям. Сзади, напротив, располагалась ровная тропинка для её коляски. Зимой снегоход стоял лишь в нескольких метрах от пологого плато. Летом, или, во всяком случае, несколько месяцев в году, когда земля сбрасывала с себя снег, она принимала отчаянное решение – прокатиться на квадроцикле. Для Ирены Сэтер было важно, чтобы никто не воспринимал её как инвалида.

Когда она после обеда явилась в администрацию губернатора, то складывалось впечатление, что она находится в хорошей форме. Она передвигалась пешком, правда, опираясь на трость.

Начальник полиции сразу приступил к делу. Он рассказал о том, что один из членов экспедиции умер, о подозрении на отравление. Объяснил, что она должна позабыть про свои обязательства по отношению к гостям и рассказать всё, что знает.

Ирена Сэтер уткнулась глазами в пол.

– Лучше, если ты всё же будешь задавать мне вопросы. Ведь я не уверена, что смогу вспомнить, понимаешь. Я стала такая забывчивая.

– Как ты думаешь, участников экспедиции можно было бы назвать друзьями?

Она взглянула на начальника полиции с лёгкой усмешкой.

– Нет, нельзя сказать, что они были такими уж хорошими друзьями, точно. Они были разные. Тот, кто ведал собаками, был очень милый. В последний вечер, перед тем как отправиться на север, они закатили пирушку. Они слишком много выпили тогда.

– И что случилось в последний вечер? – спросил он с нетерпением.

– Собственно говоря, я не знаю, что случилось, но ночью между ними возникла ужасная перебранка. Поскольку в то утро было много гостей, то завтрак на следующий день пришлось накрывать пораньше. Получилось так, что я ночевала в комнате рядом с лестницей. Но у меня так всё разболелось, что я не могла заснуть. В доме было пусто и тихо. Все отправились на прощальный ужин. Карин пришла домой около полуночи. Она сразу же прошла в свой номер, потом скоро вышла, приготовила себе поесть и отнесла всё это в гостиную. Через час пришёл начальник экспедиции, её муж, и другие. Они были немного пьяны, прошли прямо в кухню и ужасно расшумелись. Я подумала, что они голодны и захотят поесть и что теперь они съедят яйца, которые я приготовила к завтраку.

Ирена Сэтер вздрогнула. Словно увидела что-то, что её напугало.

– Да, и что же дальше?

– Она стояла там как тень, в темноте за дверью. Лицо у неё было белое, она не говорила ни слова и не двигалась. Как будто она услышала или увидела что-то такое, от чего застыла как лёд. Я так испугалась, что не могла вымолвить ни слова. Повернулась и пошла в свою комнату. Несколько минут было тихо, а потом началась перепалка. Я слышала их злые резкие голоса, кто-то заплакал. Полетели стулья и вещи. Сначала я хотела позвонить дежурному при губернаторе, но тут из паба вернулись разгорячённые журналисты. И наконец все притихли.

Значит, они всё-таки поссорились. Хотя из этого ничего не следует. Для Тома Андреассена эти сведения мало что проясняли. Просто сама по себе ссора ничего не значила. Должно было быть ещё что-то.

Она колебалась.

– Есть и ещё кое-что, о чём я должна рассказать, но вдруг я ошибаюсь? Может быть, мне просто показалось, ведь я ничего толком не разглядела.

Она с грустью посмотрела на него.

– Но ты обязательно должна рассказать. Позволь мне самому решить, ошиблась ты или нет.

Ирена Сэтер вздохнула.

– Не секрет, что круизные суда привозят с собой всяких насекомых, это могут быть мухи, пауки, иногда комары. Но это ещё не всё: ты знаешь, что время от времени на берегу появляются крысы и мыши? Они не способны пережить зиму, но видеть их летом вокруг мусорных контейнеров выше моих сил. В этом году я купила крысиный яд. Мне его прислали от ветеринара из Тромсё. Сначала я покупала «Саварин». Этот яд много лет употребляли на материке. Он выглядит как овсяная каша.

Том кивнул, он не стал её перебивать.

– «Саварин» действует на крыс и мышей так, что у них начинают кровоточить слизистые оболочки. Продавцы говорят, что он действует быстро и эффективно, а на самом деле – не быстро, не безболезненно, я так считаю. Поэтому я купила другое, более современное средство – «Black Pearl». Оно оказалось в сто раз эффективнее, чем «Саварин». Мышь или крыса впадают в ступор. Возникает наркотический эффект, так написано в инструкции, и они теряют способность сохранять тепло. И замерзают насмерть.

– И все эти средства стояли у тебя на кухне? – поинтересовался шокированный начальник полиции.

Она кивнула и печально посмотрела на него.

– Да, я переложила это средство в банку из-под сладостей. Яд привезли с материка в коробках, и я испугалась, что там может оказаться дырка и вещество просыпется. Но я всё-таки промаркировала его. Этикетка лежала внутри банки.

– Ну и что же?

– Нет-нет, банки стояли далеко от еды, – сказала она, чуть не плача. – Две стеклянные банки стояли в дальнем углу, в шкафу, за стиральными порошками. На следующее утро, когда экспедиция уехала из города, я решила убрать в номерах и постирать. И вот тогда-то я и увидела, что банки пустые. Остались одни этикетки.

– А как ты думаешь, кто мог взять яд?

Самый важный вопрос он оставил напоследок.

Она вздохнула и смущённо покачала головой:

– Я могу быть несправедливой. Только потому, что она мне не нравилась. Она была настолько спесива, настолько сосредоточена на себе. Если я и могу кого-то подозревать, то её – Камиллу Фриис.

Глава 26. На Север

Увидев их, Мадс попытался откатиться вниз за скалу и спрятаться. Наконец, когда они оказались на небольшом расстоянии, так близко, что смогли разглядеть его искажённое ужасом лицо, он пополз из последних сил, как можно быстрее. Потом выпрямился и, хромая, в панике заковылял прочь от лагеря. Правда, уйти далеко ему не удалось. Карстен догнал его первым, но беглец вырвался и свалился в огромную лужу талой воды.

Они оттащили его. Карстен лёг на колени рядом с ним.

– Зачем ты это сделал, Мадс? Ты что, сбрендил?

Глаза Мадса блуждали. Он выглядел ошеломлённым и в то же время сердитым.

– Дайте мне исчезнуть. У меня адские боли в ноге. Вы даже не можете себе представить, какие боли.

Он тяжело вздохнул и задрожал.

Карстен схватил его за туловище, поднял и посадил. Придерживал его обеими руками.

– Пожалуйста, не сдавайся. Когда мы вернёмся домой, клянусь, все боли забудутся. И мы пойдём в театральное кафе и усядемся за наш столик. Ведь публика приходила туда пообщаться с тобой, Мадс.

Он сидел, тесно прижавшись к нему, бормотал ему на ухо утешительные слова.

– Мы должны отвести его назад, в палатку, – нетерпеливо сказал Терье.

Они обошли торос кругом. Карстен и Кнут взялись за плечи, Терье за ноги. Мадс всё время кричал и жалобно всхлипывал.

Его одежда промокла и задубела от холода. Они собрали сухую одежду, какую нашли, не разбирая, кому что принадлежит. У них возникло такое чувство, что следует поторопиться. Примус они поставили снаружи, но следили, чтобы Мадс не наткнулся на него и не опрокинул.

– Мы должны экономно тратить парафин, – изрёк Карстен.

Кнут удержался от того, чтобы спросить, сколько осталось парафина. Да, собственно говоря, какое это имеет значение? В любом случае им придётся довольствоваться тем количеством, которое у них есть, пока их не эвакуируют.

– Нам бы надо сменить повязку, пока мы здесь, – сказал он.

После этого они посидели на спальных мешках, а примус стоял посередине, между ними. Мадс лежал в прострации, в спальном мешке. Ему дали таблетку морфина, которую он запил глотком кофе из термоса. Головы трёх мужчин наклонились вперёд. Они сидели перед столом, на котором стояли кофейные чашки, и уставились вниз, на пол палатки. Никто не говорил ничего особенного, сплошные банальности, всё само собой разумеющееся. Они почувствовали, что устали и подавлены. Но Кнут считал, что пока ничего непоправимого не случилось.

– Может быть, мы настроены слишком пессимистично? – предположил Карстен. – Несмотря ни на что, за последние пару часов мы так и не увидели никаких намёков на присутствие медведя. И он не напал на Мадса. Не переоцениваем ли мы риски?

Он обратился к Кнуту с упреком:

– Только ты его и видел, только ты и твердил об опасностях.

Кнут поднял голову:

– Я повторял это не раз и не два. Белые медведи – очень опасные хищники. Он где-то бродит в поисках новых жертв. Именно сейчас он не голоден, потому что съел трупы собак. Но он обязательно вернётся.

– Мне кажется, ты сказал, что собаки были отравлены? – спросил Терье. – Если медведь съел все их останки, то он тоже должен заболеть, не так ли?

– Да, я и сам подумал об этом, – ответил Кнут. – Но это громадный медведь. Он весит, я думаю, больше восьмисот килограммов. Может быть, такое количества яда ему нипочём.

– А может быть, версия с отравлением собак не подтвердилась. И они там, в этой лаборатории, ошиблись, – сказал Карстен.

– Это абсолютно исключено, – громко сказал Кнут. – Лаборатория криминальной полиции ошибается редко.

Ему показалось, что в палатке повеяло ледяным холодом. Невидимая стена вражды разделила их.

Они упаковали палатку и спальные мешки. Мадса осторожно подняли и уложили в сани. Они постарались сделать так, чтобы ему было удобно, но ему всё не нравилось. Ему хотелось сидеть прямо, а не лежать, словно он идёт вместе со всеми. Они обложили его ящиками и подсунули ему под спину и затылок пару спальных мешков. Из-за этого сани стали тяжёлыми и менее маневренными, но Карстен смирился. Он считал себя ответственным за каждую мелочь, которая, на его взгляд, была не на месте и выводила его из себя. Когда сани в первый раз опрокинулись и Мадс скатился на лёд, то Карстен сдался и решил разбить лагерь.

– Так не пойдёт. Ему нужен покой. Его донимают боли.

Карстен снял с себя лыжи, опустился на колени рядом с Мадсом и с упрёком взглянул на своих товарищей.

Кнут вздохнул, он, собственно говоря, был с ним согласен. Они должны найти другой способ транспортировки Мадса, иначе этот путь превратится в пытку для него.

– Если бы он лёг и мы бы его крепко привязали, то дело пошло бы гораздо лучше, – предложил Терье.

– Чёрт возьми, я вам не мешок, – рассердился Мадс и попытался сесть прямо.

– Я согласен, нам нужно прибавить скорость, или прав Карстен: мы будем вынуждены сдаться.

Лицо Терье стало жёстким и непроницаемым.

– У нас появился шанс максимально приблизиться к Северному полюсу. Спонсорам это даже понравится, что мы не сдаёмся в столь сложных условиях. Но тогда Мадса придётся как следует зафиксировать…

Жёсткий тон подействовал. Мадс жаловался, но не протестовал, когда его снова уложили в сани так, что теперь он лежал на спине. Они привязали верёвку поверх его туловища, оставив ему возможность двигать руками.

– Мы клянёмся, что не перевернём тебя, когда подойдём к полынье, – сказал Терье и усмехнулся в тёмную бороду.

Кнут ничего не сказал. Он занял место справа от Карстена и впрягся в лямку. На счёт три они бросились вперёд. Сани тяжело осели, ими было трудно управлять – они застревали в снегу и плавали в ледяной каше.

Изнурительно тяжкий труд. Именно так думал Кнут все те три дня, пока они передвигались по паковому льду, но теперь они вышли на новый уровень стресса. Канат резал плечи, мускулы ныли. И хотя лыжи у них были короче обычных туристических, но они всё равно постоянно цеплялись друг за друга. Призыв соблюдать дистанцию раздражал их. Если кто-то из них изыскивал удобный маршрут через торосы, это вовсе не значило, что его одобрили те, кто шёл рядом, в нескольких метрах. Сани болтались из стороны в сторону, соскальзывали на спусках. Несколько раз они переворачивались и оказывались в талой воде и глубоком снегу. Мадс постоянно стонал, кричал от боли всякий раз, когда сани опрокидывались.

Дневной свет едва появился и исчез. Когда уже совсем стемнело, они сделали привал. Единственное, что мужчины позволили себе в течение дня, были корабельные кексы и сладкий чай из термоса. В этот вечер они потратили вдвое больше времени, чтобы раскинуть лагерь. Пришлось переворошить всё в санях, пока добрались до продуктов. Мадс насквозь промок, и ему требовалось сменить одежду. Нужно было снова натянуть сеть на потолке, чтобы просушить вещи. Вешать её снаружи палатки не следовало. За ночь холод превращал их в ломкие дощечки. Оттаивая, они становились холодными и влажными.

Четверо путешественников уселись каждый в своём углу палатки. Примус шипел. Вместе с теплом до них доносился отвратительный запах от ног Мадса. Он вскрикивал в сонном забытьи, в которое он впал после того, как ему сменили бинты и дали одну из драгоценных таблеток морфина. У Кнута можно было не спрашивать разрешения. Осталось всего три таблетки. Их хватит до завтрашнего утра, не больше. Мадс тоже видел это. Он снова начал тихо плакать.

– Я этого не выдержу, – пробормотал Карстен.

Кнут надеялся, что это слышал только он один.

– Где радио? – спросил он, чтобы отвлечь его и заставить подумать о чём-нибудь другом.

– Оно там, снаружи палатки, – ответил наконец Терье. – В радиоящике. Разве ты его не видел, когда вползал сюда?

Кнут натягивал антенну сам. Он сменил 12-вольтовую батарею, настроил приёмник.

– Радио Шпицбергена. Радио Шпицбергена. Я LA5CJ. Выхожу на аварийной частоте.

Радиопомехи, шум. Никаких голосов, даже никакого намёка на внятную речь. Он вызывал каждую минуту, в ритме метронома.

Из палатки раздавались тихие голоса. Они дружно проголосовали, чтобы Терье стал дежурным – он должен был охранять их от нападения медведей. Почему он не вышел из палатки с винтовкой?

В конце концов Кнут не выдержал. Он просунул голову внутрь.

– Я не могу одновременно следить за радио и сторожить медведей.

– Мы говорили о том, как почтить память Свейна, – спокойно сказал Терье. – Если мы доберёмся до Северного полюса, то обязательно поставим в честь него небольшой памятник. Сделаем несколько снимков. Его семья, я думаю, это оценит.

Кнут ничего не ответил, натянул на себя плед и снова сел к радиоприёмнику. Он просто не понимал их, действительно не понимал. И эту одержимость Северным полюсом. Ведь на самом деле Северный полюс – всего лишь несуществующий пункт на местности, искусственный, как медитация над пустотой. Морской лёд имеет много оттенков – и в тени, и на белом фоне – и выглядит очень притягательно. «Но ведь полярную точку нельзя увидеть», – подумал он. Тем не менее, он понимал, что они, эти трое, не смогут ощутить вкуса победы, если не достигнут этого иллюзорного места.

Прошел ещё час. Следовало признать, что ему не удалось наладить контакты с радио Шпицбергена, как он ни старался. Он прошёл вдоль натянутой антенны, осмотрел кабельные контакты с приёмником. Под конец исследовал каждый сантиметр самого кабеля. Собственно говоря, он и не рассчитывал найти что-то, но примерно в середине кабеля обнаружил обрыв.

Он снова просунул голову в палатку. На сей раз они говорили о смерти. Лицо у Мадса было бледное, его охватило отчаяние и страх. Карстен выглядел виноватым, а Терье спокойно спросил:

– Ты видел медведя?

Кнут не стал объяснять им, что на самом деле ситуация отчаянная. Может быть, они и сами уже обо всём догадались, просто у них такой способ самозащиты? Он коротко ответил, что обнаружил разрыв в антенном кабеле, спросил, нет ли у них скотча.

– У нас его нет, – сказал Терье. – Но у нас есть кое-что получше. У нас есть клейкая тканевая лента. Целый рулон. Она лежит в ящике с инструментами, её взяли на тот случай, если придётся укрепить или починить сани.

– Она годится на любой случай, – продолжал он беспечно, щёки его покраснели. – Палатка, лыжи, палки, ботинки, она может справиться с чем угодно.

Терье вышел наружу и помог Кнуту подлатать антенну. Это заняло всего несколько минут, и тогда они услышали радио Шпицбергена через громкоговоритель, через неясный прерывающийся шум. Но фразы были вполне различимые.

– LA5CJ, слышим тебя ясно и отчетливо. Какова ситуация?

– Радио Шпицбергена, ситуация складывается не лучшим образом. Мы находимся…

Кнут огляделся. Карстен по-прежнему был в палатке с Мадсом.

– Минутку, я хочу уточнить координаты.

Согласно измерениям GPS, они продвинулись меньше чем на 13 километров к северу. Льды дрейфовали на восток. В целом же они приблизились к полюсу на 7 километров – это была небольшая компенсация за все невзгоды последних дней.

Радио Шпицбергена готово сообщить хорошие новости. Губернатору и его администрации удалось наладить контакты с русским начальством на Барнео. Уже через день русские предпримут попытку долететь до экспедиции вертолётом. Смогут ли Кнут и другие подготовиться к эвакуации к двенадцати часам?

Они могли позволить себе не экономить на ужине.

– Зачем нам экономить на еде, если через день нас снимут со льдины, – сказал Карстен.

Но у него есть большая просьба. А как считает Кнут, смогут ли спасатели забросить их на Северный полюс, чтобы они смогли поставить небольшой памятник Свейну?

Спонсоры наверняка поймут, что им пришлось прервать экспедицию и срочно доставить Мадса в больницу. Карстен вопросительно взглянул на Кнута.

Примус горел на полную катушку, он чихал и плевал во влажный воздух. Мокрая одежда висела на верёвке, но было ясно, что бельё и куртки сохнут очень медленно. К тому же в палатке стало сыро и темно.

– Я не буду винить себя во всём, что произошло.

Мадс так охрип, что было трудно разобрать, что он говорит.

– Нет, конечно, нет. Мы все несём ответственность…

Карстен наклонился к нему.

– Я не понимаю, какое отношение к этой истории с собаками имеем мы с Кнутом, – сказал Терье. – Об этом вы двое должны потолковать между собой.

– Утром мы будем уже на пути к Барнео, – сказал Кнут.

Он хотел подбодрить их, но добился обратного эффекта – настроение стало ещё мрачнее.

– Разве русские не потребуют оплаты за эвакуацию?

Терье посмотрел на Карстена.

– Покроет ли твоя страховка такие расходы?

Карстен отвёл глаза.

– Если только мы дойдём до Северного полюса, то ситуация будет выглядеть иначе. Никто и не ждёт от нас, что мы пройдём весь путь с больным на санях. Но отступить сейчас, когда мы уже так близко к цели – это… Я думаю, это самое ужасное разочарование, которое я пережил в своей жизни.

– Не говоря уже об экономических последствиях. Не думай, что мой отец позволит тебе избежать ответственности. Согласно контракту, который ты с ним подписал, вы вернёте каждую полученную у него крону. Но если мы доберёмся до полюса, хотя бы на несколько минут, и сделаем пару-тройку снимков, то он будет вполне доволен.

Кнут хотел бы, чтобы Терье попридержал язык, во всяком случае, чтобы он не поощрял Карстена в его наивных иллюзиях – тот всё ещё надеялся, что экспедиция выйдет из этого кризиса победительницей. Но Терье продолжал разглагольствовать:

– Мы должны быть реалистами. К тому же мы ещё должны дотащить Мадса, и вряд ли нам светит удача. Во всяком случае, шансы очень малы. Если бы мы были одни, например, ты и я, Карстен…

– Какая бестактность, – обиделся Карстен и опустил глаза вниз. – То, что ты сказал о Мадсе…

Раньше они каждый вечер старались найти что-нибудь позитивное, о чём можно было бы поговорить. На этот раз они слишком устали, и им пришлось сглаживать многие острые углы. Терье наклонился и так резко выключил примус, что тот выпустил кольцо серого дыма. Карстен выругался, повернулся спиной и лёг в спальный мешок к самой стене. Мадс уже спал, откинув голову с открытым ртом назад. Струйка слизи сбегала по его бороде. Время от времени он вздыхал и издавал шипящие зловещие звуки.

Кнуту это претило, но у него не было иного выбора. Ему пришлось лечь в тесном соседстве рядом с Мадсом. Несмотря на это, он мгновенно уснул, буквально провалился в сон. Так что он даже не вполне проснулся, когда кто-то начал ползать по палатке. Вероятно, кому-то понадобилось выйти по неотложным делам.

Зато в следующий раз он проснулся от тишины. Именно от тишины. Тишина как будто оглушала и давила на барабанные перепонки. Но в палатке всё-таки раздавались некоторые звуки – например, Карстен вовсю храпел, а Терье ворочался в спальном мешке. При этом Кнут стал бы отрицать, если бы кто-нибудь вздумал указать на его чувствительность. И он никогда не боялся темноты. Правда, два или три раза за последние годы он получал своеобразные предупреждения о том, что с ним произойдёт в ближайшем будущем.

Скользкое предчувствие надвигающейся опасности не давало ему уснуть. Снаружи было сумеречно, темнота плотно прижалась к стенам палатки. Он сел. Попытался протиснуться к выходу, не задев Мадса, который лежал рядом с ним. Сделал несколько шагов за палатку, в холодную расщелину. Расстегнул штаны и окрасил жёлтым цветом круг снега перед собой. Ощущение мрака и пустоты захлестнуло его, и это чувство оказалось сильнее всего того, что он ранее переживал.

Так больше продолжаться не может. Сегодня их должны эвакуировать. Он заполз внутрь палатки, взял с собой примус, который Терье перед сном довольно предусмотрительно оставил у входа. В палатке стоял ледяной холод, казалось, что внутри холоднее, чем снаружи. Кнут немного повозился со смесью для розжига, много раз накачивал примус, чтобы поднять давление в резервуаре. Наконец в горелке появился огонь. Тепло распространилось по палатке, свет от пламени отбрасывал нежный отблеск на лица спящих участников экспедиции.

Кнут снова вылез, принёс чистый снег в котелке для воды. Он оглянулся на радио, которое стояло молча, отключённое, на пластиковой подставке, взгляд его скользнул по винтовке, которая находилась рядом с выходом из палатки. Пора было заступить на вахту, чтобы не прозевать белого медведя, но призрак белого медведя никого не беспокоил. Они по-прежнему спали, и он снова заполз внутрь. Он собирался разбудить их, но бросил взгляд на Мадса. Он напрягся и протёр глаза, слипающиеся от боли. Он не поверил тому, что увидел, надеясь, что он ошибся.

Серо-бледное лицо Мадса застыло в гримасе. Он даже не шевельнулся с того момента, как Кнут проснулся. Губы посинели и прижались к зубам. Ледяная аура окружала его.

Глава 27. Arcanum[67]

Посреди палатки шипел примус. Снаружи из внешнего мира не доносилось ни звука. Несколько секунд Кнут сидел не двигаясь. Он всё тянул время, ему не хотелось будить тех двоих и посвящать их в эту непостижимую устрашающую тайну. Вероятно, крошечная надежда всё же остаётся, может быть, он ошибался. Он прополз вдоль стены к Мадсу, он всё ещё надеялся, что у Мадса просто свело зубы. Но прежде, чем он протянул руку, он уже знал, что дотронется до холодной, как окружающий их лёд, кожи. Мадс, должно быть, умер несколько часов назад. Лицо его затвердело и застыло в последней судороге.

Кнут почувствовал за спиной какое-то движение. Карстен проснулся и сел. Вытянул руки над головой, он был в пятнистой шерстяной рубашке, которую надевал на ночь.

– Чудесно. Всё же иногда я реагирую на запах овсяной каши, я так проголодался.

Он улыбнулся Кнуту.

– По-моему, ты в первый раз проснулся раньше всех нас. Вот видишь, значит, тебя всё-таки уже можно считать равноправным членом экспедиции.

Терье лежал в спальном мешке ближе всего к примусу, наружу торчали только чёрные пряди волос. Он осторожно сел и откинулся назад к стенке палатки.

– Какая роскошь – проснуться в тёплой палатке к завтраку. Сегодня я хотел бы только кофе и пару кексов.

Ночь накануне с её распрями отодвинулась на второй план и начала забываться.

– Мадс всё ещё спит? Пусть спит сколько влезет.

Карстен скатал спальный мешок и сложил его у стены палатки.

– Нет, – ответил Кнут. – Мадс не спит.

Он немного подвинулся, так, чтобы они сами могли увидеть лицо покойника в спальном мешке.

Он ждал бурной реакции, особенно со стороны Карстена. Они с Мадсом дружили со школьной скамьи. Они выросли вместе и не разлучались друг с другом многие годы, они и профессию выбрали одну и ту же, дружили домами и семьями. Мадс во всём поддерживал Карстена и его планы снарядить экспедицию, хотя все понимали, что полярник из него никакой. Кнут уткнулся взглядом вниз, в пол палатки. Он ожидал слёз и упрёков, но Карстен не произнёс ни единого слова. Он сидел, уставившись в стену палатки, с побелевшим лицом.

Терье выглядел растерянным.

– Ты зажёг примус, когда Мадс лежал там мёртвый? – спросил он. – Будь добр, подвинься, пожалуйста. Я хотел бы во всём разобраться сам.

У Кнута мелькнула мысль. Не было ли там, рядом с покойником, каких-либо улик, которые следовало бы убрать или уничтожить? Он не знал, что бы это могло быть, ведь он и сам находился там, рядом. Он отодвинулся подальше, назад, так, чтобы Терье смог сесть. Его насторожило то, что у Терье на глазах выступили слезы и он с отчаянием в голосе бормотал что-то бессвязное.

– Бог знает, сколько бед на него обрушилось в последнее время. Адские боли. Чувство, что он – обуза для всех остальных. Ему придётся простить самого себя за то, что он натворил.

– А что он натворил, Терье?

Голос Карстена звучал холодно и как бы издалека.

Терье обернулся так резко, что чуть не свалился на примус.

– Я уверен, что ты и сам это знаешь. Просто он больше не мог носить в себе страшную тайну – ведь это он отравил собак. Разве нужны ещё какие-нибудь объяснения?

– А с чего ты взял, что Мадс покончил с собой?

Кнут старался сохранять спокойствие. Он сконцентрировался на том, чтобы не упустить ни одной детали – ему казалось подозрительным поведение и Карстена, и Терье.

– Но каким образом он смог бы это сделать? Ведь он был так слаб и одурманен лекарствами, что почти не соображал, где он находится.

– Конечно, не соображал, – ответил Карстен так же спокойно. – Это мог быть угарный газ от примуса. Вы ведь помните, что случилось, когда Терье немного подкрутил и прибавил пламя? Но больше всего меня потрясло то, что ты, Кнут, лежал позади Мадса всю ночь и не заметил, что он умирает…

Кнут сомневался. Следует ли с ними поделиться этим?

– Через пару часов, после того как мы улеглись, я проснулся от того, что кто-то ползал мимо меня. Мне кажется, я видел, что это был Мадс.

Карстен и Терье долго смотрели друг на друга.

– Посмотри в коробке с лекарствами, – сказал наконец Терье.

Карстен раздражённо пожал плечами. Он заглянул в маленькую красную коробку. Не потребовалось особых усилий, чтобы убедиться – склянка с таблетками морфина была пуста.

– Я не могу поверить, что Мадсу удалось взять таблетки и никто из нас не проснулся, – сказал Терье.

В его голосе было столько горечи, что Кнут даже удивился. Они все трое сели, чтобы поразмышлять, как такое могло произойти.

– Так ты считаешь, что это был я?

Карстен был в бешенстве.

– Да, если ты мог умертвить две упряжки собак, то почему бы тебе не…

– Но ведь это не то же самое, – крикнул Карстен.

Казалось, что он сейчас кинется в драку.

– Итак, ты признаёшься, что отравил собак?

Терье не сдавался. Кнут дал им выговориться, им обоим. Но никто из них не реагировал так, как он ожидал.

– Я ни в чём не признаюсь. Ты ведь и сам мог бы это сделать.

– Я никак не мог. Я ничего не знал о ваших планах, пока не стало слишком поздно.

Терье оскалил зубы и скорчил страшную гримасу.

– Это было просто полное безумие – лишать их жизни, когда в экспедиции всё складывалось так удачно. Мы уже могли бы оказаться на Северном полюсе, если бы только продвигались, не думая ни о чём другом, кроме того, чтобы достичь цели.

– Прекратите свои недостойные споры, – сказал Кнут. – У нас в палатке лежит покойник. Я предлагаю всё-таки отдать дань уважения Мадсу. Мы вынесем его наружу, покроем его снегом и льдом, так, чтобы запах не привлёк белого медведя.

Терье не мог справиться со своими эмоциями. Он буквально испепелил Карстена взглядом, полным ненависти.

– Вы с Мадсом никогда не посвящали меня в планы насчёт убийства собак. Я с моими деньгами оказался просто полезным идиотом. Так же как и Свейн. Мы с ним оба понадобились вам только затем, чтобы оплатить ваши билеты на Северный полюс. Мы были сбоку припёку. Только ты и Мадс считали себя настоящей экспедицией. И именно по вашей вине экспедиция не достигла своей цели. Поэтому он и лишил себя жизни.

Терье выполз из палатки.

Карстен бросил на него суровый взгляд.

Они вынесли Мадса наружу в спальном мешке. Вытащили радиоприёмник и спрятали его в пластиковый пакет.

К счастью для глаз Кнута, было туманно и пасмурно. Контуры ландшафта стали менее отчётливыми, чем при резком солнечном свете на фоне ледовой пустыни. Глаза у Кнута напрягались не так, как прошлой ночью. Казалось, что с него вполне хватило и ночных переживаний. Но именно теперь вонь стала просто невыносимой. Она исходила от покойника.

Они нашли подходящее место около большого тороса, на покатом склоне с мягким, как шёлк, нетронутым снегом. Они дотащили туда Мадса на пластиковом коврике и плотно обвязали его. Затем они вырубили из тороса большие куски льда и сложили пирамиду. Это была нелёгкая работа. Последний кусок льда Карстен положил Мадсу на лицо. Наконец он заплакал, беззвучно, крупные слёзы катились по лицу. Застывая, капли превращались в ледышки и блестели в его бороде.

Они накидали на могилу чистого белого снега. Это были самые настоящие похороны. Кнут решил высказаться:

– Мы сделали всё это… А ведь скоро здесь будут русские. Но мы должны предпринять все усилия, чтобы белый медведь не наткнулся на нас.

Терье сказал пару слов, пока они стояли у могильного холма. А потом выпрямился и посмотрел на лёд.

– Когда здесь будет вертолёт?

– Во всяком случае, до двенадцати, но я могу связаться по радио с губернатором, сообщить о смерти нашего товарища…

– Сейчас уже второй час.

– Да-да. Пора бы связаться с внешним миром.

Время шло, а связь никак не налаживалась. Карстен и Терье замёрзли и хотели забраться в палатку, но Кнут остановил их:

– Сожалею, но сначала я должен осмотреть все вещи. Пока я буду этим заниматься, вы должны подождать снаружи.

Они обменялись довольно жёсткими репликами.

– Ты что, собираешься копаться в вещах Мадса?

У Карстена дрожал голос, и он с ненавистью взглянул на Кнута.

– Я буду копаться во всех вещах, и в твоих, кстати, тоже. После этого я просмотрю ящики и сани. Я давно уже должен был бы это сделать.

Он пытался объяснить им, что норвежский закон требует расследования смерти норвежских граждан за границей.

Они отвернулись, они не хотели даже слушать его. Пропасть между ними и Кнутом стала ещё заметнее. Он понял, что эти двое даже не думали о том, что они находятся за границей. Они воспринимали льды и море севернее Шпицбергена исключительно как территорию, принадлежащую Норвегии.

Из всех дел, которые Кнут расследовал, это показалось ему самым странным. Он будто скользил по маслу. Ни одно из своих предыдущих расследований он не мог сопоставить с тем, что произошло сейчас. Не помогали и никакие теоретические выкладки. Он не в состоянии был понять, что случилось с Мадсом. Кстати, он этого и не скрывал. Поэтому ему как полицейскому были важны самые незначительные детали и улики, которые могли бы прояснить, почему Мадс умер этой ночью.

Терье снова взорвался:

– По мне, так какого дьявола чего-то вынюхивать? Он впал в депрессию, и у него были на то свои причины. Он знал, что умирает и что на его совести числятся кое-какие прегрешения. Экспедиция обернулась катастрофой. Как ты думаешь, что он сказал бы своей жёнушке, если бы явился домой, не достигнув цели?

– Мадс умер естественной смертью. Зарубите это себе на носу.

Карстен встал рядом с Терье.

Он взглянул на Кнута, лицо у него побелело.

– Ты собираешься и дальше нас охранять? Ты думаешь, у тебя это получится? А ведь мы так замечательно обходились без тебя. Без тебя мы уже были бы на полюсе.

Кнут почувствовал, как к его лицу приливает горячая волна.

– Труп Мадса нужно доставить на русском вертолёте. Криминалисты из лаборатории в Осло займутся вскрытием. Но я согласен с тобой, Карстен. Он страдал от невыносимых болей. Наверное, он и сам понимал, что дело близится к концу, дополз и взял морфин. Можно лишь утешиться тем, что он просто заснул. Однако патологоанатому будет нетрудно установить причину смерти.

После этого взрыва эмоций говорить было особенно не о чём. Карстен подтащил один из ящиков к холму, где был похоронен Мадс. Он дал понять, что хочет остаться один и сел спиной к палатке. Терье встал на лыжи, схватил винтовку и сказал, что хочет прогуляться.

– Остальные обойдутся сигнальными пистолетами, – сказал он.

Кнут отметил про себя, что он двинулся на север, но горько усмехнулся и подумал, что он наверняка не собирался отправиться на Северный полюс один. Он снова подошёл к радиоприёмнику. Подсоединил аппарат к батарее и антенне и попытался наладить радиоконтакты со Шпицбергеном. Это не удалось, но сейчас даже помехи в радиоэфире казались желанными звуками. Спустя некоторое время он послал короткие сообщения по-норвежски и по-английски на аварийной частоте, в надежде, что кто-нибудь отзовётся.

В палатке было темно и холодно, сейчас она уже воспринималась как негостеприимное место. Кнут не стал разжигать примус, он плотно задёрнул полог палатки и укрепил его застёжкой-липучкой. Блёклого дневного света было достаточно, чтобы он более или менее отчётливо мог видеть всё вокруг. Сначала он взялся за крупные вещи и выругался – спальный мешок и вещи Мадса, а также одежда, в которой его схоронили, не были толком досмотрены. Его собственный спальный мешок был пуст, но он всё равно изучил каждую складку и изгиб ткани. Он осмотрел вещи, вытащил их наружу и распределил по группам, кому что принадлежало.

В работе полицейского есть свои бесспорно негативные стороны. Никакие личные вещи, даже самые интимные, не исключались из списка, подлежащего тщательному обыску. Он нашёл дневник Мадса в его рюкзаке. В последнюю неделю он, разумеется, ничего не записывал. Последние пространные заметки были посвящены самому Кнуту, что заставило его покраснеть от смущения. Мадс надеялся, что теперь все проблемы разрешатся благодаря «толковому участнику, который будет сопровождать нас на последних километрах пути к Северному полюсу». Кнут покачал головой, закрыл дневник и положил его у входа в палатку к собственным вещам, которые нужно упаковать и запечатать.

Карстен тоже вёл дневник. Он был внимателен и точен в деталях, особенно в тех, которые казались ему важными. Кнуту показалось, что он занимался наивным самолюбованием. Было ясно, что Карстен подражал образцам классической литературы о полярниках. Вероятно, его дневник был задуман как материал для будущей публикации. Кнуту не хватало времени перелистать всё – он успел просмотреть только последние страницы, где Карстен добросовестно фиксировал температуру воздуха, погоду, координаты и количество пройденных километров. Основу дневника составляли короткие тексты – или о том, какие они все герои, мужественные и альтруистичные, или о погоде и состоянии льда. Белый медведь, которого Кнут видел недалеко от палатки, тоже удостоился подробного описания. Кнут снова вздохнул – Карстен просто великий фантазёр. Его дневник – настоящая беллетристика. Сам Карстен медведя не видел. Просто он описывал всё со слов Кнута.

Дневник Терье оказался самым неожиданным. Он обнаружился в его рюкзаке, между подкладкой и ремнём. К удивлению Кнута, большинство страниц оказались наполовину пустые, но на каждой четвёртой или пятой странице были подробные карандашные зарисовки на тему экспедиции.

В первой части дневника он делал зарисовки палатки, саней, собак и льда. Позднее он сосредоточился в основном на участниках экспедиции. Под конец было несколько зарисовок вертолёта и портрет Кнута. Наконец, портрет Свейна – он заболел и отвернулся лицом к стене. Мадса он изображал много раз, даже когда тот попытался устроить побег из палатки.

Кнут снова закрыл дневник. Почему нет текста? Ни единого слова?

Какой-то звук заставил его обернуться. Во входном отверстии палатки, как в раме, сидел Терье, он вернулся с лыжной прогулки. Он прошмыгнул в палатку, сел и взглянул на Кнута.

– Ты ничего не отрицаешь, как я вижу. Ну что, нашёл что-нибудь интересное в старых подштанниках? А как обстоят дела с грязными носками? И не ври мне, что тебя интересовали только наши дневники…

– Почему ты ничего не писал в дневнике? Ведь там одни только рисунки.

– Конечно, я кое-что писал. В кармане анорака у меня надёжно спрятан другой дневник.

Терье похлопал себя по нагрудному карману.

– Он у меня здесь, понимаешь? Так что лучше бы ты вернул мне то, что забрал.

– Хочешь отнять у меня? Что ж, попробуй.

Снаружи со стороны большого тороса раздались громкий крик и звук сильного удара. Терье круто повернулся и схватился за винтовку. Кнут вышел из палатки и выпрямился. Конусообразный красный свет повис в воздухе над тем местом, где был похоронен Мадс. Магический, почти праздничный. Он парил над серебряно-белым снегом как крошечная рождественская гирлянда. Это Карстен выстрелил из сигнального пистолета.

Глава 28. Одинокий

Белый медведь опять шатался возле лагеря. Там, на льдине, с другой стороны тороса. Он стоял и смотрел по сторонам. Лапы прижаты, голова приподнята, верхняя губа отвисла. «А ведь этот медведь не такой уж и страшный, – предположил Кнут. – Если, конечно, можно догадаться, что чувствует и о чём думает белый медведь».

Карстен услышал медведя раньше, чем увидел его. Он скрёб когтями по льду и тихо пофыркивал. Карстен решил, что лучше подать световой сигнал со вспышкой и дымом над торосами, чтобы предупредить Терье и Кнута. Он ничего не имел против того, чтобы попытаться напугать его залпом сигнальной ракеты.

– Он отпрыгнул на несколько метров назад, – сказал Карстен, словно надеялся попасть в медведя случайно посланным сигналом.

– Отсюда он кажется не слишком агрессивным, – негромко проговорил Кнут. – Но когда он проголодается, он нападёт. Нам нужно попробовать отпугнуть его.

Они встали в один ряд – по другую сторону тороса. Терье и Карстен – с сигнальными ракетами и петардами, а Кнут – слева с винтовкой.

– Нужно целиться в лопатку, это самое надёжное, – сказал он. – Прямо рядом с сердцем. Так проще всего попасть.

– А ты уверен, что знаешь, где у него сердце? – спросил Терье.

Кнут не счёл нужным отвечать, Терье просто испугался и пытался храбриться.

– Мы выстрелим одновременно. И постараемся попасть в место, близкое от него – за метр или за два… Посмотрим, достаточно ли этого, чтобы отогнать его от лагеря.

Они расположились так, как велел Кнут, в нескольких метрах друг от друга и меньше чем в двадцати метрах от медведя.

– Я заметил, что ты называешь его «он», – прошептал Терье. – Ты что, церемонишься с ним? Почему не стреляешь и не убьёшь его сразу?

Когда трое охотников начали приближаться к нему, белый медведь забеспоколился. Он немного отступил назад и опустил голову. Несколько раз фыркнул, понюхал воздух, глядя в их сторону.

– Лишить жизни такого громадного медведя гораздо сложнее, чем ты думаешь, – ответил Кнут. – Он находится слишком близко. Если бы до него было пятьдесят метров, у меня был бы шанс… А может быть, и нет. Было бы неплохо сначала напугать его.

Он скомандовал. Они выстрелили одновременно, раздалось три громких хлопка. Пуля из винтовки прошла прямо перед медвежьими лапами, две пули приземлились немного в стороне. Медведь закружился вокруг своей оси, напрягая мускулы под жёлтым блестящим мехом. Он отпрыгнул подальше от них в сторону – пробежал несколько шагов, замедлил ход. Остановился. Медленно повернул голову и оглянулся назад.

– Опять, – сказал Кнут.

Он повернулся к двум другим охотникам и подождал, пока они перезаряжали свои пистолеты.

– Чем ближе его подпустить, тем больше шансов попасть в него.

И на этот раз они удачно прицелились – пули приземлились прямо перед медведем. Он снова повернулся, сделал резкий рывок, уселся над маленькой полыньей, а потом прыжками преодолел более ста метров. Затем он немного успокоился, но и на сей раз не остановился. Трое охотников стояли и долго смотрели на него, пока не перестали различать жёлтое пятно среди торосов.

– Ничего себе, – сказал Карстен.

Кнут не верил, что белого медведя так легко спугнули, но этих двоих охотников он перепугал не на шутку. Во всяком случае, им повезло. Может быть, вертолёт прилетит ещё до того, как медведь передумает и вернётся назад.

Они перевалили через торос, прошли мимо холма, где был похоронен Мадс. Теперь дневной свет заметно прибавлялся с каждым днём, и по вечерам солнце позднее спускалось за горизонт. Через несколько недель наступит полярный день. Небо покрывалось высокими белыми облаками. Они сбивались в огромные волны, разделённые ярко-серебристыми линиями. Уже третий день подряд погода не преподносила неприятных сюрпризов. Лишь изредка отдельные порывы ветра взметали лёгкий снег.

– Здесь такая красота и такой покой, – сказал Карстен. – Может быть, мы оставим его лежать здесь? Я думаю, что Мадсу это понравилось бы. Могила, достойная покорителя полюса. Я сделал несколько снимков для Камиллы и его семьи.

– Нет, – сказал Кнут.

– Карстен, не забывай, что Кнут – полицейский, – предупредил Терье.

Они вернулись к палатке. Никому не хотелось залезать туда. Красная хлопковая парусина уже давно выцвела и приобрела жёлто-коричневый оттенок. Примус стоял рядом с радиоаппаратом, холодный и закопчённый. Выход из палатки законопатили липучкой. Можно только представить, как всё это выглядит внутри. В пятнах, дырявые спальные мешки. Изношенная и грязная одежда, холодная и дурно пахнущая. Терье сел на сани, а Карстен – на один из ящиков с провизией.

– Нам нужно кое-что сделать до прилёта вертолёта, – сказал Кнут.

Он обратил внимание, что Терье внимательно следит за ним. «Интересно, с какой стати». Возможно, сама по себе ситуация обязывала – каждый должен проявлять бдительность.

– Я хотел бы попробовать наладить радиосвязь. Тогда мы могли бы кое с кем пообщаться. Можете ли вы помочь мне поправить антенну?

Само собой разумеется, они вызвались помочь, они стали доброжелательными и услужливыми. Оба направились по льду в сторону антенны.

Некоторые лыжные палки валялись на снегу, другие стояли криво. Провод во многих местах ослаб и свисал на лёд. Ничего мистического в том, что приёмник издавал только электронный треск.

Кнут присоединил батарею, не будучи уверенным в том, что она сможет долго продержаться. Наверняка экспедиция взяла с собой аккумулятор на солнечных батареях, но в ящиках, принесённых из старого лагеря, их не было. Он попробовал поймать хотя бы что-нибудь на частотном диапазоне 2182 kHz[68].

Терье и Карстен переставили лыжи, натянули антенный кабель. Винтовка стояла, прислонённая к палатке позади Кнута, хотя этим двоим на льдине не угрожала непосредственная опасность. Обзор был хороший, и Кнут не спеша осмотрел всё вокруг.

Кнут так и не смог расслышать никаких голосов, только какой-то музыкальный трэш, который невозможно идентифицировать. Он был расстроен и растерян, включил аварийную частоту и продолжал посылать короткие сообщения. «LA5CJ, вызываю всех, кто слышит 2182, это LA5CJ, я нахожусь на 87 градусах 23 минутах северной широты».

– Срочно нуждаемся в помощи. Срочно нуждаемся в помощи…

Он повторял сообщение по-английски много раз.

Кнут, как и многие в Лонгиере, кто напрямую общался с русскими шахтёрами, выучил несколько русских слов. «Морской лёд» – эту фразу он часто слышал за годы жизни на Шпицбергене. «Внимание, внимание, внимание! Морской лёд».

Он надеялся, что там, на Барнео, они услышат его и воспримут его сообщение примерно так:

«Нужна помощь, нужна помощь, срочно, срочно, я на льдине».

Кнут оставался возле радио ещё добрый час. Он замёрз, у него намокли брюки сзади и на коленях. Больше всего ему хотелось бы сдаться и прекратить свои потуги, но двое его товарищей вряд ли одобрили бы такое решение. Внезапно они развернулись, побросали всё, что держали в руках, и пошли назад, к палатке. И хотя речь держал Карстен, но у Кнута почему-то сложилось такое впечатление, что изложенный им план принадлежит Терье.

Карстен встал перед Кнутом, так, словно хотел перегородить ему путь.

– Мы уже и раньше говорили об этом, но теперь пора приступить к действиям, – сказал он.

Терье и он отправятся дальше, к Северному полюсу. Там они намерены почтить память своих друзей по экспедиции. Сделать снимки. Водрузить маленький норвежский флаг и построить пирамиду. Они возьмут складной нож Свейна и шапку Мадса, и эти вещи они сложат в пирамиду.

– Не вздумай протестовать, Кнут, – сказал Терье.

Он начал излагать свои аргументы. Кнут не имеет права удерживать их. На лыжах они будут не в большей опасности, чем если останутся здесь, в лагере. Может быть, уйти отсюда – даже меньший риск. Они возьмут с собой винтовку, личную амуницию и провиант. Сани тоже. Сани будут служить своеобразным домом во время коротких остановок, когда они решат поспать.

Кнут уже знал, что они что-то затевают. Он видел, как они заговорщически шептались у натянутой антенны. Его это возмутило до глубины души. Этот план, если только они начнут претворять его в жизнь, представляет угрозу для всех троих. Он должен попытаться достучаться до их разума.

– Может быть, эта идея – двигаться от холма, где упокоен Мадс, имеет полное право на существование, – сказал он. – Но нам опасно разделяться. У вас нет опыта обращения с белыми медведями, а у меня есть. Уж если вы твёрдо решили продолжать двигаться на север, то я отправлюсь с вами.

Что тут можно сказать, подумал он. Вертолёт скоро будет здесь. Плюс-минус несколько километров – уже роли не играет. Но ему и в голову не могло прийти, что они откажутся взять его с собой.

– Нет, – сказал Карстен решительно. – Ты останешься здесь. С тех пор как ты прилетел на вертолёте, у нас в экспедиции начались проблемы. У тебя останутся палатка, примус и радио. Это вполне надёжная экипировка.

Кнут просто отказывался верить своим ушам.

– Вы собираетесь оставить меня здесь одного? Без винтовки и наедине с медведем? Ведь это всё равно что убийство.

– У нас только одна винтовка. У тебя есть петарды и сигнальные ракеты. Этого должно хватить, чтобы спастись. Ты ведь такой опытный путешественник.

Терье уже начал грузить вещи в сани.

– О нас не беспокойся. Мы будем на Северном полюсе дня через три-четыре. А оттуда от силы полдня до Барнео.

Кнут повернулся к Карстену:

– А что, если за вами начнёт охотиться медведь? Ты уверен, что Терье справится с ним?

– Я справлюсь, уж будь уверен. Не забывай, что я бывал на Вестисене.

Кнут решил разыграть последний козырь:

– Карстен, ведь в Лонгиере тебя ждёт Карин. Как ты думаешь, что она скажет, когда узнает, что ты оставил меня одного, без единого шанса защитить себя, в случае чего?

На секунду Кнуту показалось, что ему удалось переубедить его. Карстен повернулся и пошёл прочь.

– Настоящему покорителю полюса логика не нужна, – сказал он и задрал подбородок, демонстрируя героический профиль. – Ему нужны только мужество и воля, чтобы принимать трудные решения. К тому же ты сам сказал, что русские уже на пути сюда. Так что можешь надеяться, что они скоро будут здесь.

Кнут сделал шаг вперёд, но Карстен оказался проворнее. Он схватил винтовку и направил её на Кнута.

– Не вздумай остановить нас.

– Ты мне угрожаешь? Что с вами происходит? Неужели вы готовы убить полицейского, чтобы дойти до Северного полюса?

Никто не ответил. Они быстро упаковали вещи. Взяли пять лыжных палок. Большую часть провизии можно было есть холодной. Сани были заполнены только наполовину, когда они уже были готовы стартовать. Кнут стоял и смотрел на них. Он не хотел больше вступать с ними в переговоры, а тем более провоцировать их.

Начинало темнеть, когда два спутника вышли из лагеря и отправились на север, через торосы. Сани скользили легко и время от времени даже упирались им в пятки. Кнут оглянулся по сторонам. Он знал, что белые медведи умеют маскироваться во льдах. Медведь находился где-то рядом.

Кнут, как и следовало ожидать, чувствовал себя одиноким и уязвлённым, но, как ни странно, он вздохнул легко и свободно. Конечно, на долю Терье и Карстена в эти последние дни и часы выпали серьёзные испытания. И ради чего он пытался переубедить людей, потерявших способность к самокритике и трезвому анализу? Ведь им выпал шанс за несколько дней достичь Северного полюса. А уж там о них позаботятся люди с Барнео, если он сможет послать из лагеря несколько сообщений по радио. Само собой разумеется, у русских есть гражданская полиция или дежурные, наблюдающие за порядком на базе. Они же наблюдали и за российскими шахтёрскими посёлками на Шпицбергене. Как правило, на архипелаге вполне легально находились многие офицеры КГБ.

Он мог бы перечислить массу опасностей, которые грозили ему. Вряд ли он сможет выкарабкаться в случае экстремального поворота событий. Но сидеть на ящике и отчаиваться не имело смысла. Он забрался внутрь палатки. Взял свой спальный мешок и вывернул его. Повесил проветрить на ящики с провиантом. Он посмотрел вниз. Овсяная каша, сахар, замороженная и сушёная еда, которая несъедобна без горячей воды.

Два пакета с овсянкой и сахаром были вскрыты и снова заклеены серебристо-серой плёнкой.

Это напомнило ему эпизод из детства, казалось, давно забытый. Соседский кот съел крысиный яд, и его отец винил себя в том, что выставил яд в сарай. Он ещё вспомнил маленькие чашечки из старого кофейного сервиза, которые уже давно потрескались. Они стояли в полутьме в углу, и в них таилась эта ядовитая начинка, по виду напоминавшая овсянку. А еще банка с выгравированными золотым тиснением буквами на зелёном фоне стояла в сарае, рядом с инструментами, высоко, на верхней полке. Варфарин. Его мать наложила запрет на этот яд не только в связи с соседским котом, но и потому, что крысы умирали мучительной смертью. Они исходили кровью – у них начиналось и внешнее, и внутреннее кровотечение.

Кнут сел рядом с ящиком с провизией. Должна быть какая-то связь. Два разных типа крысиного яда, один во много раз сильнее другого. Один из них похож на овсянку, другой по структуре напоминал крупнокристаллический сахар. Могло ли случиться так, что яд оказался случайно среди продуктов? Но один или все участники экспедиции промаркировали банки, они точно знали, каких банок следует избегать, иначе они все погибли бы.

Нужно срочно наладить связь по радио. Кнут подошёл к антенне, поправил лыжные палки, поднял с земли и натянул кабель. Получилось, наверное, не слишком хорошо, но сойдёт и так. Приёмник трещал как и раньше. Он осторожно вращал колесо настройки, вперёд и назад. Наконец ему удалось поймать аварийную частоту.

Внезапно прорвался голос – ясно и отчётливо через все помехи. Английский с явно русским акцентом:

– LA5CJ, LA5CJ, this is Barneo. Sorry that we are late. Other emergency… but now we come…[69]

Голос исчез так же внезапно, как и появился. Возобновить связь не удалось. Кнут посылал сообщение за сообщением, указывая последнее местонахождение, ведь те двое забрали с собой GPS. Он просил о помощи. Он не сообщил, что их маленькая группа раскололась. Если вертолёт прилетит за ним, то он заберёт и остальных. Терье и Карстен не могли уйти слишком далеко. Кроме того, он знал, в каком направлении они ушли, их следы нетрудно было бы отыскать.

На горизонте светлело. Выглянуло солнце, и веер зелёных лучей раскинулся под облаками. Кнут оглянулся вокруг. Карстен прав – холм, где погребли Мадса, оказался подходящим местом для упокоения.

Вдруг он увидел его – белого медведя позади лыжных следов, ведущих на север. Пока довольно далеко, по меньшей мере в ста метрах. У него в кармане анорака лежали сигнальные ракеты и несколько петард. Кнут вынул сигнальную ракету и приготовился к выстрелу. Если медведь решит напасть на него, то у него нет ни единого шанса. Одиночный выстрел не отпугнёт его. Но медведь потоптался немного вокруг лыжных следов и деловито зашагал прочь от палатки. Вскоре он исчез из виду – его силуэт поглотили длинные тени от торосов.

Кнут задумался. По крайней мере, он сможет натянуть проволоку вокруг палатки, если найдёт, чем её закрепить. Он не решился снять антенну с лыжных палок теперь, когда ему удалось наконец наладить связь. Но у него были его собственные лыжи и еще одна запасная пара. Этого было достаточно, чтобы соорудить компактный четырёхугольник, всего в нескольких метрах от палатки. Всё же лучше, чем ничего. Он долго возился с оранжевой жёсткой проволокой, сигнальными ракетами и шплинтом. К счастью, сигнальных ракет у него было более чем достаточно.

Но прошло уже немало часов, а звука приближающегося вертолёта не было слышно. Он занёс примус в палатку, наполнил котелок снегом, приготовил ужин. Сел на свой спальный мешок и вытянул ноги. Настоящая роскошь – столько места для одного. Хотя и непривычно. Он задумался. Интересно, а где теперь, в эту минуту, находятся Терье и Карстен. Он бы не удивился, если бы они и тёмной ночью продолжали стремиться вперёд, на север, к полюсу.

Он погасил примус, палатка погрузилась в тишину. Парусина ещё некоторое время сохраняла тепло, достаточное, чтобы Кнут успел залезть в спальный мешок. Ветер снаружи стих, и было даже не особенно холодно, вероятно, не более десяти-пятнадцати градусов мороза.

Он услышал, как клубы снега скатываются с больших торосов. И с холма, где лежал Мадс. Последнее, о чём он успел подумать, – характерная тяжёлая поступь приближающегося белого медведя. Кругом стояла такая тишина, что были различимы даже звуки, раздававшиеся на большом расстоянии. Этим он себя утешал.

Но много часов спустя его разбудил совсем другой и неожиданный звук.

Глава 29. Смерть и справедливость

Кнута разбудили шорохи и ритмичные звуки – словно кто-то шаркал по снегу. Он поспешил натянуть на себя верхнюю одежду и встал позади палатки с сигнальной ручкой-пистолетом наготове. Но это был не медведь.

Одинокий лыжник шагал по льду в ночной темноте. Голова его болталась из стороны в сторону. Он еле передвигал ноги, увязая в старой вчерашней лыжне. Старался как можно глубже воткнуть лыжные палки в снег, но они скользили. Он пошатнулся и в конце концов упал. Кнут не сдвинулся с места. С самого начала он решил, что Терье или Карстен ранен и что один тащит другого за собой в санях. Но в том-то и дело, что никаких саней он не видел.

Лыжник приближался. С этого расстояния ещё нельзя было разглядеть, кто это. Он уже плёлся с огромным трудом, короткими шагами, и в конце концов снова упал.

Кнут напряжённо ждал.

– А где Карстен? – крикнул он, когда лыжник приблизился достаточно близко, чтобы он узнал его.

– Погоди.

Голос Терье охрип.

Кнут остановил его в последний момент, до того как он наткнулся на проволочное заграждение. Он демонтировал ближайшую к палатке сигнальную установку. Снова закрепил проволоку на шплинтах. Его охватило чувство близкой опасности, пограничное состояние между психозом и страхом.

Терье выглядел как призрак. Глаза вспыхивали чёрным блеском под грязным взмокшим лбом. Борода и волосы образовали тёмный нимб вокруг худого лица.

– Случилось что-то страшное! – сообщил он.

Кнут был в шоке.

– Где Карстен? – повторил он.

Терье опустился на лёд рядом с палаткой, совсем обессиленный. Он лежал на спине, лыжи крест-накрест, раскинув в сторону руки и лыжные палки, так что винтовка оказалась под ним. Кнут опустился рядом с ним на колени, отстегнул плечевой ремень. Раскопал винтовку, освободил дуло от снега. Проверил обойму. Пусто. Или Терье бродил с незаряженной винтовкой, или он израсходовал все шесть патронов.

У Кнута в кармане анорака лежало несколько патронов. Он вытащил обойму, перезарядил её и загнал в неё последний патрон. Прислонил винтовку к стене палатки.

Он занялся Терье. Снял с него всё снаряжение. Подтащил его к большому ящику с оборудованием и помог сесть. Терье не выглядел физически травмированным или раненым, но его психическое состояние внушало серьёзные опасения.

– Сможешь сидеть самостоятельно? У меня есть немного горячего чаю в термосе.

Кнут держал чашку и поил его понемногу. Первые капли стекали по подбородку, но потом Терье удалось сделать несколько глотков.

– Следом за нами шёл медведь.

Это было первое, что он смог выдавить из себя.

– Мы залезли под сани, чтобы поспать. Я лежал ближе к краю с винтовкой.

– Он напал на Карстена?

– Да, я так думаю.

Кнут схватил его за плечи, потряс его.

– Что значит «ты думаешь»? Ты знаешь, что случилось?

Искры вспыхнули в его глазах.

– Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

– Он убил Карстена?

Терье лежал, закрыв лицо руками.

– Меня что-то разбудило, какое-то предчувствие опасности. Я открыл глаза, это всё, что я смог сделать. Он шёл по нашим лыжным следам. Причём он брёл так, словно он вообще никогда и никуда не спешил. Когда я взглянул на него, он вдруг остановился. Но почему? Одного моего взгляда оказалось достаточно.

Кнут понимал, что сейчас от него ничего не добьёшься – просто-напросто бесполезно. Но он никогда не представлял себе, что можно испытать такое апокалиптическое чувство страха. Терье даже дышал с трудом.

– Я выкатился из-под саней, выпрямился и встал во весь рост. Взял винтовку, передёрнул затвор. Но поскользнулся и рухнул на колени.

– И что же? Тогда ты крикнул Карстену?

– Он уже и сам проснулся, выполз из-под саней. Медведь начал приближаться, он шёл буквально по нашим следам. Карстен бился в истерике. Он попытался выхватить у меня винтовку. Раздался выстрел. Пуля угодила Карстену в ногу. Из неё хлестала кровь, а Карстен визжал как резаный поросёнок.

Кнут наклонил голову, он пытался взять себя в руки.

– А куда же делся медведь?

– Он остановился и притих. И простоял так, может быть, несколько минут. У Карстена начался приступ паники. Он мгновенно встал на лыжи и начал двигаться в северном направлении. Потом споткнулся и упал на торос. И всю дорогу за ним по льду тянулся кровавый след.

Терье тяжело вздохнул, он дрожал.

– Я выстрелил несколько раз вслед медведю, но не попал в него. У Карстена не было ни единого шанса.

– Но ты видел, как медведь напал на него? Своими глазами?

Кнут поднялся. Просто невозможно представить себе, что Карстену пришлось поплатиться своей жизнью, а Терье удалось спастись.

Терье опустил голову и склонился вперёд.

Металл в голосе Кнута заставил его вздрогнуть.

– Я встал на лыжи. Не мог ни о чём думать, только схватил винтовку, спрятал патроны в карман. И пустился наутёк большой дугой, назад по лыжне.

Терье просто-напросто сбежал. Он бросил на произвол судьбы Карстена, безоружного, истекающего кровью. Какой теперь смысл тратить время и силы на упрёки? Такое время от времени случалось на Шпицбергене – кто-то убегал прочь, когда нападал медведь, и бросал друзей и близких в беде. Только когда дело доходило до суда, когда начинались допросы и расспросы и нужно было определить вину и ответственность каждого, до труса доходило, что он натворил.

Кнут проводил его в палатку и уложил в свой спальный мешок.

– Постарайся немного поспать. Я постерегу, – сказал он коротко и вылез наружу.

Он обошёл вокруг проволочного заграждения и попытался его поправить. Всё-таки лучше, чем ничего. Оно висело натянутое между четырёх лыж. Не так уж и много лыж, кстати. Он взял лыжи Терье. Они лежали на земле, там, где он упал. Кнут отнёс их назад, к натяжной антенне. И воткнул их в снег. Он попытался натянуть антенный кабель между лыжами как можно туже. Вернулся назад к палатке, соединил радио с батареей, включил приёмник и задержал дыхание. Ни звука, даже никаких низких электронных шумов. Батарея была разряжена.

Кнут выпрямился и осмотрелся. Облачно, но погода ясная, видимость хорошая. Тот же самый монотонный ландшафт и торосы, как белые цепи холмов, отбрасывают голубые тени. Медведя на горизонте не видно. Солнечный диск висит как белый абажур за облаками. Подходящие условия, погода лётная. Русские уже в пути, в этом он не сомневался. Теперь самое главное – продержаться ещё несколько часов.

Лёгкий порыв ветра разметал снег с вершины холма над могилой Мадса. Просто какая-то непостижимая трагедия приключилась с этой экспедицией.

Остались только он и Терье. Трое погибли. Значило ли это, что ответственность лежит на тех, кто остался в живых? Найдёт ли он когда-нибудь ответ на вопрос, кто убил Свейна? Кто из этой тройки подсунул ему яд? Он не мог поверить, что все трое сговорились убить Свейна. Такую страшную тайну они не смогли бы скрывать от него, а если бы и скрыли, то не дольше чем на один день.

Он ходил вокруг палатки, по кругу, вдоль проволочного заграждения. Вскарабкался на высокий торос, сел и смотрел на ледяную пустыню. Должна же найтись какая-нибудь деталь, какая-нибудь улика, которая приведёт его к отравителю Свейна. Он не мог снять все подозрения с Мадса только потому, что его уже нет в живых. А ведь он довольно долгое время симпатизировал Терье, потому что он казался таким трезвомыслящим, таким спокойным. Самые серьёзные подозрения внушал Карстен. Несдержанный, взрывной, самоуверенный. Наверное, именно Карстен проявил максимум усилий и воли, чтобы экспедиция достигла цели, дошла до Северного полюса. Жест скрытого отчаяния.

Кнут убедился, что винтовка по-прежнему стоит у палатки, и пошёл назад, перешагивая через проволоку. Посмотрел на ящик с припасами и вдруг вспомнил нечто очень важное. Он искал место, где мог быть спрятан яд, он сам прошёлся по всей палатке и ничего не нашёл. И тут его осенило, что он, вероятно, всё-таки нашёл то, что нужно. Что ж, очень скоро он сможет узнать, имел ли Терье какое-то отношение к хладнокровному убийству.

Терье уже не спал, когда Кнут собирался его разбудить. Согнувшись, он выполз из палатки, на худом лице вспыхнули налитые кровью глаза.

– Что ты сделал с винтовкой?

Вот о чём он спросил первым делом.

– Она никуда не делась, – ответил Кнут и поставил кашу со снегом на примус. – Ты проспал много часов. Садись и позавтракай. В термосе горячий кофе.

– Овсяная каша?

– Да, и много сахара, как ты любишь.

Кнут улыбался, но глаза смотрели серьёзно.

– Я нашел две открытые банки среди припасов.

– Те, которые уже однажды терялись?

– Да, и они закупорены клейкой тканью, которую ты так рекламировал.

– Мне поднадоела каша. Дай мне лучше пару кексов.

Потом они сидели каждый на своём ящике и смотрели вдаль, на лёд. Мир и покой невидимым ковром покрыли всё вокруг. Кнут знал, что это иллюзия. Он больше не сомневался, что сидит рядом с убийцей, он только что получил недостающее подтверждение.

Терье знал, где был спрятан крысиный яд – в двух закрытых банках с этикетками, маркированными овсянкой и сахаром. Кнут сам проверил содержимое, и всё совпадало – ни один из двух ядов не имел ни вкуса, ни запаха.

«От одного маленького зёрнышка, – подумал он, – ничего страшного не случится».

– Ведь это ты убил Свейна?

Терье вздрогнул так, словно его укололи. Посмотрел на Кнута взглядом, в котором читалась мольба о сочувствии.

– Это был несчастный случай, – сказал он. – Но вот что я тебе скажу. Это Мадс и Карстен отравили псов.

Кнут вздохнул.

– Но зачем? Разве вы не понимали, что это крайне циничный и жестокий поступок?

– Экспедиции не хватало денег, чтобы отправить псов и снаряжение с Северного полюса, да и припасов не хватило бы на обратную дорогу.

– И вы всё друг с другом согласовали? И никто из вас не подумал о том, что если об этом узнают, то прощай, репутация, прощай, авторитет экспедиции? Прощай, выгодные рекламные контракты, прощай, интервью, статьи и книги…

– Они думали только о том, как бы скрыть это от Свейна. Ведь это были его собаки. Он заплатил за них свои деньги. Но кто стал бы болтать об этом на каждом шагу? Я даже не участвовал в дискуссии в гостинице, просто сидел у себя в номере и слушал. Карин плакала, возмущалась и грозила всех разоблачить. Как обычно, Карстен убедил её попридержать язык.

Теперь Терье раскололся. Он откровенничал с Кнутом так, словно доверял ему. Он всё ещё надеялся оправдаться.

Кнут покачал головой:

– А тебе не приходило в голову, что одно дело – убить собак, и совсем другое дело – убить человека?

– Тогда ещё никто не собирался лишать его жизни.

Терье не смотрел на Кнута, он сидел с поникшей головой.

– Мне казалось, что всё складывается в мою пользу.

Кнут покачал головой и тяжело вздохнул.

– А Мадс и Карстен? Они-то ведь знали, что творят?

– Они считали, что за них это сделает кто-то другой. Меня они ни о чём не спрашивали. Честно говоря, было бы достаточно того, чтобы он просто вышел из строя. Яд, который я подсунул ему, был смесью двух разных сортов. Ему достался тот, опасный, который выглядит как сахар.

– Но как ты допустил, чтобы тебя впутали в такое преступление? Неужели Северный полюс был так важен для тебя, что ты был готов пожертвовать и жизнью своего ближнего, и запятнать свою честь?

Терье обернулся и взглянул на Кнута, глаза его сузились и напоминали чёрные прорехи в лице.

– Я очень сожалею об этом. Я и сам не могу понять, что на меня нашло. Отец мой крутого нрава, он шуток не любит. Он тоже отравил меня – своей суровостью и беспощадностью. Я мечтал, чтобы он гордился мной.

Терье сплюнул в снег.

– Он богат, понимаешь. Акции и недвижимость, сотни миллионов. Ты когда-нибудь задумывался о том, что бы ты сделал с такой кучей денег? А я думал, и не раз.

– Но ведь в любом случае ты – его законный наследник?

Терье покачал головой:

– Деньги мне не достанутся, если отец решит, что я слабак и ни на что способен. Он завещает их фонду. Надо торопиться. Он уже стар и немощен.

– Но убить кого-то…

– В тот вечер Свейн угодил в полынью. Ему казалось, что кто-то дал псам что-то несъедобное. Он устроил дикий скандал и с тех пор только лично занимался собаками. Он мог бы потребовать компенсации, если какая-нибудь из собак погибла бы. Когда я сидел в палатке и выслушивал всё, что у него накипело, я понял, что мы в нём больше не нуждаемся. Он был хорошим погонщиком собак, но лыжник из него был никакой. Он нас тормозил, стал балластом. А Мадс вообще стал сомневаться, буквально во всём и во всех. Нет, Свейн сам во всём виноват. Если бы он только держал язык за зубами…

Они сидели рядом. Что ж, всё было сказано, и добавить нечего. Теперь Кнут знал, что произошло. Он снова вздохнул.

– Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Что это преступление? Я должен написать в рапорте всё, что ты мне рассказал.

– Я раскаиваюсь. Разве этого недостаточно? Кому какое дело до того, что случилось во льдах? Да и Свейну это уже не поможет.

В ответ Кнут только покачал головой. Ведь ему так нравился Терье. Как можно было так непростительно ошибиться в человеке? Он так доверял ему, ему, который причинил столько горя и страданий своим товарищам за последние недели.

– Где винтовка? – спросил Терье.

– Стоит около радио, без патронов.

Кнута пробрал страх. Уж не задумал ли он ещё что-нибудь?

– Ты стрелял шесть раз, и, кажется, все шесть раз промахнулся?

– Я стрелял в медведя. Хотел сделать всё, чтобы Карстен мог убежать. Отвлечь его на себя.

Кнут вскочил. Он стоял и довольно долго всматривался вдаль на север. «Если не ошибаюсь, то вот он и сам пожаловал».

На несколько мгновений вниманием Кнута целиком овладел приближающийся медведь. Тот казался жёлтой точкой на белом фоне. Время от времени он нюхал снег. Он шёл медленно и степенно, покачиваясь из стороны в сторону, бесцельно бродил вдоль лыжни. В этот единственный, упущенный Кнутом момент Терье стремительно, словно хищник, бросился в сторону. Он схватил винтовку прежде, чем Кнут смог до неё дотянуться. Заглянул в обойму. Увидев патроны, улыбнулся, очень довольный.

Они уже не держались шеренгой, друг за другом, как в прошлые разы. На этот раз их осталось только двое.

– Пора стрелять, если мы хотим его убить, – сказал Кнут спокойно.

У него в карманах было полным-полно петард и в каждой руке – по одному сигнальному пистолету. Терье ходил взад-вперёд по снегу.

– Отодвинься немного вправо, – сказал Кнут. – Тогда у тебя будет шанс попасть ему в лопатку.

Терье не ответил, он притих, и это насторожило Кнута.

– Не стой за мной, ты рискуешь попасть в меня. У тебя недостаточно опыта, чтобы попытаться попасть ему прямо в сердце.

Медведь двинулся не спеша, словно он их и не заметил. «А он чем-то разгневан, – подумал Кнут. – У него чёрное тело под жёлто-белым мехом с шерстью, которая выполняет функцию теплоизолятора. Вероятно, он не очень голоден, потому что только что поел».

Хотя нет. Кнут на это теперь не рассчитывал.

Терье не сказал ни слова и не отодвинулся вправо.

«Это очень опасно, – подумал Кнут. – Он и в самом деле полностью утратил самоконтроль. Что он там затаился?»

Кнут даже и мысли не допускал, что Терье специально выбрал позицию позади Кнута.

– Вертолёт уже совсем недалеко отсюда, – сказал Кнут. – Я связывался по радио, непосредственно перед тем, как ты появился.

Он соврал, но ведь Терье не мог знать, правда это или нет. Хотя он мог бы обратить внимание на то, что радио отключено, антенна валялась на льду.

Внезапно медведь подобрался к ним слишком близко. Кнут взорвал петарду, но на этот раз она медведя не испугала. Он приблизился ещё на несколько метров, понюхал снег там, где упала ракета. Вероятно, она сгорела не до конца, потому что он отпрыгнул назад и энергично потряс головой.

Кнут не успел среагировать. Он каким-то шестым чувством догадался, что Терье приготовился стрелять. Бросился на снег, но не смог увернуться. Он почувствовал, что пуля разорвала рукав анорака. Попала бы сантиметром выше, раздробила бы кость. Но она только задела его по касательной. Кнут опустился на снег на колени, зажал рану руками. Сидел и смотрел, как между пальцами текла кровь.

Почему именно этот медведь обделил Кнута своим вниманием? Разве мог бы кто-нибудь ответить на этот вопрос? И вообще, что у белого медведя на уме – да кто ж его знает? А может быть, он чувствовал, что наибольшая угроза исходит от винтовки, которую он видел уже не раз? Во всяком случае, от неё исходят пламя и хлопки. А может быть, в медведя уже и раньше стреляли?

Терье приготовился выстрелить ещё раз, и в глазах у него застыл ужас. Белый медведь совершил гигантский прыжок, выбил винтовку у него из рук, разорвал анорак и одновременно содрал у него кожу с плеча. Терье дико уставился на оторванный кусок анорака. Схватился за окровавленную руку и начал кружиться по снегу. Его крики разносились далеко по заснеженному льду. Медведь сделал ещё один круг и пнул Терье сзади.

Кнут сел. Где винтовка? Она лежала в снегу лишь в нескольких метрах от него. Он полз в сторону, не упуская из виду медведя, хотя и знал, что этот грозный взгляд будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Медведь оттащил свою жертву в сторону, на лёд и через полынью. Терье продолжал кричать. Медведь вцепился ему в голову, подбрасывал его как тряпку. И выпустил его, только когда прошёл изрядный путь и перескочил через полынью.

Наконец всё стихло. Но рёв медведя, который терзает кровавую плоть и не может от неё оторваться, ещё долго стоял у него в ушах. Кнут поднял винтовку, пару раз выстрелил, но медведь был слишком далеко, чтобы он мог в него попасть. Терье, вероятно, уже мёртв, во всяком случае Кнут на это надеялся. Он опустился на лёд, но даже не заметил, что сел прямо в лужу, окрашенную алой кровью, капающей из его руки.

Вертолёт летел низко надо льдом, так низко, что оглушительный звук мотора взметнул снежную пыль между торосами. Русские сделали пару кругов около медведя и окровавленного тела на льду. Его так и не удалось прогнать.

Им пришлось выпустить ещё немало сигнальных ракет, прежде чем он развернулся и исчез – в несколько больших прыжков. Кнут рассчитывал, что они начнут преследовать и убьют его, но вместо этого они приземлились в нескольких метрах от палатки. Ему стало ясно: русские пилоты решили, что его жизнь в опасности и прежде всего нужно спасать его.

Никто не задавал никаких вопросов, никто ничего не комментировал. Они взяли его на борт в вертолёт, раздели и обследовали огнестрельную рану на руке. Должно быть, от него исходил ужасный запах, несмотря на вчерашнее купанье, потому что они наморщили носы, когда подошли к нему стерилизовать рану и наложить временную повязку. Они закапали лекарство ему в глаза, сделали болеутоляющий укол. И, наконец, надели на него хлопковую рубашку и шерстяной свитер.

Экипаж русского вертолёта «Ми» оказался больше, чем на Super Puma-1[70]. У них были врач и медсестра, два механика и три пилота. Вся команда действовала слаженно и эффективно, вероятно, они получали инструкции из администрации губернатора. Они выкопали труп Мадса и уложили его в чёрный пластиковый пакет. Упаковали всё, вплоть до самых мелочей, принадлежащих экспедиции, и загрузили в багажный отсек. Они собрали даже обрывки бумаг. Под конец в другой пакет они сложили останки Терье и уложили на носилках рядом с Мадсом.

– Мы не будем преследовать медведя, – сказал пилот. – Какой смысл? Все полярные медведи – потенциальные машины для убийства. Скоро он снова начнёт преследовать и пожирать тюленей, если только найдёт, на кого поохотиться.

Кнут не мог оторваться от окна. Он не хотел ни о чём думать, просто сидел и радовался, что остался в живых.

Только когда вертолёт поднялся в воздух, взвихрив снег над всей этой устрашающей сценой внизу, к нему подсела медсестра. Она помогла ему надеть шлем с микрофоном и наушниками. Кнут подтвердил, что является офицером полиции.

– Хнует…

Хорошо знакомые ему звуки – так русские произносили его имя.

– This is a terrible tragedy. What happened here?[71]

– Да, страшная трагедия, все погибли.

Что-то оборвалось в нём, когда до него наконец дошло, какую трагедию ему пришлось пережить. Он был единственный оставшийся в живых.

– Нет, нет. Не все. Мы взяли курс из Барнео на двух вертолётах. Первый приземлился и взял одного из участников. Он был ранен, но жив.

Русская медсестра заглянула в бумажку, которую держала в руках:

– Карстен Хауге. Он сейчас летит в лагерь.

– Он жив? Медведь не задрал его?

– Жив, жив. Нет, его ранил не медведь. У него огнестрельная рана ноги. Он выполз из саней и отправился по льду. Почему в Хауге стреляли? Вы не знаете?

– Значит, тот, кто стрелял в него, промахнулся?

Кнут услышал свой голос издалека. Прежде всего он должен написать рапорт в полицию. Норвежские власти должны первыми узнать обо всём, что произошло. А уж там будь что будет.

– Мы разделились. Терье и Карстен взяли сани и винтовку. Я остался ждать у палатки.

– Terrible tragedy. Ну кого тут винить? Кроме медведя и бед, которые приключились с ними в пути.

Русская медсестра как будто даже немного рассердилась.

Кнут кивнул. Он слышал голоса, которые переговаривались по мобильной связи по-русски.

Медсестра повернулась к Кнуту:

– Вы вернётесь домой, минуя Архангельск. Нам пришлось изменить маршрут по просьбе спонсора из Тромсё. Он оплатил транспортный рейс Барнео – Лонгиер.

Кнут пожал плечами, он предпочёл бы альтернативный маршрут – через Сибирь. Он сидел, настолько глубоко погружённый в свои мысли, что почти не воспринимал, о чём его спрашивает сидящая рядом русская медсестра.

– Что вы сказали?

– Я говорю, что другой вертолёт высадил Карстена Хауге на Северном полюсе. Группа туристов возвращается после однодневного тура с Барнео. Он выглядит и пахнет слишком плохо, чтобы они могли взять его с собой на борт. Мы захватим его. Не хочешь выйти и немного прогуляться? Тогда и ты тоже сможешь сказать, что был на Северном полюсе.

Кнут ничего не ответил. Он оставался в кресле все те несколько коротких минут, пока они стояли на льду. Карстена препроводили в вертолёт. Он выглядел совершенно измождённым, и к тому же явно находился под воздействием лекарств, которыми его накачали русские. Увидев Кнута, он протиснулся между сиденьями и бросился ему на шею.

– Какая трагедия, Кнут, – пробормотал он. – Слава богу, ты жив. А ты знаешь, он стрелял в меня. Он хотел пожертвовать мной, чтобы самому сбежать от белого медведя.

Кнут отодвинулся от него. Взгляд у Карстена был удивлённый и обиженный. Русская медсестра поспешила к ним.

Вертолёт вылетел с Северного полюса.

Он оставил внизу туристов, которые собирались пересесть на другой борт. Они были одеты ярко и пёстро, в утеплённые куртки. Прошло добрых полчаса, пока медсестра снова оказалась рядом с Кнутом.

– Уже недалеко, – сказал он. – Скоро мы приземлимся на Барнео.

«Антонов», транспортный гигант, стоял со включёнными двигателями. Они смогли пройти прямо на борт.

Кнута стало понемногу отпускать. Неужели есть жизнь после зимовки на льду?

«Конечно, русские так и не поняли всего, что с нами произошло», – думал Кнут. Он пробормотал медсестре слова, которые она, вероятно, хотела от него услышать:

– Рад увидеть берег Шпицбергена. Друзья и знакомые ждут в Лонгиере. Обязательно устрою ужин в лучшем ресторане города…

– А что потом?

– А потом надеюсь, что смогу вернуться на работу.

Русская медсестра улыбнулась.

– А как же жена? Ждёт, наверное, дома?

Кнут покачал головой. Ему хотелось бы поскорее покончить с этим дружеским допросом.

– Нет, к сожалению, никакая жена меня дома не ждёт. Но, насколько я знаю, дома меня ждёт собака.

Эпилог. Раскаяние

Раскаяние – самое тягостное чувство. Яркий день или тёмная ночь, жара или холод, дождь или солнце, тебя не отпускает всепоглощающая тоска и всё, что с ней связано.

Тебе всё время хочется вернуться назад, в то время, когда в решающий момент тебе удалось бы встать рядом с собой – как с тенью, желающей самой себе добра. Положить руку себе на плечо. Прошептать, что лучше повременить с решением, отложить до утра, до завтра.

Раскаяние – настойчивое чувство. Оно не отпускает тебя ранним утром, когда душа обнажена и беззащитна. Оно кладёт холодную руку тебе на плечо и уверяет, что ничего уже нельзя исправить, даже если тебе удалось бы в это поверить – в краткий миг радости.

«Я больше не могу», – кричишь ты, когда боль становится невыносимой.

«Ты обязан», – уверяет раскаяние.

Начальник полиции привёз меня на аэродром задолго до отлёта. Мне не хотелось сидеть в кафе, битком набитом любопытными зеваками. Зато он, по-видимому, чувствовал себя вполне комфортно, потому что пользовался всеми привилегиями, которыми наделены губернатор и его администрация. Служебный автомобиль проскочил через высокие алюминиевые ворота в стороне от зала прибытия. Снежные сугробы лежали вдоль стен ангара и в серебристо-сером свете дня выглядели как застывший цемент. Самолёт с материка уже давно приземлился и выгрузил пассажиров. Теперь он стоял с пустым трапом, в ожидании, когда следующая порция пассажиров хлынет из зала выхода на посадку.

Том Андреассен помог мне встать с кресла и выбраться на твёрдую ледяную землю. Он нёс мою сумку и поддерживал меня под руку, когда мы направлялись в сторону ангара. Мы стояли рядом и наблюдали, как на другой стороне взлётно-посадочной полосы с мощным рычанием приземлился гигантский грузовой самолёт «Антонов».

Карстен летел на борту русского самолёта.

Я уже говорила, что больше не хочу ни общаться, ни встречаться с ним. Начальник полиции, конечно, решил, что я просто боюсь. Он уверил, что будет сопровождать меня до самолёта на материк – вплоть до самого отлёта. В Тромсё меня встретят сотрудники авиакомпании и проводят прямо к самолёту на Киркенес. Там меня ждут родители.

У трапа Том Андреассен протянул мне руку на прощание. Сказал, что мне не следует волноваться о том, как идут дела у экспедиции. Он не понимает, почему я так боюсь встретиться с супругом, почему я лечу домой в Варангер. Может быть, ему нужно помочь мне встретиться и поговорить с кем-нибудь?

– На борту русского грузового самолёта будет не только Карстен, – сказал он.

Ведь Кнут Фьель, который тоже был на льдине, возвращается. Если и есть кто-то, кто сможет понять, что меня беспокоит, то это он.

– Человек уже не одинок, пока есть кто-то, кто пережил то же самое, – сказал он.

Может быть, я смогу пообщаться с ним, когда пройдёт несколько месяцев и я буду в силах разглядеть всё, что случилось, с некоторого расстояния?

– Может быть, – согласилась я.

Начальник полиции держался со мной очень любезно и доброжелательно, но если бы я доверила ему всё, что меня гнетёт, он бы ужаснулся и разрыдался.

Ночь перед отъездом из гостиницы, мгновения моего стыда. Экспедиция приближалась к экономической катастрофе для всех нас. Когда все разошлись по своим комнатам, Карстен тесно придвинулся ко мне в постели и прошептал, что мы с ним попали в сложный переплёт. Отменить экспедицию нельзя. Теперь, когда осталась всего одна ночь до старта. У нас нет денег, чтобы выполнить свои обязательства. Мы просто-напросто никак не сможем вывезти собак с Северного полюса, даже если им удастся попасть туда. Мы истратили деньги Свейна на поездку спонсоров на Семь островов. Мы рассчитывали на то, что кто-нибудь из них заплатит, но никто не вызвался. Мы могли бы поискать новых спонсоров, но у нас уже нет времени. Карстен – начальник экспедиции, так что он обязан в любом случае отправиться на льдину.

Я не могла поверить в то, что он сдался. Ведь он всегда мог что-нибудь придумать, найти решение.

– А что мы будем делать со всеми нашими кредитами? – прошептала я.

Он отвернулся.

– Всё пойдёт с молотка, – сказал он.

– Но ведь это дом моей бабушки, – возразила я. – Старый деревянный дом в Варангере, где жили мои родители.

– Всё потеряно, – сказал он.

Оказывается, он имел в виду ещё и другой дом. Дом моих родителей в Нордстранде.

Я села на постели, я не чувствовала ничего, кроме ледяного холода. И знакомого запаха железа в носу.

– Так, значит, вся проблема в собаках? – спросила я.

Он сказал, что Свейн никогда не согласится умертвить их. Ведь это его собаки.

Это я взяла крысиный яд из кухонного шкафа. Это я дала Карстену банку из-под варенья и сказала: собаки должны вскоре заболеть – неизвестно от чего. Если немного подсыпать этой добавки в их корм. И совсем не обязательно рассказывать об этом всем остальным. Свейн и Терье не должны знать, что случилось.

Уже на следующее утро я и сама испугалась того, что я наговорила Карстену, но было уже поздно. Я застала его и Мадса в гостиной. Они улыбнулись мне.

Они сообщили, что обсуждали разные предложенные мною прошлой ночью варианты. Карстен заявил, что с такой девушкой, как я, смело можно отправиться и в разведку, и в экспедицию.

– Я тебе очень признателен, – сказал он мне.

Я отдала бы всё, что угодно, лишь бы отвлечь их от той идеи, которую я сама же им и подбросила, но не могла найти повода, чтобы поговорить с глазу на глаз. В гостиной к нам присоединился Терье. Может быть, он почувствовал, что между нами что-то произошло, но вопросов не задавал.

Мы пребывали в состоянии хаоса и полной неразберихи, занимались логистикой и последними приготовлениями, многие хотели с нами сфотографироваться и пожелать нам счастливого путешествия. Свейн – единственный из участников экспедиции, которого в тот день не было с нами. Он был со своими собаками в питомнике «Полар Кеннел». Их следовало перевезти в аэропорт в специально обустроенном прицепе с Юханом Виком.

Они отправились на север. Все вместе.

Я и Камилла вернулись обратно в Лонгиер.

Пастор в Лонгиере сказал мне, что без раскаяния я не найду прощения. Но кто сможет простить меня, если я не нахожу в себе сил простить единственного человека, который знает, что я натворила? Раскаяние – самое тягостное чувство.

Послесловие

Действие этого романа происходит на берегах и во льдах Северного Ледовитого океана, в реальных географических точках на островах архипелага Шпицберген. По законам жанра, я изменила имена, географические названия, места и интерьеры, добавила или уменьшила число персонажей. Всякое сходство с живыми или покойными персонажами случайно, за исключением тех, кто назван в послесловии.

В процессе работы над этой книгой я с большим интересом прочитала статью Туре Сёренсена, опубликованную 1 марта 2014 года в журнале Nordlys[72], о зимовке Квиве Андерсена в 1919–1921 гг.

Я очень благодарна Эрленду Фольстаду, бывшему сотруднику администрации губернатора на Шпицбергене, и Коре Педерсену, радиолюбителю и другу многих экспедиций. Особое спасибо моему мужу Арне Рою за его помощь в подготовке рукописи – он читал и исправлял ошибки. А также моей терпеливой дочери Эмме.

Отдельное спасибо добросовестному издательству Forlaget Press и всем его сотрудникам, особенно директору Хокону Харкету. Мне повезло быть их автором.

Моника Кристенсен

Сноски

1

Остров Квитойа (Белый остров) – часть территории Северо-Восточного заповедника Шпицбергена, почти полностью покрыт льдом. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Шпицберген (или Свальбард) – обширный полярный архипелаг, расположенный в Северном Ледовитом океане, между 76°26’ и 80°50’ северной широты и 10° и 32° восточной долготы. Самая северная часть Норвегии. Административный центр – город Лонгиер (Лонгйир).

3

«Поларштерн» («Полярная звезда») – немецкое научно-исследовательское судно, ледокол Института полярных и морских исследований имени Альфреда Вегенера в Бремерхафене.

4

Район Фрамстредет находится между архипелагом Шпицберген и Гренландией, между 77 и 81 с. ш.

5

Датский – один из островов архипелага Шпицберген, расположенный к северо-западу от Западного Шпицбергена, около фьорда Магдалена.

6

Сассендален – долина на Шпицбергене. Её пересекает река Сассенэлва.

7

Хотеллнесет – полуостров, расположенный к северо-западу от Лонгиера, в акватории Адвент-фьорда. На полуострове располагается грузовой порт, а также аэропорт Свальбард.

8

Район Лонгиера.

9

Компания «Авинор» (avinor) занимается обслуживанием и развитием большинства гражданских аэропортов в Норвегии.

10

«Эйрлифт» (airlift) – компания, обслуживающая парк вертолётов в Норвегии и Скандинавии, наделённая также поисковыми и спасательными функциями.

11

Ленсмен – пристав, начальник полиции в сельской местности.

12

В 1973 году на Земле Принца Карла был создан национальный парк Форландет.

13

Руаль Амундсен (1872–1928) – норвежский полярный путешественник. Первым достиг Южного полюса 14 декабря 1911 года. Погиб в 1928 году во время поисков пропавшей экспедиции Умберто Нобиле.

14

Ис-фьорд – второй по величине фьорд на Шпицбергене.

15

Ню-Олесунн – населённый пункт на Шпицбергене, самое северное в мире постоянное общественное поселение.

16

Норвежский вахтовый посёлок.

17

Роберт Эдвин Пири (1856–1920) – американский исследователь Арктики, полярный путешественник. 23 года жизни посвятил освоению Северного полюса, осуществил несколько экспедиций в Гренландию и Центральную Арктику. По его утверждению, он первым достиг Северного полюса 6 апреля 1909 года. В настоящее время этот факт не считается доказанным.

18

Фредерик Альберт Кук (1865–1940) – американский врач, полярный путешественник и бизнесмен, заявлявший, что первым в истории человечества достиг Северного полюса 21 апреля 1908 года, за год до Роберта Пири. Также утверждал, что 16 сентября 1906 года первым взошёл на вершину высочайшей горы Америки Мак-Кинли. В 1909 году Пири и некоторые сотрудники Кука обвинили его в фальсификации данных.

19

Джозефина Сесилия Дибич-Пири (1863–1955) – полярная путешественница и писательница, жена Роберта Пири.

20

Варангер – полуостров в Норвегии.

21

Сванвик – посёлок на севере Норвегии в фюльке (провинции) Финнмарк. Расположен на границе с Мурманской областью, на берегу пограничной реки Паз.

22

Нордстранд – район Осло.

23

Сетере – район Осло.

24

«Дагбладет» – ежедневная норвежская газета. Позиционирует себя как культурно-радикальная и социально-либеральная газета.

25

В начале марта на Шпицбергене отмечают Фестиваль Солнца, празднуют его возвращение, устраивают концерты и выставки, едут на природу.

26

Пролив Фрама расположен между Гренландией и архипелагом Шпицберген, соединяет Северо-Европейский и Арктический бассейны Северного Ледовитого океана.

27

Мыс Ферлегенхукен (80°04′ с. ш., 16°00′ в. д.) – крайняя северная точка острова Западный Шпицберген.

28

Нордмарка – регион севернее Осло, популярное место для лыжных и пеших прогулок.

29

Норв. Kolsås Klatreklubb – популярный спортивный клуб в Осло.

30

Барнео – комплексная высокоширотная арктическая экспедиция, ежегодно организуемая Экспедиционным центром Русского географического общества. Так же называется дрейфующий ледовый лагерь – база экспедиции в непосредственной близости от Северного полюса.

31

Бьёрн Стайб (род. в 1938 г.) – норвежский полярный путешественник и писатель.

32

Норвежская вещательная корпорация.

33

Турстейн Петтерсен Робю (1918–1964) – норвежский радист, участник Сопротивления, путешественник, член экспедиции на плоту «Кон-Тики».

34

Национальный парк, располагающийся на территории острова Западный Шпицберген.

35

Трагедия в Шведском доме – гибель 17 норвежцев в одиноко стоящем доме на Шпицбергене зимой 1872–1873 годов. Долгое время считалось, что причиной смерти была цинга, однако исследования 2008 года показали, что, возможно, погибшие люди страдали от отравления свинцом, находящимся в консервных банках. Здание, в котором произошли трагические события, охраняется как исторический объект.

36

Арктическая экспедиция Андре – экспедиция 1897 года под руководством шведского инженера-естествоиспытателя Соломона Андре (1854–1897), который намеревался достичь Северного полюса на воздушном шаре, в ходе которой все три её участника погибли. Соломон Андре – первый шведский воздухоплаватель, который предложил организовать экспедицию на заполненном водородом воздушном шаре от Шпицбергена к России или Канаде, при этом путь её должен был пройти, если повезёт, прямо через Северный полюс.

37

На Шпицбергене запрещено держать кошек, которые представляют потенциальную угрозу для местной популяции арктических птиц.

38

Аскер – коммуна в фюльке (провинции) Акерсхус.

39

Долина Фоксдален расположена на пути к леднику Фоксфонна.

40

Пеммикан – мясной пищевой концентрат. Применялся индейцами Северной Америки в военных походах и охотничьих экспедициях, а также полярными исследователями XIX – первой половины ХХ в. Отличается лёгкой усваиваемостью и большой питательностью при малом объёме и весе. Сейчас используется туристами при прохождении дальних маршрутов.

41

Роберт Фалькон Скотт (1868–1912) – капитан королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику: «Дискавери» (1901–1904) и «Терра Нова» (1912-1913). Во время второй экспедиции Скотт вместе с ещё четырьмя участниками похода достиг Южного полюса 17 января 1912 года, но обнаружил, что их на несколько недель опередила норвежская экспедиция Руаля Амундсена. Скотт и его товарищи погибли на обратном пути от холода, голода и физического истощения.

42

Главный аэропорт столицы Норвегии Осло.

43

Трёнделаг – один из пяти регионов, расположенный в центральной части Норвегии. Включает в себя фюльке Сёр-Трёнделаг и Нур-Трёнделаг. Главный город – Тронхейм.

44

Афроамериканец Мэттью Хенсон (1866–1955) – американский путешественник, долгие годы был верным помощником и преданным спутником Роберта Пири.

45

Речь идёт о Фредерике Альберте Куке (Кохе), который был сыном немецкого эмигранта и врачом.

46

Форт Конгер находится на острове Элсмир, на севере Канадского Арктического архипелага.

47

Уолтер Уильям Херберт (Уолли Герберт, 1934–2007) – британский полярный исследователь и художник. В составе Британской трансарктической экспедиции 6 апреля 1969 года достиг Северного полюса после перехода по паковым льдам в 60-ю годовщину достижения полюса Робертом Пири. Считается первым человеком, бесспорно достигшим Северного полюса по поверхности льдов без использования моторного транспорта.

48

Ледник в Северной Норвегии.

49

Квиве Андерсен (1885–1972) – охотник, зимовщик и промысловик. В 1904 году в первый раз принимал участие в охоте с зимовкой на Шпицбергене. Был связан с метеослужбой Северной Норвегии и зимовал в 1920–1925 годах в Квадехукене. Позднее неоднократно зимовал на островах Ян-Майен и Бьёрнойа, участвуя в проектах Норвежского метеорологического института.

50

Фемуннсмарка – норвежский национальный парк, на территории фюльке Хедмарк и Сёр-Трёнделаг, на границе со Швецией.

51

Остров Малый Столовый (норв. Vesle tavleøya) – расположен в Баренцевом море. Является составной частью группы Семи островов, расположенной в архипелаге Шпицберген, к северу от Северо-Восточной Земли. Начиная с 1 января 1973 года входит в природный заповедник Шпицберген.

52

Второй по величине норвежский ледник Свартисен состоит из двух самостоятельных ледников – Эстисен и Вестисен.

53

Карасйок (Карашок) – административный центр коммуны фюльке Финнмарк в Норвегии.

54

Коньячная марка Braastad названа в честь норвежца по происхождению Сверре Браастада, который начал свою трудовую карьеру во французских винных домах.

55

Высокочастотная связь.

56

Тридцатикилометровый фьорд, врезающийся в побережье Западного Шпицбергена, самого большого и заселённого людьми острова архипелага Шпицберген.

57

Гравнесодден, или Гравнесет (полуостров Могильный), – одно из крупнейших и старейших кладбищ архипелага Шпицберген. Около 130 захоронений китобоев разбросано на вершине песчаного холма в окружении фантастического пейзажа. Кладбищу около 200 лет, старейшие могилы датированы XVII веком, более поздние – концом XVIII. На берегу также можно увидеть остатки печей для перетопки китового жира.

58

Один из красивейших заливов Шпицбергена длиной 10 км и шириной около 2 км, доступный для туристов круглый год.

59

Оригинальный оранжад, один из самых популярных безалкогольных напитков в Норвегии.

60

Свердрупбюен – заброшенный посёлок, названный в честь Эйнара Свердрупа – инженера компании «Store Norske», который во время Второй мировой войны руководил операцией «Фритам» по уничтожению германской метеостанции на Шпицбергене.

61

Препарат альфа-хлоралоз применяют для уничтожения различных вредителей, в том числе грызунов, насекомых, птиц.

62

Полевая станция «Цакенберг» находится на Северо-Востоке Гренландии, занимается исследованием и мониторингом экосистем.

63

80 лет назад, когда выяснилось, что в условиях вечной мерзлоты останки не разлагаются и привлекают внимание хищников, на Шпицбергене законодательным образом запретили хоронить. С тех пор умерших переправляют на материк, чтобы похоронить там.

64

Кристиансанн – город и коммуна в Норвегии.

65

Долина на Шпицбергене.

66

Река на Шпицбергене.

67

Arcanum (лат.) – тайна или мистерия, известная лишь посвящённым.

68

2182 кГц является международной частотой бедствия и вызова для радиосвязи.

69

LA5CJ, LA5CJ, это Барнео. Извините, что не смогли сразу ответить. У нас возникли другие чрезвычайные ситуации. Скоро мы будем у вас.

70

Eurocopter AS332 Super Puma – французский многоцелевой транспортный вертолёт.

71

Ужасная трагедия. Что там стряслось? (Англ.)

72

Интернет-издание «Северное сияние».

Content

Моника Кристенсен
Экспедиция
(Шпицберген – 5)

Пролог. Медведь

Глава 1. 87-й градус северной широты

Глава 2. Просто собака

Глава 3. Подозрения

Глава 4. Препятствия

Глава 5. Наблюдатель

Глава 6. Собака ниоткуда

Глава 7. Проект

Глава 8. Ожидание

Глава 9. Симптомы

Глава 10. Интервью

Глава 11. Шторм

Глава 12. Отсрочка

Глава 13. Ограничения

Глава 14. Отступление

Глава 15. Гангрена

Глава 16. Четвёртый

Глава 17. Операция

Глава 18. Радио

Глава 19. Ночь накануне отъезда

Глава 20. Свейн Ларсен

Глава 21. Допрос

Глава 22. Шок

Глава 23. Зона тишины

Глава 24. Погоня

Глава 25. Следствие

Глава 26. На Север

Глава 27. Arcanum

Глава 28. Одинокий

Глава 29. Смерть и справедливость

Эпилог. Раскаяние

Послесловие

Сноски