Кирилл Галанкин

Судмедэкспертиза: увлекательная история самой скандальной науки

Только судебный медик способен точно определить возраст человека, не зная даты его рождения.

© Галанкин К.

© ООО «Издательство АСТ»

Предисловие, или Одиннадцать друзей Антистия

Наверное, Артур Конан Дойль допустил большую оплошность, когда сделал Ватсона хирургом. Другу и помощнику великого сыщика Шерлока Холмса больше подошла бы специальность патологоанатома. Представляете, насколько бы расширились возможности Холмса, будь у него под рукой такой специалист? Впрочем, Холмс и сам неплохо разбирался в судебной медицине и даже проводил некоторые исследования, например колотил палкой трупы в анатомичке для того, чтобы проверить, могут ли синяки появляться после смерти. А что ему оставалось делать, ведь судебных медиков, настоящих судебных медиков, в то время не было. Даже в таком передовом государстве, как Британская империя.

У каждой науки есть своя история. Иммунология и рентгенология – молодые науки, генетика и трансплантология пребывают в детском возрасте, а вот терапия и хирургия – это почтенные матроны, возраст которых настолько велик, что о нем и вспоминать не хочется. Что же касается судебной медицины, то с одной стороны ее можно считать наукой юной, потому что период ее становления как отдельной самостоятельной и полноценной отрасли медицины пришелся на ХX век. Но, с другой стороны, медицинские знания использовались при расследовании преступлений и оценке нанесенного вреда с древнейших времен. За доказательствами далеко ходить не нужно. Можно, хотя бы, вспомнить то, что написано в Ветхом Завете: «Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому до́лжно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему до́лжно сделать»[1].

Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб – это принцип талиона, равного, симметричного, возмездия, согласно которому мера наказания должна точно соответствовать причиненному вреду. Это самый древний принцип, собственно, с талиона и началась юрис-пруденция. Но давайте подумаем – что надо сделать для того, чтобы назначать наказание, соответствующее нанесенному увечью? Прежде всего нужно оценить размер нанесенного ущерба, то есть, выражаясь современным языком, провести судебно-медицинскую экспертизу. Подобные экспертизы, конечно же, были примитивными и не требовали глубоких знаний, но тем не менее по сути они были экспертизами медицинского характера. Так что давайте начинать отсчет истории судебной медицины с древнейших времен, так будет правильнее. И отправной точкой нашего исторического путешествия станет первая половина XXI века до нашей эры, «зеркальное отображение» века нынешнего. Этим временем датируется древнейший из дошедших до нас сводов законов, составленный по повелению царя Ура, Шумера и Аккада по имени Ур-Намму…

Только сначала давайте разберемся с предметом.

Знаете ли вы, что такое судебная медицина? Какие задачи она может решать и из каких разделов она состоит?

Судебная медицина – это самостоятельная медицинская дисциплина, которая дает ответы на вопросы медицинского и биологического характера, возникающие в процессе расследования и судебного разбирательства.

Судебная медицина включает в себя одиннадцать разделов. Сейчас мы быстренько по ним пробежимся для того, чтобы получить исчерпывающее представление о возможностях этой интереснейшей науки.

Раздел первый – судебно-медицинская танатология. «Танатология» переводится с греческого как «наука о смерти». Речь идет об изучении процесса умирания и посмертных изменений органов и тканей. Расследование любого убийства начинается с вопроса «когда это произошло?».

Раздел второй – судебно-медицинская экспертиза живых лиц. Такая экспертиза проводится в каждом случае нанесения телесных повреждений и причинения вреда здоровью.

Раздел третий – судебно-медицинская гистология. Гистология – это наука о строении тканей. Она тесно связана с патологической анатомией. Разница лишь в том, что гистология изучает нормальное строение тканей, а патологическая анатомия – изменения, возникающие при болезнях и поражениях. Не спрашивайте, пожалуйста, почему патологическую, то есть болезненную гистологию назвали патологической анатомией. Логики в этом мало, просто так сложилось исторически. Любой судебно-медицинский эксперт в первую очередь является патологоанатомом. Патологическая анатомия – основа судебно-медицинской экспертизы.

Раздел четвертый – судебно-медицинская травматология, изучающая повреждения тела, возникшие в результате внешнего воздействия. Привел ли удар ножом к смерти или же смерть наступила по какой-то иной причине? Человек умер в результате падения с высоты или вследствие последующего переохлаждения.

Раздел пятый – судебно-медицинская токсикология, изучающая действие ядовитых веществ на человеческий организм. Это очень важный раздел, ведь многие убийства совершаются при помощи ядов. Нужно установить сам факт отравления, то есть найти в организме следы яда, определить было ли это отравление смертельным, установить способ введения яда в организм… Порой токсикологам приходится решать задачи, которые оказываются посложнее доказательства теоремы Ферма. Коварные отравители могут выбирать яды, практически не оставляющие следов, и тогда приходится устанавливать факт отравления по косвенным признакам. А порой бывает непонятно, как яд вообще мог попасть в организм. А порой то, что кажется преступлением, оказывается трагическим стечением обстоятельств[2].

Раздел шестой – судебно-медицинская генетика. Помогает устанавливать родство между людьми (например – при оспаривании прав на наследство), а также занимается идентификацией биологических следов. В прежние времена выдать преступника могли только отпечатки пальцев, оставленные на месте преступления. В наши дни достаточно любого биологического материала, содержащего ДНК, молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты, в которых зашифрована вся наследственная информация индивидуума. Капля крови, слюны, спермы или пота, волос или чешуйка кожи расскажут о человеке гораздо больше, чем отпечатки пальцев.

Раздел седьмой – судебно-медицинская цитология, занимается исследованиями биологических следов на клеточном уровне. ДНК во всех клетках организма одна и та же, но нередко требуется определить принадлежность тканей, являющихся вещественными доказательствами. От какой именно кости отщепился этот отломок? Следы какого органа остались на ноже, изъятом у подозреваемого? Есть ли на топоре человеческие клетки?

Раздел восьмой – судебно-медицинская биология, также называемая судебной биологией. Занимается исследованием доказательств биологического происхождения. В широком смысле к этому разделу относятся и судебно-медицинская генетика, и судебно-медицинская цитология.

Раздел девятый – судебная психиатрия. Психическое состояние человека, совершившего преступление, имеет важное значение при определении меры наказания. Одно дело – совершить убийство обдуманно и совсем другое – сделать это в состоянии аффекта, не отдавая себе отчета в своих действиях. Психическая полноценность свидетелей тоже имеет значение для следствия и суда, потому что от этого фактора зависит доверие к показаниям.

Раздел десятый – анализ брызг и пятен крови (вспомним Декстера Моргана). Это очень важный раздел, позволяющий достоверно восстанавливать картины преступлений. Важность его настолько высока, что существует Интернациональная ассоциация аналитиков следов крови (International Association of Bloodstain Pattern Analysts).

Раздел одиннадцатый – медицинская криминалистика, которая использует возможности всех десяти перечисленных выше разделов для раскрытия преступлений.

Осталось только сказать, кто такой Антистий и почему одиннадцать разделов судебной медицины считаются его друзьями.

Древнеримский врач по имени Антистий стал первым судебно-медицинским экспертом, имя которого дошло до нас вместе с составленным им отчетом об осмотре тела Юлия Цезаря, убитого сенаторами-заговорщиками в 44 году до нашей эры. Антистий установил, что из многих ран смертельной оказалась только одна, проникающая в грудную полость.

Глава первая

Судебная медицина Древнего мира, или Триста тридцать грамм серебра за нос

2050 год до нашей эры. Урское царство, объединившее области Ура, Шумера и Аккада, находится на пике процветания. Кажется, что так теперь будет всегда…

В благословенном столичном городе Уре два почтенных купца, местный и иноземный, поспорили на рынке из-за цены на ячмень. Один хотел купить подешевле, а другой – продать подороже. Слово за слово – и торг перешел в ссору. Оскорбление за оскорблением – и ссора перешла в драку…

На следующий день к городскому судье обратился с жалобой купец Махаран, приехавший в Ур из далекого Йезда. По словам Махарана, урский купец Аль-Гану отрезал ему нос кинжалом во время драки, возникшей из-за того, что купцы никак не могли сойтись в цене. Махаран требовал установленной законом компенсации за отрезанный нос в размере двух третей мины серебра (это примерно 330 грамм). Именно такая компенсация была установлена законами царя Ур-Намму, отца правящего ныне царя Шульги. Слова Махарана подтвердил его слуга, присутствовавший при ссоре.

Вызванный для дачи объяснений Аль-Гану заявил, что Махаран лжет. Он лишился носа задолго до ссоры, во время путешествия от Йезда до Ура, а вчера, после драки, расковырял рану на лице, чтобы выдать ее за свежую. Двое из слуг Аль-Гану подтвердили, что их хозяин не отрезал Махарану носа, а всего лишь несколько раз ударил его кулаком.

Достопочтенный судья города Ура оказался в тупике. Он не мог вынести решения, потому что не понимал, которая из сторон говорит правду, а которая лжет. Пришлось обратиться за помощью к жрецу богини Иштар, сведущему в делах врачевания. Осмотрев рану на лице Махарана, жрец сказал, что она совсем свежая – была нанесена сегодня утром или же вчера.

В результате Махаран получил от Аль-Гану компенсацию за отрезанный нос. Также Аль-Гану был оштрафован на две мины серебра за ложь в суде, а его слуги, с которых взыскивать было нечего, получили за лжесвидетельство по пятьдесят палок.

Не трудитесь искать эту историю в древних хрониках. Вы ее там не найдете, потому что она выдумана от начала до конца. Но кто может ручаться, что чего-то подобного не могло бы произойти? Если речь идет о преступлениях против личности – убийстве, нанесении телесных повреждений, причинении вреда здоровью или изнасиловании, то консультация врача (врачевателя, целителя, лекаря – не в названии суть) придется к месту в девяти случаях из десяти. Также помощь эксперта нужна при определении возраста, для разоблачения симуляции болезней, при установлении девственности, установлении наличия беременности, выявлении бывших родов и абортов, оценке психического состояния.

Как уже было сказано выше, древнейшим из известных ныне сводов законов является кодекс шумерского царя Ур-Намму, составленный в XXI веке до нашей эры. Не надо думать, что до того момента шумеры жили без законов. Законы, разумеется, были, потому что ни одно государство не может без них существовать, но, к сожалению, о более древних законах нам ничего не известно.

Говоря о судебно-медицинских экспертизах применительно к древним временам, нужно понимать, что под этим термином подразумеваются не полноценные современные экспертизы, а аналогичные им мероприятия, соответствующие уровню развития древнего общества. Древние экспертизы были примитивными и проводились они не сертифицированными экспертами, которым тогда просто неоткуда было взяться, а лекарями, жрецами, целителями, а то и людьми, не имевшими никакого отношения к врачеванию. Например, торговец пряностями, хорошо разбиравшийся в свойствах различных растений, мог дать консультацию в случае отравления. Понюхал осадок, оставшийся в чашке, из которой пила жертва, и сказал, что это за яд. А мясник, имеющий большой опыт в разделке туш, мог сказать, каким орудием была отрублена голова жертвы и с какой силой был нанесен удар. Суть не в том, чтобы судебно-медицинскую экспертизу непременно должен проводить врач, прошедший судебно-медицинскую подготовку. Суть в том, что экспертиза носила судебно-медицинский характер, чтобы она помогала определить характер и степень вреда, нанесенного пострадавшему человеку. И нам будет проще (и удобнее) говорить «судебно-медицинская экспертиза» и «эксперт» вместо «примитивная древняя экспертиза», «некое подобие судебно-медицинской экспертизы», «врачеватель, выступающий в роли эксперта», «компетентный человек, привлеченный к исследованию трупа» и т. д.

Кстати, к XXI веку до нашей эры некоторые историки относят и исход евреев из Египта, который сопровождался получением законов, данных Моисею на Синайской горе. Но у других историков это утверждение вызывает сомнения. Одни исследователи относят Исход к XXI веку до нашей эры, другие – к XV, а третьи – к XIII или, даже, XI веку (разумеется – тоже «до нашей эры»). Поэтому мы начали отсчет с законов Ур-Намму, дата появления которых никаких сомнений не вызывает.

Давайте познакомимся с этими законами поближе. Законы Ур-Намму устанавливают ответственность за следующие преступления:

• убийство;

• злонамеренное лишение девственности чужой рабыни;

• причинение телесных повреждений (отрезать нос или пальцы, выбить зуб, сломать кость и пр.);

• кражу;

• похищение человека;

• прелюбодеяние;

• ложное обвинение в прелюбодеянии или колдовстве;

• нарушение обещаний и клятвопреступление;

• самовольное оставление рабом своего хозяина.

По первым трем пунктам могли проводиться судебно-медицинские экспертизы? Вполне, это же преступления против личности. В ряде случаев без экспертиз просто невозможно было обойтись. Возьмем хотя бы лишение девственности чужой рабыни. Без экспертизы невозможно установить, что девственность действительно была утрачена.

Пришло время – и Ур пал, а звезда Шумеро-Аккадского царства закатилась. Но взошла новая звезда – звезда Вавилонского царства, и появились новые законы – свод законов царя Хаммурапи, созданный в середине XVIII века до нашей эры. Этот свод гораздо больше свода царя Ур-Намму, в нем без малого триста пунктов, среди которых есть пункты, предусматривающие ответственность за убийство и причинение телесных повреждений. Обращает на себя внимание высокая доля наказаний по принципу равного воздаяния (око за око) и малая доля денежных компенсаций за увечье. Только не спешите упрекать Хаммурапи в чрезмерной жестокости. Такой «перевес» скорее является выражением справедливости, ведь при выплатах денежных компенсаций богатые имеют преимущество перед бедными и для них это наказание не является очень суровым или, вообще, значимым – не последнее же отдают. А вот зуб, глаз или, скажем, палец одинаково дороги и бедным, и богатым.

Свод законов царя Хаммурапи создал по-требность еще в одном виде судебно-медицинской экспертизы – оценке качества лечения, проводимого врачами и ветеринарами.

В пункте 218 сказано: «Если врач сделает человеку тяжелый надрез бронзовым ножом и причинит смерть человеку или снимет бельмо человека бронзовым ножом и повредит глаз человека, то ему (то есть врачу) следует отрезать пальцы».

Пункт 219 гласит, что если врач сделает тяжелый надрез бронзовым ножом рабу мушкенума[3] и причинит ему смерть, то он должен возместить раба за раба.

А согласно пункту 225 лекарь волов или овец (то есть ветеринар) сделает тяжелый надрез волу или овце и причинит животному смерть, то он должен уплатить хозяину вола или овцы четверть его покупной цены. Разумеется, подобная ответственность порождала потребность в экспертизе. Если родственники умершего пациента считают, что причиной смерти стал тяжелый надрез бронзовым ножом, а врач утверждает, что во всем виновата болезнь, а не надрез как таковой, то для установления истины понадобится помощь эксперта, возможно, даже и не одного.

Давайте посмотрим, сколько вопросов судебно-медицинского характера может возникнуть при обнаружении трупа с такими признаками насильственной смерти, как раны на груди и спине, нанесенные холодным оружием.

Вопрос первый: какова непосредственная причина смерти и время ее наступления?

Вопрос второй: какие телесные повреждения имеются на трупе?

Вопрос третий: какова давность, локализация, механизм образования и степень тяжести каждого повреждения?

Вопрос четвертый: какие из имеющихся на трупе повреждений являются прижизненными, а какие – посмертными?

Вопрос пятый: каким было расположение пострадавшего и нападавшего в момент причинения данных телесных повреждений?

Вопрос шестой: через какое время после причинения телесных повреждений наступила смерть потерпевшего?

Вопрос седьмой: мог ли потерпевший совершать активные действия после нанесения ему телесных повреждений, и если мог, то в течение какого времени?

Вопрос восьмой: какова последовательность нанесения имеющихся телесных повреждений?

Вопрос девятый: каким орудием причинены телесные повреждения и каковы признаки этого орудия, одно ли оно было?

Вопрос десятый: каковы количество и сила ударов?

Вопрос одиннадцатый: имеются ли на трупе следы, указывающие на возможную самооборону?

Вопрос двенадцатый: сопровождалось ли причинение повреждений наружным кровотечением, и если да, то насколько выраженным оно было?

Вопрос тринадцатый: что находилось под ногтями верхних конечностей трупа?

Перечисленные вопросы вставали перед следователями и судьями с древнейших времен. Сейчас вопросов стало больше. Определяется групповая принадлежность крови потерпевшего. Устанавливается степень возможного опьянения. Исследуется ДНК биологических образцов, найденных на трупе или же рядом с ним…

Законы, устанавливающие ответственность за преступления против личности, обуславливают необходимость проведения судебно-медицинских экспертиз. Можно сказать, что судебная медицина родилась одновременно с уголовным правом. Нет необходимости последовательно знакомиться с законодательством всех древних государств для того, чтобы всякий раз говорить: «И здесь тоже могли проводиться судебно-медицинские экспертизы». Везде они могли проводиться и проводились, но порядок их проведения не был регламентирован, они проводились бессистемно, без какого-либо регламента. Эксперты привлекались по желанию судей или тех, кто занимался следствием. Дошедшие до нас исторические документы сохранили имена жертв или судей, но не экспертов.

Антистий с его отчетом об осмотре тела Цезаря – счастливое исключение из общего правила. С отчетом об осмотре, обратите внимание, а не о вскрытии. Антистий определил смертоносную рану (а всего их было 23) при наружном осмотре. Вскрытия тела Цезаря он не проводил, потому что в Древнем Риме, как и в подавляющем большинстве древних государств, любое исследование мертвых тел считалось надругательством и каралось весьма сурово. Анатомию человека в древности изучали на животных и это не шутка, а чистая правда. Известный древнеримский врач Гален, живший во II веке, написал трактат «О назначении частей человеческого тела» на материале, полученном при изучении трупов обезьян, свиней и собак.

Наверное, не нужно объяснять, что без вскрытия тела невозможно с абсолютной уверенностью сказать, какая именно рана оказалась смертельной. Но вряд ли заговорщиков волновало, кто именно убил Цезаря. Антистия привлекли с другой целью – нужно было документировать смерть Цезаря.

Можно допустить, что вскрытия с целью установления или уточнения причины смерти проводились в Древнем Египте, где было широко распространено бальзамирование тел умерших, сопровождавшееся удалением ряда органов. Поэтому вскрытия тел умерших в Древнем Египте не были табуированы. Те, кто занимался бальзамированием, могли параллельно получать какие-то судебно-медицинские знания, обращать внимание на те или иные посмертные изменения и соотносить их с причиной смерти. Но не стоит рисовать в воображении слишком уж радужные картины. Несмотря на многовековую практику бальзамирования тел, познания древних египтян в анатомии и физиологии были весьма скромными и ничего удивительного в этом нет, ведь задачей бальзамировщиков было обеспечение длительной сохранности тел, а не их изучение. Так, например, головной мозг египтяне считали… железой, предназначенной для охлаждения крови, текущей к сердцу и желудку. Да и сама техника вскрытия при бальзамировании не давала возможности полноценно изучить строение человеческого тела. Череп древнеегипетские бальзамировщики не вскрывали. Они извлекали головной мозг через нос при помощи железного крючка и едких жидкостей. А содержимое брюшной полости удаляли через разрез, сделанный в паховой области. Подобная методика совершенно не способствует изучению строения человеческого тела. Так что если в Древнем Египте и проводились судебно-медицинские вскрытия, то большого толка от такой экспертизы не было.

Как известно, из любого правила бывают исключения. В древности существовало одно государство, в котором вскрытие тел умерших с целью изучения не запрещалось. Этим государством была империя Маурьев, существовавшая на территории современной Индии в IV–II веках до нашей эры. Более того – император по имени Ашока, правивший с 273 по 232 год до нашей эры, приказал в случае подо-зрений на насильственную причину смерти проводить вскрытие тела в обязательном порядке. Правда вот до создания централизованной экспертной службы и написания трактата, посвященного вопросам судебной медицины, дело не дошло, а то бы Ашока считался отцом этой науки. (Для сравнения – в Российской империи обязательное вскрытие трупов в случаях насильственной смерти было установлено указом Петра Первого в 1716 году.)

В древнеиндийском трактате «Артхашастра», который был создан в конце IV века до нашей эры, примерно в одно и то же время с основанием империи Маурьев, описаны действия, которые следует совершать при расследовании преступлений. Так, например, при расследовании убийства полагалось «подвергнуть допросу лиц, близких к убитому, и узнать, было ли совершено убийство по чьему-то поручению или же разбойниками с целью грабежа… осмотрев найденные на теле несчастного предметы… одежду и особые принадлежности одеяния или украшения, необходимо подвергнуть допросу лиц, знавших убитого, относительно его связей, жилища, причин пребывания в данном месте, рода занятий и дел и в соответствии с этим проводить следствие».

Также в «Артхашастре» рассказывается о признаках насильственной смерти: «Если было извержение мочи и кала, если полость живота вздута, если ноги и руки распухли, если глаза открыты и имеются следы на шее, то следует знать, что данный человек был подвергнут удушению посредством задержки дыхания… Если труп имеет распухшие руки и ноги, провалившиеся глаза и выпяченный пупок, то можно заключить, что он был удушен предметом, вложенным ему в рот… Если труп забрызган кровью, если члены его сломаны, то следует установить в этом случае смерть от ударов палками или плетьми… Если у трупа плотно закрыты глаза и сжат задний проход, если язык прикушен и живот вздут, то из этого следует, что он нашел смерть в воде… Если у трупа руки, ноги, зубы и ногти темного цвета, если мясо, волосы и кожа его дряблы и если рот его в пене, то из этого следует, что он был отравлен… Если члены тела и одежда трупа раскиданы в беспорядке и вдобавок имеются следы обильного извержения рвоты, то в таком случае следует установить смерть от опьяняющего напитка».

Примечательно, что трактат, в котором столь обстоятельно рассматриваются судебно-медицинские вопросы, в целом является философским, политическим и экономическим, а не медицинским. Согласно легенде, автором «Артхашастры» был некий Каутилья, главный министр при дворе царя Чандрагупты, основавшего империю Маурьев.

В индуистской традиции надругательство над мертвым телом считается преступлением, но индусам хватало ума для того, чтобы отделять зерна от плевел – они видели разницу между надругательством и изучением в научных целях. В древнеиндийском хирургическом трактате «Сушрута-самхита», созданном то ли в IV, то ли в V веке врачом по имени Сушрута, детально описывается изучение трупа, который несколько дней выдерживали в проточной воде для того, чтобы размягчить ткани. Правда, такая продвинутость в вопросе вскрытий не мешала индусам считать средоточием жизни пупок. Но пупок – это частности, не относящиеся к предмету нашего разговора. Нам важно то, что древнеиндийский судья получал отчет о вскрытии трупа в случае сомнительной смерти. Такой отчет, при всем несовершенстве методик, был существенным подспорьем в деле установления истины.

Надо сказать, что пытливый ум может прийти к правильным выводам и окольным путем. Так, например, упомянутый выше Гален на основании вскрытий трупов животных установил, что легочная ткань после вдоха превращается из красной, тяжелой и плотной в светлую, легкую и разрыхленную. Это знание стало основой для судебно-медицинской пробы, названной в честь Галена. Для того чтобы узнать, родился ребенок мертвым или же умер после рождения, кусочек легкого погружают в воду и смотрят – всплывет ли он? Если всплыл, значит легкие успели сделать хотя бы один вдох, значит ребенок родился живым.

В Древнем Китае судебно-медицинское исследование тел умерших допускалось в том объеме, который был нужен следствию. В отличие от империи Маурьев, при сомнительных причинах смерти вскрытие не являлось обязательным, требовался только обязательный осмотр трупа чиновником. Ведущий следствие чиновник мог ограничиться наружным осмотром трупа, если этого было достаточно, или же мог произвести вскрытие, за ходом которого могли наблюдать родственники умершего. Присутствие родственников служило гарантией того, что с телом будут обращаться подобающим образом. Любая экспертиза сопровождалась написанием отчета, в котором детально описывался процесс исследования и все, что было установлено. Примечательно, что вскрытие проводили не приглашенные врачи, а сами следователи. Врачи могли приглашаться в качестве консультантов.

Самые древние из китайских судебных отчетов, что дошли до нас, датируются III веком до нашей эры. Надо сказать, что для того времени это просто замечательные, невероятно информативные отчеты, составленные тщательнейшим образом. Например, в отчете об обнаружении повешенной женщины, отражены следующие обстоятельства:

• местонахождение трупа (у какой стены, в каком помещении, где это помещение находится в доме;

• толщина и длина веревки, привязанной одним концом к шее трупа, а другим – к стропилу, особенности фиксации веревки;

• положение трупа относительно стропила, стены и пола;

• положение языка (это очень важно, так как при повешении, то есть при удушении, язык высовывается наружу);

• следы мочи и кала на ногах;

• описание следа от веревки на шее трупа (цвет, протяженность);

• длина стропила, на котором висел труп;

• одежда, которая была на трупе;

• состояние земляного пола в том месте, где висел труп, наличие следов и каких-либо предметов.

С другой стороны, при столь скрупулезном отношении к уликам китайцы в древности не могли полноценно исследовать тела жертв преступлений, поскольку изначально тяготели не столько к изучению анатомического строения человеческого тела, сколько к изучению каналов, по которым циркулировала жизненная энергия ци, и выявлению точек на поверхности тела, позволяющих управлять этой самой циркуляцией. Также китайские врачеватели придавали большое значение пульсовой диагностике, которая до недавнего времени была в Китае ведущим диагностическим методом. В III веке врач Ван Шухэ написал десятитомный канон «Май-цзин» («Канон о пульсе»), в котором рассматривались двадцать четыре типа пульса и излагались основы кровообращения. Но для развития судебной медицины нужно изучать не активные точки с энергетическими каналами, а анатомию, гистологию, физиологию.

Давайте подведем итоги сказанному.

Итог первый – потребность в судебно-медицинской экспертизе возникла одновременно с появлением уголовного права.

Итог второй – судебно-медицинская экспертиза в древности была несовершенной и бессистемной, что не могло не сказываться на ее качестве.

В завершение этой главы, посвященной Древнему миру, хочется упомянуть об одном курьезе, имеющем отношение к судебной медицине.

Во II веке в Риме жил некий Флегонт, происходивший родом из города Траллы, который находился на территории современной Западной Турции. Он написал произведение под названием «Удивительные истории», в котором рассказывалось о разных невероятных событиях – привидениях, превращениях мужчин в женщин и женщин – в мужчин, великанах и т. п. В одной из историй говорится о том, как в царствование императора Тиберия (первая половина I века) на Сицилии после землетрясения обнажилось захоронение огромнейших мертвых тел. Местные жители сообщили о находке в Рим, а в качестве доказательства послали зуб, извлеченный у одного из мертвецов. Тиберий не хотел осквернять могилы, поэтому не мог приказать доставить к нему одно из найденных тел целиком. Но в то же время ему очень хотелось узнать, насколько огромными были эти великаны. Для того чтобы узнать это, Тиберий позвал к себе некоего известного геометра по имени Пульхр и велел ему вылепить голову, соответствующую по размерам величине этого зуба. Пульхр измерил зуб и вычислил, какова должна быть величина всего головы и тела. После того как Тиберий увидел вылепленную Пульхром голову, он велел отослать зуб обратно и вернуть его туда, откуда он был вынут.

Немного странно, что, отправляя в столицу столь необычное известие, местные жители не удосужились измерить рост найденных великанов (ну, давайте допустим, что все это было в реальности). Но дело не в этом, а в том, что Пульхр, сам того не зная, применил судебно-медицинский метод расчета длины тела по костным останкам! В самом начале нашей эры, то есть 2000 лет назад!

Глава вторая

Судебная медицина Раннего Средневековья, или Врачи более судьи, чем свидетели

В 395 году Римская империя разделилась на Западную и Восточную части. Раздел этот был реальным, но будто бы неофициальным – империя продолжала считаться единой, только управлялась двумя императорами вместо одного. В 476 году Западная Римская империя пала и с этого момента в Европе и на Ближнем Востоке началось Средневековье, которое принято делить на Раннее (до X века включительно), Высокое (с XI по XIV век) и Позднее (XIV и XV века).

С научной точки зрения Раннее Средневековье интересно тем, что вместо одного центра знаний, впитавшего мудрость своих предшественников, начиная с Древнего Египта и заканчивая Древней Грецией, на карте появилось три – Восточная Римская империя, также называемая Византией, Арабский халифат и так называемые варварские королевства, среди которых доминировало Франкское государство, впоследствии превратившееся в империю. У всех названных государств имелось уголовное право, а стало быть, и потребность в судебной медицине. А еще во всех этих государствах существовал запрет на вскрытие трупов, что сильно сдерживало накопление судебно-медицинских знаний и развитие судебно-медицинской науки. Так, например, арабским врачам, и в первую очередь – хирургам, приходилось изучать строение человеческого тела и оперативные методики по заимствованным у других народов трактатам, главными среди которых были уже упоминавшиеся выше трактаты римлянина Галена «О назначении частей человеческого тела» и индуса Сушруты (в арабском переводе он назывался Kитаб-и-Сусурд – «Книга Сушруты»).

Варварские королевства можно назвать государствами силы, но не государствами мудрости. Свою ненависть к поработившим и угнетавшим их римлянам варвары перенесли и на римские науки. Серьезное изучение римского научного наследия началось только в Высоком Средневековье, а в эпоху Раннего Средневековья европейские государства можно было считать «центром знаний» лишь условно. Раз уж на исторической арене вместо одного игрока появились трое, то справедливости ради нужно упомянуть всех, иначе выйдет несообразно.

Упомянули – и довольно. Теперь можно познакомиться с реальными центрами знаний – Арабским халифатом и Византией.

Арабский халифат, который в VIII веке простирался от современной Португалии на западе до современного Афганистана на востоке, стал своеобразным «мостом» между древней (или, если брать в более узком смысле, – античной) медициной и медициной позднесредневековой Европы. Арабы активно заимствовали знания у всех народов, с которыми им приходилось сталкиваться. Полученные знания не лежали «мертвым грузом», то есть не просто сохранялись, но и развивались. В качестве примера можно привести тридцатитомную медицинскую энциклопедию под красноречивым названием «Руководство для того, кто не в состоянии такое составить», написанную в Х веке Абу аль-Касимом аз-Захрави, придворным лекарем Кордовского халифа. Трактат аз-Захрави был медицинской энциклопедией в полном смысле этого слова, без какого-либо преувеличения, поскольку охватывал все существовавшие на то время разделы медицины, начиная с терапии и заканчивая рекомендациями по правильному питанию. В XII веке трактат был переведен на латинский язык и использовался европейскими врачами до XVIII века – вот вам и «научный мост».

С точки зрения судебной медицины представляют интерес подробное описание различных ран, которым посвящен один том из тридцати, и фармакологический раздел, где много рассказывается о ядах. Изучением действия ядов на организм человека и поиском противоядий занимались многие известные арабские врачи Средневековья, поскольку в те времена эта тема была весьма актуальной – в халифате была широко распространена практика отравления соперников или каких-то иных неугодных лиц. Убийство без кровопролития считалось менее греховным.

Еще два энциклопедических медицинских трактата – «Всеобъемлющую книгу по медицине» и «Медицинскую книгу, посвященную аль-Мансуру»[4] – написал Абу Бакр Мухаммад ибн Закария ар-Рази, живший примерно в одно время с Абу аль-Касимом аз-Захрави, но не в Кордове, а в Багдаде. Эти трактаты в ХII веке также были переведены на латынь. В отличие от аз-Захрави, ар-Рази был еще и алхимиком, изучавшим превращения одних веществ в другие, то есть, по сути дела, занимался химией. Хорошее (для того времени) знание химии помогло ар-Рази вникнуть в тему ядов и противоядий гораздо глубже, чем аз-Захрави. Особое внимание он уделял токсическому действию солей ртути, которое изучал на обезьянах.

Интерес к солям ртути был двояким. С одной стороны, эти соли – каломель (хлорид ртути (I)), киноварь (сульфид ртути (II)), и сулема (хлорид ртути (II)) – с древних времен использовались в качестве ядов. С другой стороны, в алхимии ртуть занимала особое, можно сказать сакральное положение. В конце VIII века арабский алхимик Джабир ибн Хайян создал ртутно-серную теорию происхождения металлов, согласно которой в основе всех металлов лежат два философских начала – философская ртуть, отождествляющая их металлические свойства, и философская сера, придающая металлам стойкость к воздействию пламени. Обычные ртуть и сера, согласно теории ибн Хайяна, представляли собой отражения или, если хотите, наглядные воплощения, своих философских аналогов. Соединяясь друг с другом в различных пропорциях, ртуть и сера образуют семь металлов – железо, олово, свинец, медь, ртуть, серебро и золото. Изменяя пропорции ртути и серы, можно превращать железо в золото… Дальше в эту теорию можно не углубляться, поскольку суть и привлекательность ее полностью ясны.

Подробное описание действий солей ртути на организм, помогало распознавать отравления, смерть от которых по незнанию можно было расценивать как наступившую от естественных причин. Можно сказать, что ар-Рази заложил один из камней в фундамент токсикологии, науки о ядах. В том, что касается отравлений, профессиональные интересы судебных медиков и лечащих врачей полностью совпадают. И тем, и другим нужно четко знать признаки действия яда на организм и уметь отделять их от симптомов различных заболеваний, могущих маскировать отравление. Судебно-медицинский эксперт должен дать ответ на вопрос, имело ли место отравление, а лечащий врач должен подобрать правильное лечение, дать нужное противоядие.

К арабским ученым с небольшой натяжкой можно отнести и Абу Рейхана Мухаммеда ибн Ахмеда аль-Бируни, родившегося в 973 году в хорезмийском городе Кят[5]. Происхождение аль-Бируни окутано тайной, сам он писал, что не знал своего отца и своего деда, так что национальную принадлежность его достоверно определить нет возможности. Но большинство своих трудов аль-Бируни написал на арабском языке, который он ставил выше других известных ему языков, что позволяет причислять его к арабскому научному сообществу.

Для судебно-медицинской науки представляет ценность трактат аль-Бируни «Фармакогнозия[6] в медицине», в котором подробно описано около 900 растений и приготовляемые из них лекарственные препараты. Этот трактат ценен не только сведениями, которые в нем изложены, но и тем, что автор собрал и упорядочил около 4500 названий растений на доброй дюжине языков. Как уже было сказано выше, арабы получали знания от разных народов, поэтому в названиях растений и растительных препаратов царила невероятная путаница. Нам, живущим в великую интернет-эпоху, когда ответ на любой вопрос можно за считаные мгновения найти в поисковике, трудно представить, сколько усилий требовалось в старину для того, чтобы узнать, что слова «хамомили», «бабундж», «папатия», «ерицук» и «гвирила» обозначают одно и то же растение – ромашку. «Фармакогнозия» аль-Бируни на несколько веков стала универсальным справочником для врачей. Вне всякого сомнения, этот трактат мог использоваться и при экспертизах судебного характера. Вот вам еще один камень в фундамент токсикологии.

Но был в средневековом исламском мире ученый, который заложил не просто камни, а огромные глыбы в фундаменты наук, имеющих отношение к судебной медицине. Звали его Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн аль-Хасан ибн Али ибн Сина, а в Западной Европе это длинное и сложное для восприятия имя сократили до Авиценны.

Авиценна родился в 980 году, а умер в 1037, то есть прожил относительно мало, всего 57 лет, но за это время он успел сделать очень много. Главными среди его трудов, среди которых были не только медицинские, являются пятитомная энциклопедия под названием «Канон врачебной науки» и трактат «Лекарственные средства». С точки зрения судебной медицины особенно интересен четвертый том «Канона» под названием «Болезни, затрагивающие более чем один орган», в котором идет речь о болезнях и отравлениях, влияющих на весь организм в целом.

Посмотрите, как четко и емко описывает Авиценна признаки отравления мандрагорой, растением семейства Пасленовые. Корни мандрагоры напоминают человеческую фигуру и потому это растение в древности наделяли магическими свойствами. Но Авиценна оставляет магию в стороне и приводит только объективные сведения: «Смерти вследствие отравления мандрагорой предшествуют такие признаки как «удушение матки»[7], покраснение щек и выпучивание глаз. Вдобавок лицо отравленного опухает, создавая впечатление, будто он пьян. Лечением от этого служат масло с медом и рвота».

Прижизненные диагностические признаки отравления, как вы уже понимаете, могут быть полезными не только для тех, кто лечит, но и для тех, кто проводит экспертизу. Авиценна рассматривает действие множества ядов различного происхождения (минерального, растительного и животного), выделяя в каждом случае характерные признаки, позволяющие проводить точную диагностику.

Помимо отравлений в «Каноне» описываются и другие причины смерти, в частности: «Смерть иногда происходит от причины, расстраивающей природу сердца, или от причины, из-за которой сила растворяется и угасает. Смерть по причине, расстраивающей природу сердца, происходит или от сильной боли, или от чрезмерного усиления одного из известных природных качеств, или от какого-нибудь по-стороннего ядовитого снадобья, либо от закупорки дыхания». В наше время подобный анализ причин смерти можно счесть неполным, но для первой половины ХI века он был весьма актуальным и сохранял свою актуальность вплоть до XVIII века.

Не обойдены вниманием и травмы. Авиценна подробно описывает механизмы образования различных повреждений. По сути «Канон» стал первым в истории медицинским трактатом, в котором травмы рассматриваются полно и всесторонне. Такой подход особо важен для тех, кто проводит судебно-медицинскую экспертизу. Живой пострадавший, если он пребывает в сознании, может рассказать о том, что с ним случилось. Бытовые или, скажем, боевые травмы чаще всего происходят на глазах у других людей. А вот преступления совершаются скрытно и потому тот, кто проводит посмертную экспертизу телесных повреждений, должен обладать глубокими познаниями в травматологии. Авиценна дал современникам и многим поколениям потомков такое знание.

По приведенному ниже отрывку из четвертого тома «Канона» даже люди, не имеющие медицинского образования, могут понять, насколько информативно был освещен в трактате этот раздел медицины.

«Падение и удар причиняют боль и страдание, вызывая сжатие и размозжение. В них заключается опасность вследствие нарушения целостности костей и внутренностей, их оболочек и нервов, а также целостности крупных сосудов. Также представляет опасность и сильная боль. Случается, что падения и ушибы приводят к большой беде, происходящей по причине разрыва сердца или желудка. Пострадавший сразу же умирает от этого…

Ссадина есть сдирание, возникающее на поверхности кожи от грубого соприкосновения… Прокол и прободение схожи друг с другом, так как при каждом из них имеет место проникновение в тело острого и твердого предмета. Отличаются они лишь в отношении размера предмета, проникшего в тело. При проколе это что-то тонкое и небольшое, а при прободении предмет большой…».

Стоит ли удивляться тому, что вплоть до конца XVII века, то есть на протяжении 600 (!) лет «Канон врачебной науки» являлся основным учебником по медицине во всех европейских университетах? Не стоит, потому что ничего лучше в ту эпоху написано не было. В наше время «Канон» утратил свое научное значение, но взамен приобрел историческое – он считается самым знаменитым трактатом в истории медицины.

Византия же интересна не столько своим вкладом в развитие судебно-медицинской науки, сколько одним комментарием (да – одним-единственным, но каким!) к так называемому Кодексу Юстиниана – своду законов, составленному в VI веке при императоре Юстиниане Первом. «Врачи собственно не свидетели, они более судьи, чем свидетели» («Medici non sunt proprie testes sed maius est iudicium quam testimonium»), гласил этот комментарий. Вдумайтесь в эти слова – «врачи более судьи, чем свидетели». Из рядового участника судебного процесса, представляющего судьям определенную информацию, врач превратился в судью, то есть в того, чье мнение влияет на исход судебного процесса, на решение, которое примет суд. Пожалуй, нельзя найти более подходящих слов для того, чтобы подчеркнуть то огромное значение, которое имеет врачебная (судебно-медицинская) экспертиза.

Сказав «а», нужно сказать и «б»… Повышение статуса врача-эксперта – это только первый шаг. Вторым должно было стать создание государственной судебно-медицинской службы. На первых порах это не потребовало бы больших усилий. Достаточно было бы назначить на местах уполномоченных врачей, которые за определенную плату выполняли бы обязанности судебных экспертов, на постоянной основе. Ну а дальше бы судебно-медицинская система развивалась бы сама собой, по потребности. «Главное – начать», как говорил один исторический персонаж, путавший ударения даже в простых словах. При Юстиниане Первом Византийская империя достигла пика своего развития и вполне потянула бы такой расход, как жалованье судебным экспертам. Этот расход окупился бы сторицей, ведь вместо случайно выбранных врачей в судебном и следственном процессе стали бы принимать участие профессионалы, более опытные, более компетентные и более ответственные. Однако же этого не произошло, а жаль.

Что же касается известных византийских врачей, то среди них в первую очередь нужно отметить Павла Эгинского, жившего в VII веке в Александрии, которая в то время принадлежала Византии. Павел специализировался в области хирургии и, в частности, в акушерстве, но был сведущ и в терапии. Из его сочинений до нас дошло только самое главное – трактат «Компендиум[8] врача в семи книгах», в котором автор обобщил медицинские знания по разным специальностям. Считается, что «Компендиум» Павла Эгинского послужил основой «Руководства для того, кто не в состоянии такое составить» Абу аль-Касима аз-Захрави. Первая книга «Компендиума» была посвящена акушерству и гинекологии, педиатрии и болезням пожилого возраста, вторая – болезням, затрагивающим весь организм, третья – болезням специфическим, в том числе и психическим; четвертая – кожным болезням, пятая – отравлениям, шестая – хирургии, а седьмая – лекарственным средствам. С точки зрения судебной медицины интересны первая, третья, пятая и шестая книги «Компендиума». Первая содержит сведения о ранней диагностике беременности и о признаках, позволяющих определить наличие беременностей и абортов в анамнезе. Третья книга примечательна подробным описанием симптомов психических заболеваний, а знание симптоматики помогает разоблачать симуляцию. Чем интересны книги, посвященные отравлениям и хирургии, наверное, уже не надо пояснять – выше об этом было сказано достаточно. Наряду с трудами аз-Захрави и Авиценны, «Компендиум» Павла Эгинского на протяжении нескольких веков служил учебником для медицинских факультетов европейских университетов.

Византийское законодательство предусматривало ответственность врачей за причинение вреда пациенту, причем наказание было разным и зависело не только от степени причиненного вреда, но и от конкретной ситуации. Если врач шел на риск в безнадежном случае, то есть если риск был оправдан, но дело закончилось смертью пациента, врач уплачивал небольшой штраф родственникам умершего. Конкретная величина штрафа зависела от социального положения пострадавшего пациента – чем знатнее, тем выше сумма. Если же смерть или увечье наступали вследствие неграмотности врача, дело могло закончиться пожизненной каторгой (обычно присуждали к принудительным работам на рудниках, где мало кто выдерживал дольше года) или же смертной казнью. Оба эти наказания сопровождались полной конфискацией имущества врача, причем часть суммы, вырученной от продажи конфискованного имущества, шла пострадавшему или его семье. Между двумя этими крайностями – полной виной и практическим отсутствием вины – находился ряд промежуточных «ступеней», для каждой из которых предусматривались разные наказания. Степень и характер вины врача определялся врачами-экспертами, то есть – судебной медициной. Можно представить, насколько сложными были задачи, стоявшие перед экспертами, и насколько велика была возложенная на них ответственность. Недаром же было принято привлекать для подобных экспертиз не одного врача, а двоих или даже троих.

Надо сказать, что даже в наше время, при всех возможностях современной науки, при наличии медицинских стандартов, регламентирующих действия врача в каждом конкретном случае, оценка врачебных действий считается одной из самых сложных разновидностей экспертиз. А в стародавние времена все было гораздо сложнее…

За недобросовестную или ошибочную экспертизу византийские врачи наказывались примерно так же, как и за неправильное лечение – тяжесть наказания соответствовала степени вины. Правда, до таких крайностей, как каторжные работы или же смертная казнь, в этих случаях дело не доходило.

Пора подводить итоги.

Итог первый – в Раннем Средневековье судебно-медицинская экспертиза продолжала оставаться бессистемной и далекой от совершенства, но знаний накапливалось все больше и больше, а количество, как известно, рано или поздно должно перейти в качество.

Итог второй – в Византийской империи произошло поистине революционное (в хорошем смысле этого слова) событие. Врачи-эксперты были приравнены по статусу к судьям.

Глава третья

Родина судебной медицины, или Как правильно снимать несправедливые обвинения и смывать обиды

«С голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки»[9]. А наука начинается с первого труда или, если выражаться возвышенным стилем, трактата. Пока не появится первый трактат, посвященный именно этой науке, а не просто затрагивающий ее темы среди многих прочих, науки как системы знаний определенного характера вроде бы и не существует.

По поводу того, где родилась судебная медицина, двух мнений быть не может. И в то же время ответ на этот вопрос двоякий. Да, вот такой парадокс. С одной стороны, можно сказать, что родиной судебной медицины является Китай, поскольку первый в истории человечества трактат по судебной медицине был создан там. С другой стороны, в первой половине XIII века, когда создавался этот трактат, Китая как такового не существовало. Трактат был создан в государстве, которое называлось империей Сун и находилось в восточной части современного Китая.

Историкам судебной медицины повезло – в их распоряжении есть не только трактат, знаменующий рождение этой науки, но также известны его предпосылки и биография его создателя. Спасибо китайцам, которые привыкли не только записывать все важное, но и умеют бережно хранить свои записи.

Давайте начнем с создателя трактата, которого с полным на то основанием можно называть отцом судебной медицины. Звали его Сун Цы[10], родился он в 1188 году, а умер в 1251-м. По роду занятий Сун Цы был чиновником. Начав с самых низов, он стал судьей[11] крупной провинции Хунань, и во время пребывания в этой должности опубликовал трактат под названием «Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений».

Переводить с китайского на европейские языки очень сложно, потому что у большинст-ва китайских слов много значений и переводчику, если он не китаец, бывает очень сложно правильно разобраться во всех этих явных и потаенных смыслах. Комбинацию четырех иероглифов: 洗 – «мыть», 冤 – «несправедливость», 集 – «собрание» и 錄 – «запись» можно перевести и как «Записки о смывании несправедливости», и как «Записки о смывании обиды», и как «Собрание отчетов о реабилитации», но наиболее верным все же будет «Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений», поскольку это название соответствует и букве, и содержанию.

«Собрание отчетов» появилось не на пустом месте. На момент создания этого трактата в империи Сун существовало два основных документа, устанавливающих правила судебно-следственной деятельности – «Собрание отчетов о помиловании» и «Записки по установлению невиновности». Имелись и другие инструкции подобного рода. Пользоваться разными источниками было не очень удобно, к тому же они не охватывали полностью все судебно-медицинские вопросы, что-то оставалось «за рамками», а еще встречались противоречия. Был нужен единый и полный документ, описывающий исследование судебно-медицинских доказательств от начала до конца, от альфы до омеги.

Кстати говоря, еще в период правления династии Тан (618–907) был принят закон, согласно которому ошибки и искажения при исследовании доказательств карались смертью вне зависимости от того, были они допущены намеренно или по незнанию. Судьям в Китае давалась очень большая власть, но и спрос с них был соответствующий, строже некуда.

В период с 1241 по 1248 год Сун Цы сводил воедино правила и сведения, относящиеся к применению медицинских знаний при расследовании преступлений, дополняя их личными материалами. В результате было создано двухтомное «Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений», которое на протяжении нескольких последующих веков дополнялось другими авторами и в конечном итоге выросло до шести томов.

Трактат Сун Цы представляет собой и руководство по судебной медицине, и сборник методических инструкций, и справочник. Давайте посмотрим, о чем там говорилось.

Начинается трактат с правил осмотра и исследования трупов, как незахороненных, так и эксгумированных. Китайские законы не запрещали эксгумацию, но на нее требовалось получить разрешение у высокого начальства, а разрешение давалось только при наличии веских оснований. Например, судья уезда мог написать судье провинции о том, что у него появились сведения о том, что некий Ван Тай (имя условное), умерший в прошлом году, был отравлен женой. Любое сообщение об убийстве требовало проведения расследования. В данном случае без эксгумации обойтись было невозможно, поэтому судья провинции давал разрешение на ее проведение.

В помощь исследователям, которые все же были юристами-администраторами, а не врачами, приводятся сведения о строении человеческого тела. В отдельной главе рассмотрено повторное исследование трупа, приводятся рекомендации по его проведению. Повторное исследование гораздо сложнее первичного, ведь оно проводится в тех случаях, когда первичное не смогло ничего выявить. Это своеобразная «работа над ошибками», которую приходится делать в более трудных условиях, ведь биологические доказательства разлагаются с течением времени.

Как сунские судьи осматривали труп?

Осмотр начинался с головы, точнее – с волос. В отчете нужно было отразить длину волос, характер прически, которая могла многое рассказать о социальном статусе жертвы, наличие седины и наличие ран под волосами[12].

Закончив с волосами, осматривали глаза, уши и нос, а также височные области. Затем переходили к полости рта, уделяя большое внимание зубам.

За головой следовала шея, а за шеей – руки и пальцы. После осматривался корпус, а в заключение – ноги. Стопы неопознанных трупов полагалось описывать очень подробно, поскольку по ним можно было узнать многое. По тому, носил ли умерший обувь и какую именно, можно было судить о его статусе.

В обязательном порядке проводилось исследование влагалища и прямой кишки на наличие посторонних предметов.

По завершении осмотра измеряли рост трупа и ширину плеч. Также требовалось указать предполагаемый возраст.

Все обнаруженные повреждения описывались подробно – локализация, размер, форма, давность, следы кровотечения, признаки воспаления и т. д. Повреждения, которые плохо видны, например закрытые переломы костей, Сун Цы советует помечать на коже краской, приготовленной из перца, соли, лука и плодов сливы. Это делалось для того, чтобы облегчить работу при повторном исследовании тела, если такое понадобится. «Не всегда обстоятельства произошедшего раскрываются сразу, – писал Сун Цы, – поэтому не стоит торопиться с захоронением тела, пока идет расследование». Отличиям прижизненных ран от посмертных была посвящена отдельная глава.

Сун Цы отдельно описал особенности осмотра женского трупа, трупа беременной, трупа ребенка и разложившегося трупа, а также порядок исследования скелета. Исследование трупа должно проводиться до тех пор, пока не станет ясна причина смерти. Если неизвестно время смерти, то и его нужно постараться определить, для этого предназначена глава под названием «Характер трупных изменений по временам года», в которой приводится очень полезное сравнение «если весной и осенью погода прохладная, то 3 осенних или весенних дня равны одному летнему дню, а 8 или 9 дней равняются 3 или 4 дням лета. 5 дней в самый холод равняются 1 дню знойной жары, а 15 дней холода равны 3 или 4 дням жары. Помимо времени года описывается зависимость трупных изменений от возраста и степени упитанности, а также от типа почвы, в которой был захоронен труп, и разъясняется, как отличать прижизненные повреждения от посмертных и от последствий разложения (нужно посмотреть, есть ли под кожей свернувшаяся кровь, которая непременно должна быть на участках прижизненных повреждений). Отдельно сказано о том, как отличить трупные пятна от синяков – это очень важный момент в судебно-медицинской экспертизе. «На синие или красные пятна надо нажать пальцем, – пишет Сун Цы, – и если они останутся сине-красными, то, значит, они произошли от насильственных действий. Если капнуть каплю воды на такое пятно, то вода не расплывается, что тоже указывает на повреждение. Синее трупное пятно от надавливания побелеет и капля воды на нем расплывается. Синие пятна на ногах и спине чаще всего являются трупными пятнами».

Основным методом исследования трупов в то время был осмотр. Вскрытие производилось только в исключительных случаях, когда нужно было что-то уточнить, обязательным оно не было.

После осмотра трупа Сун Цы переходит к осмотру места происшествия. «Если найдешь труп в поле, то осмотри всю местность около него, – говорится в трактате, – а если найдешь в комнате, то осмотри кровать, весь дом и во-круг дома, осмотри весь двор, посмотри, что в дровах. Измерь расстояние до реки или до горы, напиши, чья это земля и как называется. Если труп закрыт, то укажи чем. Снимать одежду нужно полностью, начиная с головного убора и заканчивая обувью, и каждый предмет нужно описывать».

Возьмите любое из современных руководств по судебной медицине и сравните с тем, что изложено в «Собрании отчетов о снятии несправедливых обвинений». Да, разумеется, уровень знаний и возможности судебной медицины в наше время совершенно иные, но суть, методы, основополагающие принципы – те же самые. И давайте не будем забывать о том, что «Собрание отчетов» было не просто руководством, а документом, регламентирующим действия чиновников при проведении судебно-медицинских экспертиз. Иначе говоря, в XIII веке судебная медицина существовала в империи Сун как в теоретическом, так и в практически-государственном смысле.

Пойдем дальше. Сун Цы подробно рассматривает различные виды смерти и учит правильному определению ее причины по повреждениям на теле и прочим признакам. Вдаваться в подробности нет смысла, поскольку оценить их смогут только посвященные. Достаточно просто сказать, что 90 % от сказанного китайским судьей XIII века актуально и по сей день.

А сейчас – немного статистики и на этом мы закончим знакомство с «Собранием отчетов о снятии несправедливых обвинений».

В трактате рассматриваются 26 «особых» причин смерти, таких, например, как смерть от голода, опьянения, внезапного испуга, брюшного и сыпного тифа, поражения молнией, неправильно проведенной иглотерапии (!). Отдельная часть посвящена укусам различных тварей, начиная с тигра и заканчивая скорпионом. Обстоятельный Сун Цы пишет и о тех повреждениях, которые причиняются после смерти крысами и червями.

Сун Цы рассматривает 18 ядов минерального и растительного происхождения, которые чаще всего использовались в то время с целью отравления, а также 19 разновидностей случайных отравлений, в том числе и смерти от угара. Автор не ограничивается одним лишь описанием причин смерти, он приводит способы оказания экстренной помощи при различных состояниях и нейтрализации ядов, а также излагает основы действий при эпидемиях.

«При чем здесь эпидемии? – могут удивиться некоторые читатели. – Они же относятся не к судебной медицине, а к совершенно иной области медицинской науки». Но давайте вспомним, что экспертизу в китайских империях проводили судьи – руководящие чиновники, в обязанности которых помимо прочего входила и организация противоэпидемических мероприятий.

Китайские судебные отчеты Х – ХV веков читаются как увлекательные детективные рассказы. В них всегда присутствует интрига. Нет ничего удивительного в том, что каждый чиновник при составлении отчета, предназначавшегося для его начальства, пытался показать себя с наилучшей стороны. Для этого требовалось представить расследуемое дело как можно более сложным и загадочным. Но разве что-то может укрыться от взора бдительного императорского слуги? Чиновник проводит следствие и устанавливает истину.

Вот один пример, один из отчетов той поры. Ночью был убит один из стражников, обходивших улицы квартала. Китайские города делились прямыми улицами на прямоугольные кварталы, которые в старину были обнесены стенами. Квартальные ворота на ночь запирались. Для передвижения по ночам нужно было иметь специальное разрешение от властей. Ночные улицы обходились стражниками, которые задерживали всех, у кого не было разрешения.

Двое других стражников показали, что во время обхода, который каждый из стражников совершал поодиночке, они услышали крики и побежали на помощь, но, прибежав на место, увидели своего товарища мертвым. В груди его зияла рана, нанесенная мечом. Поиски злоумышленника ничего не дали.

Проводивший расследование судья в первую очередь заподозрил в убийстве самих стражников и решил произвести экспертизу принадлежавших им мечей. Дело было в ХIII веке, когда не было ни микроскопов, ни спектографов, ни прочих хитроумных приборов. Как мог судья провести экспертизу? Кто или что могло ему помочь?

Мухи! Да-да, простые, обычные мухи. Судья велел вынести во двор стол и выложил на него мечи обоих стражников. Рядом он положил два собственных меча и стал ждать. Спустя некоторое время меч одного из стражников облепили мухи. На три других меча мухи никакого внимания не обращали. «Вот этот меч был недавно испачкан в крови», – сказал судья, указывая на облепленный мухами меч. Хозяин меча признался в совершенном убийстве. Если вас интересуют дальнейшие подробности, то причиной убийства стала ссора из-за женщины, а убийца был приговорен к четвертованию (все эти сведения содержатся в отчете).

Вскоре после создания «Собрания отчетов о снятии несправедливых обвинений» империя Сун была завоевана монголами и вошла в состав монголо-китайской империи Юань. Монголы, подобно арабам, перенимали у покоренных народов все полезное и сохраняли его. Сохранили они и созданную китайцами модель судебно-медицинской экспертизы вместе с основополагающим трактатом. Чего не сохранилось, так это портрета Сун Цы. К сожалению, мы не знаем, как выглядел отец судебной медицины.

В империи Юань система проведения судебно-медицинских исследований была усовершенствована. У правительственных чиновников, проводящих следствие, появились специальные помощники для исследований медицинских доказательств, то есть, по сути дела, первые профессиональные судебно-медицинские эксперты в истории. Именно профессиональные, потому что они проходили специальную подготовку у более опытных наставников. В дополнение к «Собранию отчетов» Сун Цы был создан документ под названием «Посмертные исследования», в котором более подробно излагались основные принципы исследования трупов и приводились некоторые стандарты, например стандарт описания ран. В «Посмертные исследованиях» подчеркивалось, что истинная причина смерти должна быть установлена обязательно, во что бы то ни стало. Никто и ничто не может препятствовать этому и ничто не может служить оправданием чиновнику, который не смог этого сделать.

В современном Китае подготовка судебно-медицинских экспертов существенно отличается от аналогичного процесса в других странах. Согласно общемировой практике специальность судебного медика выбирается в качестве специализации студентами, изучающими лечебное дело. Но в Китае обучение судебных медиков осуществляется на отдель-ных факультетах. Эта специальность выбирается не студентами последних курсов, а выпускниками средней школы, которые поступают в высшие учебные заведения для того, чтобы стать именно судебными медиками.

Вот вам еще один интересный исторический факт напоследок. В трактате «Сравнительный разбор случаев под сливовым деревом», созданном в 1211 году, описан следственный эксперимент, который позволил разоблачить женщину, которая убила своего мужа и подожгла их дом для сокрытия следов преступления. Согласно ее версии событий, мужчина сгорел во время пожара, но судья заподозрил убий-ство и придумал, как можно подтвердить или опровергнуть это подозрение. Он приказал запереть в сарае двух свиней – живую и зарезанную, а затем сарай подожгли. При вскрытии трупов мертвых животных в дыхательных путях той свиньи, которая сгорела живьем, были обнаружены частицы сажи, а дыхательные пути предварительно зарезанной свиньи сажи не содержали. Точно такое же отсутствие сажи наблюдалось и в дыхательных путях погибшего мужчины, что послужило явным доказательством посмертного сожжения трупа. Такое неопровержимое доказательство вынудило жену покойного признаться в умышленном убийстве мужа.

Итог у этой главы один – Китай является родиной судебной медицины и добавить к этому нечего.

Глава четвертая

Повторное рождение на другом конце земного шара, или Constitutio Criminalis Carolina

1209 год…

Если вас удивило то, что из Раннего Средневековья, о котором шла речь во второй главе, мы перескочили сразу в 1209 год, то на самом деле удивляться тут нечему. При самом большом желании рассказывать о развитии судебной медицины в средневековой Европе до 1209 года нечего, поскольку тогдашние следователи и судьи в экспертизах особо не нуждались. Время было такое и право было под стать времени. Признание обвиняемого считалось бесспорным доказательством вины, не требующим никаких дополнительных подтверждений, а главным (и практически единственным) способом получения признания являлись пытки. Вот и получилось так, что следствие помогали вести не эксперты, а палачи.

Но в 1209-м папа римский Иннокентий Третий издал буллу (указ) о том, что в сомнительных случаях к определению причины смерти следует привлекать опытных врачей. В то время папы не только возглавляли католическую церковь, но были еще и правителями государства под названием Папская область, которое находилось в центральной части Апеннинского полуострова. Эта папская булла положила начало европейской судебной медицине – отныне медицинские заключения были закреплены в государственном праве. А в 1302 году в Болонье было произведено первое судебно-медицинское вскрытие тела в средневековой Европе. Не надо удивляться тому, что от выхода папского указа до первого вскрытия прошло целых 93 года. Вскрытие тела в то время было экстраординарным событием. К нему прибегали лишь в случае крайней необходимости. Для сведения – изучение анатомии на человеческих трупах было разрешено императорским указом в отдельных учебных заведениях Священной Римской империи лишь в первой половине ХIII века, причем количество трупов, которые разрешалось вскрыть за год, строго ограничивалось.

Первое судебно-медицинское вскрытие провел профессор Болонского университета Бартоломео де Вариньяно, которому помогали два хирурга. Был вскрыт труп знатного горожанина Аццолино дельи Онести, тело которого почернело вскоре после смерти, что дало повод заподозрить отравление. Также на вскрытии присутствовало еще двое врачей, коллеги де Вариньяно. Надо пояснить, что в средневековой Европе хирурги считались не врачами, а ремесленниками, наравне с цирюльниками, которые помимо стрижки и бритья производили некоторые хирургические манипуляции – вскрывали абсцессы, пускали кровь и т. п. «Презренную» хирургию не изучали в университетах, обычно хирургические знания передавались от мастера подмастерьям.

Пятью годами позже Бартоломео де Вариньяно вскрыл тело женщины по имени Гизета и установил, что она умерла от внутреннего кровотечения.

Итак, 1209 год можно считать годом рождения европейской судебной медицины. Но вплоть до XVI века судебно-медицинские экспертизы в Европе были редкостью. К ним прибегали в исключительных случаях, преимущественно для установления характера смерти, то есть для установления факта преступления. Для доказательства вины экспертов не привлекали, пытки были более удобным средством. Соответственно в средневековых документах практически не встречаются сведения судебно-медицинского характера. Исключения редки, их можно буквально пересчитать по пальцам. Так, например, некий Одо из Мена[13] на рубеже XI–XII веков написал фармакологический трактат «О силах трав» («De viribus herbarum»), в котором указывались признаки отравления некоторыми ядами, например цикутой.

«У смертоносной цикуты природная холода сила,

И потому, если выпьешь, убьет, как холодные яды.

Пятнами кожа покрыта у тех, кто погиб от цикуты;

Смерть от нее подтвердить мы по признакам этим сумеем»[14].

Не удивляйтесь форме, в которой излагаются сведения. Многие научные трактаты Средневековья написаны в стихах в подражание античным авторам.

Судебная медицина – один из инструментов юриспруденции. Для того чтобы судебная медицина развивалась, она должна активно использоваться, а для активного использования нужен соответствующий правовой уровень и установка на доказательство вины обвиняемого, а не на выбивание у него признания.

Впрочем, пытки широко использовались и в Китае с его рано возникшей судебно-медицинской системой. Согласно китайским традициям, обвиняемый не мог быть осужден, не мог быть подвергнут наказанию, если он не признавал своей вины. Какими бесспорными ни были бы доказательства, выносить приговор судья мог только после того, как обвиняемый говорил: «Да, я виновен, я сделал это». Если обвиняемый не желал признавать свою вину перед лицом очевидных доказательств или не вызывающих сомнения свидетельских показаний, то его подвергали пыткам и пытали до тех пор, пока он не признавался.

Оцените разницу – в Китае пытки служили для того, чтобы поставить точку в судебном процессе, а в Европе пытки заменяли поиск доказательств и их исследование.

К более простому способу решения поставленных задач, то есть к выбиванию признания под пытками вместо доказательства вины, средневековых следователей и судей подталкивала также запутанность законов. Путаница была настолько велика, что даже по мелким вопросам приходилось обращаться в высшие законодательные инстанции. Эти инстанции давали разъяснения и указывали на законы, которые следовало применять в данном конкретном случае. Европа остро нуждалась в простом и ясном законодательстве.

Такое законодательство появилось в 1533 году в Священной Римской империи германской нации (да, именно таково было полное название этого государства), которой в то время правил император Карл Пятый из династии Габсбургов. В его честь общеимперское уголовно-судебное уложение получило название «Constitutio Criminalis Carolina» – «Уголовный кодекс Карла».

В наше время принятие очередной редакции уголовного или какого-то иного кодекса является событием обыденным, рутинным и не интересует никого, кроме юристов, которым с этими кодексами приходится работать. Но в первой половине XVI века все было иначе. Кодекс Карла, который принято именовать «Каролиной», стал событием исторического масштаба. В Европе впервые после Древнего Рима появились общие правовые нормы, обязательные для всего государства, да еще и для такого крупного государства, как Священная Римская империя.

Помимо законов, в Кодекс Карла вошли положения о судопроизводстве, которые частично выделены в особый раздел, а частично приводятся «вразброс» в других разделах. В целом структура этого документа выглядела так:

• вступление, написанное от имени Карла Пятого;

• общие положения судопроизводства;

• перечень доказательств, относящихся к отдельным видам преступлений (в каждой статье указаны характерные доказательства преступлений, достаточные для допроса под пытками);

• перечень того, о чем должны быть допрошены те, кто под пытками сознался в преступлении;

• статьи о некоторых злостных убийствах и о наказаниях, которые положены тем, кто их совершил;

• статьи о кражах;

• разное, не вошедшее в предыдущие разделы.

Кодекс Карла по-средневековому суров. Основным видом наказания в нем служит смертная казнь, которая в зависимости от тяжести преступления и положения лица, его совершившего, могла применяться в разных формах, начиная с сожжения на костре и заканчивая повешением. Допускались Кодексом и пытки, но, во-первых, применение пыток строго регламентировалось – пытать подозреваемого можно было только при наличии достоверных (достоверных!) доказательств, а во-вторых, запрещалось учитывать показания, которые давались непосредственно под пытками, можно было принимать во внимание лишь то, что обвиняемые говорили на следующий день после пыток или еще позднее.

Пытать подозреваемого можно было только при наличии достоверных доказательств – обратите особое внимание на это обстоятель-ство! Оно очень важно с точки зрения судебной медицины. Из основного средства проведения следствия пытки превратились в дополнительный инструмент, а на первый план выдвинулся сбор доказательств! А для нахождения и правильной оценки многих доказательств требовалась помощь врачей. Таким образом, Кодекс Карла узаконил положение медицинской экспертизы в судебно-следственном процессе. Пусть и не прямо узаконил, а косвенно, не упоминая о непосредственном участии врачей, но все же узаконил, потому что доказательства биологического характера без помощи врачей невозможно было оценить.

Давайте посмотрим, что считалось доказательством в Кодексе Карла.

Доказательства делились на «общие подозрения и доказательства» и «доброкачественные», то есть веские доказательства, позволяющие арестовать человека и подвергнуть его пыткам.

К общим подозрениям и доказательствам относились:

• общественное мнение о человеке, различные слухи о нем;

• пребывание в каком-то подозрительном месте;

• подозрение (но не уверенность) в том, что этот человек находился на месте преступления в момент его совершения;

• связи с людьми, ранее совершавшими какие-либо преступления;

• наличие повода для совершения преступления;

• обвинение пострадавшего, подтвержденное присягой или данное на смертном одре (считалось, что люди, готовящиеся предстать перед Высшим судом, не осмелятся лгать);

• бегство, случившееся после совершения преступления;

• неприязненные отношения с жертвой преступления (по сути, это то же наличие повода).

Общие подозрения и доказательства по отдельности ничего не значили, то есть не могли считаться «доброкачественными доказательствами». Во внимание могло приниматься только несколько таких доказательств в совокупности.

К «доброкачественным» доказательствам, каждого из которых было достаточно для ареста и пытки, относились следующие:

• обнаружение на месте совершения преступления вещи, принадлежавшей подозреваемому;

• показания «одного единственного доброго и безупречного свидетеля», то есть свидетеля, полностью заслуживающего доверия, но при этом на основании показаний одного человека, насколько бы он ни заслуживал доверия, нельзя было выносить приговор, требовались дополнительные доказательства вины подозреваемого и принимались во внимание показания, основанные на «самоличном знании истины», а все сказанное с чужих слов не учитывалось;

• показания уже уличенного преступника, в которых он называет имя своего пособника или сообщника;

• рассказ самого подозреваемого о готовящемся преступлении либо его публичные угрозы совершить данное преступление;

• участие подозреваемого в драке с жертвой;

• окровавленная одежда подозреваемого, наличие у него оружия или предметов, принад-лежавших жертве;

• появление у подозреваемого неожиданного богатства после того, как было совершено преступление;

• подозрительное поведение подозреваемого.

Кодекс Карла предусматривал строгое наказание за лжесвидетельство, полностью соответствовавшее такому в китайской традиции – лжесвидетель получал то наказание, которое могло бы быть назначено обвиняемому в результате его показаний.

Суровый, но справедливый Кодекс Карла произвел настоящий переворот в европейской юриспруденции. Фемида (то есть следствие и суд) повернулась лицом к доказательствам и экспертизе, к которым раньше она была повернута спиной. В докодексовскую эпоху все определялось личностью субъекта, который вел следствие или вершил суд. Он мог обращать или не обращать внимания на доказательства, мог обвинять или оправдывать по своему желанию и усмотрению… Теперь же играть следовало по правилам и эти правила подразумевали участие врача-эксперта в судебно-следственном процессе. Судебная медицина, прежде обретавшаяся где-то на задворках, выдвинулась если не на первый, то хотя бы на второй план. И это было замечательно, восхитительно и просто чудесно, поскольку качество социальной сферы неразрывно связано с качеством законов, качеством юриспруденции, которое, в свою очередь, зависит от того, насколько тщательно собираются и оцениваются доказательства во время следствия и суда.

В Кодексе Карла особо описывались случаи, в которых обвиняемый должен был быть оправдан за отсутствием состава преступления. Например, если брадобрея во время бритья клиента толкали под руку и он в результате перерезал клиенту горло, то брадобрей освобождался от ответственности за убийство. Если брадобрей делал свою работу «в неподходящем месте», то есть там, где вероятность помех была высока, то он считался виновным в убийстве и получал положенное наказание. Кодекс Карла был гибким и не подходил ко всему с одной-единственной меркой. И пусть до полной справедливости Кодексу было далеко, потому что для знатных людей он предусматривал более мягкое наказание, чем для простонародья, тем не менее для своего времени это был весьма справедливый свод законов, согласно которому прежде чем наказывать человека, следовало доказать его вину.

Главные преимущества Кодекса Карла заключались в следующем:

• в нем давалось четкое определение преступления и наказания, положенного за его совершение;

• в нем впервые в европейской практике вводился принцип, гласящий, что преступлением является только то, что считается таковым согласно закону;

• в нем была описана система судопроизводства;

• в нем определялось точное количество свидетелей (не менее двух), позволявшее считать преступление доказанным;

• в нем было регламентировано применение пыток, которые прежде применялись как угодно, по усмотрению судей.

Если медики склонны считать годом рождения европейской судебной медицины 1209 год, в котором папа Иннокентий Третий издал буллу, согласно которой в сомнительных случаях к определению причины смерти привлекались врачи, то юристы ведут отсчет возрасту этой науки с 1533 года. Или с 1532-го, потому что Кодекс Карла был создан за год до его публикации.

Решайте сами, какая дата вам больше по душе и вставьте ее в итоговую строку.

Итог – европейская судебная медицина родилась в … году.

Happy Birthday, dear medicina forensis, Happy Birthday to you!

Кстати говоря, название «судебная медицина» («medicina forensic» или «forensic pathology») придумал во второй половине XVII века профессор Лейпцигского университета Иоганн Бонн. По его мнению, это название подходило данной науке гораздо лучше, чем прежнее «правовая медицина» или «медицинская юриспруденция» («medicina legalis»).

Глава пятая

Развитие судебной медицины в допетровской России, или От «Русской Правды» до Аптекарского приказа

Существуют два основных источника древнерусского права – Церковный устав великого князя Ярослава Владимировича и «Русская правда». Оба этих свода законов появились в XI веке, во время правления Ярослава Мудрого. Известны также и другие уставы, например – Устав великого князя Владимира Святославича, при котором произошло крещение Руси или устав, принятый в начале XII века во время правления внука Ярослава Мудрого Владимира Мономаха, но принципиальной разницы между ними нет – во всех говорится то же и о том же. Если Уставы представляют собой церковные кодексы, то «Русская правда» – это светский свод законов. Впервые она упоминается в одной из новгородских летописей, где сказано, что в награду за помощь в борьбе со Святополком Окаянным Ярослав в 1016 году дал новгородцам Правду (Святополк Окаянный, если кто не знает, приходился Ярославу родным братом, старшим).

Не надо удивляться одновременному наличию двух кодексов, во многом «пересекавшихся» друг с другом. Такое положение дел определялось наличием двух судов – церковного и княжеского, причем церковному суду в ряде случаев могли быть преданы и миряне.

Законодательство Древней Руси предусматривало ответственность за такие преступления против личности, как нанесение побоев, изнасилование, убийство. Также существовала ответственность и за прелюбодеяние, мужеложство, скотоложство. Но нигде не было сказано о том, кто и в каком порядке должен осматривать пострадавших или подозреваемых. Видимо подразумевалось, что производить осмотры будут судьи. Так, собственно, оно и было.

За преступления против личности преду-сматривались такие наказания, как кровная месть по принципу «око за око», штрафы, взимаемые в княжескую казну, и выплаты пострадавшему или его родственникам.

Вот несколько отрывков из «Русской правды».

«Убьет муж мужа, то мстит брат за брата, или сын за отца, или сын брата, или сын сестры; если не будет никто мстить, то 40 гривен за убитого…»

«Если убьют огнищанина[15] умышленно, то убийце платить за него 80 гривен, а люди не платят; а за княжеского подъездного[16] 80 гривен…»

«А если украдут чужого пса, или ястреба, или сокола, то за обиду 3 гривны…»

«А тот, кто схватил вора, получает 10 резан[17], от 3 гривен мечнику 15 кун[18], за десятину 15 кун, а князю 3 гривны. А из 12 гривен поймавшему вора 70 кун, а в десятину 2 гривны, а князю 10 гривен…»

Вещественные доказательства «Русская правда» ставила выше свидетельских показаний, причем свидетельские показания делились на две категории – полученные от видоков, или очевидцев, и от послухов, которые сами ничего не видели, а говорили с чужих слов. Если же не было ни доказательств, ни свидетелей, то приходилось уповать на Высший суд, в рамках которого проводились различные испытания – водой, железом и т. п. [19]

Принято считать, что составитель или составители «Русской правды» принадлежали к духовному сословию и потому не включили в этот свод законов такой кровавый правовой обычай, как судебный поединок, победивший в котором считался оправданным Высшим судом. Но на деле судебные поединки на Руси имели место вплоть до середины XVI века.

Вы уже можете считать себя продвинутыми историками судебной медицины, людьми, разбирающимися в судебно-медицинских вопросах хотя бы в общих чертах. Скажите, о каком уровне развития судебной медицины можно говорить там, где исход судебного процесса определяется испытаниями водой или железом, а также судебным поединком?

Ни о каком, разумеется. Для того чтобы разглядеть след от ожога на руке подозреваемого, медицинский эксперт не нужен. Да и нет ни в одном из списков (то есть копий) «Русской правды» указания на то, что следует производить медицинское освидетельствование пострадавшего или его трупа. Да и кому его было производить, это самое медицинское обследование?

Первый русский исторический документ, в котором упоминается об осмотре трупов, относится к 1448 году. Белозерский князь Михаил Андреевич издал грамоту (то есть указ), повелевающую княжеским наместникам или управляющим осматривать тела людей, которые упали с дерева или утонули. Непонятно, почему речь шла только о тех, кто погиб от несчастного случая. Неужели труп со следами удушения или же с ножевыми ранениями не заслуживал внимания? Но можно предположить, что эта грамота служила дополнением к другой, основной, предписывающей осматривать все трупы со следами насильственной смерти.

Продолжением полезной инициативы Михаила Андреевича можно считать решение московского князя Василия Третьего об учреждении должности недельщика[20] – судебного пристава, состоящего при дьяке, государственном служащем высокого ранга. Главные обязанности недельщиков заключались в оповещении сторон о вызове в суд и доставлении их к суду, а также в поимке преступников. Также им в обязанность вменялся осмотр трупов в случае подозрения на насильственный характер смерти. К сожалению, в княжеской грамоте была прописана только обязанность, а о том, как ее исполнять, не было сказано ни слова. Скорее всего, недельщики осматривали трупы без привлечения людей, сведущих в лечении. Если бы таковые специалисты привлекались, то им нужно было бы платить за работу, а это бы было отражено в финансовых документах. Известно же, например, что каждый недельщик имел право содержать до семи «ездоков», или «заговорщиков», – помощников, которые ездили с поручениями или же выступали где-то от его имени. И недельщики, и ездоки, и заговорщики записывались в списки, которые вели дьяки, а вот лекарей или каких-то иных людей, сведущих в осмотре трупов, в этих списках нет.

В провинции осмотром трупов занимались так называемые доводчики, состоявшие при великокняжеских наместниках. По сути дела, это были те же недельщики, с аналогичными обязанностями. Доводчикам точно так же полагались помощники, но лекарей-знахарей среди этих помощников не было.

Можно предположить, что чиновники, не обладавшие специальными медицинскими познаниями, проводили осмотр трупов поверх-ностно, без тщательного вникания в детали. Поводом к началу сыска служили явные признаки убийства, такие, например, как наличие на теле ран или следов удушения. Да, действительно, для того чтобы понять, что человека зарезали, медицинского образования не требуется, достаточно здравого смысла.

Можно ли считать недельщиков и доводчиков первыми профессиональными судебно-медицинскими экспертами?

С одной стороны, вроде как можно, ведь они занимались осмотрами трупов в рамках своих должностных обязанностей, то есть делали профессиональную экспертизу.

С другой стороны, ничего медицинского, то есть профессионального, в этих осмотрах не было, осмотры проводились на бытовом уровне. Так что давайте не станем пока что устанавливать дату рождения отечественной судебной медицины, а подождем более значимых событий.

Иван Четвертый, более известный как Иван Грозный, в 1550 году расширил полномочия недельщиков и доводчиков, приказав осматривать в обязательном порядке трупы лиц, погибших во время пожара или умерших от угара. Такое распоряжение было абсолютно логичным, ведь под маской смерти от угара часто скрывали отравления, а пожары нередко устраивали для сокрытия убийств.

Спустя четыре года Иван Грозный приказал осматривать трупы всех погибших в результате несчастных случаев. «А кто у них с дерева или с хоромин убьется, или кого зверь съест, или воз, или колесо сотрет, или озябнет, или утонет, или на землю человека принесет, а обыщут того бесхитростно, и они с того дают осматриванною гривну», говорится в царской грамоте, жалованной Коневскому мужскому монастырю[21]. Жалованная грамота – это своего рода послание, обнародование царского мнения по каким-либо вопросам. Не важно, что грамота была послана конкретному монастырю, царское слово является законом для всех подданных.

В редких, можно сказать – исключительных случаях, когда речь шла о знатных лицах, к экспертизам могли привлекаться врачи. В документах XVI века содержатся три упоминания о врачебных экспертизах.

В 1537 году врачом Феофилом был освидетельствован князь Андрей Старицкий, младший сын Ивана Третьего, который под предлогом болезни отказывался от настойчивых приглашений Елены Глинской посетить Москву. Елена в то время была регентом при своем несовершеннолетнем сыне Иване Четвертом, а Андрей Старицкий считался одним из самых известных оппозиционеров. Вернувшись в Москву из Старицы, Феофил сообщил Елене, что «у Андрея болезнь легкая, говорит, что на стегне [на бедре] болячка, а лежит на постели». Притворство не спасло князя от расправы. В том же году он был заключен в тюрьму, где вскоре умер.

В 1571 году придворный лекарь Елисей Бомелий (он же Элизеус Бомелиус)[22] по поручению Ивана Грозного осмотрел тело его третьей жены царицы Марфы Васильевны, урожденной Собакиной, и установил, что смерть последовала от отравления. «Дьявол воздвиже ближних многих людей враждовати на царицу нашу, еще в девицах сущу… и тако ей отраву злую учиниша». Надо сказать, что Бомелий не получил полного медицинского образования. Вместо положенных шести лет он проучился на медицинском факультете Кембриджского университета пять, но тем не менее осмелился заниматься врачебной практикой в Лондоне, не имея ни диплома, ни лицензии. За это ему пришлось около года провести в тюрьме. После освобождения Бомелий каким-то образом смог войти в доверие к главе русского посольства Андрею Совину, который пригласил врача-недоучку в Москву ко двору царя Ивана Грозного. Закончилась придворная карьера Бомелия плачевно. По подозрению в шпионаже он был арестован и умер в тюрьме, не выдержав пыток, которым его подвергали.

Последний случай врачебной экспертизы относится к 1591 году, когда некий врач по имени Арап осмотрел труп скоропостижно скончавшегося крымского царевича Мурад-Гирея и установил, что тот был отравлен.

В каждом из трех случаев вопрос о привлечении врача для экспертизы решался в индивидуальном порядке. Какого-либо системного врачебного освидетельствования в то время не существовало.

Кстати говоря, до XVII века на Руси даже при большом желании невозможно было создать государственную судебно-медицинскую службу, поскольку в ней просто некому было бы работать. Своих врачей в России начали готовить только в 1764 году, когда в Московском университете открылся медицинский факультет, а до тех пор желающим приходилось учиться медицине в университетах европейских, что было дорого и сложно. Позволить себе такое «удовольствие» могли только обеспеченные люди, а в этих кругах врачебная профессия в то время престижной не считалась. Поэтому учиться на врача в Европу уезжали единицы.

Цари и богатые вельможи могли приглашать на службу иностранных врачей, но таковых тоже было очень мало. Европейцы неохотно ехали в Россию, да и порядки того времени, если уж говорить начистоту, не располагали иностранных врачей к работе в России. Показательной в этом отношении является судьба врача Леона Жидовина (он получил такое прозвище, поскольку был венецианским евреем), который в 1490 году приехал в Москву для того, чтобы лечить тяжелобольного сына великого князя Ивана Третьего. Когда царевич умер, Иван Третий велел лекаря казнить, что и было сделано. Скажите, положа руку на сердце, – ну разве можно так обращаться с ценными заграничными кадрами? Вне всякого сомнения, подобная жестокость могла отвратить многих врачей от мысли о переезде в Москву.

О том, как плохо обстояло дело с врачами в конце XVI и начале XVII века, можно судить по штату Аптекарского приказа, первого государственного административно-медицинского учреждения, точная дата создания которого нам, к сожалению, неизвестна, но можно предположить, что этот приказ существовал с начала XVII века или даже с конца XVI века. Известно, что в 1631 году в Аптекарском приказе служили два доктора медицины (то есть врача с ученой степенью), пять обычных врачей, один аптекарь, один окулист, два переводчика и один подьячий (канцелярский чиновник). Всего девять медиков на весь приказ! Не удивляйтесь двум переводчикам, которых в старину называли толмачами. Обойтись без них не представлялось возможным, потому что все врачи Аптекарского приказа были ино-странцами.

Аптекарский приказ вырос из Государевой аптеки, которая обслуживала Ивана Грозного и его семью, то есть, по сути дела, он был задуман как придворное учреждение, предназначавшееся для удовлетворения потребностей царской семьи и высшей знати. Но со временем Аптекарский приказ превратился в подобие министерства здравоохранения и стал ведать врачебными делами в масштабах всего государства.

Статус врачей Аптекарского приказа был очень высоким. По свидетельству современников, приказные врачи приравнивались к окольничим, которые в иерархии стояли сразу после бояр. Каждому из врачей (во всяком случае в начальный период существования Аптекарского приказа) при поступлении на службу жаловалось поместье с 30 или 40 крепостными крестьянами. Весьма неплохой, надо сказать, бонус.

Вот с Аптекарского приказа и началась отечественная судебная медицина. Жаль только, что точная дата ее рождения неизвестна. Но давайте остановимся на начале XVII столетия, хорошо?

Одной из обязанностей врачей Аптекарского приказа было освидетельствование больных и увечных, иначе говоря – проведение врачебной экспертизы. Итоги такого освидетельствования отражались в документе, называемом «дохтурской сказкой». Осмотру подвергались разные люди, начиная с членов царской семьи и заканчивая обычными людьми, состояние здоровья которых было по каким-то причинам интересно властям. Иногда приказным врачам приходилось осматривать трупы скоропостижно умерших для установления причины смерти, но преимущественно они привлекались к освидетельствованию живых лиц.

Вот пример исследования трупа, которое явно сопровождалось вскрытием, хотя в заключении об этом прямо не было сказано. В 1677 году по распоряжению Аптекарского приказа аптекарем Крестьяном (Христианом) Эглером был осмотрен труп дьяка Ефима Богданова для выяснения, «какою он болезнью умре». Эглер установил, что «болезни де у него Ефима камень в почках, и стал де тот камень болше роста, и от того де камни и смерть ему учинилась». Установить наличие камня в почке без вскрытия невозможно. И не надо удивляться тому, что вскрытие проводил аптекарь. В то время аптекари хорошо разбирались в медицине, а врачи – в аптекарском деле. Хотя справедливости ради следует вспомнить поговорку, которая гласит, что пироги должен печь пирожник, а тачать сапоги – сапожник. Все же лучше и правильнее, когда аптекари готовят лекарства, а врачи проводят вскрытия.

Итак, в XVII веке в России «настоящие», то есть дипломированные, врачи стали проводить освидетельствования и составлять заключения. Разве это нельзя считать полноценной врачебной экспертизой? Конечно же, можно и даже нужно! С таких вот профессиональных действий и начинается судебная медицина.

Но даже и во времена существования Аптекарского приказа большинство освидетельствований судебно-медицинского характера проводилось не врачами, а непосредственно теми, кто вел следствие. Известно, что в 1652 году постельный сторож, то есть придворный, отвечавший за охрану царской спальни, Куземка Еремеев подал постельничему[23] Федору Михайловичу Ртищеву челобитную с жалобой на причиненную обиду: «В нынешнем государь во 160-м году[24] генваря с 31-го числа в вечеру, часу в пятом ночи, сошелся со мною в жилецком подклете постельной истопник Яков Быков и бранил меня всякою позорною бранью и ушиб меня кулаком и вышиб мне глаз и тем меня изувечил. Милосердный государь! Пожалуй меня холопа своего, вели государь, про тое мою брань и про бой сыскать теми людьми, кои тут были, и по сыску свой царский указ учинить. Царь государь смилуйся!». В ходе проведенного освидетельствования Ртищев установил, что Еремеев после удара ослеп на один глаз. Можно предположить, что освидетельствование проводилось самым простым образом. «Видишь ли чего этим глазом?» – спросил Ртищев. – «Вот тебе крест, милостивый государь, ничего не вижу!» – ответил Еремеев, и на том освидетельствование закончилось. Нашлись свидетели, которые подтвердили, что истопник Яков Быков действительно ударил Еремеева. Причиной ссоры стало вино, которым Еремеев отказался угостить Быкова. «Я де государево жалованье сам пью», – ответил на просьбу Еремеев и тут же получил кулаком в глаз.

Сохранилось упоминание и о другом освидетельствовании, которое проводил Федор Ртищев в рамках порученного ему разбирательства. В 1649 году постельный истопник Демка Клементьев бил челом государю на стольника Романа Федорова сына Бабарыкина, который спихнул Клементьева с лестницы на крыльце и тем самым «убил до полусмерти». «Дохтурской сказки», составленной врачами Аптекарского приказа, к данной челобитной приложено не было, из чего можно судить о том, что освидетельствование покалеченного Клементьева Ртищев провел самостоятельно, без посторонней помощи. Возможно, что постельничий, которому часто приходилось разбирать подобные споры, был немного сведущ в медицине, но дело не в его компетентности, а в том, что даже судебное обследование придворных, то есть людей, близких к царю, проводилось без привлечения врачей Аптекарского приказа. А ведь вопросы были серьезными и требовали врачебного участия, потому что утрата зрения или же увечье, полученное при падении со ступенек, преспокойно могли симулироваться.

Вот пример «непрофессиональной» судебно-медицинской экспертизы XVII века. В 1649 году лекарь Елизарий Лорант (явный иностранец) обратился к боярину Морозову с челобитной на замочного мастера Вилима Гамса. Лорант сообщил, что встретившийся ему на улице Гамс «бил ево палкою неведомо за што». Лорант просил осмотреть его для того, чтобы установить факт побоев, «и про то сыскать», то есть наказать виновного. Заключение экспертов было весьма кратким, если не сказать лаконичным: «А по осмотру бит по спине, на правом боку вспухло и синево знать». Давайте переведем на современный язык, чтобы было понятнее: «осмотр выявил следы побоев на спине, припухлость и кровоподтек на правом боку». Как-то расплывчато, не правда ли? Хотелось бы побольше конкретики, но в то время этого было достаточно.

Другой пример. В 1613 году в Белозерской тюрьме зарезался заключенный по имени Нифонтко. В следственном деле написано: «Сотник стрелецкой Олексей Юрьев и судебной целовалник Степан Чепыжников, и понятые люди его Нифонтковы раны на брюхе досматривали: и у него у Нифонтка брюхо розрезано ножем знатно, от ложки да вдоль по брюху до пупа, и кишки все из брюха вывалились, перерезаны». Живот разрезан ножом от нижнего края грудины до пупка, из раны вывалились кишки. Человеку несведущему такое описание может показаться достаточным и исчерпывающим – все же ясно! – но с точки зрения судебной медицины, настоящей судебной медицины, оно является неполным. Опять же нужно описание орудия, которым были причинены повреждения. Что за нож? Какова длина лезвия? Обоюдоострое оно или нет? И так далее…

В особых случаях могла назначаться комиссионная врачебная экспертиза. Так, например, было в 1644 году, когда в Москве был застрелен из пищали кравчий датского принца Вольдемара. Кравчий – это очень важная должность в придворной иерархии. Кравчий отвечает за стол своего господина, он ведает едой и напитками. Разумеется, покушение на кравчего иноземного принца, гостившего в Москве по приглашению царя Михаила Федоровича (первого из Романовых), было событием из ряда вон выходящим. Поэтому для осмотра трупа были назначены трое лучших придворных врачей – царский лейб-медик Венделинус Сибелист, приглашенный в Москву из Голштинии, и два придворных врача – Иоган Белоу и Артман Граман. После осмотра тела врачебный триумвират написал «скаску», в которой говорилось: «тот кравчей ране из пищали, рана под самым правым глазом и оне дохтуры в ту рану щупом щупали, а пульки не дощупались, потому что рана глубока, а то подлинно, что пулька в голове».

Исследование тела датчанина-кравчего можно считать классическим случаем «полноценной» судебно-медицинской экспертизы. Царь особым указом дал врачам задание и поставил вопросы, на которые им нужно было ответить. Врачи осмотрели труп и даже применили такой метод дополнительного исследования, как зондирование («в ту рану щупом щупали»).

В некоторых случаях комиссии были гораздо представительнее. В 1616 году в невесты царю Михаилу Федоровичу выбрали некую Марию Хлопову, боярскую дочь, которая в царских невестах по обычаю того времени сменила имя и стала зваться Анастасией. Желая помешать этому браку, бояре Салтыковы, бывшие давними врагами Хлоповых, распустили слухи о том, что Мария-Анастасия страдает падучей болезнью. Царь, узнав об этом, разгневался и сослал «обманщицу» вместе с ее родными в Тобольск, откуда они перебрались в Нижний Новгород. Семью годами позже Михаил Федорович вдруг вспомнил о Хлоповой и велел произвести дознание. Для освидетельствования Марии-Анастасии в Нижний была отправлена делегация, состоявшая из двух знатных бояр – Федора Шереметева и Моисея Глебова, архимандрита Чудовского монастыря Иосифа, придворных врачей Валентина Бильса и Артура Дита и врача Аптекарского приказа Бальзира. Ну а чего вы хотели? Речь же шла о царской женитьбе! Комиссия нашла, что девица Хлопова полностью здорова и если чем и страдает, то небольшим расстройством желудка. Однако жениться на Хлоповой Михаил Федорович так и не смог, потому что этому противилась его мать, инокиня Марфа. Она грозила сыну: «Если Хлопова будет царицей, не останусь я в царстве твоем».

Также врачам Аптекарского приказа приходилось проводить экспертизу деятельности своих коллег. Так, например, в 1686 году в ходе расследования скоропостижной смерти подъячего (то есть делопроизводителя) Ямского приказа Юрия Прокофьева было установлено, что умер он в результате отравления сулемой, каковую аптекарь Мишка Тулейщиков спьяну отпустил лекарю Андрею Харитонову вместо «потового лекарства», то есть жаропонижающего лекарственного средства «из глаз раковых деланных». «Дана им была в застенке очная ставка, – написано в материалах уголовного дела, – и с пытки он Микишка говорил прежния свои речи, что ту сулему вместо раковых глаз продал он не нарочно, и никакой недружбы у него с ним Андреем и с подъячим не было». В конечном итоге виновным в смерти подъячего был признан Тулейщиков. Отделался он довольно легко – ссылкой в Курск. Могло бы быть и хуже.

Можно предположить, что подобных врачебно-аптекарских ошибок в то время совершалось много. Наказывали за врачебные ошибки очень строго – если пациент умирал от неправильного лечения, то врача могли казнить. «Буде из них кто нарочно или ненарочно кого уморит, а про то сыщется и им быть казненным смертию», говорилось в одном из указов. Примечательно, что расследование по делам такого рода могло проводиться и без участия врачей-экспертов, которые далеко не всегда были под рукой у тех, кто вел следствие. Напрашивается закономерный вопрос – как так можно? Разве может неспециалист решать профессиональные вопросы, да еще такие сложные, как оценка правильности проведенного лечения? Тогда считалось, что может. Например, если родственники умершего пациента показывали, что он умер сразу же после того, как выпил лекарство, приготовленное врачом, то вина врача считалась установленной. И в самом деле, ведь от правильного лекарства с человеком ничего плохого случиться не может! В реальности же все гораздо сложнее и тяжелобольной человек может испустить дух после того, как выпьет правильно приготовленное и обоснованно назначенное ему лекарство.

Взять хотя бы случай с отравлением несчаст-ного подъячего Ямского приказа. В дошедших до нас документах нет упоминания об участии врача-эксперта в этом деле. С одной стороны, по логике вещей без врача в разбирательстве по поводу врачебной ошибки, закончившейся летальным исходом, обойтись невозможно. Врач должен сказать, можно ли добросовестно спутать «потовое лекарство из глаз раковых деланное» с сулемой, и подтвердить, что смерть пациента последовала именно от отравления сулемой, а не по какой-либо иной причине. С другой стороны, у отравления сулемой (то есть фактически отравления ртутью, поскольку сулема представляет собой соль ртути) есть такие довольно специфичные симптомы, как металлический вкус во рту и обильное слюноотделение, которые сопровождаются симптомами «общего характера» – рвотой, поносом, болями в животе. Так что сведущий человек мог распознать отравление сулемой и без врачебной помощи и также самостоятельно решить, похоже ли «потовое лекарство» по внешнему виду на сулему.

В 1674 году лекарь Миколайко Грек подал царю Алексею Михайловичу челобитную с жалобой на Силу Семенова сына Потемкина, который не заплатил ему за лечение сорок рублей, огромную, надо сказать, сумму по тем временам. Сила Потемкин в ответ подал свою челобитную: «Государь, лечил меня, холопа твоего, Николай Грек, а скорбь у меня… от лошадиного убою в луне и тайной яд ядро было одно припухло, и договор у меня был с ним, Николаем, что ему меня было излечить и здорова доспеть, так как был я, холоп твой, здоров от матери рода… И против того договору он, Николай, меня, холопа твоего, не излечил – испортил, сделал с увечьем, и ядро, которое было припухло от лошадиного убою, и ему, Николаю, было по договору излечить, и он то ядро вон вырезал и жилы обрезал, и меня, холопа твоего, тем испортил и изувечил».

Врачи Аптекарского приказа Яган Розенбург, Стефан Фунгаданов и Лаврентий Блюментрост осмотрели Силу Потемкина и вынесли следующее заключение: «Лекарь де Миколай Грек его, Силу, от болезни вылечил тому 3 годы и с тех мест и по сие время он, Сила, в добром здоровье… На Силе Семенове сыне Потемкине недоплатных денег 40 рублев доправить, а доправя – отдать лекарю Миколаю Греку».

Возможно, на принятии такого решения сказалась корпоративная солидарность, ведь редко какой врач примет сторону пациента, отказывающегося платить за лечение.

Занимались приказные врачи и теми, кто под предлогом слабого здоровья уклонялся от государевой службы. Так в 1679 году царь Федор Алексеевич велел провести освидетельствование 26 (!) человек, которым «за болезными на государеве службе быть немочно».

Иногда медицинские экспертизы приходилось проводить в монастырях, где эта обязанность возлагалась на уполномоченных монахов, называемых судебными старцами. Сохранилось упоминание о том, как в 1678 году один из монахов Тихвинского монастыря по имени Манасей обратился к архимандриту Варсонофию с челобитной, в которой рассказывал о том, как его резал «хлебной службы старец Игнатей неведомо за что» (да, представьте, и между монахами иногда случается поножовщина, ведь они тоже люди и ничто человеческое им не чуждо). Варсонофий поручил судебному старцу по имени Иов освидетельствовать Манасея и Игнатия. Заключение было следующим: «Резан он старец Манасей в голову повыше лба немного, а другая рана на грудех близко горла, а болши того на нем нигде резаных мест нет, а у старца Игнатия у правыя руки персты внутре обрезаны». Квалифицированный судебный медик написал бы более обстоятельное заключение, но и так все понятно. Обратите внимание на то, что у старца Игнатия имелись порезы на внутренней поверхности пальцев правой кисти. Эти повреждения он получил, когда наносил раны Манасею – на кухонном ноже не было упора, останавливающего движение руки вперед при упоре.

Пора подводить итоги сказанному, а итог таков – судебная медицина появилась в России в начале XVII века с учреждением Аптекарского приказа. До того времени все экспертные действия судебного характера проводились теми, кто вершил суд или вел дознание, то есть не врачами.

Но если вам не нравится расплывчатое «в начале XVII века», а отдельные освидетельствования живых и мертвых людей врачами Аптекарского приказа в ваших глазах «не тянут» на полноценную судебно-медицинскую экспертизу, то вы можете отсчитывать историю отечественной судебной медицины с 10 апреля 1716 года. В этот знаменательный день император Петр Первый утвердил Воинский устав, согласно которому при подозрении на насильственную смерть следовало производить вскрытие тела. Это уже настоящая, подлинная, самая что ни на есть истинная судебная медицина, во всей ее блистательной красе.

Говоря об отечественной судебной медицине невозможно обойти стороной так называемое «Угличское дело» – расследование обстоятельств гибели младшего сына Ивана Грозного царевича Дмитрия, которого нашли мертвым 25 мая 1591 года в Угличе, где он жил с матерью.

«Угличское дело» – это самое раннее след-ственное дело в отечественной истории, материалы которого дошли до нас практически в полном объеме.

Дмитрий был сыном от брака Ивана Грозного с Марией Нагой, а брак этот считался незаконным с церковной точки зрения. Каноническое церковное установление допускало только три брака, причем уже третий брак расценивался как нежелательный, но с ним все же как-то мирились. А Мария Нагая была седьмой женой Ивана Грозного, что автоматически лишало Дмитрия права наследовать престол. Но как сын Ивана Грозного Дмитрий все же представлял угрозу для сидевшего на престоле Федора Иоанновича, сына Ивана Грозного от первой жены Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой. А еще бо́льшую угрозу Дмитрий представлял для царского шурина Бориса Годунова, который был реальным правителем государства. Слабый и телом, и умом Федор Иоаннович правил лишь номинально.

Когда Дмитрия нашли в Угличском кремле с перерезанным горлом, молва сразу же обвинила в этом Бориса Годунова. Официальная версия произошедшего выглядела малоубедительно – у царевича, державшего в правой руке ножик, начался приступ «падучего недуга», то есть эпилепсии, во время которого он ткнул себя этим ножиком в горло и умер («бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножем поколол в горло»).

Обстоятельства гибели царевича рассматривала прибывшая из Москвы в Углич комиссия, возглавляемая князем Василием Шуйским. Допросив около 150 человек, комиссия пришла к выводу о гибели в результате несчастного случая. Материалы расследования изложены в отчете под названием «Обыск».

И вот что интересно. Казалось бы, комиссия должна была подробно и тщательно, до по-следних мелочей зафиксировать обстоятель-ства смерти царского сына и брата, но в «Обыске» нет ни отчета об осмотре места происшествия, ни подробного описания трупа (!). Вы только подумайте – члены комиссии не посчитали нужным описать локализацию и характер по-вреждений на теле царевича! Вопиющая небрежность, если не сказать – халатность. И такая небрежность не вызвала вопросов ни у царя Федора Иоанновича, ни у Бориса Годунова, ни у членов Патриаршего совета (собора), которым был прочитан «Обыск»! Удивительно!

Какой вывод напрашивается из этого?

Да очень простой – следствие, возглавляемое князем Шуйским, проводилось только для того, чтобы создать видимость разбиратель-ства, а не с целью установления истины. В противном случае оно бы велось должным образом, а не так вот, «спустя рукава». Можно с уверенностью предположить, что несчастный Дмитрий был убит по приказу Бориса Годунова, потому что именно Годунову, впослед-ствии ставшему царем, было выгодно устранение «лишнего» претендента на престол. А если вспомнить о том, что во время большого судорожного эпилептического припадка человек всегда выпускает из рук предметы, которые в них находятся, то картина саморанения вообще выглядит фантастической.

Судебные документы бывают информативными не только тогда, когда они составлены по всем правилам. Человеку, умеющему читать между строк и делать выводы, могут рассказать многое и неправильно составленные документы. «Sapienti sat», как говорили древние римляне – «понимающему достаточно и этого».

Глава шестая

Закладка фундамента, или От «большой хирургии» до «лабиринта заблуждающихся медиков»

Средневековая медицина топталась на месте и при этом смотрела не вперед, а назад. На протяжении многих веков не было абсолютно никакого развития. Медицину изучали по старым-престарым учебникам, а «научная» деятельность (кавычки тут не случайны) заключалась в бесконечном пережевывании старых догм и в первую очередь пресловутого учения о четырех жидкостях. Согласно этому учению здоровье зависело от баланса четырех телес-ных соков – крови, флегмы (слизи), черной желчи и желтой желчи, которую также называли красной желчью. Этим сокам соответ-ствовали четыре стихии – воздух, вода, земля и огонь. Если баланс телесных соков нарушался, человек заболевал. Задачей врача было восстановление нарушенного баланса. Например, если диагностировался избыток крови, то следовало произвести кровопускание.

Кстати говоря, именно на базе этого учения о четырех жидкостях Гиппократ создал учение о темпераменте человека, «привязав» темпераменты к телесным сокам. Так избыток желчи, которая на греческом называется «холе» делает человека холериком, импульсивным, вспыльчивым, горячим. Избыток флегмы – флегматиком, спокойным и медлительным. Избыток крови, которая на латыни называется «сангвис» – сангвиником, бодрым и подвижным. А избыток черной желчи («мелэна холе») – меланхоликом, унылым и нерешительным.

Стоит только свернуть на кривую дорожку, как заведет она далеко-далеко, в такие непроходимые дебри и болота, из которых выбраться не удастся. Кривая дорожка «четырех жидкостей» привела средневековую медицину в болото невежества. Вместо того чтобы изучать строение и функции органов, вместо того чтобы пытаться понять, как устроен организм и как он работает, врачи «восстанавливали» нарушенные балансы и старались превзойти друг друга в цитировании классиков – Аристотеля, Гиппократа, Цельса[25], Галена и других. Такая медицина, по сути дела, была бесполезной, потому что она опиралась не на реальное знание, а на ложные теории.

Вот весьма показательный диалог из комедии Жан-Батиста Мольера «Мнимый больной», который дает исчерпывающее представление о средневековой медицине и ее служителях.

«Арган. Значит, по-вашему, доктора ничего не знают?

Беральд. Знают, братец. Они знают гуманитарные науки, прекрасно говорят по-латыни, умеют назвать все болезни по-гречески, определить их и подразделить, но что касается того, чтобы вылечить их, – этого они не умеют.

Арган. Но все же нельзя не согласиться, что в этом деле доктора знают больше других.

Беральд. Они знают, братец, то, что я вам уже сказал, а это не очень-то помогает лечению. Все их преимущество заключается в звонкой галиматье да в вычурной болтовне, которая выдает нам слова за дело и обещания за помощь.

Арган. Но, в конце концов, братец, есть люди не менее умные и опытные, чем вы, и, однако, мы видим, что в болезни все они прибегают к помощи врачей.

Беральд. Это доказательство человеческой слабости, а вовсе не серьезности медицинской науки…

Арган. Что же следует предпринять, когда человек заболевает?..

Беральд. Ничего. Надо только оставаться спокойным. Природа сама, если ей не мешать, постепенно наводит порядок. Это только наше беспокойство, наше нетерпение все портят: люди почти всегда умирают от лекарств, а не от болезней»[26].

Мало того, что медицина пошла по кривой дорожке. Она вдобавок отвергла единственного проводника, который мог вывести ее на правильный путь. Врачи разделились на благородных ученых терапевтов и презренных ремесленников-хирургов, статус которых был ниже статуса цирюльников. Было время, когда хирургию на медицинских факультетах вообще не изучали. А на самом деле средневековые хирурги были гораздо более передовыми и знающими, чем их современники-терапевты. Терапевты только и делали, что переливали из пустого в порожнее, а хирурги оказывали пациентам реальную помощь – лечили травмы, вскрывали нарывы, удаляли опухоли и т. п. Да и в анатомии хирурги разбирались гораздо лучше терапевтов, потому что им надо было понимать, как и где можно делать разрезы, что с чем следует сшивать и все такое прочее. Хирургия могла бы обогатить терапию реальными знаниями, но этого не происходило, потому что у терапевтов с хирургами не было точек соприкосновения. Возьмите, к примеру, генетиков и сантехников. Много ли между ними общего? Часто ли им приходится контактировать? Да разве только если сантехник будет смеситель у генетика менять или же придет на консультацию, не более того.

Почему мы вдруг от развития судебной медицины перешли ко всей медицине в целом? Да потому что без понимания сложившейся в то время ситуации невозможно продолжать разговор на основную тему. Нужно понимать, насколько все было плохо (ну, об этом уже было сказано достаточно), и нужно знать тех героев, титанов мысли и корифеев науки, которые заложили фундамент правильных знаний… К нынешнему времени на этом фундаменте столько всего понастроили, что трудно представить, с чего все начиналось.

В этой главе речь пойдет не о теоретиках и практиках судебной медицины, а о тех, кто привел всю европейскую медицину на путь истинный и вооружил реальным знанием. Если бы этого не произошло, то… Ладно, давайте не будем о грустном.

Знакомо ли вам имя французского хирурга Ги де Шолиака, жившего в XIV веке? Это первый из наших титанов и корифеев, человек, который вернул хирургии утраченную репутацию науки. Или, если точнее, который приложил все усилия для того, чтобы это сделать.

Карьера Шолиака (фамилией стало название родного города на юге Франции) была просто невероятной. Выходец из бедной незнатной семьи стал придворным хирургом папы римского Климента Шестого! Более того, он сохранил эту должность при двух последующих папах – Иннокентии Шестом и Урбане Пятом.

Шолиак специализировался в хирургии, но образование у него было «полноценное» – он изучал медицину в четырех европейских университетах (в Монпелье, в Тулузе, в Париже и в Болонье). Не удивляйтесь такому количеству учебных заведений. В XIV веке преподавание не было стандартизировано, в каждом университете оно велось на свой лад и везде можно было почерпнуть что-то полезное. Вдобавок, для получения диплома не требовалось прохождения полного курса именно в этом заведении, нужно было продемонстрировать определенный уровень знаний. Например, в Болонью Шолиак приехал только для того, чтобы пройти в местном университете курс анатомии у Николя Бертуччо, который преподавал строение человеческого тела на трупах, а не по книгам, устаревшим и во многом неточным.

Научная заслуга Ги де Шолиака состоит в написании трактата «Большая хирургия» («Chirurgia Magna»), в котором вопросы хирургии освещались не только всесторонне, но и с правильных позиций. Лучше всего к «Большой хирургии» подходит характеристика «энциклопедическое руководство». Энциклопедическая широта трактата сочеталась с практической направленностью. Вплоть до XVII века в Европе, а пожалуй и во всем мире, не было более полезного труда по хирургии. Без какого-либо преувеличения.

Помимо практического значения, «Большая хирургия» обладала еще и политическим. Сам факт существования такого трактата поднимал статус хирургии, доказывал, что это не простое ремесло, а настоящая наука. Полноценная реабилитация хирургии состоялась только в середине XIX века[27], но начало было положено Шолиаком.

Было у трактата и гуманистическое значение. Шолиак был убежденным сторонником обезболивания при операциях и активно его пропагандировал, напоминая коллегам, что долг врача заключается в избавлении пациентов от страданий, а не в производстве той или иной операции.

Казалось – ну о чем тут говорить? Ведь и так все ясно! Но это ясно сейчас, а тогда, в Средние века, основными человеческими добродетелями считались смирение и терпение. Многие хирурги расценивали обезболивание как греховное занятие, попытку вмешательства в Высший промысел. Пациенты, представьте, тоже могли выказывать недовольство, лишившись повода пострадать. Шолиак использовал для обезболивания губки, пропитанные одурманивающими веществами. Во время операции губку нужно было держать возле носа пациента. Способ, конечно, не ахти какой действенный, но давайте не будем забывать о том, что в то время не было ни респираторов и ингаляторов, ни систем для внутривенного введения препаратов, ни тем более аппаратов для дачи наркоза.

Кстати говоря, название «Большая хирургия» носил не только трактат Шолиака. В Средние века было написано несколько «Больших хирургий». Это название свидетельствовало о том, что в трактате освещены все вопросы хирургической науки, а не какой-то один раздел.

Хотелось бы написать, что «Большая хирургия» Ги де Шолиака совершила переворот в европейской медицинской науке, вызвала научную революцию, вынудила врачей пересмотреть взгляды и т. п. Да, очень хотелось бы, но нельзя, потому что на протяжении двух столетий после создания «Большой хирургии» ничего революционного в медицине не происходило. А можно сказать, что и ничего существенного тоже не происходило, вплоть до XVI века продолжалось топтание на месте.

Революцию в медицине совершили три человека – Андреас Везалий, Парацельс и Амбруаз Паре. Но месье Паре, как один из отцов-основоположников судебной медицины (другим считается уже знакомый вам Сун Цы), заслуживает отдельной главы, да и с трудами его нужно будет ознакомиться основательно, поскольку именно с них началась Настоящая Европейская Судебная Медицина. Так что пока у нас на очереди Везалий с Парацельсом.

Андреас Везалий родился в 1514 году в Брюсселе. Выбор профессии был предопределен – ну кем еще может стать сын придворного аптекаря, внук и правнук известных врачей, как не врачом? Везалий изучал медицину в Левенском университете, ректором которого был его прапрадед, продолжил обучение в университетах Парижа и Монпелье, а степень доктора медицины получил в Падуанском университете. Бо́льшую часть жизни Везалий преподавал в разных университетах – в Болонье, Падуе и Пизе.

Любимым разделом Везалия была анатомия, а любимым занятием – установление истины. Везалий проверял древних авторов, выяснял, насколько соответствуют действительности их утверждения. Поразительно, что никто до него не догадался сделать подобное. Дело-то несложное – бери какой-нибудь трактат, хотя бы «О строении человеческого тела», и сравнивай то, что там написано с данными, полученными при изучении трупов (к тому времени по всей Европе разрешалось вскрывать трупы в научных целях).

Средневековые врачи были невероятно доверчивыми или, скорее, невероятно ленивыми людьми. Ладно бы вскрытия трупов, они даже зубы у мужчин и женщин пересчитать ленились, слепо верили Аристотелю, который утверждал, что у женщин на четыре зуба меньше, чем у мужчин, то есть не 32, а 28. Хотите знать, каким путем Аристотель пришел к этому знанию? Однажды он пересчитал зубы у лошадей и выяснил, что у жеребцов 40 зубов, а у кобыл – только 36. Такова особенность лошадей – клыки, которых всего четыре, вырастают только у жеребцов. Закончив с лошадиными зубами, Аристотель пересчитал свои собственные и насчитал 32. Вывод напрашивался сам собой – у женщин их должно быть на четыре зуба меньше, то есть – 28. Проще и умнее было бы просто пересчитать зубы у какой-нибудь взрослой женщины, но известно же, что великие ученые простых решений не признают, им подавай только сложные. Самое интересное во всей этой истории не то, что делал Аристотель, а то, что на протяжении 2000 лет никто не удосужился перепроверить это утверждение. Только Везалий установил, что у мужчин и женщин зубов поровну.

И таких уточнений Везалий сделал более двухсот! Можно сказать, что он переписал заново всю анатомию. Поправки были не голословными, а подтверждались рисунками и пояснениями. Все они вошли в семитомный трактат «О строении человеческого тела», который был напечатан в Базеле в 1543 году и вызвал очень большой резонанс, только не такой, на какой рассчитывал автор. Вместо лавров, которых однозначно заслуживала проделанная титаническая работа, Везалий получил, как это принято говорить нынче, волну негатива. Коллеги обвинили дерзкого выскочку, осмелившегося исправлять Гиппократа с Галеном, в кощунстве и клевете. Клеветой считалась сама мысль о том, что древние авторитеты могли в чем-то ошибаться.

Некий Яков Сильвиус, у которого Везалий когда-то учился в Парижском университете, опубликовал большой памфлет под названием: «Опровержение клеветы некоего безумца на анатомические работы Гиппократа и Галена, составленные Яковом Сильвиусом, королев-ским толкователем по медицинским вопросам в Париже». Инструментом для «опровержений» служили труды Гиппократа и Галена – не смешно ли? А смысл памфлета можно выразить фразой: «Раз так написано, значит так оно и есть, и нечего умничать!» Везалий пробовал было приглашать критиков к секционному столу, чтобы продемонстрировать правоту своих утверждений на трупах, но те предпочитали цитировать Галена с Гиппократом. Уже по одной этой истории можно судить о том, в каком догматическом тупике находилась европейская медицина в XVI веке. Врачебное сообщество превратилось в секту, члены которой бездумно зубрили канонические трактаты, начисто оторвавшись от реальной жизни.

Репутация Везалия пострадала настолько, что ему пришлось отказаться от преподавания. Точнее – это ему указали на дверь, потому что мало кто хотел учиться у «безумца». Везалий стал главным военным хирургом армии императора Священной Римской империи Карла Пятого, который в то время воевал с французами. После войны Везалий стал придворным врачом императора, а когда Карл умер, продолжил службу при дворе его сына, короля Испании Филиппа Второго.

Надо сказать, что должность церемониймейстера или, к примеру, шталмейстера, можно было получить посредством интриг, подкупа или благодаря родственным связям, но отбор в придворные врачи повсюду и везде производился по знаниям и умениям. Все правители хотят, чтобы их лечили хорошо, поэтому должность придворного врача следует рассматривать как признание заслуг на высшем уровне. Показательно, что в средневековой Франции должность первого врача короля, в отличие от многих других придворных должностей, не относилась к числу продаваемых. Нельзя было стать первым врачом, уплатив в казну круглую сумму.

Жизнь Везалия закончилась трагическим образом. Нападки на него продолжались и в период службы при дворе. Однажды Везалия обвинили в том, что во время одного из вскрытий он якобы зарезал живого человека, находившегося в состоянии летаргического сна. На самом деле такого просто не могло быть. Опытный врач всегда может отличить живого человека от мертвого. Но даже если допустить, что по каким-то причинам врач спутал живого с мертвым, то все равно он не сможет живого «зарезать». У живых из ран течет кровь, а у мертвых не течет. Так что при первой же попытке сделать надрез на теле врачу станет ясно, что на столе лежит живой человек.

Но так или иначе, а Везалию пришлось предстать перед Священной инквизицией. Дело могло закончиться очень плохо, но ученого спасло заступничество короля Филиппа. Для искупления вины (об оправдании и речи быть не могло) Везалию пришлось совершить паломничество к Гробу Господню. Корабль, на котором Везалий возвращался из Иерусалима, потерпел кораблекрушение в Ионическом море у острова Закинф. На этом острове Везалий и умер, не дожив двух с половиной месяцев до своего пятидесятилетия.

Для человека непосвященного слова «внес более двухсот исправлений» звучат не очень-то впечатляюще. Ну внес – и молодец, возьми с полки пирожок. Но на самом деле речь шла не о внесении исправлений и уточнений, а о создании новой, правильной, реалистичной анатомии. Нужно ли объяснять, что без правильного представления о строении человеческого тела развитие медицины невозможно ни в общем, ни в частностях? Судебным медикам это знание тоже остро необходимо, ведь они занимаются исследованием различных повреждений на телах и проводят вскрытия тел для уточнения причин смерти.

Везалий не только «переписал» анатомию. Он показал и доказал, что древние авторы не были непогрешимыми, что они во многом ошибались. Он привил современникам критичное отношение к научному наследию, которое стало движущей силой прогресса. Вывод напрашивался сам собой – если авторитеты ошибались в том, как устроен человек, значит, они могли ошибаться и во многом другом. Поэтому, говоря о заслугах Везалия, не следует ограничиваться одной лишь анатомией. Деятельность этого великого ученого способствовала развитию всей медицинской науки в целом. Вклад Везалия в науку из разряда тех, которые невозможно переоценить.

Вообще-то медицина стоит на двух столпах – на анатомии, которая изучает устройство организма, и на физиологии, объясняющей, как что работает. Исправлять анатомические ошибки довольно просто – вскрыл, изучил, описал. С физиологией все гораздо сложнее. Если строение печени можно изучить за несколько часов, то ее работа не изучена полностью и по сей день. Да, не изучена, точно так же, как не изучены полностью функции всех прочих органов – ученые то и дело открывают что-то новое или же опровергают прежние взгляды.

Отказаться от теории четырех телесных соков было гораздо сложнее, чем «переписать» анатомию.

Представьте, что вам скажут, что вы живете не снаружи земного шара, а внутри его, и что Солнце – это не небесное светило, а раскаленное ядро Земли. Звезды и Луна – всего лишь оптические иллюзии, смена дня и ночи вызвана движением гигантских облаков, находящихся между ядром планеты и ее оболочкой, на внутренней стороне которой мы живем. Полеты в космос – выдумка ученых, космонавты на самом деле являются актерами, а силой земного тяготения совершенно неправильно называют центробежную силу, возникающую вследствие вращения нашей планеты вокруг своей оси. Вот вам новое знание и живите теперь с ним!

Сможете ли вы сразу принять это знание? Поверите ли в него? Станете ли им руководствоваться? Или же впадете в смятение и не будете понимать, что вам со всем этим делать?

А теперь представьте, что вы – уважаемый опытный врач. Вас учили, что все в организме определяется балансом четырех телесных соков, вас учили, как этот баланс нужно приводить в норму, вы этим всю жизнь занимаетесь и кое-кому даже жизнь спасли (ну на самом деле кто-то из ваших пациентов выздоровел, несмотря на то, что вы этому всячески мешали, но вы-то об этом не знаете и даже не догадываетесь). И вдруг кто-то из коллег скажет вам, что теория четырех телесных соков – полная чушь. На самом деле все в организме определяется балансом химических веществ. Вы и понятия не имеете, что это за вещества, а вас призывают ради них отказаться от теории телесных соков… Такое впечатление, будто у вас отобрали привычную любимую игрушку, а взамен ничего не дали…

Весь этот ужас сейчас нагнетался только для того, чтобы дать читателям возможность представить, что чувствовали почтенные врачи XVI века, слушая бредятину, которую нес Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, взявший себе нескромный псевдоним Парацельс. Нескромный, потому что «Пара-Цельс» переводится с латыни как «приблизившийся к Цельсу», а Цельс – это гений медицины и равнять себя с ним просто возмутительно.

Парацельса принято сравнивать с мальчиком из сказки Ханса Кристиана Андерсена о голом короле. Поясним для тех, кто эту сказку не читал, что в ней рассказывается о том, как два мошенника шьют королю платье из ткани, которую могут увидеть только умные люди, для глупцов ткань невидима. На самом же деле никакого платья нет, мошенники обманывают короля, прекрасно понимая, что никто, а в том числе и он сам, не рискнет признаться в том, что не видит это чудесное платье. И только один маленький мальчик, увидев короля в платье, которого нет, говорит: «А король-то голый!»

«То, что вы считаете истиной, на самом деле – чушь!», – сказал коллегам Парацельс.

Этот возмутитель спокойствия и разрушитель основ родился в 1493 году в швейцарском кантоне Швиц в семье медиков. Отец Парацельса был врачом, а мать – патронажной сестрой. В отличие от Шолиака и Везалия Парацельс занимался не только медициной, но и алхимией, а также и философией, поскольку заниматься алхимией в отрыве от философии невозможно. Медицину он изучал в Базельском и Феррарском университетах. В тридцатичетырехлетнем возрасте Парацельс стал профессором Базельского университета и по совместительству городским врачом, то есть чиновником магистрата, ответственным за медицинскую сферу.

Лекции профессора Парацельса, которые, вопреки обыкновению, читались на немецком языке[28], пользовались большим успехом у студентов, а вот коллег-преподавателей приводили в негодование. Ситуация была зеркальным отражением того, что случилось с Везалием. Парацельс точно так же покушался на основы медицинской науки, не следовал канону, а учил тому, во что верил сам.

Парацельс считал, что живые организмы состоят из химических элементов. В здоровом организме эти элементы находятся в равновесии, а при болезни равновесие нарушается. Обратите внимание – Парацельс говорил о химических элементах, а не о каких-то мифических телесных соках. Именно что «мифических», потому что кровь или желчь это никакие не соки, а просто биологические жидкости организма и никакого равновесия между кровью и желчью существовать не может, в организме иные балансы. Сказав «а», Парацельс сказал и «б» – он стал использовать для лечения химические вещества, а не различные многокомпонентные снадобья, столь любимые средневековыми врачами. Вещества, пригодные для лечения, Парацельс отбирал опытным путем, то есть, по сути дела, он внедрил в медицинскую практику метод клинических испытаний. Это было великое свершение. Лекарства стали вводиться в практику по принципу «испытание доказало, что это приносит пользу», а не на основании какой-то надуманной схоластической ерундистики вроде: «желчь медведя обладает согревающим свойством и потому она хороша при холодных болезнях, а добавление к ней вытяжки из плодов шиповника способствует выходу излишней флегмы». Можно с полным на то правом считать Парацельса отцом современной фармацевтики, ведь именно он заложил основу этой важнейшей из медицинских наук.

Парацельс вообще был сторонником опыта как основы познания. Он сам не верил авторитетам, подобным Гиппократу и Галену, и призывал других сначала проверять знания опытным путем и только потом использовать на практике то, что оказалось полезным. «Теория врача – это опыт, – говорил Парацельс. – Никто не может стать врачом без знаний и опыта».

Если Везалий, как можно судить по воспоминаниям современников и его письмам, был человеком сдержанным и даже на нападки отвечал вежливо, то Парацельс отличался горячностью нрава и склонностью к резким выражениям. В выражениях он вообще не стеснялся и от скромности не страдал, вот пример того, как он общался с коллегами: «Вы, которые изучали Гиппократа, Галена, Авиценну, думаете, будто все знаете, а на самом деле вы ничего не знаете! Вы прописываете лекарства, но не имеете представления о том, как их приготовляют! Только химия способна решить задачи физиологии, патологии и терапии, а без химии вы обречены на блуждание в потемках. Вы, врачи всего мира, итальянцы, французы, греки, сарматы[29], арабы, евреи – это все вы должны следовать за мной, а не я должен следовать за вами. Если вы с полной искренностью не присоединитесь ко мне, то не будете достойны даже того, чтобы на вас испражнялись собаки».

При столь передовых взглядах и такой манере вести дискуссии Парацельс не мог долго оставаться в профессорах. Да и городским врачом он пробыл недолго. Сразу же по вступлении в должность начал упорядочивать работу базельских аптек, чем вызвал большое недовольство в свой адрес. Наградой за проведенную работу стало увольнение. Магистрат придрался к тому, что якобы у Парацельса не было диплома, подтверждающего врачебное образование. В истории этой много неясного, начиная с того, что до нас не дошло сведений о вручении Парацельсу диплома. Известно только, что он учился сначала в Базеле, а затем в Ферраре и вроде бы как завершил обучение в 1515 году. С другой стороны, невозможно представить, чтобы должности университетского профессора и городского врача можно было занять без предъявления диплома. Мало ли какой самозванец захочет проникнуть в магистрат или в университет? Скорее всего, диплом у Парацельса был, но, когда понадобился повод для увольнения, диплом сочли фальшивым.

Оставаться в Базеле после двойного увольнения Парацельс не мог, да и не дали бы ему там жить спокойно. Пришлось переехать в расположенный неподалеку от Базеля французский город Кольмар. Там Парацельс занялся врачебной практикой и написанием научных трактатов. В Кольмаре он задержался ненадолго. Парацельсом владела «охота к перемене мест», он то и дело переезжал из одного города в другой. Умер он в Зальцбурге при неясных обстоятельствах. Согласно наиболее распространенной версии Парацельс стал жертвой нападения, а нападавшие были подосланы кем-то из местных лекарей, которым такой конкурент, что называется, «стоял поперек горла». В конце XVIII века известный анатом Самуэль Земмеринг исследовал череп Парацельса и обнаружил на нем трещину, носившую явный прижизненный характер. Наличие трещины косвенно подтверждает версию о том, что смерть сорокавосьмилетнего Парацельса была насильственной. Вот вам наглядный пример посмертного судебно-медицинского исследования!

Всего Парацельс написал около пятидесяти трудов на медицинскую тему, из которых заслуживают особого внимания «Лабиринт заблуждающихся врачей» и «Большой трактат о врачевании ран». Если Везалий «поставил с головы на ноги» анатомию, то Парацельс сделал то же самое со всей медициной в целом. Он говорил: «Врач должен быть слугой Природы, а не ее врагом», подразумевая, что врач должен руководствоваться законами природы, а не какими-то схоластическими выдумками. Многие взгляды Парацельса в наше время могут показаться наивными, но для XVI века они были передовыми. Хотя бы потому, что противоречили принятым догмам и побуждали к изучению тайн человеческого организма.

Итог – благодаря трудам таких ученых, как Ги де Шолиак, Андреас Везалий и Парацельс европейская медицина начала развиваться в правильном направлении, из догматической превратилась в научную. Такие позитивные преобразования не могли не отразиться на развитии судебной медицины.

Глава седьмая

Первый хирург короля, или Чего можно достичь без знания латыни

Что можно подумать о человеке, который предваряет свои научные трактаты фразой «Это написал первый хирург короля»? На ум сразу же приходят мысли о тщеславии и гордыне. Знайте все, что это пишет не простой смертный, а обладатель высокой придворной должности![30]

Однако у любой медали, как известно, есть две стороны. Первый хирург короля Франции, считавшегося первым среди европейских монархов, вправе гордиться своей должностью. Абы кого король первым хирургом не сделает, такую честь надо заслужить. Но давайте посмотрим на упоминание титула с другой точки зрения. Столь высокое положение автора придает его трактатам дополнительный вес, разве не так? А если вспомнить о том, какое место в средневековой Европе занимали хирургия, считавшаяся не почтенным ученым занятием, а ремеслом, то станет ясно, что подобное уточнение было весьма к месту. Не смотрите снисходительно на этот хирургический трактат, уважаемые читатели, ведь его написал не кто-нибудь, а первый хирург короля!

Первый хирург короля, а если точнее, то четырех королей, может позволить себе многое. Например, он может писать свои трактаты не на благородной латыни, языке образованных людей, а на «обычном» французском языке. Не ищите в этом эпатажа или патриотизма. Амбруаз Паре, первый хирург Генриха Второго, Франциска Второго, Карла Девятого и Генриха Третьего, не знал латыни, потому что не учился в университетах. Своей профессии он научился в парижской больнице Отель-Дье, где проработал три года помощником хирурга. Закончив обучение, он прослужил два года хирургом в действующей армии, а в 1539 году сдал экзамен на звание «мастера цирюльника-хирурга». Да, именно так – цирюльника-хирурга, согласно правилам того времени. Разумеется, стрижкой, бритьем и сооружением причесок Амбруаз Паре не занимался, «цирюльником» он назывался сугубо формально. К XVI веку пути хирургии и парикмахерского ремесла успели сильно разойтись[31].

В 1545 году Амбруаз Паре опубликовал свой первый трактат «Способ лечить огнестрельные раны, а также раны, нанесенные стрелами, копьями и др.». Как нетрудно догадаться по названию, этот трактат был посвящен вопросам военной хирургии. В основу его легли наблюдения, сделанные во время первой военной кампании молодого хирурга.

Трактат содержал один очень важный вывод, который кардинально изменял принятую в то время методику лечения ран. Повсюду в средневековой Европе, а также и на Ближнем Востоке, было принято заливать свежие огнестрельные раны кипящим маслом. Считалось, что масло ускоряет заживление ран, «очищая» рану от грязи, в том числе и от ядовитых продуктов сгорания пороха, попадавших в раны вместе с пулями. Все хирурги верили, что так оно и есть. Да, многие продукты сгорания пороха являются токсичными, но в тех количествах, которые попадают в рану вместе с пулей, они опасности не представляют. Не было никакого реального смысла лить в раны кипящее масло. Что полезного в том, чтобы добавить сильный ожог к огнестрельному ранению?

Однажды у Паре закончилось масло и пришлось вместо него использовать холодную смесь из яичного желтка, розового масла и скипидара. «Той ночью я не мог спать спокойно, поскольку боялся, что раненые, которым я не прижег раны маслом, умрут от заражения ран, – пишет Паре. – Рано утром я пошел к своим пациентам и к своему удивлению обнаружил, что те, кому я обработал раны новым средством, хорошо отдохнули за ночь, они практически не чувствовали боли, раны их не воспалились и не опухли. Тех же, кому я обработал раны горячим маслом, мучили лихорадка и сильная боль, а вокруг ран ткани опухли. И тогда я решил, что никогда больше не стану прижигать жестоко раны у жертв огнестрельного оружия».

Вместо кипящего масла Паре советовал расширять огнестрельные раны, что способствовало удалению продуктов воспаления, и чаще менять повязки. Это была абсолютно правильная рекомендация, так делают и в наши дни. Завершался «Способ лечить огнестрельные раны» такими словами: «Я привел все эти истории не для того, чтобы прославиться, а для того, чтобы дать наставление молодым практикующим хирургам и обратить их к Богу, зная, что все хорошее исходит не от нас, а от Него…». О скромности Паре свидетельствует и любимое его выражение, ставшее крылатым, – «хирург лишь перевязывает раненого, а лечит его Бог». Паре был автором и другого крылатого выражения: «лечение не должно быть причиной новых страданий».

Вы уже знакомы с биографиями Везалия и Парацельса и потому можете представить, что могло ожидать дерзкого молодого хирурга, осмелившегося посягнуть на такую «святыню», как традиционный метод заливки ран кипящим маслом. К счастью, все обошлось, то ли средневековые хирурги были умнее терапевтов, то ли в их среде не было догматического научного фанатизма, но возмущались лишь единицы, большинство коллег не осуждали Паре, а напротив последовали его совету. Последовали – и убедились в том, что от кипящего масла на самом деле нет никакой пользы.

За первым трактатом последовали другие. Круг профессиональной деятельности Паре был весьма широк – он занимался хирургией, акушерством и гинекологией, изучал чуму, натуральную оспу, корь и проказу, а также заложил основы «науки о заключениях», то есть судебной медицины.

Научные труды принесли Паре славу, заслуженную славу. О том, насколько велика была эта слава или насколько высока была репутация цирюльника-хирурга Амбруаза Паре можно судить по трем фактам.

Факт первый – в 1552 году Паре стал придворным хирургом короля Генриха Второго. Факт сам по себе знаменательный и показательный, но имелась у него подоплека, на порядок эту знаменательность увеличивавшая. Дело в том, что Паре был гугенотом, то есть французским протестантом, а Генрих Второй протестантов искренне ненавидел и всячески с ними боролся. Но тем не менее король-католик сделал гугенота Паре своим личным хирургом. Разве это не показательно?

Легенда гласит, что во время Варфоломеевской ночи, массового истребления гугенотов католиками в ночь на 24 августа 1572 года, в канун Дня святого Варфоломея, гугенота Паре взял под защиту другой король – Карл Девятый, приказавший спрятать его в одном из дворцовых покоев. Именно Карл в 1563 году пожаловал Паре титул «Первый хирург короля».

Факт второй – в 1554 году цирюльник-хирург был принят в Парижскую врачебную гильдию. Цирюльник, не имевший «настоящего» медицинского образования, получил статус врача! По тем временам это событие было просто невероятным.

Факт третий – самые важные труды Паре, такие, например, как трактат «Пять книг о хирургии», вышедший в 1572 году, были переведены на благородную латынь. Перевод на латынь был признанием высокого научного значения трудов Паре, которые были достойны внимания ученых врачей всей Европы. Француз еще мог «снизойти» до того, чтобы прочесть интересный научный трактат на родном языке, но вот немцу или англичанину написанный на французском трактат был недоступен.

С «Пятью книгами о хирургии» связана одна интересная история, которую можно считать историческим анекдотом. Незадолго до публикации «Пяти книг о хирургии», декан медицинского факультета Парижского университета Этьен Гурмелен опубликовал трактат «Краткий обзор хирургии». Ради большей популярности Гурмелен организовал перевод своего труда с латыни на французский язык, но ни перевод, ни латинский оригинал «Краткого обзора» успехом у современников не пользовались. Трактат ученого врача Гурмелена, первого среди французских ученых врачей, затмили «Пять книг о хирургии», написанные «пронырливым цирюльником, ухитрившимся пролезть во врачебную гильдию».

Разумеется, «проныре-цирюльнику» нужно было дать отпор по всем академическим правилам. Гурмелен решил подвергнуть критике одно из предложенных Паре новшеств, а именно наложение лигатуры (перевязки кровеносных сосудов) при ампутациях. При любой ампутации неизбежно перерезаются крупные кровеносные сосуды, что приводит к опасному для жизни пациента кровотечению. Традиционно было принято останавливать кровотечение при помощи кипящего масла или кипящей смолы. Кровотечение останавливалось, но заживление обожженной культи шло очень долго, с частым развитием воспалительных осложнений. И хорошо, если дело заканчивалось одним только длительным заживлением. Нередко пациенты умирали во время прижигания от болевого шока. Паре изобрел простой и гораздо менее травматичный способ преду-преждения массивного кровотечения при ампутациях. Выше места ампутации он производил разрез и обнажал крупные сосуды, которые перевязывал шелковой нитью. После такой перевязки во время операции могли кровоточить только мелкие сосуды, а справиться с таким кровотечением было несложно. Мелкие сосуды перевязывались в месте рассечения или же прижимались давящей повязкой. Разумеется, при таком подходе заживление культи шло гораздо быстрее, потому что не было дополнительной ожоговой травматизации.

Вот на эту перевязку сосудов и «наехал», если выражаться современным языком, почтенный доктор Гурмелен. Можно с уверенностью сказать, что в хирургии Гурмелен был полным профаном, иначе бы он не стал критиковать то, что критики совершенно не заслуживало. Выгода и польза предложенной Паре перевязки сосудов были настолько очевидными, что выступать против них мог только человек, ничего не понимающий в лечении ран. На довольно резкие, а порой и просто оскорбительные выпады Гурмелена, Паре поначалу отвечал своим любимым выражением: «Я всего лишь перевязываю, а лечит Бог». Когда же стало ясно, что вежливым презрением оппонента победить не удастся, Паре написал труд под названием «Апология и трактат», в котором описал свой профессиональный опыт и свои научные взгляды. Гурмелену досталось крепко. Во-первых, Паре называл его «мой маленький мэтр», что выглядело весьма унизительно. Во-вторых, Паре делал акцент на том, что его оппонент «не выходит из своего кабинета», то есть не занимается практикой, и напоминал ему слова Цельса, который говорил, что болезни излечиваются не красноречием, а своевременно и должным образом применяемыми средствами. Разумеется, личное было всего лишь фоном для научного, то есть для обоснования правильности тех новшеств, которые предлагал Паре. Будучи, образно говоря, прижатым к стенке, Гурмелен попытался пойти ва-банк и потребовал запрета продажи трудов Паре на основании их аморальности. Это требование рассматривалось французским парламентом (да, представьте!), который вынес решение в пользу Паре.

А теперь, после того как у вас создалось представление о личности одного из отцов – основателей судебной медицины, давайте ознакомимся с его судебно-медицинским трудом под названием «Трактат о заключениях [врачей] и бальзамировании трупов» («Traicté des rapport set dumoyen d’embaumer les corps morts»). Этот трактат является частью более крупного трактата «Хирургическая работа» («Opera Chirurgica»).

Поражает обстоятельность, с которой рассмотрены вопросы судебно-медицинской экспертизы. Можно подумать, что Амбруаз Паре всю жизнь только этим и занимался, не уделяя внимания ни хирургии, ни акушерству, для развития которого, к слову будь сказано, он сделал не меньше, чем для хирургии или судебной медицины. В трактате не только разбираются различные виды повреждений и насиль-ственной смерти, в нем есть отдельная глава, посвященная правилам составления заключений (сочинения судебно-медицинских мнений). Первому хирургу короля не раз приходилось выступать в судах в качестве медицинского эксперта, и потому он прекрасно понимал, что́ именно важно для суда и как именно следует обосновывать то или иное заключение.

Рассмотрим два заключения, два протокола судебно-медицинской экспертизы из тех, что привены в трактате Паре.

Протокол первый – о комиссионном осмотре большой важности (ведь он проводился по приказу сената). «Мы, парижские хирурги, по приказу сената посетили на дому Луи Вартомана, освидетельствовав которого, обнаружили четыре раны. Первая – это рана головы в лобной области длиною в три пальца, которая проникает в глубь кости настолько, что мы были вынуждены удалить три осколка этой кости. Другая рана находится в области правой щеки, идет поперечно от уха до середины спинки носа, и на эту рану в трех местах были наложены швы. Третья рана находится в области средней части живота и имеет длину в два пальца. Она проникает в полость живота, из которого выпала часть сальника сине-багрового цвета с явлениями нагноения. Четвертая рана находится на левой кисти и имеет длину в четыре пальца, здесь отмечается нарушение целостности вен и артерий, а также оскольчатый[32] перелом пястных костей, ввиду чего кисть укорочена».

Из протокола ясно, что несчастный Луи Вартоман стал жертвой нападения. Его ударили по голове, полоснули ножом по щеке и пырнули в живот, а повреждение левой кисти он мог получить при защите.

Другой протокол рассказывает о более простой экспертизе, которую Паре произвел в одиночку и поручение в этом случае исходило не от сената, а от судебного следователя.

«По поручению судебного следователя я отправился в дом Якова Барта, чтобы осмотреть его родного брата. При осмотре последнего я обнаружил ранение в области правой подколенной ямки длиной в 4 пальца с повреждением сухожилий, вен, артерий и нервов. Сообщаю, что жизнь eгo находится в опасности вследствие наличия дурных симптомов, обычно наблюдающихся при подобных ранениях, а именно: сильной боли, лихорадки, судорог, воспаления, абсцесса, гангрены и других. Если больной при добросовестном уходе останется жив, то он, вне всякого сомнения, будет хромым вследствие оцепенения и потери функций пораженной части тела, о чем я считаю долгом составить протокол с собственноручной подписью и приложением печати».

Подпись и печать – это не просто бюрократическая формальность, а отражение ответ-ственности, которую нес эксперт за правильность своего заключения. Об ответственности Паре пишет особо: «Прежде всего требую от хирурга интеллектуальной и душевной направленности, чтобы он не определял вопреки истине в силу пристрастия и под влиянием подкупа малые ранения за большие». Приведенный в конце протокола прогноз («если больной… останется жив, то он… будет хромым») мог служить не только для определения степени причиненных повреждений, степени вины того, кто это сделал, но и для получения материальной компенсации от виновного или его родственников.

Паре советовал не торопиться с дачей заключения при обследовании живых лиц, поскольку в ряде случаев к правильным выводам можно прийти только после наблюдения за обследуемым. Так, например, при оценке ранений Паре советовал не полагаться всецело на данные, полученные во время исследования ран зондами или какими-то иными хирургическими инструментами. «Часто хирург не может добраться инструментом до дна раны, – пишет Паре, – а потому ошибается или попадает в затруднительное положение, или же ошибки случаются потому, что он исследовал раненого не в том положении, в котором последний был в момент ранения, или потому, что удар, нанесенный при вертикальном пoложении тела, отклонился вправо или влево, снизу вверх или сверху вниз, в связи с чем хирург квалифицировал рану как легкую и быстро излечимую, а рана оказалась смертельной или требовала продолжительного лечения». В сомнительных случаях Паре рекомендовал девятидневное наблюдение за потерпевшим. За такой срок тяжесть ранения проявится полностью и можно будет точно определить степень нанесенного ущерба.

По тому, как освещаются вопросы экспертизы в научных трактатах, можно судить, пускай и косвенно, о степени развития правовой системы общества, об уровне юриспруденции того времени. Трактат Паре показывает, что во Франции XVI века суды уделяли большое внимание доказательствам, а не уповали на одно лишь только признание обвиняемого, вырванное под пытками.

Вот отрывок, посвященный определению прижизненного характера повреждений. Даже людям, совершенно далеким от медицины, будут ясны объяснения Паре: «На суде могут спросить, были нанесены потерпевшему ранения при жизни или же это произошло после смерти. В том случае, когда это произошло при жизни, края ран будут покрасневшими, кровоточащими, припухшими, а раны, нанесенные посмертно, будут лишены этих признаков. С наступлением смерти все жизненные силы в организме отмирают, и вся деятельность прекращается, ввиду чего к участкам повреждения прекращается доступ крови и воздуха».

Обратите особое внимание на последнюю фразу. Она очень важна. Паре не просто пишет об отличиях прижизненных ран от посмертных, но и объясняет, почему раны, нанесенные посмертно, лишены тех признаков, которые есть у прижизненных ран – с наступлением смерти прекращается вся деятельность в организме. Такой подход, когда все сказанное обосновывается, является важнейшим признаком полезного научного труда, не просто дающего читателям определенный набор сведений, но и побуждающего к размышлениям.

Вот другой пример. «На суде могут спросить, попало тело в воду при жизни или же после смерти. Ответ на этот вопрос дается на основании следующих признаков. При прижизненном утоплении вздутый кишечник наполнен водой, из отверстий носа отмечаются слизистые выделения, а из ротового отверстия – пенистые, кожа на кончиках пальцев рук стерта или повреждена потому что при погружении в воду живой человек движется как безумный в поисках спасительной опоры. При погружении в воду трупа ничего из указанных признаков не наблюдается».

Существует такое явление, как трупная эмфизема[33]. Вследствие гнилостных процессов, происходящих в мертвом теле, наблюдается скопление газов в подкожной клетчатке, а также в других тканях и органах. В результате этого труп распухает, увеличивается в объеме. Именно трупная эмфизема является причиной всплытия утопленников или мертвых тел, брошенных в воду. С древних времен, сейчас и не установить с чьей подачи, считалось, что утопленники разбухают из-за проглоченной воды. В этом объяснении прослеживается аналогия с тем, как появляются отеки у живых людей, принимающих внутрь чрезмерно большие количества жидкости. О том, что организму нужно некоторое время для того, чтобы перенести выпитую жидкость в подкожную клетчатку или куда-то еще, а у тонущего такого времени нет, потому что он быстро умирает, никто не задумывался. Неправильное объяснение причины вело к неверным выводам. Все распухшие трупы, обнаруженные в воде, считались утопленниками. Это логично – ведь распух труп от проглоченной воды, а наглотаться воды можно только при жизни. Но Паре доказал, что причиной трупной эмфиземы является гниение, сопровождающееся выделением газов. Иными словами, не имеет значения, умер человек в воде или же был брошен в воду мертвым, труп в любом случае распухнет.

Одним из важнейших вопросов судебно-медицинской экспертизы во все времена было отличение самоповешения от повешения мертвого тела с целью имитации самоубийства. Разумеется, Паре не мог обойти вниманием этот вопрос. «На суде могут спросить, был человек повешен при жизни или же это произошло после смерти. При прижизненном повешении на шее ясно виден красный, лиловый или почерневший след от веревки, кожа вокруг него стянута и сморщена вследствие сдавления петлей, часто можно видеть разрывы артерий, а также вывих или смещение второго шейного позвонка. В связи с прекращением дыхания отмечается синюшность лица, а также верхних и нижних конечностей; наличие пены вокруг ротового отверстия и слизистой пены вокруг ноздрей. При посмертном повешении тела ничего из указанных признаков не наблюдается».

Обратите внимание на то, как тщательно изучена проблема. Паре пишет не только о наружных признаках прижизненного повешения, но и о внутренних, наличие которых можно достоверно установить только при вскрытии (вывих или смещение второго шейного позвонка). А, описывая повреждения от удара молнии, Паре отмечает не только следы на поверхности тела, такие как ожог или почернение, но также пишет о переломах костей, которые не всегда можно обнаружить при наружном осмотре.

Справедливости ради нужно отметить, что были в трактате Паре и отдельные недостатки, порой довольно удивительные. Так, например, в главе, посвященной установлению девственности, Паре утверждал, что девственная плева «противоестественна и едва ли обнаруживается у одной из многих тысяч женщин». Едва ли обнаруживается у одной из многих тысяч женщин? И это пишет врач, которого считают не только основоположником судебной медицины, но и одним из основоположников современного акушерства? Непонятно. Один из исследователей научного наследия Амбруаза Паре предположил, что данная «ошибка» была допущена сознательно. Якобы Паре был противником культа обязательной добрачной девственности и связанными с ним судебными разбирательствами, потому и назвал наличие девственной плевы «противоестественным» и крайне редким. Но можно предположить и другое, что Паре не проводил сбора статистических данных по этому вопросу, а полагался на чье-то стороннее мнение. Что же касается богатой акушерской практики, то акушеры ведь с девственницами дела практически никогда не имеют. Но так или иначе, а такая вот неточность в трактате присутствует.

Если вас удивило внимание, которое Паре уделял бальзамированию трупов, то ничего удивительного в этом нет. Бальзамирование было широко распространено в те времена среди знати. Бальзамировали тела, которым предстоял долгий путь к месту захоронения, также это могли делать перед захоронением в семейных склепах. Длительный судебный процесс по делу об убийстве мог предполагать неоднократное исследование трупа. Кроме того, нужно было как-то сохранять трупы для научных целей, для изучения и преподавания. Проблема была важной, насущной и потому Паре посвятил бальзамированию 8 из 52 глав своего замечательного трактата.

Если вы раньше никогда ничего не читали об Амбруазе Паре, но тем не менее это имя кажется вам знакомым, то не спешите диагностировать у себя дежавю[34]. Возможно, вы узнали это имя из романа Александра Дюма «Королева Марго», в котором первый хирург короля упоминается несколько раз, и как судебный эксперт, и как искусный врач. Нас сейчас больше интересует Паре-эксперт. Давайте вспомним, что писал о нем Дюма.

Отрывок первый: «Жанна Наваррская, мужественная супруга безвольного Антуана Наваррского, сосватавшая своего сына за Маргариту Валуа, умерла каких-нибудь два месяца тому назад, и о причине ее внезапной смерти ходили подозрительные слухи. Повсюду говорили шепотом, а кое-где и громко о том, что королеве Жанне стала известна какая-то страшная тайна и что Екатерина Медичи, боясь разоблачений, отравила королеву Жанну ядовитыми душистыми перчатками, которые ей изготовил некий флорентиец по имени Рене, большой мастер на дела такого рода. Распространению и утверждению всех этих слухов способствовало то обстоятельство, что после смерти королевы двум медикам, в том числе и знаменитому Амбруазу Паре, было поручено, по просьбе ее сына, вскрыть и обследовать тело королевы, но не касаться мозга. А так как Жанна была отравлена посредством запаха, то лишь в мозгу умершей могли быть обнаружены следы содеянного преступления»[35].

Отрывок второй: «Жийона взяла льняную тряпочку, смочила ее свежей водой и смыла кровь, сочившуюся из плеча и груди молодого человека, а Маргарита, взяв золотой зонд, начала исследовать раны так осторожно, так умело, что это сделало бы честь хоть самому Амбруазу Паре»[36].

На протяжении двух с половиной столетий «Трактат о заключениях [врачей] и бальзамировании трупов» оставался лучшим пособием по судебной экспертизе в западной медицине, которую также называют европейской. Да и современные студенты могут почерпнуть из него много полезных сведений.

Итог сказанному можно и не подводить, и так ясно, что роль Амбруаза Паре в развитии судебной медицины огромна.

Глава восьмая

Европейская судебная медицина в XVII веке, или От «смерти от ядов и лекарств» до «исследования смертельных ран»

Амбруаз Паре внес большой, но далеко не единственный вклад в развитие европейской судебной медицины. Конец XVI и весь XVII век стали периодом интенсивного развития всей медицинской науки в целом и судебной медицины в частности.

Знакомство с важнейшими трудами судебно-медицинской направленности мы начнем с трактата итальянского Джованни Батисты Кодронки «О смерти от ядов и лекарств» («De morbis veneficis ac veneficiis»), опубликованном в 1595 году.

Трактат Кодронки своеобразный. Он выделяется из ряда научно-практических трудов своей выраженной мистической направленностью. Кодронки больше говорит о колдов-стве, нежели о ядах. На написание этого трактата автора сподвигла болезнь его годовалой дочери Франчески, которая едва не закончилась фатально. В самом начале Кодронки рассказывает, что его дочери Франческе было всего десять месяцев, когда она внезапно начала худеть и непрестанно плакать. Родители, в первую очередь жена Кодронки Ирина, заподозрили колдовство. Подозрения подтвердились, когда в колыбели Франчески были обнаружены «колдовские» предметы – горох, зерна кориандра, фрагмент человеческой кости и даже такой ужасный артефакт, как «кровавый ком, изготовленный из менструальной крови одержимой дьяволом женщины» (!). Спасти ребенка сумел некий экзорцист, отец-врач оказался не в состоянии сделать это. «Такое злорадство, – пишет Кодронки, имея в виду болезнь дочери, – вероятно, было позволено самим Богом, чтобы испытать в моей собственной дочери то, во что я вряд ли поверил бы другим, сочтя это неправдой».

Трактат Кодронки состоит из четырех томов. В первом автор обобщает известные ему сведения и теории, касающиеся сверхъестественного и магического. Второй и третий тома по-священы суевериям и их разоблачению. При всем своем расположении к демонологии и экзорцизму, Кодронки все же был врачом и потому критически относился к многим заклинаниям и заговорам. В четвертом томе Кодронки излагает свои собственные взгляды, касающиеся связи между магией, медициной и экзорцизмом. Попутно он рассматривает свойства различных ядов и ядовитых трав. По мнению Кодронки, многие болезни, вызванные колдовством, можно излечить с помощью лекарств, не прибегая к экзорцическим ритуалам.

Именно четвертый том трактата Кодронки и представляет интерес для судебных медиков. Можно сказать, что Кодронки написал первое в Европе пособие по токсикологии. Значение и ценность такого пособия невозможно преувеличить. Разные яды имели разное распространение. Если симптоматика отравления мышьяком (точнее – триоксидом мышьяка) была известна практически любому грамотному врачу или аптекарю, то о действии редких или относительно редких ядов знали далеко не все. Используя такие редкие яды, отравитель мог избежать ответственности, поскольку смерть жертвы выглядела естественной. Существует такой принцип: «если нет признаков действия яда или каких-либо по-вреждений на теле, то смерть естественна». Поэтому судебным экспертам непременно нужен справочник по ядам, как можно более полный. За неимением ничего лучшего (на безрыбье и рак рыба!) трактат «О смерти от ядов и лекарств» стал таким справочником на довольно длительный период времени.

Другой итальянец, уроженец сицилианского городка Сан-Филиппо-д’Аргиро[37] по имени Фортунато Феделе, опубликовал в 1602 году в Палермо трактат «О заключениях врачей» («De Relationsibus medicorum»), имевший в истории судебной медицины такое же значение, что и «Трактат о заключениях [врачей] и бальзамировании трупов» Амбруаза Паре. В отличие от Паре, Фортунато Феделе был врачом с университетским образованием и профессором. Он окончил медицинский факультет Палермского университета и там же преподавал.

Посмертная слава Фортунато Феделе оказалась двойственной. С одной стороны, итальянские историки несколько (мягко говоря) преувеличивают вклад Феделе в развитие судебной медицины, совершенно игнорируя при этом трактат Амбруаза Паре, написанный почти на четверть века ранее. По содержанию два этих труда примерно равноценны, но отцом-основоположником всегда считается тот, кто внес свой вклад первым. С другой стороны, после того, как в библиотеке муниципалитета Палермо была обнаружена неопубликованная рукопись одного из современников Феделе под названием «Методы составления отчетов о увечьях, вызванных пытками и экзекуциями» («Methodus dandi relationes pro mutilatis torquendis, aut a tortura excusandis»), автора трактата «О заключениях врачей» обвинили в плагиате. Рукопись, о которой идет речь, датирована 1578 годом, а трактат Феделе, как уже было сказано, опубликован в 1602 году.

Это обвинение не снято по сегодняшний день (очернить легко, а обелить трудно), но все исследователи, которые сравнивали оба труда, сходятся во мнении относительно того, что в трактате Феделе материал излагается гораздо масштабнее, полнее и глубже, нежели в упомянутой рукописи. Да и те аргументы, которые приводит Феделе, свидетельствуют о наличии у автора богатого судебно-медицинского опыта.

В предисловии Феделе адресует свой труд врачам, которым приходится составлять отчеты о преступлениях и последствиях преступных действий, и юристам, испытывающим трудности при вынесении судебного решения из-за недостаточно полной оценки доказательств.

Трактат делится на четыре больших раздела, на четыре тома.

Первый том посвящен вопросам санитарии и пищевым продуктам. Ничего удивительного в этом нет, ведь врачам приходится давать заключения не только судебно-медицинского, но и санитарно-гигиенического характера. В XIV–XV веках по всей Европе врачам начали поручать контроль за качеством реализуемых продуктов и за состоянием торговых заведений и харчевен. Так что первый том был вполне к месту и по делу.

Во втором томе описываются телесные повреждения различного рода, а также их последствия. Уродливый шрам, уничтожающий былую красоту лица или тела, считался в итальянских государствах тяжелым увечьем и влек за собой соответствующее наказание. Количест-во шрамов тоже имело значение. Феделе подробно объясняет, как следует оценивать прогноз заживления ран и как считать и описывать шрамы. Справедливости ради надо заметить, что стиль Феделе более многословный, чем стиль Паре и потому воспринимается хуже. В некоторых местах через написанное надо в буквальном смысле «продираться», словно через густые заросли. У Паре ничего подобного нет. Также во втором томе рассматриваются методы разоблачения симулянтов, в первую очередь тех, кто симулирует психические заболевания. Хирург Паре об этом ничего не писал, поскольку душевными болезнями не занимался вовсе. И еще Паре не писал о пытках, а Феделе подробно рассматривает не только их последствия, но и их эффективность, а также рекомендует пределы, которые необходимо соблюдать при применении той или иной пытки.

Если отбросить санитарно-гигиенические и эстетические вопросы, а также симуляцию болезней и характеристику пыток, то во всем прочем трактаты Амбруаза Паре и Фортунато Феделе окажутся практически равноценными.

Третий том посвящен женщинам, начиная с установления девственности и заканчивая такой метафизикой, как монстры, рождающие-ся в результате спаривания людей с животными или дьяволами. Интересно, что бы сказал о монстрах опытный акушер Амбруаз Паре, если бы он дожил до выхода трактата своего сицилийского коллеги?

В четвертом томе Феделе рассматривает вопросы жизни и смерти, крепко смешивая медицинское с философским. Обилие философии обусловлено стремлением подражать античным авторам или, если сказать немного иначе, стремлением продолжать античные традиции. Во всех томах приводятся личные наблюдения автора, который предстает перед читателями обладателем острого ума, энциклопедических знаний и богатого профессионального опыта.

Трактат Фортунато Феделе переиздавался в 1617 году в Венеции и в 1674 году в Лейпциге, а также выходил под другими названиями, что было довольно распространенной практикой в те времена.

Португальский еврей Родриго де Кастро, в 1590 году бежавший от преследований сначала в Амстердам, а затем осевший в Гамбурге, издал там в 1614 году трактат под названием «Врач – государственный муж» («Medicus politicus»). Надо сказать, что этот трактат не стал главным трудом Кастро. Гораздо бо́льшую известность этому врачу принес трактат «Все о женской медицине» («De Universa Mulierum Medicina»), который вышел в 1603 году и затем пятикратно переиздавался в Гамбурге, Венеции и Кельне. Но нас интересует не все научное наследие Кастро, а его вклад в развитие судебной медицины.

Вклад этот довольно своеобразный, поскольку трактат «Врач – государственный муж» посвящен рассмотрению проблем медицинской этики и врачебной морали, а также оценке деятельности врачей с религиозной позиции (например – считать ли помощь пациенту кощунственным вмешательством в Божий промысел или благим деянием?). Но, говоря о положении, которое занимал в обществе врач, и о том, какими принципами врачу следует руководствоваться в своей деятельности, Кастро развивал тему, которую поднял Амбруаз Паре – тему ответственности и порядочности врача, дающего экспертные заключения (да и вообще любого врача). Разумеется, трактат Кастро нельзя, образно говоря, «ставить на одну полку», то есть сравнивать по значимости с трудами Амбруаза Паре и Фортунато Феделе, но кое-что Кастро для судебной медицины сделал и потому заслуживает упоминания в этой главе.

Был у судебной медицины и свой энциклопедист, которого звали Паоло Заккья (на русском его фамилию также пишут, как Закхиас). Он имел как медицинское, так и юридическое образование. Заккья был консультантом Римского апелляционного суда (самого высокого папского суда), главой системы здравоохранения в Папской области, а также личным врачом пап Иннокентия Десятого и Александра Седьмого.

Трактат Заккьи под названием «Судебно-медицинские вопросы» («Questiones medico-legales») публиковался отдельными книгами с 1621 по 1650 год, а затем был переиздан полностью в 1651 году.

Представляете ли вы особенности книгопечатания в те времена? Дело это было весьма и весьма трудоемким. Текст набирался вручную – буковка к буковке выстраивались на металлической основе, затем по готовым страницам «прокатывались» вручную листы бумаги или пергамента, которые так же вручную сшивались в книги. Никакого сравнения с нынешним «набрать в Word, сверстать в какой-либо из программ и отправить на печать одним кликом мыши». Поэтому издания удостаивались только особо важные, особо востребованные труды. Тот факт, что сразу же после завершения выхода по частям, трактат Паоло Заккьи был переиздан целиком, свидетельствует о его высокой ценности. Точнее – о невероятно высокой ценности, поскольку именно таковой она и была. Трактаты Амбруаза Паре и Фортунато Феделе не были столь масштабными. Эти полезные руководства по судебной медицине при всем желании нельзя назвать энциклопедическими, а вот «Судебно-медицинские вопросы» Паоло Заккьи – самая настоящая энциклопедия судебной медицины, поскольку в этом трактате собраны все-все-все судебно-медицинские знания того времени. Автор имел полное право дополнить заглавие своего труда подзаголовком «In quibus omnes eae materiae medicae, quae ad legales facultates videntur pertinere, proponuntur, petractantur, resolvuntur» – «В котором все эти медицинские материалы и аналогичные им документы приводятся для рассмотрения, оценки и обсуждения».

Помимо собственно судебно-медицинских вопросов, отражающих все аспекты, начиная с установления возраста и заканчивая экспертизой врачебных действий, Заккья включил в свой труд отдельный том, содержащий материалы более 80 так называемых «консультаций» – судебных решений Римского апелляционного суда. Наличие этих документов увеличивает историческую ценность трактата на порядок.

Консультации служат иллюстрациями к основному материалу. Они охватывают широкий спектр судебно-медицинских проблем, таких как установление факта насильственной смерти, экспертиза изнасилования, определение времени и причины смерти, установление отцовства, установление родов в анамнезе, экспертиза физических и умственных нарушений, определение половой состоятельности и т. п. Каждая консультация начинается с краткого изложения проблемы, за которым следует ее обсуждение с описанием подтверждающих и опровергающих доказательств.

Не все приведенные Заккья примеры представляют научную ценность. Трактат создавался в первой половине XVII века, поэтому среди примеров есть такие, как пример чудесного исцеления эпилепсии и гидроцефалии[38], подагры или же «онемения всех ее членов». Также приведены случаи рождения монстров от сношений с животными. Но помимо этого рассматриваются примеры отравлений, экспертизы половой состоятельности, абортов, врачебных ошибок, причинения телесных по-вреждений, определения отцовства и т. п. Есть даже такой «заковыристый» вопрос, как: «должен ли убийца понести наказание за убийство в том случае, когда вследствие некомпетентности и халатности хирурга пострадавший скончался от ранения в голову?»

О чудесах, магии и монстрах Заккья и Феделе упоминали в своих судебных медицинских трактатах неспроста. Судебным экспертам приходилось заниматься распознаванием и изучением всего «сверхъестественного», которое подлежало не мирскому, а церковному суду. Заккья в этом вопросе придерживался правила «сначала исключи все естественные причины, и только после этого думай о сверхъестественном». Иначе говоря, к чудесам он относился довольно скептически, но совсем отрицать их, разумеется, не мог, не то было время.

Кстати говоря, судебная психиатрия, являющаяся частью судебной медицины, причем – очень важной частью, «выросла» из этого отделения сверхъестественного от естественного, потому что наиболее частыми проявлениями «сверхъестественного» были психические заболевания – одержимость дьяволом и т. п. А в основе многих случаев «чудесных исцелений» лежали ипохондрические явления.

Раз уж речь зашла о судебной психиатрии, то надо вспомнить и не то голландского, не то немецкого врача Иоганна Вейера, также известного как Иоганн Вир, жившего в XVI столетии. В течение четверти века, с 1550 по 1575 год, Вейер был придворным врачом герцога Клевского Вильгельма Первого, владения которого входили в Священную Римскую империю германской нации.

Вейер занимался не только медициной, но и оккультными науками. Он приобрел известность своим выступлением против распространенной в то время охоты на ведьм. В трактате «Ухищрения демонов» («De praestigiis daemonum»), вышедшем в 1563 году, Вейер пишет о том, что женщины, обвиняемые в колдовстве и одержимости дьяволом, на самом деле являются душевнобольными и нуждаются в лечении. Он призывал прекратить практику сожжения «ведьм» на костре и жестокого испытания водой, во время которого многие из испытуемых тонули.

Не надо считать Вейера материалистом. Он был мистиком, но, если можно так выразиться, мистиком разумным, не склонным видеть мистическое повсюду и везде. Также из медицинских трудов Вейера (были у него и оккультные трактаты) заслуживает внимания «Сборник редких медицинских наблюдений» («Medicarum observationum rararum liber»), посвященный внутренним болезням. Этот трактат был опубликован в 1577 году. Вейер не выступал в судах, ни в церковных, ни в светских, в роли эксперта, но заслуга его перед судебной медициной состоит в том, что он с научных позиций заявил о необходимости экспертизы психического состояния женщин, обвиняемых в колдовстве, а также в том, что он пополнил копилку общемедицинских знаний, а это пополнение стимулировало развитие судебной медицины, которая в те времена сильно нуждалась в правильных, реалистичных знаниях. Кстати говоря, именно трактат Вейера дал толчок и прекращению «ведьминских» процессов в Нидерландах. Авторитет доктора Вейера среди его современников был весьма высоким.

В развитие судебной медицины внес вклад еще один французский королевский хирург – Николя де Бланьи, который с 1687 по 1693 год был хирургом самого влиятельного на то время монарха Европы – короля Людовика Четырна-дцатого (он же Людовик Великий и «король-солнце»). Правда, в отличие от Амбруаза Паре Бланьи был не первым, то есть не главным, а ординарным королевским хирургом.

Николя де Бланьи в первую очередь известен как основатель первого в истории медицинского журнала «Новые открытия во всех направлениях медицины» («Nouvelles découvertes sur toutes les party de la medecine»), который он начал выпускать в 1679 году. Первоначально в этом журнале публиковались только научные отчеты Академии новых медицинских открытий, также основанной Бланьи, а со временем добавились и другие корреспонденты.

В 1684 году Бланьи опубликовал трактат «Доктрина хирургических отчетов» («La doctrine des rapports de chirurgie»). Подобно Амбруазу Паре, Бланьи наряду с хирургическими вопросами рассмотрел ряд судебно-медицинских. Между двумя трактатами французских королевских хирургов – целое столетие. За это время накопились новые знания, а кое-что было пересмотрено или отвергнуто. В трактате Бланьи было много того, о чем не писал Паре, но в то же время «Доктрина» по масштабу охвата судебно-медицинских вопросов существенно уступает «Трактату о заключениях».

Современную Францию невозможно представить без кофе и шоколада, но в XVII веке эти продукты только-только начали входить в обиход. Бланьи активно пропагандировал употребление кофе, шоколада, а также и чая в оздоровительно-лечебных целях. Круг интересов Бланьи был весьма широким. Он занимался не только хирургией, но дерзал вторгаться в такие запретные для цирюльника-хирурга области, как лечение психических или, к примеру, венерических болезней. Дипломированные врачи публично называли Бланьи шарлатаном и невежей, он платил им той же монетой. Вся эта суета негативно сказывалась на репутации Бланьи, поэтому мало у кого вызвал удивление его арест по обвинению в мошенничестве, произошедший в 1693 году. Главным преступлением была незаконная постройка пансиона в деревне Попинкур близ Парижа (ныне это центр города, 11-й округ). Видимо Бланьи посчитал, что высокий придворный статус избавляет его от необходимости получать разрешение на постройку у местных властей. Припомнили ему и другие грешки, помельче. Наказанием стало восьмилетнее заключение в Анжерском замке. После освобождения Бланьи осел в Авиньоне и попытался заняться там практикой, но местные врачи ополчились против него и организовали травлю. Возраст у Бланьи был почтенный – семьдесят лет, здоровье было подорвано многолетним пребыванием в тюрьме, потому нет ничего удивительного в том, что травля привела к смерти от апоплексического удара. Это случилось в 1722 году.

Если Амбруаза Паре помнят как во Франции, так и во всем мире, то о Николя де Бланьи знают только историки. Слава авантюриста затмила славу выдающегося ученого. Недаром же говорится, что в любом разговоре запоминается только последняя фраза.

А теперь, пожалуйста, проникнитесь важностью момента и обязательно запомните имя человека, о котором сейчас пойдет речь. Звали его Иоганном Бонном и был он профессором анатомии и хирургии Лейпцигского университета, а заодно городским врачом Лейпцига. Лейпциг, к слову будь сказано, город особенный, с начала XV века и по середину века ХХ он считался немецкой научной столицей и был центром немецкого книгопечатания. А Лейпцигская школа судебной медицины (имеется в виду школа как систематизирующая категория, а не как учебное заведение) стала первой в истории.

Иоганн Бонн происходил из богатой купеческой семьи, врачей у него в роду не было. Отец ожидал, что Иоганн продолжит семейное дело, но Иоганн решил изучать медицину, сначала в Йенском университете, а затем в Лейпцигском, где и получил степень доктора медицины в 1665 году после завершения двухлетнего путешествия по Европе с целью пополнения своего образования.

Бонн написал один из важнейших трактатов в истории судебной медицины – «Первый образец судебной медицины» («Specimen primum medicinae forensic»). Этот трактат, опубликованный в 1690 году, пользовался огромной популярностью на протяжении двух столетий.

Обратите внимание на название. Бонн упо- требляет придуманный им самим термин «medicina forensic» – «судебная медицина». До того момента в ходу был другой термин «medicina legalis» – «юридическая медицина» или, если переводить не дословно, а по смыслу, то скорее «врачебное правоведение». К названию можно относиться как угодно, но факт замены одного названия науки другим относится к важным историческим событиям. Так что запомните Иоганна Бонна, «крестного отца» судебной медицины. Кстати говоря, недолгое время (в 1693–1694 годах) Бонн занимал должность в Лейпцигском университете.

Помимо «Первого образца» Бонн написал еще два трактата, имеющих отношение к судебной медицине. Трактат «Об исследовании смертельных ран» («De renunciatione vulnerum seu vulnerum lethalium examen»), опубликованный в 1689 году, имеет прямое отношение к судебной медицине. Многие положения этого труда пересекаются с тем, что изложено в «Первом образце», что неудивительно, ведь исследование телесных повреждений является одной из главных задач судебной медицины. Трактат «Об исследовании смертельных ран» особо интересен тем, что в нем разбираются различия между случайными и намеренно нанесенными смертельными ранами. Это очень важный судебно-медицинский вопрос, позволяющий точнее определять намерения, а значит, и степень вины обвиняемого. Помимо блестящего знания медицины автор демонстрирует столь же блестящее знание права, и это при отсутствии юридического образования.

Другим трактатом Бонна, имеющим косвенное отношение к судебной медицине, является сборник лекций по анатомии и физиологии под названием «Анатомо-физиологический круг, или Экономия животного организма» («Circulus anatomico physologicus seu Oeconomia corporis animalis»). Под «экономией», ясное дело, подразумевается «функционирование». В основу лекций легли многочисленные эксперименты над животными. Сборник лекций Бонна можно считать чем-то вроде «фундамента» для судебной медицины, поскольку основывается эта наука на общемедицинских знаниях.

Вот парочка показательных примеров. Бонн доказал, что в нервах не содержится «нервного сока». Этот сок, по мнению современников Бонна, содержал некие жизненные флюиды, управлявшие телом. Бонн отверг эту гипотезу. Пойди он чуть дальше, так мог бы стать отцом – основоположником современной неврологии, но этого не произошло.

Пример второй – Бонн был сторонником взглядов Парацельса. Он считал, что все происходящее в организме обусловлено химическими процессами, в том числе и пищеварение. Относительно пищеварения Бонн выдвинул ряд предположений, которые получили подтверждение в экспериментах. Например, он предположил, что слюна не только смачивает пищу, но и участвует в процессе переваривания пищи, или что желчь вырабатывается в печени, а не в желчном пузыре, как было принято считать в то время. Физиология важна для судебной медицины не меньше, чем анатомия, потому что без ее знания нельзя оценить степень причиненного ущерба здоровью, нельзя правильно определить время смерти и много что еще нельзя.

В XVII веке медицинские знания, разумеется, правильные медицинские знания, начали активно использоваться в интересах судебной медицины, легли в основу ряда методов и проб. Так, например, на основе того, о чем писал еще в Древнем Риме Гален, через тысячу с лишним лет была создана так называемая гидростатическая проба, которую также называют плавательной пробой. Она позволяет узнать, родился ребенок мертвым или же умер после рождения (вспомните, что об этой пробе говорилось в первой главе). Эту пробу назвали пробой Галена – Шрейера в честь Галена и Иоганна Шрейера, городского врача немецкого города Цайца. В 1681 году Шрейер применил гидростатическую пробу во время исследования трупа новорожденного младенца и составил об это заключение. Впрочем, пробу можно было назвать и пробой Галена – Раугера, поскольку впервые применил ее в 1670 году для решения вопроса о мертворожденности немецкий ученый Карл Раугер. Но Раугер был не врачом, а физиком и естествоиспытателем, и проводил пробу не официально, по поручению судебных властей, а в порядке частного научного эксперимента. Поэтому он и не вошел в историю как соавтор метода.

Надо отметить, что судебно-медицинские новшества вводились в употребление особым порядком. Если для внедрения в практику нового метода какой-нибудь операции достаточно было сделать научное сообщение, то гидростатическая проба после того, как Шрейер ее применил, рассматривалась на ученых советах трех германских университетов (в Лейпциге, Франкфурте-на-Одере и Виттенберге), прежде чем была рекомендована к использованию в 1684 году. Три года ушло на обсуждение, вот какой неторопливой была научная жизнь в то время, никакого сравнения с нашим стремительным веком.

Кстати говоря, Иоганн Шрейер при помощи гидростатической пробы спас жизнь молодой женщины, которая обвинялась в убийстве ее внебрачного ребенка, а за это полагалась смертная казнь. Но Шрейер доказал, что ребенок родился мертвым. Остается только пожалеть о том, что эта полезная проба не была внедрена в практику несколькими столетиями ранее. Вот наглядный пример того, что мало обладать знанием, нужно уметь им пользоваться. Пример этот можно развить, вспомнив о плавательной желудочно-кишечной пробе, помогающей определить наличие воздуха в желудке и кишках мертвого ребенка. Суть та же, что и при пробе Галлена – Шрейера – одновременно с началом дыхательных движений происходит заглатывание воздуха и проникновение его в пищеварительный тракт младенца. Если в желудке и кишках имеется воздух, то они всплывают в воде, если нет, то тонут. Эта проба называется «пробой Бреслау» по фамилии предложившего ее врача. Догадаться проверять на наличие воздуха желудок и кишечник можно было одновременно с началом использования легочной пробы, но это случилось на два столетия позже – лишь в 1865 году.

Обратите внимание на одно интересное обстоятельство. Образно говоря, родилась европейская судебная медицина во Франции, но вырастили ее в немцы. Почему так произошло? Почему французы, за исключением Николя де Бланьи, не развивали судебно-медицинского наследия, оставленного Амбруазом Паре?

Но при этом французы проявили себя в других медицинских науках. Можно хотя бы вспомнить Шарля де Лорма, который, как и Бланьи, служил при дворе Людовика Четырнадцатого, только не хирургом, а врачом. Бланьи придумал знаменитый костюм чумного доктора, состоявший из длинного плаща, доходившего до пят, брюк, перчаток и шляпы с широкими полями. Костюм шился из вощеной кожи, которую легко и удобно было мыть, впрочем, вместо кожи можно было использовать более дешевую холстину, пропитанную воском. К костюму прилагалась «птичья» маска с длинным, загнутым вниз клювом, который представлял собой примитивный респиратор. В клюв вставлялись мешочки, набитые ароматическими травами. Считалось, что благородные запахи уничтожают некие чумные миазмы, посредством которых якобы передавалось это ужасное заболевание. Надо сказать, что чумной палочке (так называется бактерия, вызывающая чуму) все эти ароматы были «до лампочки», но тем не менее клюв приносил большую пользу – он ослаблял смрад, исходивший от разлагавшихся трупов, которые во время чумных эпидемий лежали повсюду. Да, разумеется, современный противочумный костюм не идет ни в какое сравнение с изобретением Лорма, но для XVII века это изобретение было очень полезным. Как говорится – лучше хоть что-то, чем совсем ничего.

Или давайте вспомним другого французского врача – Рене Лаэннека, который в начале XIX века изобрел такой полезный метод обследования пациентов, как аускультация, или выслушивание, а заодно изобрел и специальный инструмент для этого дела под названием стетоскоп.

История изобретения стетоскопа немного анекдотична. Однажды Лаэннека пригласили к молодой светской даме, у которой были нелады с сердцем. Лаэннек постеснялся напрямую прикладывать ухо к ее груди, как обычно у него было принято, и свернул из бумажного листа трубку для выслушивания. И что же? Оказалось, что через бумажную трубку сердечные шумы слышны лучше, чем при непосредственном контакте уха с телом! Дело в физическом явлении, которое называется резонансом – стенки стетоскопа усиливают выслушиваемые звуки.

При желании можно вспомнить еще не меньше дюжины французских врачей, которые развивали медицинскую науку по различным направлениям в XVII и XVIII веках. Но развитие судебной медицины остановилось на Николя де Бланьи, да и он, честно говоря, никаких переворотов в этой науке не совершал, а просто немного дополнил то, о чем писал Амбруаз Паре.

Так в чем же причина?

Уточнение – законодательного «угнетения» судебной медицины во Франции не было. Французское законодательство давало судебной медицине тот же статус, которым эта наука обладала и в Священной Римской империи германской нации. Привлечение врачей в качестве судебных экспертов было закреплено в ряде французских законов.

Подсказка – обратите внимание на название науки, историю которой мы изучаем.

Какая у нас медицина? Су-деб-на-я! Развитие судебной медицины напрямую связано с состоянием судебной системы. Во Франции в XVI веке начался регресс судебной системы. Суды стали коррумпированными, судебные процессы – формальными. Исход определялся не доказательствами, а размерами взяток, которые получали судьи и эксперты. О каком развитии науки можно говорить в подобной ситуации? Разумеется, ни о каком. Французская судебная медицина начала развиваться только в ХIХ веке, и надо сказать, что темпы этого развития вплоть до настоящего времени оставляют желать лучшего. Да и само положение судебной медицины во Франции довольно удручающее.

Очень важное значение имеет трактат профессора Готфрида Велша «Обоснованное суждение о смертельных ранах» («Rationale vulnerum lethalium judicium»), опубликованный в Лейпциге в 1660 году. Важность его заключается в том, что автор призывает проводить вскрытия тела при всех случаях скоропостижной смерти, даже при отсутствии видимых внешних признаков насилия или отравления. «Сделай вскрытие и только потом говори, что смерть наступила от естественных причин», – пишет Велш. Кроме этого, Велш настаивал на том, чтобы судебные вскрытия проводились опытными врачами, сочетающими хорошее знание медицины со столь же хорошим знанием права. Только такие специалисты, по мнению Велша, могут решать сложные вопросы, касающиеся установления причины смерти, и обосновывать свои заключения в суде. Велш не говорил прямо о выделении судебно-медицинской экспертизы в отдельную специальность, но такой вывод напрашивается сам по себе. Подобно многим ученым, упомянутым в этой и следующих главах, Велш был не только профессором университета, но и городским врачом. Ученый-врач, хорошо разбирающийся в вопросах судебной экспертизы, просто не мог не занять эту должность, не имел шансов.

В «Обоснованном суждении» впервые в истории судебной медицины вводятся фундаментальные критерии оценки смертельных ран и отравлений. Приводить их здесь нет смысла, поскольку смысл будет понятен только врачам. Достаточно упомянуть о том, что наличие четких критериев имеет основополагающее значение для любой науки, для любой экспертизы. В судебной практике есть неформальное понятие «видеть ушами». Подразумевается, что правильное заключение эксперта должно быть составлено таким образом, чтобы, слушая его, судья или кто-то другой «видел» то, о чем идет речь. Разумеется, что для этого нужны критерии.

В 1690 году в том же Лейпциге был издан трактат университетского профессора Пауля Аммана «Практика смертельных ранений» («Praxis Vulnerum Lethalium ex Decadibus Historiarum Rariorum, ut Plurimum Traumaticarum cum Cribationibus Singularibus Adornata»), в котором подробно анализировались телесные повреждения, приводящие к смерти. Это было очень полезное руководство по судебной травматологии, основанное на практическом материале, можно сказать – настольная книга.

Любому специалисту, насколько знающим и компетентным он бы ни был, нужно иметь под рукой руководства и справочники. Постоянно же требуется что-то уточнить или освежить в памяти, особенно если речь идет о чем-то таком, что приходится делать эпизодически, от случая к случаю. Современные судебные медики постоянно загружены работой, порой даже чрезмерно загружены. В Средние века и в начальном периоде Нового времени дело обстояло иначе. Даже городские врачи, официальные чиновники магистратов, проводили судебно-медицинские вскрытия или освидетельствования живых лиц время от времени, а не в режиме нон-стоп. Вдобавок профессиональное обучение судебной медицине, то есть чтение лекций по ней, началось только в XVIII веке. Вот и представьте, насколько врачи того времени нуждались в практических руководствах по судебной медицине. Не следует забывать и о той ответ-ственности, которая лежит на судебных экспертах, ведь от их заключения зависит судьба обвиняемого, а нередко и его жизнь. Так что каждый трактат, подобный трактатам Бонна или Аммана, был в то время для врачей не просто полезной книгой, а бесценным даром.

Под занавес (эта длинная глава уже заканчивается) давайте вернемся к Иоганну Бонну и рассмотрим один факт, который можно интерпретировать двояко – и в позитивном, и в негативном ключе. Этот факт имеет прямое отношение к развитию судебной медицины, поскольку касается научного наследия Бонна.

Незадолго до смерти, когда стало ясно, что дни его сочтены, Бонн уничтожил все свои незавершенные, не готовые к публикации труды. Вне всякого сомнения, были среди них и работы судебно-медицинского характера, поскольку этому направлению Бонн всегда уделял много внимания. Такой поступок можно считать как примером заботы о своей научной репутации (ничего «сырого», не доведенного до полной готовности, оставлять после себя нельзя), так и примером «научной жадности», нежеланием позволять другим ученым пользоваться результатами своего труда. Выберите вариант, который вам больше нравится.

А теперь давайте подведем итоги.

Итог первый – в XVII веке было положено начало интенсивному развитию судебной медицины.

Итог второй – условный вектор этого развития сместился из Франции в Священную Римскую империю германской нации.

Итог третий – в конце XVII века судебная медицина получила то название, которое используется в большинстве языков по сей день.

Глава девятая

Немецкая судебная медицина XVIII века – в период заката Священной Римской империи

Время сформировало не только потребность в судебной медицине как таковой, но и потребность в едином стандарте. Из экспертиз, выполняемых отдельными врачами, выросла профессия, которой пока еще занимались вроде как по совместительству. Но уже не за горами было появление профессиональных врачей-экспертов.

Священная Римская империя[39] (давайте удобства ради опустим слова «германской нации», ведь и так ясно, что речь идет о немцах) переняла у Франции эстафету по развитию судебной медицины, которое здесь пошло весьма и весьма активно. Иначе и быть не могло, потому что в правовом обществе[40] правильному, честному суду придается первостепенное значение, а правильный суд невозможен без правильного исследования доказательств.

У немцев было одно важное преимущество перед другими народами Европы – обязательное среднее образование, которое традиционно считается достоинством Германской империи, но на самом деле оно появилось задолго до создания этого государства. Родиной его стала Пруссия, а выросло оно из идей Реформации[41], предполагавших личную ответ-ственность каждого человека перед обществом, Богом и самим собой.

В 1717 году король Пруссии Фридрих Первый издал указ, согласно которому прусские дети были обязаны посещать школы. То было начало великой реформы, которая растянулась почти на восемьдесят лет и закончилась в 1794 году, когда в новом своде законов Пруссии школьное образование было официально закреплено за государством. Можно сказать, что государство отобрало образование у церкви. Причин тому было две. Во-первых, такое важное дело, как школьное образование, должно было находиться под государственным контролем. Во-вторых, изменились требования к образованию. Грамотности и знания канонических текстов уже было недостаточно, новые времена требовали знания различных наук, а также знания современных языков вместо мертвой латыни. Разумеется, религиозное воспитание при всем том не упразднялось. Конкуренция за школы не была выступлением против религии.

У знакомого вам по предыдущей главе Иоганна Бонна был ученик по имени Герман-Фридрих Тейхмайер, продолживший развитие судебной медицины. Трактат Тейхмайера «Установления судебной медицины» («Institutiones medicinae legalis vel forensis»), опубликованный в 1723 году, можно считать первым в истории учебником судебной медицины.

Нужно ли объяснять разницу между учебником и руководством? В наше время эти понятия стали практически синонимичными, но изначальные значения у них разные. Учебник предназначен для обучения, а руководство – для специалистов. По учебнику учатся, а руководством руководствуются в ходе работы. Тейхмайер написал именно учебник. Примечательно, что создал и опубликовал он его еще до того, как начал читать лекции по судебно-медицинской экспертизе в Йенском университете. Обычно бывает наоборот – лекции закладываются в основу учебника.

Тейхмайера можно сравнить с Михаилом Ломоносовым, он был столь же разносторонне образованным человеком и так же, как Ломоносов, брался за множество дел и все успевал. В Лейпцигском университете Тейхмайер изучал физику, математику, философию и медицину, затем он продолжил образование в Йенском университете, где в 1705 году получил ученую степень доктора медицины, а двумя годами позже стал магистром философии. Помимо медицины, общей и судебной, Тейхмайер преподавал в Йенском университете ботанику (тогда подобное совмещение было в порядке вещей)[42] и экспериментальную физику. В качестве медицинского эксперта Тейхмайер был советником Йенского городского суда. Одно время он являлся деканом медицинского и философского факультетов, а после стал ректором Йенского университета и членом Королевской Прусской академии наук, которая находилась в Берлине.

Интересная деталь – химией Герман Тейхмайер никогда всерьез не занимался, но это обстоятельство не помешало ему изобрести синие кобальтовые чернила, практичные и долговечные.

Вы понимаете, что такой умный и деятельный человек не мог написать обычный, рядовой учебник, он просто обязан был создать нечто выдающееся. Было бы очень интересно узнать, что бы сказал Иоганн Бонн об «Установлениях судебной медицины», но, к сожалению, Бонн умер в 1718 году за пять лет до публикации учебника Тейхмайера.

Тейхмайер не просто собрал под одной обложкой все, что было известно на тот момент времени, но и упорядочил материал, сделав его удобным для изучения. В «Установлениях» 25 глав, каждая из которых посвящена отдельной теме, например пыткам и телесным повреждениям или абортам. В одной из глав рассказывается о монстрах (давайте вспомним дату создания этого труда). Характер изложения материала очень удобный – в виде обстоятельных ответов на вопросы, четким стилем Тейхмайер напоминает Амбруаза Паре. Недостаток у «Установлений» только один, причем условный – лучше было бы написать его на немецком языке, а не на латыни. Но в XVIII веке латынь еще сохраняла статус «научного языка», только в XIX веке ученые перешли на языки современные.

Наличие главы о монстрах и некоторой прочей мистики вряд ли можно считать недостатком, поскольку в то время медицинская наука еще не освободилась от пережитков прошлого и такие недостатки можно обнаружить в трудах почти всех авторов. Мистическое полностью исчезнет только во второй половине XIX века, одновременно со средневековой схоластикой, стремлением к рассуждениям «на пустом месте», стремлениям подменять наблюдения рассуждениями. Разве что только Амбруаз Паре не был ни мистиком, ни схоластом, но это закономерно, ведь он в университетах, где в первую очередь учили рассуждать, а потом уже думать, не обучался. Тем же, кто получил университетское образование, накрепко прививалась склонность к теоретизированию, которая по тогдашним представлениям, являлась главным признаком учености. Образно говоря, склонность к схоластике и мистике была вредной привычкой, от которой было сложно избавиться.

Что же касается трудов по судебной медицине на немецком языке, то таковые создавались уже в первой половине XVII века. Пионером в этой области считается нюрнбергский городской врач Иоганн-Николаус Пфайзер, опубликовавший в 1635 году трактат под длинным названием «Разумные суждения о ранах, как дать подробный отчет обо всех ранах в теле человека, независимо от того, являются ли они опасными, смертельными или нет, в суде и в других местах» («Vernünftiges Wundurteil, wie man Nämlich von allen Wunden des menschlichen Leibs gründlichen Bericht, ob solche gefährlich, tödlich oder nicht vor Gericht und anderswo urteilen möge»). Это руководство оказалось настолько востребованным, что несколько раз переиздавалось. Собственно, 1635 годом датируется его второе издание. Первое до наших дней не сохранилось, так же как не сохранилось данных о том, когда оно вышло в свет.

Интересная деталь – одна из дочерей Германа Тейхмайера вышла замуж за Альбрехта фон Галлера, такого же универсального ученого, как и Тейхмайер. Галлер прославился и как врач-исследователь, и как ботаник, и как поэт, и как литературный критик. Но для нас, изучающих историю судебной медицины, он примечателен своими достижениями в области анатомии. Совершив около 400 секций, Галлер подробнейшим образом изучил кровеносную систему человеческого организма, установил точное расположение вен и артерий в теле человека. Это знание имело большое значение для развития всей медицины в целом, но хирургам и судебным медикам оно было нужнее, чем врачам других специальностей.

В 1725 году, двумя годами позднее выхода «Установлений» Германа Тейхмайера, профессор Михаэль Альберти опубликовал в городе Галле шеститомный трактат «Система судебной медицины», или, если переводить дословно, «Система медицинской юриспруденции» («Systema jusprudentiae medicae»). Этот труд можно считать итогом всей жизни Альберти, умершего через год после публикации «Системы». Если Тейхмайер написал учебник по судебной медицине, то Альберти, которого за его необычайную эрудицию называли «вторым Заккья», создал настоящую энциклопедию. Примечательно, что эта энциклопедия в основном написана на немецком языке. В основном, но не полностью, кое-что излагается на латыни. Подобная практика совмещения двух языков в одном научном труде была довольно распространенной в то время. Можно сказать, что латынь отступала под натиском современных языков не сразу, а постепенно, сдавая позиции одну за другой.

В первом томе «Системы» Альберти рассматривает теоретические основы, а пять последующих томов посвящает практике. Первый том особенно интересен тем, что в нем приведены случаи врачебных ошибок (а то и прямой халатности), которые рассматривались на медицинском факультете университета Галле. За ошибки врачи преследовались как в юридическом, так и в профессиональном смысле. Высшим профессиональным наказанием было исключение из корпорации, влекущее за собой прекращение практики в данном городе. Надо сказать, что в те времена у врачей были две основные причины для переезда из одного города в другой – желание учиться (прослушать какой-то курс) в определенном университете или же нелады с коллегами, которые делали работу в данном месте невозможной. В целом же люди средневековья были не очень-то расположены к перемене места жительства.

Альберти тоже был универсальным ученым. Его научная биография очень похожа на биографию Тейхмайера – профессор экспериментальной физики, доктор медицины, магистр философии, декан, проректор, директор ботанического сада в Галле, член Королевской академии наук. Нет ничего удивительного в том, что выдающиеся труды по судебной медицине создавались «универсалами», сведущими в разных науках. Смотрите сами. Философия в то время была тесно связана с юриспруденцией. Степень магистра философии, по сути, являлась степенью магистра гуманитарных наук. В юриспруденции судебный медик непременно должен разбираться, не так ли? Знание физики будет полезным при исследовании телесных повреждений. Оно поможет правильнее определить каким орудием нанесено повреждение и какова была сила удара. Про ботанику и химию вообще говорить нечего, без знания этих наук в ядах разбираться невозможно. К перечню необходимых наук нужно добавить и зоологию, потому что животные часто наносят людям различные повреждения, но зоология в средневековых университетах практически не изучалась, в этом не видели необходимости. Ботаника – другое дело, знание растений было необходимо каждому врачу или аптекарю, потому что подавляющее большинство лекарств имели растительное происхождение.

Вот очень показательный факт, демонстрирующий, какой популярностью среди студентов пользовался профессор Альберти. Он был родом из Нюрнберга, а в Галле завершал свое образование, да и осел там. Но в 1705 году ему пришлось переехать из Галле в Нюрнберг из-за тяжелой болезни отца. В Нюрнберге Альберти преподавал в университете и практиковал. Он провел в родном городе три года, а затем вернулся в Галле. Так вот часть студентов университета Галле переехали следом за Альберти в Нюрнберг, чтобы продолжать слушать его лекции в тамошнем университете! Надо сказать, что лекции Альберти пользовались такой популярностью, что он читал их не только с университетских кафедр, но и в частном порядке.

В середине XVIII века в развитии судебной медицины произошел «толчок», который был обусловлен тремя факторами. Во-первых, интенсифицировался процесс накопления судебно-медицинских знаний, причем не только медицинских, но и из области химии, физики, биологии и ряда других наук. Во-вторых, в университетах Европы и Соединенных Штатов Америки начали читаться курсы судебной медицины, а немного позже начали создаваться кафедры. Образно говоря, начался «золотой век» судебной медицины, который продолжается и по сей день. Возможности этой науки растут все быстрее и быстрее. В-третьих, сама судебная медицина «выросла» настолько, что начала делиться на разделы.

Одним из таких разделов стала судебная антропология, которую правильнее было бы называть судебной физической антропологией. Антропологией называется совокупность наук, занимающихся изучением человека, а физическая антропология изучает физическую организацию человека, его происхождение и эволюцию. Судебных антропологов как раз и интересует физическая антропология, позволяющая правильно определять принадлежность найденных останков (человеческие они или нет), а также определять возраст, пол и рост умершего, анализировать его травмы и болезни. С останками много чего может произойти. Они могут быть обнаружены на поздней стадии разложения или уже на стадии скелета, они могут быть сожжены, могут пострадать от животных или могут быть намеренно разделаны на части. Судебная антропология – очень важный раздел судебной медицины, и потому нет ничего удивительного в том, что первый узкоспециализированный судебно-медицинский трактат был посвящен вопросам антропологии.

Автором трактата «Судебная антропология» («Anthropologia forensis sistens medici circa rempublicam»), вышедшего в 1753 году в Лейпциге, был профессор медицины Иоганн-Эрнст Хебенштрейт. Одно время Хебенштрейт совмещал преподавание в университете с работой городским врачом и снискал славу блестящего эксперта, от которого ничего невозможно скрыть. Слава эта пришла к Хебенштрейту в 1733 году, когда ему было тридцать лет. В Лейпциге сгорел дом торговца тканями по фамилии Шуппе. При пожаре погибли жена торговца и ее служанка. Сам Шуппе в момент пожара находился на складе, он задержался там до поздней ночи, разбирая полученные товары. Это подтвердили двое работников, которые помогали Шуппе.

Исследовав сильно обгоревшие трупы, Хебенштрейт обнаружил у обеих схожие переломы шейных позвонков. Трупы были извлечены из-под завала, то есть кости могли быть сломаны в результате обрушения крыши. Нужно было не просто установить наличие переломов позвонков, но и сказать, когда они были получены – до пожара или во время него. Хебенштрейт справился и с этой задачей. Он убедительно доказал, что обе женщины были убиты до пожара, им свернули шеи. В конечном итоге Шуппе признался в двойном убий-стве, а также в том, что подкупил работников для того, чтобы те обеспечили ему алиби. Кстати говоря, за лжесвидетельство в пользу лица, совершившего преступление, по тогдашним немецким законам полагалось то же наказание, что и преступнику, так что работники-лжесвидетели были казнены вместе с убийцей. Поводом к убийству жены стало желание Шуппе жениться на другой женщине (развод в то время представлял очень большую сложность, а с добропорядочной женщиной развестись было практически невозможно). Служанку же Шуппе пришлось убить, поскольку та оказалась свидетельницей его преступления.

Другой узкоспециализированный трактат под названием «Токсикология, или доктрина ядов и противоядий» («Toxicologia seu doctrina de venenis et antidotis») написал австрийский врач Йозеф Пленк. Впервые «Токсикология» была опубликована в Вене в 1785 году.

Пленк был чрезвычайно плодовитым автором. Он написал несколько десятков трудов по различным разделам медицины, начиная с анатомии и заканчивая кожными болезнями. По сути, его трактаты являются компиляциями, сборниками сведений, почерпнутых из разных источников. Но не следует думать, что Пленк просто собирал свои трактаты «по кусочкам». Он анализировал знания, обобщал их, отделял нужное от ненужного, иначе говоря, проводил большую научно-методическую работу. Труды Пленка снискали огромную популярность, потому что пользоваться ими было очень удобно. Книги в те времена издавались небольшими тиражами и стоили довольно дорого (все же делалось вручную). Далеко не каждый врач или студент имел возможность изучить весь объем знаний по тому или иному разделу, потому что не имел в своем распоряжении всех нужных научных трудов. Пленк решал эту проблему, причем решал очень качественно. Вдобавок часть своих работ он написал на немецком языке, что делало их изучение более удобным.

По «Токсикологии» Пленка можно судить о состоянии этой науки в конце XVIII века. К этому времени токсикология, образно говоря, освободилась от пут мистики и стала рассматривать вещества с химических позиций. Псевдонаучного хлама в токсикологии было, пожалуй, больше, чем в других медицинских науках, так что Пленку пришлось провести огромную работу по отделению зерен от плевел. Вдобавок Пленк в своем трактате рассматривал узкие судебно-медицинские вопросы – обращал внимание на признаки, которые позволяли установить факт отравления после наступления смерти.

Дополнением к «Токсикологии» служила восьмитомная энциклопедия растений, применявшихся в медицинских целях. Название у нее было длинным – «Icones plantarum medicinalium secundum Systema Linnaei digestarum, cum enumeratione virium et usus medici, chirurgici atque diaetetici», но чаще используется сокращенный вариант «Лекарственные растения». Последний том этой энциклопедии вышел в 1812 году, уже после смерти автора.

Для отечественных историков медицины наибольшее значение имеет трактат Пленка «Элементы судебной медицины и хирургии» («Elementa medicinae et chirurgicae forensis»), который был опубликован в 1781 году. Перевод этой книги на русский язык, выполненный Иваном Кашинским, известен под названиями «Избранные предметы относительно судебной медико-хирургической науки» и «Наставление по судебной медицине». Трактат Пленка стал первым учебником, а заодно и первым руководством по судебной медицине на русском языке. Впервые перевод был опубликован в 1799 году, а затем не раз переиздавался. Отдельное спасибо господину Пленку за эту весьма толковую работу. Тот факт, что именно она стала первой, переведенной на русский язык работой по судебной медицине, свидетельствует о ее высоком качестве.

Преподаватели, принимающие зачет по истории медицины, любят спрашивать имя автора первого отечественного учебника по судебной медицине. Вопрос этот коварный, «с двойным дном». С одной стороны, автором первого изданного на русском языке судебно-медицинского учебника был Йозеф Пленк, а, с другой стороны, первый отечественный учебник судебной медицины – «Краткое изложение судебной медицины для академического и практического употребления», – написал профессор Петербургской Медико-хирургической академии Сергей Алексеевич Громов. Этот учебник был впервые издан в 1832 году.

При желании коварный вопрос можно усложнить, придать ему «третье дно». Для этого нужно вспомнить, что первый учебник – руководство по судебной медицине на территории современной Российской Федерации был издан в 1781 году в Кенигсберге, который сейчас называется Калининградом. Трактат под названием «Судебно-медицинские наблюдения» («Gerichtlich Medizinische Beobachtungen») написал городской врач Кенигсберга и профессор местного университета Иоганн Метцгер. Метцгер преподавал и анатомию, и физиологию, и патологию, и хирургию, но основной его специализацией была судебная медицина.

Метцгер учился в Страсбургском университете, где в 1766 году получил докторскую степень по медицине, но после судьба привела его в Кенигсберг, в котором он жил до последних своих дней и умер в должности ректора университета. Вообще-то Метцгер не собирался никуда уезжать из своего родного Страсбурга, но в 1770 году его пригласил к себе (а если уж говорить начистоту, то не пригласил, а заманил великими посулами) граф Карл фон Бент-хайм-Штайнфурт. Графство Штайнфурт, находившееся на западе немецких земель, было богатым и процветающим, а сам граф Карл считался передовым и просвещенным правителем, заботившемся о благе своих подданных более, чем о своем собственном (да, представьте себе, так о нем отзывались современники). Трудно устоять, когда такой человек приглашает тебя в личные врачи, а заодно обещает должности советника (эксперта) суда графства и медицинского инспектора, то есть, по сути, министра здравоохранения. Ради этого можно переехать из Страсбурга в провинциальный Штайнфурт… Недаром же говорится, что лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе. У немцев есть аналогичная мудрость – лучше работать на своем поле, чем носить ночной горшок за королем. А англичане говорят, что лучше быть головой собаки, чем хвостом льва.

Однако в Штайнфурте у Метцгера, что называется, «не сложилось». Замечательный граф, передовой и просвещенный, считал себя сведущим во всех вопросах бытия, включая и медицинские. Как, по-вашему, легко ли быть личным врачом человека, который считает, что разбирается в медицине лучше всех? А каково руководить здравоохранением в графстве, когда в твои действия постоянно вмешивается граф?

Метцгер провел в Штайнфурте без малого семь лет, а затем переехал в Кенигсберг. Почему так долго – целых семь лет! – и почему вдруг в Кенигсберг, объяснить несложно. Не так-то легко было найти достойное место, где можно стать городским врачом и профессором университета. Поиски длились долго, и пришлось соглашаться на первый же хороший вариант – это наиболее логичная версия событий, но если вам она не по душе, то можете придумать какую-нибудь романтическую версию. Кстати, король Пруссии Фридрих-Вильгельм Второй в 1787 году сделал Метцгера своим личным врачом, так что можно с полным на то правом сказать, что в Кенигсберге у Метцгера все сложилось на более высоком уровне, чем в Штайнфурте, вплоть до ректорства.

Трудов по судебной медицине Метцгер написал много, но самыми выдающимися из них являются уже упоминавшиеся «Судебно-медицинские наблюдения», а также «Справочник по государственной медицине, содержащий материалы медицинской полиции и судебной медицины» («Handbuch der Staatsarzneykunde, enthaltend die medicinische Polizey und gerichtliche Arzneywissenschaft») и «Краткая система судебной науки» («Kurzgefaßtes System der gerichtlichen Arzneywissenschaft»). «Справочник» был впервые издан в 1787 году, а «Краткая система судебной науки» – в 1793 году. Можно сказать, что «Краткая система» поставила точку в развитии немецкой судебной медицины в XVIII веке. Впрочем, не только немецкой, а европейской или даже мировой, поскольку все развитие судебной медицины в том столетии является заслугой немецких ученых.

Но давайте вернемся немного назад, в 1768 год, когда эрцгерцогиня Австрии и императрица Священной Римской империи Мария-Терезия осчастливила своих подданных «Терезианой». Так, по аналогии с «Каролиной», называли Уголовное уложение Терезии (Constitutio cruninalis Theresiana), которое включало в себя и процессуальные правила, и материальные нормы.

Появление «Терезианы» было обусловлено стремлением к централизации юстиции, к созданию единой правовой системы вместо партикулярных установлений отдельных областей. Кроме того, требовалось упорядочить судопроизводство, в котором до появления «Терезии» большую роль играл человеческий фактор – многие решения судьи принимали по своему усмотрению, потому что правовые предписания не определяли четкого порядка их действий в каждом случае. С этой целью общие правоположения, содержащиеся в первой части «Терезианы», дополнялись статьями второй части, в которых были детально описаны правовые действия по каждому виду преступлений, начиная с того, по каким уликам можно начинать преследование по данному обвинению, и заканчивая тем, что можно считать смягчающими или отягчающими обстоятельствами. Заодно был сокращен объем уголовного преследования – за большое количество незначительных правонарушений вместо уголовной ответственности предусматривались полицейские, то есть административные, меры воздействия.

Справедливости ради следует отметить, что при всех своих достоинствах «Терезиана» была сводом законов XVIII века, предусматривающим применение судебно-следственной пытки. Однако основания к применению пытки и ее формы устанавливались точно, никакой «самодеятельности» в этом вопросе быть не могло – в особом приложении приводились иллюстрации с изображением допустимых приемов и орудий пыток.

Чем более упорядоченно законодательство, тем больше значения придается доказательствам, тем выше роль судебных экспертов. «Терезиана» способствовала развитию судебно-медицинской экспертизы в Австрийском герцогстве, которому вскоре (а именно в 1804 году) предстояло превратиться в империю. В частности, стало нормой проведение вскрытия в случае скоропостижной смерти. Эта обязанность возлагалась на городских хирургов, которым могли помогать другие врачи. В 1784 году в Вене была открыта крупная больница, ставшая центром австрийской судебной медицины. Ее первый директор Иоганн-Петер Франк специализировался в области «государственной фармакологии» (Staatsarzneykunde), именно так здесь называлась судебная медицина. В 1804 году в Венском университете была основана кафедра государственной фармакологии, и с этого момента здесь начала развиваться судебно-медицинская наука, а в XVIII веке никаких значимых научных трудов по судебной медицине создано не было. Но зато были созданы условия для тщательного и систематического исследования судебно-следственных доказательств, то есть была создана основа для интенсивного развития судебной медицины.

Отрадно сознавать, что к концу XVIII века судебная медицина наконец-то достигла «зрелости» – стала полноценной наукой со всеми полагающимися для этого статуса атрибутами. А ведь еще совсем недавно эта наука выступала в роли Золушки, затюканной падчерицы, о которой вспоминали лишь при необходимости и о которой особой заботы не проявляли – не холили, не лелеяли, да и вообще за науку не считали. Но все течет, все меняется и многое меняется к лучшему.

Итог сказанному таков – в XVIII веке судебную медицину развивали немецкие ученые, благодаря которым судебная медицина стала полноценной наукой. Vielen Dank[43] им за это. Хотелось бы, конечно, чтобы их труды были полностью свободны от мистики и схоластики, но время диктовало свои правила.

Глава десятая

Европейская судебная медицина XIX века

В XIX веке в Европе существовало множество школ судебной медицины. В некоторых государствах таких школ было несколько. Например, в Германии их было четыре – Лейпцигская, Боннская, Берлинская и Гейдельбергская. Не надо думать, что научные исследования в области судебной медицины и преподавание этой науки осуществлялись только в названных школах. Отнюдь, нет. Школы, формировавшиеся на базе университетов, были центрами судебно-медицинской мысли.

У каждой из школ были свои особенности, касающиеся как направления научных исследований, так и преподавания. Ярким примером того, насколько сильно организационные моменты отражаются на качестве исследований и всем развитии в целом, может служить сравнение Лейпцигской и Боннской школ. Если в Лейпцигском университете преподавание судебной медицины осуществлялось профессионалами, то есть профессорами, имеющими опыт в судебно-медицинской деятельности и постоянную практику, то на медицинском факультете Боннского университета судебную медицину в течение довольно длительного времени преподавали представители самых разных медицинских специальностей, вплоть до фармацевтов. Курс судебной медицины был для них дополнительной нагрузкой. Разумеется, что преподаванию основного предмета уделялось больше внимания, а судебная медицина преподавалась «спустя рукава» или близко к тому. Для XVII века такой подход к преподаванию этой науки был нормой, но XIX век диктовал новые правила. В первую очередь нужно было понять, что судебная медицина давно перестала быть набором знаний, взятых из разных наук, и превратилась в отдельную науку. Удивительно, что некоторые известные ученые этого не понимали. Так, например, профессор хирургии Боннского университета Теодор Бильрот писал о том, что «преподавать судебную медицину в университетах нет никакой необходимости, потому что это не наука в полном смысле слова, а смесь различных наук, которые используют только в практических целях, например для нужд юриспруденции». Эти слова принадлежат не какому-нибудь погрязшему в догмах схоластику XVII века, а передовому ученому XIX века, основоположнику современной абдоминальной хирургии![44] Вклад Бильрота в хирургию сопоставим с вкладом Достоевского в мировую литературу. И такой ученый называл судебную медицину «смесью различных наук» и отрицал необходимость ее преподавания в университетах!

И что же в итоге?

А в итоге получилось следующее. И в Лейпциге, и в Бонне проводились исследования в области реконструкции лица по черепу. В наше время такая реконструкция представляет собой рутинную процедуру, но в XIX веке метод только начинал создаваться. В наше время его часто называют методом Герасимова в честь советского антрополога Михаила Михайловича Герасимова, который в середине ХХ века провел огромную работу по реконструкции лица. Суть этой реконструкции заключается в замере толщин мягких тканей лица в определенных точках и зонах, и создании стандартов на основании многократных измерений. Череп, образно говоря, является фундаментом для лица, и, зная определенные показатели, можно достоверно реконструировать лицо по черепу.

Герасимов установил, что все сделанные до него замеры толщин были совершенно неверными, потому что они производились не сразу после смерти, а спустя некоторое время, что существенно искажало результаты, потому что уже через два часа после наступления смерти ткани изменяются – провисают, оплывают, усыхают. Нередко замеры совершались на пропитанных формалином[45] или забальзамированных головах, чего в принципе нельзя было делать. Отвергнув все ранее полученные данные, Герасимов разработал свои таблицы толщин мягких тканей на основании замеров, сделанных в первые два часа после смерти. Среди реконструкций, выполненных Герасимовым, много исторических лиц, начиная с Ярослава Мудрого и заканчивая Тамерланом.

Но вернемся в XIX век, к нашим школам судебной медицины. В 1895 году в Лейпциге была осуществлена реконструкция лица великого композитора Иоганна Себастьяна Баха. Делалась она не для того, чтобы узнать, как выглядел Бах, поскольку его прижизненные портреты сохранились. Нужно было идентифицировать останки, найденные в Лейпциге, во время строительных работ на старом кладбище при церкви Святого Иоанна. Профессор анатомии Лейпцигского университета Вильгельм Гиса, ученый с мировым именем, на основании разработанных им таблиц толщин мягких тканей лица[46] произвел реконструкцию, а скульптор Карл Зеффнер вылепил на основании этих данных бюст, который практически полностью походил на портретные изображения Баха. То была первая в истории успешная реконструкция лица по черепу, которую Гис описал в работе под названием «Анатомические исследования Иоганна Себастьяна Баха, кости и лицо» («Anatomische Forschungen über Johann Sebastian Bach’s Gebeine und Antlitz: nebst Bemerkungen über dessen Bilder»).

В Бонне тоже производились реконструкции лиц наших далеких предков по черепам, найденным в Неандертале, Кро-Маньоне и других местах. Занимался этим профессор Герман Шаафгаузен, антрополог и физиолог. Результаты его деятельности оказались не вполне удовлетворительными, а если говорить прямо – то совсем неудовлетворительными, «приблизительными». Шаафгаузен не учитывал индивидуальные особенности строения черепов, а также особенности всего скелета в целом и не обращал внимания на возраст (имеется в виду возраст на момент смерти, а не то, сколько лет останки пролежали в земле или где-то еще). Данные о толщинах мягких тканей лица, которыми оперировал Шаафгаузен, были противоречивыми, неполными и неточными.

Гис вошел в историю как создатель первой успешной реконструкции лица по черепу (надо сказать, что это было только одно из его достижений), а Шаафгаузен – как создатель первых реконструкций. Почувствуйте разницу. Да, разумеется, можно попытаться объяснить успехи и неуспехи только личными качествами Шаафгаузена и Гиса, но это было бы неправильно. Особенности научной школы тоже имеют значение, причем значение первостепенное.

С начала XIX века судебная медицина начала развиваться сначала интенсивно, а затем – очень интенсивно. Нет возможности рассмотреть все достижения и события, поэтому мы будем уделять внимание только самым значимым (таким, например, как первая успешная реконструкция лица) и рассматривать какие-то уникальные организационные особенности национальных судебно-медицинских систем. Такие, например, как коронерство.

Тем, кто читает англо-американские детективы или смотрит детективные сериалы, снятые в Великобритании или США, слово «коронер» должно быть знакомо. Так называется… Вот тут начинаются разногласия. В одних фильмах или книгах коронеры проводят судебные заседания, стало быть, являются юристами, а в других – вскрывают трупы, выполняя работу патологоанатома.

Задачей коронера является установление истинной причины смерти, то есть проведение предварительного дознания при подозрении на насильственный ее характер. Коронер должен дать ответ на вопрос – имело ли место убийство? После этого коронер может «умывать руки». Следствием занимаются другие структуры. Полномочия коронера велики. В рамках предварительного дознания он имеет право вызывать и допрашивать свидетелей, а также формировать так называемое малое жюри присяжных заседателей, обычно состоящее из 6 человек, которое вместе с коронером рассматривает все доказательства, выслушивает показания свидетелей и выносит заключение о насильственном или ненасильственном характере смерти или, как еще говорят – о категории смерти. Также жюри может определить подозреваемого, которого коронер вправе задержать.

В разных странах к коронерам предъявляются разные требования. Особенности американской службы коронеров будут рассмотрены в главе, посвященной судебной медицине США. Сейчас речь идет о Европе, то есть о Великобритании и Ирландии. В наше время в этих странах кандидат в коронеры должен обладать степенью в области медицины или юриспруденции, то есть должен быть квалифицированным врачом или юристом. В любом случае коронеры проходят дополнительную специальную подготовку. Врачей обучают основам юриспруденции, а юристов – основам судебной медицины.

Британской службе коронеров более 800 лет. Считается, что она была основана в 1194 году в Уэльсе для поддержания финансовых интересов короля в уголовных делах, но на самом деле к этому году относится первое из дошедших до нас упоминаний о коронерах, а появились они раньше. Коронеры называются так, потому что представляют интересы короны. Если в Великобритании, которая номинально является монархией, такое название выглядит логичным, то в США, конечно же, нет.

Обратите внимание на слово «финансовых» и не считайте 1194 год годом рождения британской судебной медицины. Вплоть до XVII века коронеры занимались пополнением королевской казны, взыскивая налоговые и прочие «государственные» задолженности умершего. В XVII веке коронеры начали отвечать на вопрос «убийство это или не убийство?». Ответ давался только лишь на основании наружного осмотра трупа. А годом рождения британской судебной медицины следует считать 1788 год, когда появилось первое руководство по этой науке на английском языке. Доктор медицины Самуэль Фарр, завершивший свое обучение в Лейденском университете, опубликовал под названием «Элементы медицинской юриспруденции» расширенный перевод немецкого трактата, написанного Иоганном-Фридрихом Фазелиусом. В 1789 году профессор физиологии Эдинбургского университета Эндрю Дункан начал читать первый в Великобритании курс лекций по судебной медицине. А в 1807 году Дункан основал и возглавил первую британскую кафедру судебной медицины.

Деятельность британских коронеров не была упорядочена вплоть до середины XX века. Лишь в 1953 году были установлены общие правила, регламентирующие деятельность коронеров, начиная с образовательных требований и заканчивая оснащением секционных комнат, в которых проводились вскрытия.

Примечательно, что в Лондонском университете курс судебной медицины на первых порах (с 1828 по 1831 год) был факультативным, то есть не обязательным. Такое положение дел сильно беспокоило читавшего этот курс профессора Джона Гордона Смита, автора первого оригинального учебника судебной медицины на английском языке («Принципы медицинской юриспруденции», 1821 год). Смит писал письма в различные инстанции, вплоть до министра внутренних дел, организовал подписание по этому поводу нескольких петиций, но так ничего и не добился. Курс стал обязательным лишь в 1831 году и то первоначально – только для аптекарей, которые не могли получить лицензии без подготовки по судебной медицине. Не надо этому удивляться, ведь большинство судебных экспертиз того времени были токсикологическими. Яды очень часто выступали в качестве орудия убийства[47], а аптекарям полагалось хорошо знать свойства яда. Для британских врачей лекции по судебной медицине стали обязательными лишь в 1836 году после принятия парламентом закона об обязательном проведении вскрытий при подозрении на насиль-ственную смерть.

В середине XIX века в практику судебной медицины был внедрен метод микроскопического исследования вещественных доказательств. Это можно считать главным судебно-медицин-ским достижением века, достижением, значение которого невозможно переоценить. Использование микроскопа существенно расширило возможности экспертов и сделало их заключения более точными. Внедрил микроскоп (именно что внедрил, а не просто начал использовать) профессор судебной медицины Берлинского университета Иоганн-Людвиг Каспер. Он же написал «Практическое руководство по судебной медицине», перевод которого пользовался большой популярностью в дореволюционной России. Уникальность этого руководства заключается в том, что оно полностью было основано на материале, взятом автором из собственной практики. Правилом Каспера было латинское выражение: «Non hypotheses condo, non opiones vendito, quod vidi scripsi» – «Не выдвигаю гипотез, не торгую мнением, пишу только об увиденном». Эти слова можно отнести к любому научному труду и к любому судебному заключению Каспера. Каспер основал в Берлине лабораторию, которая впоследствии выросла до берлинского Института судебной медицины.

Австрийской судебно-медицинской «звездой» XIX века был Эдуард фон Гофман, руководивший кафедрой судебной медицины Венского университета в 1875–1897 годах. Гофман написал «Учебник судебной медицины» («Lehrbuch für Gerichtliche Medizin»), считавшийся лучшим из всех на протяжении полувека после первой его публикации в 1878 году. В дополнение к учебнику в 1898 году Гофман издал «Атлас судебной медицины», в котором были освещены новые для того времени темы, такие как последствия воздействия высоких температур и судебно-стоматологическая идентификация.

Надо сказать, что и в XIX веке в развитие судебной медицины (в мировом масштабе) наибольший вклад внесли немецкоязычные авторы, германские и австрийские ученые. Но, в отличие от XVIII века, этот вклад не был единственным. О том, что сделали российские ученые, будет рассказано в следующей главе, а сейчас давайте посмотрим, что творилось во Франции.

Выше уже говорилось о том, что коррумпированность французской судебной системы отрицательно сказалась на развитии судебной медицины. Ситуация изменилась к лучшему после Великой французской революции, когда прошла реформа преподавания на медицинских факультетах французских университетов. Впрочем, «реформа» – это слишком громко сказано, более точным будет определение «ряд позитивных изменений». Курсы по судебной медицине в начале XIX века не читались, но перемены в обучении способствовали притоку новых нужных знаний.

Прежде чем перейти к вкладу в судебную медицину, сделанному французскими учеными XIX века, нужно отметить заслуги военного врача (именно практикующего врача, а не ученого) Николя Жильбера, который называл судебную медицину «одной из благороднейших профессий» и призывал коллег ответ-ственно относиться к выдаче судебно-медицинских заключений. В 1806 году Жильбер стал врачом Grande Armée, имперской армии Наполеона Первого, а в 1813 году недолгое время был главным армейским врачом. Короче говоря, это был далеко не рядовой врач, по-этому к его словам прислушивались. Кардинально изменить ситуацию высказывания Жильбера, разумеется, не могли, но они способствовали повышению статуса судебной медицины, ставили ее вровень с прочими медицинскими науками.

Другим энтузиастом судебно-медицинской науки стал декан медицинского факультета Парижского университета Ле Ру де Тиллье, который с 1814 года проводил практические занятия по судебной медицине, причем бо́льшая часть этих занятий проводилась не в аудитории, а непосредственно в морге, у секционного стола. Для того времени это было знаменательное новшество, ведь еще совсем недавно в Парижском университете, как и в большинстве университетов Европы, анатомию изучали по картинкам. За все время обучения студенты могли ни разу не побывать на вскрытии.

Наиболее выдающимся французским судебным медиком XIX века является профессор Парижского университета Огюст-Амбруаз Тардье. Круг научных интересов Тардье был невероятно широким, начиная с токсикологии и заканчивая профессиональными заболеваниями. В судебной медицине есть такое понятие, как пятна Тардье – мелкоточечные темно-красные кровоизлияния под соединительнотканными оболочками, покрывающими легкие и сердце. Эти пятна образуются при удушении. Пятна Тардье – очень важный судебно-медицинский признак, особенно для XIX века и первой половины XX века, когда только они в ряде случаев удушения подушкой (или еще чем-то мягким) могли указать на насильственный характер смерти. В 1870 году Тардье опубликовал фундаментальный труд об установлении смерти от удушения под названием «Судебно-медицинская экспертиза повешения и удушения» («Étude médico-légale sur la pendaison, la strangulation, les suffocations»). Также к числу его наиболее важных трудов принадлежат «Судебно-медицинская экспертиза детоубийства» («Étude médico-légale sur l’infanticide») и «Судебно-медицинская экспертиза преступлений против нравственности» («Étude médico-légale sur les attentats aux moeurs»). Все три названные работы были снабжены многочисленными рисунками, то есть представляли собой гибриды руководства с атласом.

Помимо судебной медицины, Тардье внес большой вклад в развитие гигиены. Занимался он и токсикологией, даже разработал свою собственную классификацию ядов по механизму их действия. Признавая роль вскрытия и химических анализов в установлении факта отравления, Тардье одновременно призывал искать доказательства посредством систематических наблюдений за пациентами. Он считал, и совершенно правильно считал, что клиническая картина может дать эксперту не меньше полезных данных, чем анализы. В случае исследования трупа Тардье рекомендовал по возможности собирать сведения от очевидцев о последних минутах, часах или днях покойника, а не ограничиваться одним лишь вскрытием.

Но по ядам и отравлениям был во Франции более крутой специалист – Матье-Жозеф-Бонавентюр Орфила, каталонец, проведший бо́льшую часть жизни во Франции. Орфила был профессором судебной медицины Парижского университета и несколько раз избирался деканом медицинского факультета. В 1835 году на средства хирурга Гийома Дюпюитрена, завещавшего медицинскому факультету Парижского университета свои средства, Орфила создал музей патологической анатомии, названный в честь жертвователя. А в 1845 году Орфила пожертвовал 60 000 франков на создание музея сравнительной анатомии, который получил его имя. Оба музея существуют и поныне.

Орфила считается основателем токсикологии, науки об отравлениях, как общей, так и судебной. Его работа «Трактат о ядах, или Общая токсикология» («Traité des poisons ou Toxicologie générale»), вышедшая в 1813 году, была переведена на многие европейские языки. Помимо трудов по токсикологии, Орфила писал работы по судебно-медицинской химии. Особенно глубоко Орфила изучал отравления соединениями мышьяка, потому что этот яд сохранил свою популярность и в XIX веке. Итогом этой колоссальной работы стал труд под названием «Исследование отравлений мышьяковой кислотой» («Recherches sur l’empoisonnement par l’acid earsénieux»), вышедший в 1841 году.

Орфила выступал в качестве эксперта на суде над Мари Лафарж, которая в 1840 году была осуждена за отравление мышьяком своего мужа Шарля. Случай этот вошел в историю судебной медицины, поскольку Мари Лафарж была первой отравительницей, чья вина была доказана на основании прямых экспертных данных, полученных методами судебной токсикологии. Иначе говоря, без участия токсикологов доказать факт отравления не удалось бы.

Мари рано лишилась родителей. Ее отец погиб на охоте, когда девочке было 12 лет, а в возрасте 18 лет Мари лишилась матери. Запросы у нее были большими, а шансы составить удачную партию – низкими, поскольку красотой она не блистала и приданое имела средненькое, не нищенское, но и не крупное. Когда Мари исполнилось 23 года, она вышла за Шарля Лафаржа, владельца большого поместья, в котором имелась литейная мастерская (весьма доходное дело по тем временам, а если точнее, то казавшееся весьма доходным). Мари руководил голый расчет, никаких чувств к Шарлю она не испытывала, ее привлекал капитал в 200 000 франков, наличие которого афишировал муж, и принадлежавшее ему поместье. После свадьбы же выяснилось, что вместо большого капитала у мужа есть большие долги, что поместье представляет собой полуразвалившийся монастырь, который отец Шарля в свое время купил за бесценок, а литейная мастерская, что называется, дышит на ладан. Вдобавок ко всему Мари происходила из старинной дворянской семьи, а муж был внуком крестьянина и сыном мирового судьи, сумевшего сколотить небольшой капитал, столь неудачно вложенный в монастырские руины. Мари же, с ее приданым в 90 000 франков, выглядела на фоне Шарля просто миллионершей.

Мари потребовала развода, но Шарль согласился только на то, что не станет требовать от нее исполнения супружеского долга. Мари притихла, но спустя 5 месяцев после заключения брака предложила мужу написать завещания в пользу друг друга. Шарль согласился, но втайне от Мари отписал поместье своей матери. На следующий день после составления завещания Шарль уехал по делам в Париж и, будучи там, получил от Мари сладкий пирог, от которого почувствовал себя плохо, но ничего не заподозрил, решил, что пирог просто испортился в дороге. Он вернулся домой в больном состоянии. Семейный врач диагностировал холеру (обычное дело по тем временам). Мари ухаживала за больным мужем, которому становилось все хуже и хуже. Другой врач, приглашенный для консультации, подтвердил диагноз холеры (надо уточнить, что бактериологического исследования в 1840 году не производилось, тогда еще не имели понятия о микроорганизмах, французский химик Луи Пастер, создавший микробную теорию инфекционных заболеваний, начал свои исследования только в 1854 году).

Когда состояние Шарля стало тяжелым, его родственники, желая помочь Мари, организовали круглосуточное дежурство у постели больного. Одна из родственниц, которую звали Анна Брюн, заподозрила Мари в том, что та травит мужа мышьяком. На это указывал ряд косвенных обстоятельств, таких как белые хлопья в питье, которое Мари давала Шарлю, наличие у Мари шкатулки с белым порошком, получение мышьяка от садовника. Анна начала сохранять остатки того, что ел и пил Шарль, а самого Шарля пыталась предостеречь, настаивая на том, чтобы он не брал ни еды, ни питья из рук жены, но Шарль ее предостережениям не внял. 13 января 1840 года врач по фамилии Леспинас, уже третий по счету, диагностировал отравление мышьяком, а спустя несколько часов Шарль Лафарж скончался.

Судебный исполнитель организовал вскрытие тела Шарля и исследование порошка, который Мари выдавала за лекарство. Было установлено, на самом деле порошок представляет собой соль мышьяка, следы которого были найдены в тканях трупа. Для идентификации мышьяка использовалось новейшее научное открытие – так называемая проба Ма́рша, химическая реакция восстановления соединений мышьяка, предложенная в 1836 году английским химиком Джеймсом Маршем.

Мари Лафарж арестовали. В сентябре 1840 года начался суд, за ходом которого следила вся Европа. Адвокат Мари отрицал факт отравления, обвиняя в невежестве врачей, производивших вскрытие тела Шарля и пробу Марша. Также адвокат потребовал пригласить в качестве эксперта профессора Орфилу, извест-ного своими познаниями в химии и токсикологии, но судья это предложение отклонил.

Повторное исследование эксгумированного тела Шарля Лафаржа не обнаружило следов мышьяка. Правда, большое количество яда было найдено в остатках пищи и питья, сохраненных Анной Брюн. Теперь уже прокурор потребовал пригласить Орфилу, что и было сделано.

Орфила обнаружил мышьяк как в пище и напитках, так и в тканях трупа Лафаржа. Он объяснил, что ложноотрицательный результат исследования трупа на содержание мышьяка был обусловлен недостатком знаний и опыта у тех, кто его производил. Вина Мари была полностью доказана. Ее приговорили к пожизненной каторге, которая впоследствии была заменена пожизненным заключением.

Эта история имела продолжение. У Орфилы был заклятый оппонент – Франсуа-Венсан Распай, ученый-самоучка, снискавший известность исследованиями в области химии и физиологии. После суда Распай опубликовал несколько памфлетов, направленных против Орфила. В этих памфлетах метод, использованный Орфилой объявлялся ненадежным, а данные им заключения неубедительными. В ответ Орфиле пришлось прочесть курс публичных лекций, в которых он разъяснял основы токсикологии и методику проведения пробы Марша. Эти лекции стали первыми в истории лекциями по судебной токсикологии. К слову будет сказано, что Орфила также написал одну из первых работ по эксгумации трупов – «Трактат по судебной эксгумации» («Traité des exhumations juridiques»), опубликованный в 1830 году.

Известный хирург и анатом Поль-Пьер Брока вошел в историю как основоположник современной антропологии, а также судебной антропологии. В1859 году Брока основал первое в мире Общество антропологии в Париже, а в 1876 году – парижскую Высшую школу антропологии. Брока написал ряд трудов по антропологии и создал такие основные инструменты, как остеометрическую доску, позволяющую проводить точные измерения костей, краниометр, при помощи которого измеряют череп, гониометр, служащий для высокоточного измерения углов, и ряд других. Жаль только, что внедрение измерений костей в судебно-медицинскую практику протекало очень медленно вплоть до тридцатых годов ХХ века.

Брока помнят только антропологи, судебные медики и историки медицины, а вот имя парижского юриста Альфонса Бертильона, основоположника современной криминалистической идентификации, известно многим. Бертильон создал систему идентификации на основе антропометрических данных, которую назвали бертильонажем. Также он создал систему словесного портрета, которая используется и по сегодняшний день для описания внешности преступников. До внедрения в криминалистическую практику фотографий розыск основывался на словесных портретах.

История создания словесного портрета – пример того, к каким великим свершениям может привести неравнодушное отношение к выполняемой работе. Собственно говоря, с этого-то все свершения и начинаются. Бертильон служил писарем в полицейской префектуре Парижа, где заполнял карточки описания личности преступников. Описания вроде «лицо обычное» или «никаких особых примет нет» поражали своей бессмысленностью, поскольку они подходили к множеству людей и не могли помочь отыскать преступника. А даже если что-то из описания могло быть полезно, то возникала другая проблема – как найти этого человека в картотеке? Описания нужно было как-то классифицировать, причем так, чтобы можно было бы вести поиск по разным признакам.

Бертильон решил воспользоваться возможностями, которые предоставляла антропометрия. Уже на начальном этапе работы по измерению преступников Бертильон обнаружил обстоятельство, сильно его вдохновившее. Оказалось, что такие показатели, как рост, длина и объем головы, длина рук, пальцев и стоп, могли совпадать у разных лиц по отдельности, но полностью они никогда не совпадали.

Работа по созданию методики словесного портрета и бертильонажа велась при отсутствии какой-либо поддержки со стороны руководства, считавшего затею Бертильона пустой. Первый результат был получен в феврале 1883 года, на четвертом году измерений, когда при помощи своей картотеки Бертильон установил, что заключенный, назвавшийся Дюпоном, на самом деле является рецидивистом по фамилии Мартен. Это был настоящий триумф, который до конца года был подкреплен еще 26 удачными идентификациями. Итоги своего многолетнего кропотливого труда Бертильон изложил в работе «Антропометрическое отождествление», которая вышла в свет в 1893 году.

Бертильонаж просуществовал до начала ХХ века, а затем был вытеснен дактилоскопией, методом идентификации по отпечаткам пальцев, которая оказалась надежнее и проще в использовании. Весной 1914 года на Международном полицейском конгрессе в Монако дактилоскопии единогласно было отдано предпочтение.

Впрочем, дактилоскопия могла быть внедрена в практику и раньше бертильонажа, по-скольку еще в 1877 году англичанин Уильям Джеймс Гершель заявил, что рисунок папиллярных линий на пальцах является строго индивидуальным и предложил использовать его для идентификации личности. Гершель служил в британской администрации в Бенгалии, где отпечатки пальцев широко применялись вместо подписи индусами, которые не могли писать по-английски. Ставились отпечатки и в придачу к подписи, словно бы в подтверждение ее силы. Довольно скоро Гершель заметил, что у разных людей отпечатки пальцев никогда не совпадают и начал исследовательскую работу, которая растянулась почти на 20 лет. В августе 1877 года Гершель написал генеральному инспектору тюрем Бенгалии письмо с описанием разработанного им метода, который предлагался для регистрации арестантов. Предложение было отклонено. Спустя два года Гершель вернулся в Англию, где в 1880 году опубликовал работу «Об отпечатках пальцев» («The Origin of Fingerprints»).

Надо отметить, что первым в истории описал и классифицировал узоры кожи на пальцах чех Ян Пуркинье, который в 1823 году издал труд «К вопросу об исследовании физиологии и кожного покрова человека». Но Пуркинье не увидел возможности практического исследования отпечатков пальцев. Его работа не привлекла внимания и вскоре была забыта.

Возможно, что точно так же была бы забыта и работа Гершеля, но этого не произошло. Кстати говоря, в 1891 году аргентинский полицейский чиновник Хуан Вучетич на основании изысканий Гершеля разработал десятипальцевую систему классификации дактилоскопических отпечатков. Уже в следующем году эта классификация помогла изобличить одну женщину в убийстве своих двоих детей.

Дело Гершеля продолжил британский антрополог Фрэнсис Гальтон, бывший двоюродным братом Чарльза Дарвина. В 1892 году он опубликовал монографию об отпечатках пальцев, в которой предложил простую и удобную классификацию папиллярных линий, разделив их на три типа – дуги, или арки, петли и завитки. Эту монографию прочел генеральный инспектор полиции Бенгалии Эдвард Генри (да, снова Бенгалия, представьте себе!). На основе классификации папиллярных линий, предложенных Гальтоном, Генри создал удобную в использовании систему, названную дактилоскопической формулой. В декабре 1900 года Генри сделал доклад перед комиссией по проблемам идентификации при Министерстве внутренних дел Великобритании. Доклад был одобрен. Таким образом, дактилоскопия успела получить признание в Европе еще в ХIХ веке, в самом его конце, как принято говорить сейчас – «под бой курантов».

Также в конце века, а именно в 1899 году, в Великобритании произошло еще одно выдающееся событие, имеющее отношение к судебной медицине. Профессор прикладной математики и механики лондонского Университетского колледжа Карл Пирсон опубликовал труд о вычислении длины тела по костным останкам, который назывался «Математический вклад в теорию эволюции: об определении роста представителей доисторических рас» («Mathematical Contributions to the Theory of Evolution: on the Reconstruction of the Stature of Prehistoric Races»). Этот труд считается у антропологов и судебных медиков классическим. Он позволяет рассчитывать рост человека по отдельным костям и делать по ним еще кое-какие ценные выводы. Статистическая теория регрессионного анализа[48], созданная Пирсоном (а вообще-то он считается основателем всей математической статистики в целом), используется для судебно-медицинской идентификации личности.

Два выдающихся события судебно-медицинского характера, произошедших в XIX веке в Великобритании (признание дактилоскопии и публикация труда Пирсона), объединяет не только то, что они произошли в самом конце века, но и то, что оба они имеют прямое отношение к математике. Дактилоскопия получила признание благодаря тому, что Фрэнсис Гальтон математически обосновал невозможность совпадения отпечатков пальцев у разных людей.

Кроме этих двух достижений, британские ученые в ХIХ веке больше ничем выдающимся в области судебной медицины похвастаться не могут. При желании можно упомянуть нескольких ученых и их работы, например «отца британской судебной медицины» Альфреда Тэйлора и его труд «Принципы и практика медицинской юриспруденции» («Principles and Practice of Medical Jurisprudence»), но ничего экстраординарного в этих работах не было.

Первая публикация о дактилоскопии на русском языке датируется 8 июля 1892 года. Статья под названием «Отпечатки рук и их значение в судебной практике» была опубликована в «Юридической газете», которая издавалась в Санкт-Петербурге в 1892–1906 годах. К сожалению, имя автора этой статьи осталось неизвестным, поскольку указано оно не было.

Рассказывая о судебной медицине XIX века, нельзя не упомянуть об одной теории, которая на проверку оказалась ненаучной, но в свое время имела великое множество сторонников. Автором ее был профессор судебной медицины и общественной гигиены Туринского университета Чезаре Ломброзо, который в 1876 году опубликовал труд под названием «Преступный человек» («L’Uomo delinquente»). «Преступный человек» неоднократно переиздавался на итальянском языке и переводился на другие языки. Это неудивительно, ведь в нем говорилось о биологической предрасположенности ряда людей к совершению преступлений и о внешних признаках, позволяющих выявить преступные наклонности. Однако все попытки применить взгляды Ломброзо на практике заканчивались неудачей. Как сказал известный немецкий юрист-криминолог Франц фон Лист: «Все попытки установления антропологических типов преступников вообще, убийц, поджигателей, фальсификаторов, насильников… мы можем оставить в стороне как методически фальшивые».

В двенадцатой главе, посвященной судебной медицине США, будет рассказано об лондон-ском судебном процессе ХIХ века, который имел отношение к одному американскому ученому. А эту главу завершит рассказ о судебно-медицинском эксперте и организаторе здравоохранения Генри Дункане Литтлджоне. Литтлджон родился в Эдинбурге, столице Шотландии, в 1826 году и всю жизнь проработал в родном городе. Занимался организацией общественного здравоохранения, был одним из основателей Королевской детской больницы, читал лекции в Королевском колледже хирургов, а впоследствии стал его президентом, был полицейским хирургом и городским врачом. Также он возглавлял кафедру медицинской юриспруденции в Эдинбургском университете и был президентом Эдибургского медико-хирургического общества… Но нас Литтлджон интересует не как человек, заложивший основы современной медицины Эдинбурга, а как один из прототипов величайшего сыщика в истории мировой литературы. Главным прототипом Шерлока Холмса считается шотландский хирург Джозеф Белл, но Артур Конан Дойль ссылался также на Генри Литтлджона, который преподавал Дойлю судебную медицину на медицинском факультете Эдинбургского университета. Нет, все-таки надо было сделать доктора Ватсона судебным врачом при наличии такого замечательного прототипа!

Настало время подводить итоги.

Итог первый – в XIX веке шло активное развитие судебной медицины по разным направлениям (судебная токсикология, судебная химия, судебная антропология и др.). Из науки, существование которой еще совсем недавно отрицалось многими учеными, судебная медицина превратилась в раздел медицины, объединяющий различные науки, используемые в судебной экспертизе.

Итог второй – к концу XIX века судебная медицина окончательно утвердилась в своих правах. Роль медицинского эксперта в судебном процессе, а также необходимость преподавания судебной медицины в вузах уже никем не оспаривались (за редким исключением).

Глава одиннадцатая

Российская судебная медицина XVIII и XIX веков

В начале 1700 года в боярском суде разбиралось дело о смерти боярина Петра Петровича Салтыкова, в которой обвинялся его домашний лекарь Алешка Каменский. Будучи допрошенным с применением пытки, лекарь сказал, что «он боярина лечил и лекарства всякие, покупая в зелейном ряду в лавках, давал, и боярин говорил ему, чтоб он принес ему лекарства от сна, и он, Алешка, в зелейном ряду купил арьяну на три деньги осьмую долю золотника, рознял на 12 доль и давал боярину от сна, а не для отравы». Продавший Каменскому арьян зелейного ряду сиделец [торговец в ряду зелий и снадобий] Ганка Варфоломеев «в продаже того арьяну не запирался и сказал, что он Алешке продал арьяну на четыре деньги и велел давать мочному человеку против трех зерен конопляных, а немочному против двух и на другой день поутру пришел к нему, Ганке, Алешка и сказал, что лекарство отдал он боярскому малому, и тот малый отдал боярину все, и боярин с того числа по се время не проспится, только в ночи простонал».

«Арьяном» в то время называли опий. Разобраться в дозировках без врачебной помощи бояре не могли и потому обратились за справкой в Аптекарский приказ и получили такой ответ: «А по справке с Аптекарским приказом и по свидетельству докторов и лекарей того лекарства болящим дают по рассмотрению, перцовых зерна по три и по четыре и по пяти с иными лекарствы, и принимают его не вдруг [то есть – не сразу], а иной болящий с того лекарству с дву зерен умрет».

Вина Каменского была доказана. Как лекарь, он должен был проследить за тем, чтобы его пациент получил лекарство в нужной дозировке. Каменского сослали в Азов на каторгу[49].

Для предупреждения подобных случаев в 1700 году, вскоре после этого случая, по императорскому указу в Москве завели восемь аптек, причем «с тем, чтоб в них никаких вин не продавалось». Заведовал этими аптеками не Аптекарский приказ, а Посольский[50], поскольку работали в них иностранные доктора и аптекари. В том же указе говорилось, что «в Москве впредь другим аптекам, и зелейному ряду, и лавкам по улицам и перекресткам, где продавали всякие непотребные травы и зелья вместо лекарств, не быть».

Формально 1700 год относится к XVII веку, но организация аптечной торговли, о которой шла речь, положила начало тем позитивным изменениям, которые произошли в россий-ской медицине в XVIII веке, так что эта глава была начата с событий 1700 года не случайно.

С 1689 года государством начал единолично управлять Петр Первый, один из величайших реформаторов в истории России. К реформам Петра можно относиться по-разному, были у него и ошибки, ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает, но все законодательные преобразования его были исключительно полезными.

О том, какое значение Петр придавал законодательству, можно судить по тем законам, которые он написал собственноручно и по многочисленным правкам на представленных ему законодательных проектах. Так, например, в рукописи Воинского устава 1716 года можно увидеть более 200 петровских правок!

10 апреля (или если по старому стилю, то 30 марта) 1716 года можно считать днем рождения российской судебной медицины. В этот знаменательный день император Петр Первый утвердил Воинский устав, согласно которому при подозрении на насильственную смерть следовало производить вскрытие тела.

Воинский устав состоял из самого Устава, включавшего 68 глав, в котором были изложены «законы военно-учредительные», и трех приложений: «Артикула воинского с кратким толкованием», представлявшего собой военно-уголовный кодекс, «Краткого изображения процессов, или судебных тяжеб» и «О экзерциции[51], о приготовлении к маршу, о званиях и о должности полковых чинов».

В артикуле 154 главы девятнадцатой (которая в оригинале именуется по-старому «девятаянадесять») «О смертном убийстве» говорится: «Но надлежит подлинно ведать, что смерть всеконечно ли от битья приключилась. А ежели сыщется, что убиенной был бит, а не от тех побоев, но от других случаев, которые к тому присовокупились, умре, то надлежит убийцу не животом, но по рассмотрению и по рассуждению судейскому наказать, или тюрьмою, или денежным штрафом, шпицрутеном и прочая. Того ради зело потребно есть, чтоб сколь скоро кто умрет, который в драке был и бит, поколот, или порублен будет, лекарей определить, которые бы тело мертвое взрезали, и подлинно розыскали, что какая причина к смерти ево была, и о том имеют свидетельство в суде на письме подать, и оное присягою своею подтвердить».

Лекарей определить! Артикул 154 заложил процессуальные основы судебно-медицинской экспертизе.

Далее в этом артикуле перечисляются раны, которые «за смертельныя почитаются», начиная с ран мозговых «когда главная жила по-вреждена будет, или когда кровь или иная какая мокрота вход в главную жилу запрет» и заканчивая ранами «которыя чрез отравныя вещи или звери учинятся». Всего упоминается 11 категорий смертоносных ран, перечень которых считается первой систематизацией смертельных повреждений в истории отечественной судебной медицины.

После перечисления смертельных ран идет очень важное с точки зрения судебной медицины требование обязательной экспертизы орудий, которыми были нанесены смертельные повреждения: «Також судье надлежит гораздо смотреть, каким оружием убитый убит или поврежден был. Тем ли бит, от чего мог легко умереть, яко топором, кольями, дубиною и прочим, или иным чем, яко малыми палочками и прочим, чем нелегко смертно убить возможно, в котором последнем случае обыкновенное наказание произвести невозможно, но на рассмотрение судейское предается». «Гораздо смотреть» означает «непременно обращать внимание».

Артикул 154, вне всякого сомнения, написан врачом. К сожалению, имя «крестного отца» российской судебной медицины нам неизвестно. Но можно предположить, что им был один из двух врачей, приближенных в то время к Петру.

Первого кандидата в «крестные отцы» звали Робертом Карловичем Арескиным (или Эрскиным). Арескин был шотландцем, который в 1706 году прибыл в Российскую империю в числе приглашенных врачей. Сначала он прошел «апробацию» в домашних врачах князя Меншикова, а затем стал президентом Аптекарского приказа и лейб-медиком Петра Первого и президентом всего медицинского факультета в Российской империи. Арескин умер в декабре 1718 года, так что имел все шансы приложить руку к созданию проекта вышеупомянутого артикула.

Но, возможно, проект артикула был написан Иваном Лаврентьевичем (Иоганном) Блюментростом или же Арескиным при содействии Блюментроста. Блюментрост в 1721–1730 годах возглавлял Медицинскую канцелярию, «выросшую» из Аптекарского приказа, а также являлся лейб-медиком Петра Первого, Екатерины Первой и царевича Алексея. Он был сыном Лаврентия Алферьевича Блюментроста, саксонского врача, поступившего на русскую службу в 1668 году в качестве лейб-медика царя Алексея Михайловича. Лаврентия Блюментроста можно считать первым организатором здравоохранения в истории России, поскольку именно его трудами был создан Аптекарский приказ.

Пойдем дальше.

Артикул 156 освобождает от наказания того, кто совершил убийство при самообороне, а в следующем артикуле даются разъяснения: «…в умерении, что оборонение со обижением равно есть, а именно, чтоб таким же образом оборонятися, каким образом от кого кто нападен будет. Ежели нападение учинится оружием, то мочно оружием оборонятися; ежели же без оружия, то и противитися без оружия надлежит. Притом же надобно смотреть, когда кто кого ударит рукою, и того сильнее кто бьет, тогда обиженный может оружием оборонятися. Ибо есть все равно, как и чем смертный страх угрожен будет. Ежели смертной страх есть, то надлежит оборонятися как возможно». Подобное разъяснение предполагает проведение экспертиз судебно-медицинского характера.

Надо сказать, что с точки зрения юриспруденции того времени Воинский устав, а также все другие кодексы Петра Первого являются образцовыми. Они охватывают все сферы, которые требовалось охватить, и в деталях разъясняют применение наказаний.

Глава двадцатая (двадесятая) «О содомском грехе, о насилии и блуде» предписывает проведение судебной экспертизы половых преступлений: «Скверныя женщины обыкновенно, когда в своих скверностях, иногда многия скверности учинят, предлагают, что насиль-ством чести своей лишены и насильствованы. Тогда судье их такому предложению вскоре не надлежит верить, но подлиннее о правде выведать, и чрез сие насилие мочно освидетель-ствовать… А такия обстоятельства меж другим могут сии быть: (1) Ежели у женщины или у насильника, или у них обоих, найдется, что платье от обороны разодрано. (2) Или у единого, или у другого, или синевы или кровавые знаки найдутся…». Иначе говоря, при изнасиловании требовалось провести судебно-медицинскую экспертизу.

Артикул 170 двадцатой главы, устанавливающий наказание за «прелюбодеяние, когда едина особа в супружестве обретается, а другая холостая есть», предполагает возможное проведение экспертизы половых состояний. В разъяснении сказано, что если «прелюбодеющая сторона может доказать, что в супружестве способу не может получить телесную охоту утолить, то мочно наказание умалить».

В приложении «Краткое изображение процессов или судебных тяжеб» признание обвиняемого считается главным подтверждением вины («Когда кто признает, чем он винен есть, тогда дальняго доказу не требует, понеже собственное признание есть лутчее свидетельство всего света»). Однако оговаривается, что признание должно быть «вольным», то есть не полученным под пытками, что оно должно быть «в суде пред судьею учинено» и «чтоб притом доказать такия обстоятельства, которыя б могли быть достоверны, и о правде б не сумневаться». Иначе говоря, признание должно было подкрепляться объективными доказательствами, а не быть голословным. А везде, где заходит речь о доказательствах, есть вероятность судебно-медицинской экспертизы.

В предисловии к Воинскому уставу император написал, что этот устав «касается и до всех правителей земских», тем самым распространив действие «Артикула» и на гражданское судопроизводство.

В 1720 году Петр Первый утвердил «Устав морской о всем, что касается доброму управлению, в бытности флота на море». Этот устав оказался на редкость долговечным. Лишь в 1853 году, когда паруса стали заменяться паровыми двигателями, а гладкоствольные орудия – нарезными, вышел новый Морской устав.

В Морском уставе участие врачей в ведении судебных дел «о смертном убийстве» определялось уже двумя статьями. Статья 108 преду-сматривала, что если «кто кого убьет так, что он не тотчас, но по некотором времени умрет, то надлежит о том освидетельствовать, что он от тех ли побоев умре, или иная какая болезнь приключилась, и для того тотчас по смерти его докторам изрезать то мертвое тело и осмотреть, от чего ему смерть приключилась, и о том свидетельство к суду подать на письме, подтвержденное присягою». А согласно статье 114: «Ежели учинится драка, что многие одного станут бить и в одной явится мертвой от какой раны или смертного удара или много бою, то те, кто в том были, разыскать с умыслу ли то делали, а о ранах смертных, кто учинил… А буде мертвый явится без всяких явных знаков, то его велеть доктору анатомировать, не явится ли внутри ль от того бою чего… А буде не явится то оное причесть случаю и наказать только за драку».

Кроме этого Морской устав предусматривал проведение врачебной экспертизы симуляций. При подозрении на симуляцию лекарям полагалось установить «подлинно ль они больны, и нет ли за кем притворства, и о том давать свидетельство письменное».

Также Морской устав предусматривал наказание врачей за профессиональные преступления, правда с весьма расплывчатым наказанием: «Ежели лекарь своим небрежением и явным призорством к больным поступит, от чего им бедство случится, то оной яко злотворец наказан будет, яко бы своими руками его убил, или какой уд отсек, буде же леностью учинит, то знатным вычетом наказан будет по важности и вине осмотря в суде».

Петр Первый утвердил много документов, в которых затрагивались вопросы судебно-медицинской экспертизы. «Морской торговый регламент и устав» 1724 года устанавливал обязанность произведения врачебного осмотра найденных мертвых тел: «Ежели найдут при работных местах утопшего, тогда надлежит дневальному офицеру от конторы оного осмотреть с доктором или с лекарем, и ежели явится, что оной убит, или удавлен, то объявить в Коллегию, а ежели ничего не явится, то надлежит погребсть, описав, каков он был». Обратите особое внимание на четыре последних слова. Подобное описание предоставляло возможность заочного опознания трупа после погребения.

А в «Уставе прежних лет» 1706 года (то был воинский устав) было предусмотрено проведение врачебной экспертизы военнослужащих, сказавшихся больными: «Больных на осмотре объявити или тем комиссаром досматривати или от полевого лекаря в том свидетельством подтверждено да будет».

В 1722 году по инициативе Петра Первого была проведена Судебная реформа, передавшая функции верховного суда Сенату и входившей в него Юстиц-коллегии, ниже которых находились надворные апелляционные суды в крупных городах, и провинциальные коллегиальные нижние суды. Нижние суды рассматривали уголовные дела в отношении дворян, решали гражданские споры между дворянами, а также разбирались с преступлениями в крестьянской среде. Вскоре нижние суды были ликвидированы. Вместо них учредили провинциальные суды, которые возглавляли местные воеводы, вершившие суд с помощью двух асессоров. При всех своих недостатках, которых, надо признать, было немало, реформа централизовала и усилила судебную систему государства. Возросла значимость розыска, что, с одной стороны, создало почву для злоупо-треблений, а с другой, побуждало к исследованию доказательств, в том числе и к медицин-ской экспертизе.

Пушкинское «то академик, то герой, то мореплаватель, то плотник» можно продолжить. Например, добавить «и анатом». Самолично Петр Первый вскрытий не производил, но присутствовал при этом. В 1707 году в Москве был открыт Первый военный сухопутный госпиталь, при котором имелись госпитальная (медико-хирургическая) школа на 50 студентов и анатомический театр. Руководил госпиталем его основатель, обрусевший голландец Николай Бидлоо, одно время бывший придворным врачом Петра Первого. Бидлоо регулярно производил в своем анатомическом театре вскрытия трупов, за которыми нередко наблюдал Петр. По его распоряжению в госпиталь доставлялись трупы, найденные на московских улицах. Петр также любил присутствовать на хирургических операциях, проводимых Бидлоо и его помощниками. Разумеется, подобный высочайший интерес не мог не сказаться позитивно на развитии отечественной медицины, в том числе и судебной.

В 1733 году были открыты две госпитальные школы в Петербурге плюс одна в Кронштадте, а дальше процесс их создания распространился на всю страну. В идеале предполагалось, что в каждой губернии должна быть своя госпитальная школа.

Надо особо подчеркнуть одно отличие, весьма поспособствовавшее развитию отечественной медицины. Если в Западной Европе хирурги традиционно считались врачами второго сорта, а то и вовсе цирюльниками, то в России ничего подобного отродясь не водилось. Русские лекари сочетали терапевтическую практику с хирургической и не видели в том ничего зазорного.

Указ 1722 года «О свидетельствовании дураков в Сенате» положил начало отечественной судебной психиатрии. Указом повелевал: «как высших чинов, так и нижних чинов людям, ежели у кого в фамилии ныне есть или впредь будет дурак о таких подавать известия в Сенат, а в Сенате свидетельствовать и буде по свидетельству явятся таковые, которые ни в науку, ни в службу не годились, и впредь не годятся, отнюдь жениться и замуж идтить не допускать и венечных памятей не давать».

Целей у Указа было две – пресечения уклонения дворянских детей от обязательной службы и необходимость наблюдения за имуществом умалишенного. Впервые в истории России ставился вопрос о запрещении психически больным лицам вступать в брак, поскольку от таких браков «доброго наследия к государственной пользе» ожидать не стоит. Говоря современным языком, освидетельствование в Сенате являлось установлением дееспособности или недееспособности, что влекло за собой далекоидущие правовые последствия.

В декабре 1723 года был издан дополнительный указ, в котором устанавливалась форма и способ освидетельствования, а также приводились критерии оценки психического состояния свидетельствуемых. В 1726 году Сенат обратился в Медицинскую коллегию с запросом об «испытанных наукой правилах распо-знавания психических болезней». Коллегия дала разъяснения, в которых особо подчеркивалась необходимость продолжительного наблюдения за испытуемыми.

Формально законодательные положения, касавшиеся освидетельствования душевнобольных, впервые появились в отечественном законодательстве в 1669 году в «Новоуказанных статьях о разбойных и убийственных делах», где говорилось о том, что «чаще бесный убьет, неповинен есть смерти», а также о том, что душевнобольные не могут быть допущены в свидетели. А в 1677 году был издан первый российский закон, ограничивавший имущественные права душевнобольных. Но реальный возраст судебной психиатрии следует отсчитывать от указа «О свидетельствовании дураков».

Следующим шагом в развитии судебной медицины стало создание в 1733 году в обеих столицах физикатов – органов управления городским здравоохранением, которые просуществовали до 1797 года. Возглавляли физикаты штадт-физики (городские врачи), которым помогали один лекарь, один хирург и несколько чиновников. Подчинялись физикаты Медицинской канцелярии, впоследствии преобразованной в Медицинскую коллегию. В обязанности физикатов входило проведение судебно-медицинской экспертизы. Вот отрывок из Инструкции для физикатов, утвержденной в 1793 году вместо Инструкции от 1739 года: «В побоях, смертоубийствах, ядом отравлении, и тому подобных несчастных приключениях физикат получа от Медицинской коллегии повеление немедленно к освидетельствованию такового происшествия приступает; блюдет при оном всея правила, до врачебной судной науки касающиеся, со всякою точностию и осторожностию, не упуская из виду и самомалейшего обстоятельства к разрешению сомнения относящегося: испытует причину смерти, от злого ли умысла последовала или единым подозрением токмо подкрепляема, наконец исследованием своим ясно доказует то или другое». В 1797 году физикаты были заменены на врачебные управы, которые со временем появились во всех губернских городах. Система ведомственной подчиненности и распределения полномочий стала выглядеть следующим образом: Департамент медицинских и казенных врачебных заготовлений и Медицинский совет при Министерстве внутренних дел – врачебные управы в губерниях и областях – городовые и уездные врачи. В «Положении о врачебной управе» были прописаны такие обязанности, как:

– проводить освидетельствования сумасшедших, увечных, гражданских чиновников, их жен и детей, ран военных чиновников, ходатайствующих о пособии или пенсии, воспитанников духовных училищ, отправляемых в Медико-хирургическую академию в Санкт-Петербург, а также ссыльных;

– проводить освидетельствования рекрутов;

– производить медицинскую экспертизу в судебных делах.

Российская империя вступила в XVIII век, не имея системы судебной медицины (имелись лишь предпосылки к ее созданию), но к концу века эта система была уже довольно развитой.

Как уже было сказано выше, первый отечест-венный учебник судебной медицины под названием «Краткое изложение судебной медицины для академического и практического употребления», изданный в 1832 году, написал профессор Петербургской Медико-хирургической академии Сергей Алексеевич Громов. Но то учебник, а две первые отечественные судебно-медицинские научные работы появились шестью годами раньше[52]. Это были не отдельные издания, а статьи, опубликованные в «Военно-медицинском журнале». Статью под названием «Правила для руководства судебного врача при исследовании отравлений» написал профессор Императорской Медико-хирургической академии Александр Петрович Нелюбин. Авторами «Руководства по вскрытию мертвых тел, особливо при судебных исследованиях» были Громов и известный русский хирург Илья Васильевич Буяльский. Это руководство, утвержденное Медицинским советом в расширенном виде под названием «Наставление Врачам при судебном осмотре и вскрытии мертвых тел» было опубликовано в Полном собрании законов Российской империи за 1828 год. В него были включены «Правила, как поступать при исследовании мертвых тел, когда имеется подозрение на отравление» и «Глава о химическом исследовании ядов, сочиненная Членом Совета Нелюбиным».

Под названием «Устав судебной медицины» «Наставление» было опубликовано в составе «Устава врачебного» в Полном собрании законов Российской империи 1842 года и продолжало публиковаться вплоть до 1905 года. Были у этого Устава-Наставления определенные недочеты, но в целом документ отвечал требованиям времени на протяжении всего XIX века. Он состоял из 10 глав, разделенных на 177 параграфов. В приложении приводились четыре судебно-токсикологические таблицы.

Главный судебно-медицинский документ Российской империи заслуживает близкого знакомства.

В первой главе говорится о том, где, кем и по чьему требованию должны производиться судебно-медицинские вскрытия трупов, а также о праве врача знакомиться с обстоятельствами судебного дела. Подробно разбираются правила составления акта вскрытия и говорится о высокой ответственности судебного врача: «Осмотр мертвых тел и заключение по оному о причине смерти есть одна из важнейших обязанностей судебного Врача. На его мнении нередко основывается приговор, решающий честь, свободу и жизнь подсудимого». Оговаривалось, что при необходимости (например, в сложных случаях) судебный врач мог приглашать для консультации других врачей.

Судебный осмотр трупа должен был проводиться в обязательном порядке в следующих случаях:

• при обнаружении признаков насильственной смерти;

• при подозрениях на отравление;

• при обнаружении трупов неизвестных лиц с признаками насильственной смерти или без них;

• в случае скоропостижной смерти;

• при обнаружении трупа новорожденного младенца;

• при подозрениях в умышленном умерщвлении и изгнании плода;

• при жалобах на лечение шарлатанами и другими лицами, не имеющими на это права.

Судебно-медицинское исследование трупа должно было производиться только по письменному требованию «присутственного места», то есть судебного или полицейского органа. В требовании перечислялись вопросы, на которые эксперт должен был ответить.

Акт осмотра или вскрытия представлялся в суд, а копия его отправлялась во врачебную управу. Правильность заключения проверялась врачами – это очень важное обстоятельство, повышавшее качество экспертизы. Также осуществлялся и прямой контроль деятельности экспертов по линии Министерства внутренних дел. Вот один пример. В 1843 году был лишен права производить судебно-медицинские вскрытия и отправлен под суд врач Ростиславлев, который в заключении о смерти мещанки Калмыковой, отравившейся мышьяком, принятым ею по ошибке, написал, что смерть последовала от апоплексического удара, несмотря на то, что при судебно-химическом исследовании внутренностей покойной был обнаружен мышьяк.

Чрезмерное рвение наказывалось наряду с нерадивостью. В 1844 году уездный врач, выступавший в качестве эксперта по делу об утоплении неким Степаном Орловым своей жены, превысил свои полномочия, высказав суждение о виновности подсудимого, чего не имел права делать. Да и как можно по результатам вскрытия тела утопленницы судить о том, кто ее утопил? Дело о превышении полномочий по поручению Сената рассматривалось Министерством внутренних дел. Врач получил строгий выговор. Этот случай послужил основанием для издания в 1847 году указа, определяющего процессуальное положение медицинской экспертизы, где говорилось о том, чтобы «врачи, призываемые для анатомических осмотров и свидетельства мертвых тел по уголовным исследованиям, давали заключения только по тем предметам, кои относятся до судебной медицины и медицин-ской полиции, не позволяя себе входить вместе с тем в рассуждения и давать заключения о предметах, подлежащих рассмотрению и определению суда». Медицинский совет Министерства внутренних дел дополнил этот указ уточнением: «Врачи при некоторых исследованиях (детоубийство, самоубийство, изнасилование), когда откроются обстоятельства, хотя не имеющие отношения к судебной медицине, но тесно связанные с вопросами об умысле, неосторожности, виновности подсудимых, должны обратить внимание судей для пояснения юридических вопросов, чтобы они не могли остаться незамеченными».

Вторая глава «О судебном осмотре мертвых тел вообще» регламентировала осмотр и вскрытие трупа. Было обязательным вскрытие всех трех полостей тела – грудной, брюшной и полости черепа. «От сего правила нельзя отступать даже и тогда, когда причина смерти по вскрытии одной полости была бы обнаружена. Сие необходимо потому, что весьма часто причина смерти может находиться в различных местах и быть сложною», говорится в параграфе 36. В четырех последующих главах описывались особенности исследования отдельных частей тела – «исследование головы и полости ея», «исследование полости рта, шеи и хребта», «исследование грудной полости», «исследование брюха».

В седьмой главе описываются особенности вскрытия мертвых новорожденных младенцев.

В восьмой главе изложены «правила, как поступать при исследовании мертвых тел, когда имеется подозрение об отравлении». Дополнением к ней служит следующая, девятая глава, в которой перечисляются известные на то время способы обнаружения ядов, а также четыре приложенные таблицы, в которых перечислены симптомы отравлений ядами, способы лечения и определения наличия ядов в исследуемых вещественных доказательствах и в организме жертвы.

Глава десятая рассматривает принципы исследования повреждений, а также установления времени их возникновения (при жизни или после смерти).

«Устав судебной медицины» полностью отвечал потребностям своего времени. Ни одна западноевропейская страна не могла похвастаться в XIX веке столь обстоятельным судебно-медицинским кодексом.

В 1835 году в Российской империи был введен новый Университетский устав, в котором среди прочих кафедр значилась «Кафедра судебной медицины, медицинской полиции, истории и литературы медицины, энциклопедии и методологии». Было у этой кафедры и краткое название, использовавшееся и в официальных документах – она называлась «кафедрой государственного врачебноведения». Помимо университетов такая кафедра была и в Императорской Медико-хирургической академии. Заслуживает отдельной похвалы университетский курс судебной медицины, в который, помимо основных тем – исследования трупов и телесных повреждений, входили также судебная химия, судебно-психиатрическая экспертиза, акушерско-гинекологическая экспертиза, определение возраста, экспертиза притворных болезней и членовредительства. Большое внимание уделялось правилам ведения судебно-медицинской документации. Времена, когда каждый эксперт составлял заключение по своему усмотрению, остались в прошлом.

Первую учебную программу по судебной медицине составил профессор кафедры судебной медицины Московского университета Александр Осипович Армфельд, выдающийся организатор отечественной судебной медицины и человек передовых взглядов; он в числе первых выступил за допущение женщин к получению высшего образования[53]. «Во все продолжение сего последнего академического года[54] посвящается Государственному Врачебноведению по 6 часов в неделю, – говорилось в программе. – В первое полугодие излагается судебная медицина, во втором – медицинская полиция. Мы начинаем с судебной медицины, потому что изучение ее сопровождается многими практическими упражнениями, именно во вскрытии мертвых тел, доставленных в наш анатомический театр преимущественно в зимнее время». Тщательная продуманность программы не может не вызвать восхищения – учитывается даже такое обстоятельство, как время года! Завершалась программа «статьею об исследовании ошибок и проступков медицинских лиц клинических врачей, хирургов, родовоспомогателей обоего пола и судебных медиков».

В середине XIX века Программа рекомендовала следующие учебники. По части судебной медицины – учебник С. А. Громова «Краткое изложение судебной медицины». По части медицинской полиции – первый том учебника Карла Карловича Гелинга «Опыт гражданской медицинской полиции, примененной к законам Российской Империи». Врачебное законоведение предлагалось изучать по «Краткому руководству для врачей к познанию российских законов и государственной службы».

Согласно правительственному указу по Министерству внутренних дел от 28 декабря 1838 года для получения званий уездных, полицейских, городских врачей и инспекторов врачебной управы врачи подвергались особому экзамену, на котором, помимо прочих знаний, проверялись и судебно-медицинские, причем проверялись довольно обстоятельно. Сначала экзаменуемый проходил устный и письменный экзамены, результаты которых оценивались преподавателями медицинского факультета университета, при котором проводились испытания. Если результат признавался удовлетворительным, экзаменуемый допускался к третьей части испытания – вскрытию трупа, которое производилось в присутствии профессора, и составлению полного судебно-медицинского свидетельства по результатам сделанного вскрытия. Аналогичный экзамен сдавали вместе с защитой диссертации соискатели степени доктора медицины.

Наряду с профессором Армфельдом, основоположником Московской судебно-медицинской школы, которая была ведущей в Российской империи, считается Иван Иванович Нейдинг, который пришел на кафедру судебной медицины Московского университета после нескольких лет работы ординатором терапевтического отделения Московской полицейской больницы. С 1876 по 1903 год Нейдинг читал лекции по судебной медицине и вел практические занятия по этому предмету, а с 1878 по 1900 год заведовал кафедрой судебной медицины. О нем упоминает в «Москве и москвичах» Владимир Гиляровский: «Помню, как-то я зашел в анатомический театр к профессору И. И. Нейдингу и застал его читающим лекцию студентам. На столе лежал труп, поднятый на Хитровом рынке. Осмотрев труп, И. И. Нейдинг сказал:

– Признаков насильственной смерти нет.

Вдруг из толпы студентов вышел старый сторож при анатомическом театре, знаменитый Волков, нередко помогавший студентам препарировать, что он делал замечательно умело».

– Иван Иванович, – сказал он, – что вы, признаков нет! Посмотрите-ка, ему в "лигаментум-нухе" насыпали! – Повернул труп и указал перелом шейного позвонка. – Нет уж, Иван Иванович, не было случая, чтобы с Хитровки присылали не убитых»[55].

В 1868 году в известной работе «О диагностическом значении бороздки на шее при повешении и удавлении» Нейдинг описал признак прижизненного происхождения странгуляционной борозды[56], который вошел в науку как «признак Нейдинга» (наличие кровоизлияний у нижнего края борозды и в области ее валиков, выявляемое при исследовании кусочка кожи из области борозды в проходящем свете).

Отцом русской токсикологии считается профессор Императорской Медико-хирургической академии Евгений Венцеславович Пеликан, ставший основоположником научно-экспериментального направления в токсикологии. В 1865 году Пеликан основал журнал «Архив судебной медицины и общественной гигиены», который с 1872 года выходил под названием «Сборник сочинений по судебной медицине». Если в целом ведущей считалась Московская судебно-медицинская школа, то в отношении судебной токсикологии приоритет был у Петербурга, где дело, начатое Пеликаном, продолжали его ученики.

В XIX веке в Российской империи не было создано каких-либо выдающихся судебно-медицинских трудов, имеющих фундаментальное или мировое значение. Но зато в отношении практической постановки судебно-медицинского дела Россия, наряду с Германией и Австрией, входила в число мировых лидеров. Организация судебно-медицинской службы по праву считалась одной из лучших в мире, а темпы развития судебной медицины были весьма высокими. За два столетия отечественная судебная медицина преодолела путь, который большинство европейских стран прошли за вдвое больший срок.

Не следует думать, что отечественные ученые в XIX веке «бездельничали», не занимались развитием науки. Отнюдь, нет. Они проделали большую научную работу, только вектор этой работы имел не теоретическое, а практическое направление. Так, например, в числе первых судебно-медицинских диссертаций, именно судебно-медицинских, а не иного характера, была диссертация Павла Яковлевича Владимирова «О свойствах повреждений» («De indole lacsionum»), написанная на латыни под руководством А. О. Армфельда в 1838 году. В диссертации рассматривались вопросы, касающиеся судебно-медицинской классификации телесных повреждений в соответствии с отечественным законодатель-ством. По сути дела, эта диссертация представляла собой сборник методических указаний для врачей, выполняющих судебную экспертизу телесных повреждений. Владимиров приводил критерии определения прижизненных и посмертных повреждений, критерии определения их излечимости, разбирал особенности повреждений различных областей тела. Такая работа имела не менее важное значение, чем фундаментальное исследование по какому-то вопросу. Впоследствии научно-практическую разработку темы телесных повреждений продолжили такие ученые, как профессор Императорской Медико-хирургической академии Павел Парфенович Заблоцкий-Десятовский и уже знакомый вам И. И. Нейдинг. Заблоцкий-Десятовский в 1851–1852 годах опубликовал в «Военно-медицинском журнале» работу «Рассмотрение повреждений в судебно-медицин-ском отношении», в которой описал определение степени тяжести различных повреждений, а Нейдинг[57] неоднократно принимал участие в научных дискуссиях, на которых обсуждались вопросы оценки несмертельных повреждений. Статья 147 «Уложения о наказаниях» 1866 года предусматривала трехстепенное деление повреждений на тяжкие, менее тяжкие и легкие, а тяжкие, в свою очередь, делились на подвергающие жизнь опасности и не подвергающие. Очень важно было правильно расставить приоритеты, то есть установить, что носит основополагающий характер при прижизненном определении степени тяжести повреждений – прогноз (исход) или текущее состояние. Людям, далеким от судебной медицины, такие вопросы могут показаться надуманными, не имеющими значения, но на самом деле они очень важны, поскольку эксперт должен руковод-ствоваться четкими стандартными критериями. Экспертная деятельность не предполагает вольного толкования результатов.

В названии многих диссертаций, а также иных отечественных научных работ того периода есть слова «в приложении к судебной медицине» или «в судебно-медицинском отношении». «О кровотечении в полость черепа в приложении к судебной медицине», «Смерть от опьянения (острое отравление алкоголем) в судебно-медицинском отношении», «О болезнях барабанной перепонки в клиническом и судебно-медицинском отношении», «О некоторых сомнительных состояниях психического здоровья в судебно-медицинском отношении», «О плодоизгнании в судебно-медицинском отношении»… Отечественные ученые оперативно реагировали как на изменения законодательства, так и на прогресс в науке и технике.

Так, например, вскоре после внедрения новых видов оружия и боеприпасов появилась работа Н. Н. Щеглова «Материал к судебно-медицинскому исследованию огнестрельных по-вреждений» (1879), которая на протяжении многих лет была единственной крупной монографией по судебно-медицинской баллистике. В частности, на основании множества проведенных опытов, автор установил, что расстояние, на котором дробь начинает разлетаться, не может быть определено для всех ружей как единый стандарт, потому что оно строго индивидуально и зависит от количества и качества пороха в заряде. Это было очень важное знание. Подведем итоги.

Итог первый. Российская империя вступила в XVIII век, не имея системы судебной медицины (имелись лишь предпосылки к ее созданию), но к концу века эта система была уже довольно развитой.

Итог второй. В XIX веке, а особенно во второй его половине, уровень развития судебной медицины в Российской империи был очень высоким, а организация судебно-медицинской службы – одной из лучших в мире.

Глава двенадцатая

Судебная медицина США

Если бы Иоганн Бонн ознакомился бы с со-временной системой организации судебно-медицинской экспертизы в США, то он бы схватился за голову и воскликнул: «Разрази меня гром! У нас триста лет назад было больше порядка!»

Да вот, представьте себе – больше. Городские судьи поручали городским врачам проведение экспертизы, а в особо сложных случаях обращались к университетским профессорам. Так было в Лейпциге, в Нюрнберге, в Гамбурге… Ordnung muss sein[58] потому что оrdnung muss sein.

В США порядка в судебно-медицинской экспертизе нет. Единое государство с разным законодательством в своих структурных единицах о порядке в этой области даже мечтать не может. В одних штатах судебно-медицин-ской экспертизой занимаются коронеры. В других штатах существует централизованная судебно-медицинская служба. В-третьих штатах эта служба разбита по округам, без централизации… А есть еще штаты, в которых окружная судебно-медицинская служба существует наряду с коронерами. Вроде как прослеживается тенденция постепенной замены коронеров судебно-медицинской службой, но этот процесс идет с черепашьей скоростью. И не спешите заявлять, что не в названии дело. Служба коронеров имеет одно огромное отличие от судебно-медицинской службы, как централизованной, так и окружной. В ряде штатов коронерами могут быть лица, не имеющие медицинского образования. Да, представьте себе – не имеющие! И юридического образования им иметь не обязательно. Да и вообще образование для коронера не имеет большого значения, ведь коронеры не принимаются на работу, а избираются на три или четыре года. Если местные жители решат доверить такие функции, как проведение предварительного дознания в случаях подозрения на насильственную смерть и исследование трупов (в том числе и проведение вскрытия), продавцу электрических инструментов, а тот согласится принять полномочия, то… Ну, вы понимаете. К счастью, экспертиза живых лиц в обязанности коронера не входит, ее производят обычные лечащие врачи.

Местное самоуправление – замечательная штука. Кто, как не сами жители, лучше всего знают, что им нужно. Но есть сферы, которые не должны отдаваться «на местный откуп», и одной из них является судебно-медицинская экспертиза. Единая государственная система судебно-медицинской экспертизы настолько же лучше того «лоскутного одеяла», которое существует в США, насколько единая армия сильнее кучи отдельных партизанских отрядов. На сегодняшний день следственная система США включает 3137 округов, каждый из которых обладает соб-ственной юрисдикцией. Цифра впечатляет? Впрочем, в чужие монастыри со своими уставами соваться не следует. Если им нравится, то пусть так и будет… Но мы же не советуем и не навязываем своего мнения, а просто рассуждаем.

В некоторых штатах коронеры проходят краткий курс обучения, но только в некоторых, обратите внимание, а не во всех. То есть в США, в зависимости от штата или округа коронером может быть врач или человек без медицинского образования, но прошедший какую-то специальную подготовку, или же человек без медицинского образования и без специальной подготовки. Представляете, что было бы, если бы в Лейпциге или Гамбурге в XVIII веке характер смерти определял бы мясник или сапожник? Такое вообще представить невозможно. Скорее уж солнце начнет всходить на севере, а заходить на юге.

Да, разумеется, продавец электроинструментов или владелец похоронного бюро (а они очень часто становятся коронерами) не станет самостоятельно вскрывать труп. Он поручит это дело патологоанатому, оплатит его услуги, а сам в лучшем случае будет наблюдать за процессом. Но формально коронеру никто не мешает взять нож и сделать все самому. Но коронеры не очень-то стремятся проводить вскрытие тела при каждом случае насильственной смерти. Согласно современной статистике коронеры проводят это исследование только в 44 % случаев, а в 56 % случаев ограничиваются наружным осмотром. Выводы можете сделать самостоятельно.

Надо сказать, что привлечение к судебно-медицинской экспертизе практикующих врачей и патологоанатомов в наше время не очень-то и оправданно. Да, разумеется, все врачи во время обучения изучают судебную медицину и обязаны разбираться в ее основах. Но современный уровень развития судебно-медицинской науки настолько высок, что требует узкоспециальной подготовки. И окулисты, и урологи являются хирургами, но окулистов не приглашают оперировать паховую грыжу, а урологи не занимаются удалением катаракты. Так почему же считается, что семейный врач может освидетельствовать избитого человека на том же уровне, что и судебный медик? А может ли патологоанатом заменить судебного медика? Вроде бы у них в работе много общего, да не совсем. Основу работы патологоанатома составляет диагностика болезненных состояний. Когда патологоанатом проводит вскрытие, он ищет ответ на вопрос: чем болел этот человек и от какой именно болезни он умер. У судебного медика совершенно иная задача – он должен установить, был ли убит этот человек и, если да, то как именно. Чувствуете разницу?

О мышлении тоже забывать не стоит. Вспомним хотя бы Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Ватсон – врач, бывший армейский хирург. Он имеет практику в Лондоне, столичном городе, где врачей навалом и конкуренция высока. Он пишет свои рассказы хорошим слогом (да, разумеется, писал их Конан Дойль, но у нас пример с его персонажами). То есть Ватсон – не идиот, он довольно умный человек. Но при этом практически все его выводы относительно преступлений оказываются неверными. А вот Шерлок Холмс никогда не ошибается. Да, Холмс – гений, но главная причина не в разных коэффициентах интеллекта, а в том, что мышление у Холмса и Ватсона разное. Говоря современным языком, мозги у них по-разному заточены. То же самое можно сказать, сравнивая патологоанатомов с судебными медиками.

Есть у американского «лоскутного одеяла» еще один огромный недостаток. Подобная разобщенность препятствует обмену опытом и выработке единых стандартов. Нужно ли объяснять, насколько важно и то, и другое? Наверное, не нужно.

Вот что писал о состоянии судебной-медицины США в 1953 году британский профессор Кейт Симпсон, считающийся основоположником судебной стоматологии: «Америка умудряется сочетать и глубокий интерес, и результаты огромного и богатого опыта с безнадежно отсталой системой и организацией судебной медицины, давать на высоком академическом уровне теорию судебно-медицинской экспертизы и одновременно беспомощно разводить руками, говоря о поразительных дефектах еще действующей древней системы коронеров. Ничего подобного не встречается теперь в Европе. В США старая система коронеров сохранилась в наиболее древней форме на большей части их территории».

За шестьдесят с лишним лет мало что изменилось. Резкая характеристика Симпсона сохранила свою актуальность до наших дней. Давайте посмотрим, как шилось «лоскутное одеяло» судебно-медицинской экспертизы США.

Коронеров в Америку привезли английские колонисты. На благодатных почвах Нового Света коронеры хорошо прижились и сохранились до наших дней. Долго обсуждать коронеров былых времен нет смысла. Достаточно сказать, что экспертизы, которые ими проводились, были примитивными, непрофессиональными.

Вот классический пример экспертизы трупа с явными следами насильственной смерти, которая проводилась в середине XIX века. Случай вымышленный, он взят из романа Майн Рида «Всадник без головы», но нас же интересуют не имена и фамилии фигурантов, а то, как все оно происходило, а уж это Майн Рид описывал качественно.

«Прислушиваясь к тому, что говорит Зеб Стумп, все внимательно рассматривают труп.

Он прострелен в двух местах: одна пуля попала выше области сердца, другая прострелила грудную клетку как раз над брюшной полостью.

Все взоры сосредоточены на нижней ране; вокруг простреленного отверстия запеклась кровь. Мягкая ткань блузы пропитана кровью.

Верхняя – это даже не рана, а просто небольшая дырочка в ткани, величиной с горошину, издали почти не заметная. Вокруг нее совсем нет крови»[59].

Давайте прервем чтение «протокола» и вспомним то, что писал в своем трактате отец-основоположник Амбруаз Паре. Нижняя рана получена при жизни, а верхняя – уже после смерти, верно? Была бы она прижизненной, из нее вытекло бы некоторое количество крови.

Читаем дальше.

«– Это, – говорит Зеб Стумп, указывая на верхнее отверстие, – не имеет значения. Вы видите, что крови здесь нет, а это доказывает, что пуля попала уже в труп. Это я пустил ее ночью у обрыва. А вот вторая – это уже другое дело. Это и была смертельная рана. И если я не ошибаюсь, то вы найдете эту пулю здесь. Надо сделать надрез и посмотреть.

Предложение старого охотника не встречает возражений. Напротив, сам судья приказывает извлечь пулю.

Веревки развязаны, гетры расстегнуты, и труп снимают с седла.

Он кажется очень твердым, деревенелым – руки и ноги его совсем не сгибаются. Но все же он очень легок, как будто весь высох, – его вес почти не превышает вес мумии!

Его бережно кладут на траву. Несколько человек молча склоняются над ним. Сэм Мэнли исполняет роль главного хирурга. По распоряжению судьи он делает надрез вокруг раны – той, у которой запеклась кровь.

В левом легком находят то, что искали. Острие охотничьего ножа касается чего-то твердого. Это похоже на свинцовую пулю. Так и есть!

Надрез проводится через ребра к легким.

Пулю вынимают, обтирают и передают присяжным.

Несмотря на то что она поцарапана винтовой нарезкой ружья, несмотря на зазубрину там, где она ударила по ребру, на ней все еще можно различитьизображение полумесяца и буквы "К. К. К." <…>

– Как вы это объясните, мистер Стумп? – спрашивает защитник.

– Да что тут говорить – дело простое! Всякому молокососу должно быть ясно, как день, что эта пуля убила молодого Пойндекстера»[60].

Обратите внимание на никуда не годное качество описываемой судебной экспертизы. Даже ребенок поймет, что эта пуля убила молодого Пойндекстера? А что если молодой Пойндекстер умер по другой причине? Может, смерть была вызвана отрубанием головы, а рана в груди была всего лишь тяжелым, но не смертельным ранением? Даже в том случае, если бы пуля попала в сердце, следовало осмотреть шею трупа и исследовать рану, оставшуюся после отделения головы. И почему труп не был полностью раздет? Что если какой-то коварный индеец убил молодого Пойндекстера отравленным шипом кактуса, вылетевшим из духовой трубки? Что бы сказали о такой «экспертизе» (кавычки здесь к месту) Амбруаз Паре, Иоганн Бонн и Сун Цы? Ничего хорошего не сказали бы, ясное дело.

Но давайте поговорим о хорошем – о настоящей судебной медицине и о ее развитии в США.

Впервые эту науку, называвшуюся в то время медицинской юриспруденцией, начали преподавать в Пенсильванском университете в конце XVII века. Пионером американской судебной медицины считается известный врач Бенджамин Раш, опубликовавший в 1811 году сборник лекций по медицинской юриспруденции, который считается первым судебно-медицинским трактатом в истории США.

Раш занимался много чем, начиная с политики и заканчивая химией, но в историю он вошел в качестве отца американской психиатрии. Трактат «Медицинские исследования и наблюдения за болезнями мозга» был поистине революционным для второй половины XVIII века (впервые он был опубликован в 1789 году, а затем неоднократно переиздавался). Революционность заключалась в том, что Раш считал психические болезни следствием каких-то нарушений в организме, а не проявлением чего-то мистического. Он объяснял, что люди с нарушениями психики являются больными людьми, нуждающимися в лечении и гуманном отношении. До Раша в Соединенных Штатах никто такого не заявлял. Кстати говоря, склонность к совершению преступлений Раш также считал болезнью. Более того, он считал болезнью, а именно чем-то вроде легкой врожденной формы проказы, и темную пигментацию кожи. По мнению Раша темнокожих можно было при помощи лечения превратить в белых (и поверьте, что это не анекдот, он действительно так считал).

Судебная медицина не была «коньком» Раша. Можно предположить, что он читал лекции по этому предмету «постольку-поскольку», потому что в таком передовом университете, как Пенсильванский, они должны были читаться. Сборник лекций Раша примечателен лишь тем, что это был первый опубликованный труд в истории американской судебной медицины. Широтой и глубиной лекции Раша не отличались, и изучать по ним предмет было не очень сподручно.

Первый американский учебник по медицинской юриспруденции, причем довольно толковый учебник, написал профессор медицинской юриспруденции Западного медицинского колледжа (штат Нью-Йорк) Теодрик Ромейн Бек. Труд под названием «Элементы медицинской юриспруденции» («Elements of Medical Jurisprudence») вышел в 1823 году и неоднократно переиздавался, в том числе и в Лондоне, что свидетельствует о его высоких достоинствах.

Бек занимался разными медицинскими науками, начиная с фармакологии и заканчивая психиатрией и статистикой, но медицинская юриспруденция стояла у него на первом месте, и это становится понятно сразу же, как только начинаешь читать «Элементы». Стараниями Бека Фэрфилдский медицинский колледж, в котором он с 1826 по 1836 год был профессором медицинской юриспруденции, стал флагманом американской судебной медицины. Жаль только, что в 1840 году этот флагман пошел ко дну – закрылся, не выдержав конкуренции с другими учебными заведениями, обильно расплодившимися в штате Нью-Йорк.

Был в США и еще один отец-основоположник. Звали его Исаак Рэй, и занимался он психиатрией, одной лишь психиатрией и ничем, кроме психиатрии. Такая концентрация принесла замечательные плоды. Рэй создал судебную психиатрию – важнейший раздел судебной медицины.

«Можно подумать, что до него этим вопросом никто не занимался!» – скажут сейчас некоторые читатели, вспомнив хотя бы Иоганна Вейера.

Занимались, конечно же, занимались, но одно дело изучать какие-то частные проблемы, а другое – создать новую науку, обобщив все имеющиеся знания и дополнив их собственными выдающимися результатами. Образно говоря, Рэй собрал по кирпичикам все, что касалось экспертизы психического состояния, добавил к собранным кирпичам недостающие и построил из них здание судебной психиатрии. Пожалуй, в истории американской медицины ХIХ века (всей медицины в целом, а не только судебной!) нет более известного труда, чем «Трактат о судебной психиатрии» («A Treatise on Medical Jurisprudence of Insanity») Исаака Рэя, впервые опубликованный в 1838 году.

Судьба отца – основоположника судебной психиатрии является иллюстрацией к пословице «не было счастья, да несчастье помогло». Получив образование в Медицинском колледже штата Мэн, также известном как Колледж Боудойн, Рэй попытался практиковать в Портленде (том, что в Мэне), но дела у него пошли плохо. Возможно, виной всему была самонадеянность молодого врача, попытавшегося конкурировать с маститыми коллегами, имевшими многолетний стаж в этом крупнейшем городе, неофициальной столице штата. Когда стало ясно, что в Портленде ничего хорошего ожидать не стоит, Рэй переехал в небольшой прибрежный городок Истпорт. В Истпорте дела пошли неплохо, но не так, чтобы загрузить Рэя «под завязку». Свободное время ему хотелось использовать с пользой, и он занялся психиатрией, наблюдая за пациентами местного пансиона для душевнобольных. Здесь же, в Истпорте, Рэй и написал свой знаменитый трактат… А если бы в Портленде у Рэя все сложилось хорошо, то у судебной психиатрии явно был бы другой отец-основоположник.

Спустя пять лет после публикации трактат Рэя получил рекламу, о которой можно было только мечтать. Известный британский юрист сэр Александр Кокберн («сэр», потому что он был баронетом) использовал «Трактат о судебной психиатрии» в громком судебном процессе над лесорубом Дениэлом Мак-Нагеном, который среди бела дня застрелил на одной из лондонских улиц секретаря премьер-министра Великобритании Эдварда Драммонда.

Вы представляете резонанс? Один из лучших юристов Британии защищает убийцу секретаря премьер-министра! Кстати говоря, умер Драммонд спустя пять дней после покушения, и нельзя исключить, что смерть его была вызвана неправильным лечением, в частности – постановкой пиявок. Но так или иначе, а за убийство судили Мак-Нагена.

На вопрос о причине, побудившей его стрелять в Драммонда, Мак-Наген ответил, что принял того за премьер-министра Роберта Пиля, которого на самом деле хотел убить, и добавил: «Тори[61] из моего родного города заставили меня сделать это. Они преследуют меня повсюду и полностью завладели моим умом, лишив меня воли».

Кокберн построил защиту на невменяемости Мак-Нагена и в подтверждение своей точки зрения то и дело цитировал Рэя. Речи записывались и попадали в газеты. Не только в британские, но и в европейские и американские тоже, ведь процесс, как принято говорить, привлек внимание всей мировой общественности. Доводы защиты поддержали такие известные британские врачи, как Эдвард Монро, сэр Александр Мориссон и Форбс Уинслоу. Монро был главным врачом Бедлама, старейшей британской больницы для душевнобольных, а также ведущим судебным экспертом по психиатрии в Великобритании. Он участвовал примерно в 400 экспертизах психического состояния. Сэр Александр Мориссон, посвященный в рыцари за свои заслуги, был вторым среди британских психиатров после Монро. Его лекции в Королевском колледже врачей в Эдинбурге пользовались огромной популярностью. Форбс Уинслоу, прославившийся своими трудами по судебной психиатрии, считался специалистом, равным Монро. Короче говоря, эта троица составляла элиту британской психиатрии. Исаак Рэй заочно попал в такую компанию, о которой он тогда просто и мечтать не мог.

Итог процесса был подобен взрыву бомбы. Присяжные отклонили обвинение, даже не удалившись на совещание. Вместо виселицы Мак-Наген отправился в Бедлам. Британская общественность негодовала. Королева Виктория написала премьер-министру письмо, выразив свою обеспокоенность по поводу приговора. Высочайшее беспокойство не отменило приговор, а привело к появлению в британском законодательстве так называемого «Правила Мак-Нагена», согласно которому избежать наказания за преступление можно лишь при бесспорном доказательстве невменяемости на момент его совершения.

Значимым событием в истории американской судебной медицины стала публикация в 1860 году «Судебно-медицинского трактата о злоупотреблениях, медицинских показаниях и безумии, содержащего элементы медицинской юриспруденции». Написал его Джон Элвелл, профессор судебной медицины Университета Западного резервного района, который по совместительству был адвокатом. В этом труде впервые в истории США освещалась проблема злоупотребления служебным положением в медицинской юриспруденции, а также проблема врачебной халатности в целом. Трактат Элвелла содержит выдержки из реальных судебных дел, которые автор рассматривал и с судебно-медицинской, и с юридической точки зрения.

После Гражданской войны 1861–1865 годов состояние американской судебной медицины, только-только, образно говоря, вставшей на ноги, резко ухудшилось. Это было обусловлено изменениями политического характера, которые привели к упрощению судопроизводства. Однако после Гражданской войны все резко изменилось. В результате судебная медицина довольно быстро оказалась в плачевном состоянии. Известно же, что создавать трудно и долго, а разрушать легко и быстро. Преподавание медицинской юриспруденции в университетах и колледжах ухудшилось, а в некоторых учебных заведениях этот курс вообще был отменен или же объединялся с другими предметами, что очень сильно сказывалось на качестве преподавания. Кое-где доходило до абсурда – медицинскую юриспруденцию преподавали адвокаты, не имеющие никакой, даже сугубо формальной, подготовки в области медицины.

На столь печальном фоне развитием судебной медицины продолжали заниматься отдель-ные энтузиасты, такие, например, как профессор анатомии Гарвардского университета Томас Дуайт, по праву считающийся основоположником американской судебной антропологии. Он написал ряд трудов, посвященных определению пола, возраста, роста и прочих особенностей по костным останкам. Главным из них является «Идентификация человеческого скелета» («The Identification of the Human Skeleton. A Medico-Legal Study»), вышедшая в 1878 году. А В 1894 году Рэндольф Уиттаус и Трэйси Беккер опубликовали работу под названием «Медицинская юриспруденция, судебная медицина и токсикология» («Medical Jurisprudence, Forensic Medicine and Toxicology»), которая сохраняла актуальность вплоть до Второй мировой войны.

При таком плачевном положении дел отдельные события, совершенно обычные для Европы, становились в США знаменательными. Так, например, в 1867 году в Нью-Йорке было организовано Судебно-медицинское общество, которое активно продвигало принцип, согласно которому адвокат, занимающийся защитой лица, обвиняемого в убийстве, должен иметь некоторый набор медицинских знаний, а врач, выступающий в роли судебного эксперта, должен иметь юридические знания. Жаль только, что это полезнейшее правило вводилось в жизнь туго, и адвокаты, и врачи считали, что им достаточно знаний по своей профессии. Но тем не менее нью-йоркское Судебно-медицинское общество сыграло большую роль в развитии американской судебной медицины. Другим отрадным событием того времени было учреждение в Гарвардском университете должности профессора медицинской юриспруденции. Это произошло в 1877 году. В то время, когда повсеместно преподавание судебной медицины сводилось к минимуму, а то и вообще прекращалось, первый университет США подтвердил важность этой науки созданием профессорской должности! К сожалению, пример Гарварда не оказал влияния на прочие высшие учебные заведения страны.

И только в середине XX века ситуация начала меняться к лучшему. В 1960 году под давлением новых веяний группа из девяти врачей, трое из которых в придачу к медицинскому имели еще и юридическое образование, создала организацию, которая в наше время называется Американским колледжем судебной медицины (American College of Legal Medicine). Эта организация занимается проблемами, которые возникают на стыке медицины и права. А в 1972 году трое энтузиастов, один из которых был врачом, а двое других – адвокатами, основали в Бостоне Американское общество права и медицины. В 1992 году в название общества было добавлено слово «этика», и теперь оно называется Американским обществом права, медицины и этики (American Society of Law, Medicine & Ethics). Общество быстро приобрело известность как организация, занимающаяся вопросами судебно-медицинского образования, а также как издатель двух весьма популярных в научной среде судебно-медицинских журналов: «Журнала права медицины и этики» («The Journal of Law, Medicine & Ethics») и «Американского журнала права и медицины» (American Journal of Law & Medicine).

На сегодняшний день в 15 из 125 медицинских вузов США студенты могут одновременно получить степени доктора медицины и доктора права. Для сравнения – степени доктора медицины и магистра философии можно получить в 113 вузах. Так что в этом направлении нужно работать, работать и работать.

В 1977 году был основан Американский совет по судебной антропологии (American Board of Forensic Anthropology), осуществляющий контроль за деятельностью судебно-медицинских антропологов, их сертификацию, а также взаимодействие с правоохранительными органами по вопросам антропологии. Надо отметить, что судебно-медицинская антропология в США развита гораздо лучше прочих направлений судебной медицины. Об отце американской антропологии Томасе Дуайте уже упоминалось выше. Не меньший вклад в развитие судебной антропологии внес Уилтон Мэрион Крогман, труд которого под названием «Скелет человека в судебно-медицинской практике» («The Human Skeleton in Forensic Medicine»), изданный в 1962 году, до сих пор является настольной книгой для судебно-медицинских экспертов всего мира.

Состояние современной американской судебной медицины противоречивое. С одной стороны, с научной точки зрения она развивается очень быстрыми темпами, благо условия для этого имеются хорошие. С другой стороны, практическая организация судебно-медицинской экспертизы в США оставляет желать лучшего (и это очень мягко сказано). Получается интересная, а если уж говорить начистоту – то весьма удручающая ситуация. Возможности велики, но используются в полной мере они далеко не везде. Стремление к тому, чтобы все судебно-медицинские экспертизы проводились квалифицированными специалистами, имеется, но несовершенство законодательства этому препятствует. Как говорится – и рад бы съесть, да зубов нет.

Итог сказанному такой – в США отсутствует единая система судебной медицины и это сказывается на качестве судебно-медицинской экспертизы.

Глава тринадцатая

Судебная медицина первой половины ХХ века

Великие свершения XX века в области судебной медицины начались с первого применения дактилоскопии для опознания преступника в Европе, а именно в Великобритании. Это случилось 18 апреля 1902 года. Довольно скоро, за какие-то 10–15 лет, дактилоскопия прочно утвердилась в криминалистике в качестве основного способа идентификации. Многие преступники пытались срезать кожу с кончиков пальцев или же сжигали ее кислотой, но при заживлении ран отпечатки пальцев восстанавливались. Теоретически от папиллярного узора можно избавиться, если нанести сильные повреждения, которые станут заживать с образованием рубцов, но повреждения такого рода непременно нарушат функции пальцев, то есть приведут к инвалидности.

В 1948 году в Великобритании была проведена самая массовая дактилоскопия в истории. Причиной стало жестокое убийство в городе Блэкберне четырехлетней Джунн Энн Девни, которую преступник перед убийством изнасиловал. Девочка была похищена из госпиталя, в котором проходила лечение. Под ее кроватью была найдена бутылка с водой. Отпечатки пальцев на бутылке не принадлежали никому из сотрудников отделения или пациентов. Была выдвинута версия о том, что их оставил преступник.

После того как проверка отпечатков по картотеке оказалась безуспешной, было решено дактилоскопировать все взрослое мужское население Блэкберна, в котором на тот момент проживало около 120 000 человек, 45 000 из которых составляли взрослые мужчины. По закону подлости, преступник оказался в числе последних дактилоскопированных, но это было не так уж и важно, важно было то, что его удалось найти.

В 1910 году в городе Лионе была создана первая в мире научная криминалистическая лаборатория, руководителем которой стал профессор Лионского университета Эдмон Локар, заслуженно прозванный «французским Шерлоком Холмсом». Локар сформулировал основной принцип судебно-медицинской криминалистики: «Каждый контакт оставляет след». Эта формулировка вошла в науку как «локаровский принцип обмена». Локар написал фундаментальный «Трактат о криминалистике» в семи томах, который был опубликован в 1918 году. В нем много внимания уделено системе дактилоскопической идентификации личности. Иначе говоря, в десятые годы ХХ века дактилоскопия уже прочно утвердилась в криминалистике и судебной медицине.

В том же 1918 году другой французский ученый, профессор судебной медицины Страсбургского университета Поль Шавиньи написал еще один фундаментально-классический труд – «Экспертиза огнестрельных ранений, пистолеты, револьверы, ружья, винтовки» («L’expertise des plaies par armes à feu, pistolets, revolvers, fusils, carabines»). Из названия ясно, что в этом труде разбирались вопросы судебно-медицинской баллистики и исследования огнестрельных ран.

При установлении последовательности причинения множественных огнестрельных повреждений головы судебными медиками используется признак Шавиньи, известный в России также как признак Шавиньи – Никифорова[62]. Суть этого признака в том, что при первом огнестрельном повреждении плоских костей (а именно такие кости образуют черепную коробку) возникает эффект срезывания и формируется дефект костной ткани в виде усеченного конуса, вокруг которого в радиальном направлении расходятся трещины. Трещины от второго повреждения доходят до трещин, вызванных первым повреждением, но не пересекают их. Также этот признак может быть использован при диагностике входного и выходного отверстий в случае одиночного огнестрельного ранения головы.

Работы Поля Шавиньи и профессора университета Монпелье Виктора Балтазара привели к тому, что в 1923 году баллистическая экспертиза была официально признана в качестве доказательного метода и начала активно использоваться в судебной практике. Уже в 1925 году в США появился первый в мире отдел судебно-медицинской баллистики. Виктор Балтазар также известен как автор одного из первых трудов по микроскопическому судебно-медицинскому исследованию волос – «Волосы человека и животных» («Le poil de l’homme et des animaux»), опубликованному в 1910 году. Эта работа сохраняла свою актуальность до появления судебной генетики, начавшей проводить анализ ДНК в биологических доказательствах.

Судебную медицину можно считать самой «прогрессивной» из медицинских наук, потому что она очень скоро реагирует на достижения прогресса. Правда не на все, а только на те, которые способны причинить вред человеку. Уже в 1903 году была опубликована монография австрийского ученого Стефана Еллинека «Электропатология. Болезни, вызванные молнией и электрическим током в клинической и судебно-медицинской экспертизе» («Elektropathologie. Die Erkrankungen durch Blitzschlag und elektrischen Starkstrom in klinischer und forensischer Darstellung»). Еллинек специализировался в области профессиональных болезней и потому первым стал изучать воздействие электричества на организм. Его исследования были направлены не только на изучение опасности электричества для людей и последствий его воздействия, но также и на оказание помощи пострадавшим. Собрав богатый статистический материал, Еллинек разработал теорию электрической смерти, которая преду-сматривала обязательное и продолжительное по времени оказание реанимационного пособия при поражении электрическим током. «В случае электрической аварии попытайтесь реанимировать, пока не появятся явные признаки смерти, только тогда можно сдаваться», – писал он и пояснял, что электрический ток вызывает остановку сердца, которое можно заставить сокращаться снова. В 1928 году Стефан Еллинек возглавил первую в мире кафедру электропатологии, которая была создана в Венском университете.

Вам может показаться странным, что одним из важных событий в истории судебной медицины в ХХ веке стал выход труда под названием «Консервирование (бальзамирование) и мумификация трупов». Казалось бы – ну что по этому вопросу еще можно сказать, что можно добавить к тому, что уже известно? На самом деле эта работа, автором которой был известный российский судебный медик Петр Андреевич Минаков, имела очень важное значение как для судебной медицины, так и для всей медицины в целом.

С развитием естественных наук вообще и анатомии в частности снова был поднят вопрос о способах и средствах бальзамирования трупов и консервирования отдельных органов человеческого тела в целях приготовления анатомических препаратов и создания музейных коллекций. В XVI–XVIII столетиях для бальзамирования применялось очень большое число разнообразнейших ароматических трав, кореньев, масел и бальзамов. И существовавшие до XIX столетия способы консервирования были по большей части лишь несовершенным подражанием египетским способам.

Консервирование трупов или их частей имеет важное значение. Таким образом сохраняется практический материал для обучения, музейный материал, а также сохраняются доказательства биологического происхождения. Замораживание проблемы не решает, по-скольку замороженный труп или препарат невозможно исследовать, то есть невозможно использовать ни в качестве учебного, ни в качестве судебного материала. Способы консервирования, применявшиеся в XIX веке, предполагали впрыскивание в кровеносные сосуды консервирующих жидкостей, в которых нередко содержались сильнодействующие яды, такие, например, как сулема или мышьяк. Контакт с сильнодействующими ядами представлял опасность для здоровья. Кроме того, у всех консервирующих жидкостей, как сильно ядовитых, так и не очень, имелись существенные недостатки. Одни плохо консервировали, другие были сложными в изготовлении или же содержали дорогостоящие компоненты. Минаков же предложил использовать в качестве консервирующей жидкости смесь формалина с этиловым спиртом. Он установил, что такой раствор идеально отвечал всем требованиям, которые предъявляются к консервирующим жидкостям и при этом не представлял опасности для тех, кто с ним работал. «В Институте судебной медицины 1-го Московского университета, – писал Минаков, – в феврале 1906 г. я впрыснул в черепную, плевральные и брюшную полости трупа 65-летнего субъекта смесь, состоящую из равных частей формалина и алкоголя, а также промыл этой смесью полость рта и глотки. После впрыскивания гниение трупа прекратилось. Он сохранялся в секционном зале при комнатной температуре 13–15 градусов и в течение 5–6 недель оставался довольно мягким; затем начал мало-помалу высыхать и превратился в прекрасного вида мумию».

Работа Минакова вышла в 1924 году. Впо-следствии этиловый спирт в растворе, предложенном Минаковым, заменили на метиловый и до сих пор используют в таком виде. Причина замены была экономической – метиловый спирт дешевле этилового и, в отличие от этилового, не становится предметом хищения (прием внутрь метилового спирта вызывает тяжелое поражение организма, которое может привести к летальному исходу).

К слову надо заметить, что профессор Минаков был далеко не единственным отечественным судебным медиком, продолжившим карьеру после Октябрьской революции. Новая власть уделяла судебной медицине не меньше внимания, чем прежняя. Уже в 1918 году при Народном комиссариате здравоохранения РСФСР был учрежден отдел медицинской экспертизы. В 1924 году в Москве была создана центральная судебно-медицинская лаборатория, которая в 1932 году стала Государственным научно-исследовательским институтом судебной медицины. В 1937 году при Народном комиссариате здравоохранения СССР была учреждена должность главного судебно-медицинского эксперта. Вдобавок к сохранившимся кафедрам судебной медицины открывались новые, а уже в 1920 году на во Втором Московском университете[63] и в Петроградском химико-фармацевтическом институте[64] появились первые кафедры судебной химии.

ХХ век стал веком бурного развития химии, что привело к столь же бурному развитию токсикологии. Выделилось новое направление – токсикологическая химия, наука, изучающая методы выделения токсических веществ из различных объектов, а также методы обнаружения и количественного определения этих веществ. Токсикологическая химия – основа судебно-химической экспертизы, которая занимается не только установлением причины смерти или факта покушения на жизнь по-средством химических веществ, но и установлением факта присутствия запрещенных или контролируемых веществ.

Судебную антропологию в ХХ веке развивали многие ученые, но первыми среди них были уже известный вам советский антрополог Михаил Герасимов и американский ученый чешского происхождения Алеш Грдличка. В 1918 году Грдличка основал Американскую ассоциацию физической антропологии и ее «рупор» «Американский журнал физической антропологии» («American Journal of Physical Anthropology»), который издается и в наши дни. В 1932 году Грдличка одним из первых применил метод фотосовмещения в целях идентификации личности, а сам этот метод во многом основывался на работах Герасимова.

Суть метода фотосовмещения в целях идентификации личности заключается в наличии зависимости между строением черепа и внешней пластикой головы. Имея прижизненную фотографию, судебный эксперт может установить по ней принадлежность найденного черепа. Надо ли пояснять, сколь важное значение имеет этот метод в судебной практике? Кроме фотографий также могут использоваться и прижизненные рентгеновские снимки головы.

Очень важной судебно-медицинской проблемой было качественное установление крови, иначе говоря – определение крови и ее принадлежности. На одежде человека, подозреваемого в убийстве, обнаружены бурые пятна, но подозреваемый утверждает, что это кровь свиньи, которую он зарезал два дня назад. Или же говорит, что это пятна краски, попавшие на одежду во время окрашивания полов в доме… Помните, как радовался Шерлок Холмс, когда наконец-то нашел реактив, который осаждался только гемоглобином и ничем больше (именно в этот знаменательный момент произошло знакомство доктора Ватсона и Холмса). Увы, в этом эпизоде Артур Конан Дойль выдал желаемое за действительное. В 1886–1887 годах, когда создавалось первое произведение холмсовского цикла «Этюд в багровых тонах», такой замечательной качественной реакции на кровь еще не существовало. Да и сама проблема была еще совсем юной. Первым ее начал разрабатывать в сороковые годы ХIХ века доцент Дерптского университета Карл Шмидт. В 1848 году Шмидт опубликовал работу под названием «Диагностика подозрительных пятен в уголовных случаях», в которой рассмотрел не только пятна, похожие на кровь, но и пятна, похожие на сперму. Работа Шмидта получила широкую известность, потому что проблема качественного анализа крови была очень актуальной. Исследования в этом направлении велись многими учеными. Так, например, упоминавшийся выше профессор Императорской Медико-хирургической академии Евгений Пеликан в 1850 году опубликовал статью «О затруднениях при исследовании крови». А в 1870 году было опубликовано «Наставление к исследованию подо-зрительных пятен», которое по поручению Медицинского департамента Министерства внутренних дел написал Генрих Васильевич Струве, видный российский судебный химик, бывший экспертом химико-микроскопических исследований при Управлении медицинской частью гражданского ведомства на Кавказе и в Закавказье[65]. Кстати говоря, великий химик Дмитрий Иванович Менделеев был членом Медицинского совета Министерства внутренних дел и курировал судебно-экспертную деятельность в области химии. Сохранилась его оценка одной из экспертиз из числа проведенных Струве. Менделеев полностью согласился с выводами экспертизы и указал, что «она проведена на высоком научном уровне». В общей сложности Струве опубликовал более 20 работ по судебной гематологии.

Одной из самых первых проб, позволявших установить наличие крови, была проба Ван-Дена, она же – гваяковая проба. О ней упоминает Шерлок Холмс, когда нахваливает Ватсону открытый им реактив: «Прежний способ с гваяковой смолой весьма громоздкий и ненадежный, как и исследование кровяных шариков под микроскопом, которое совершенно бесполезно, если кровь была пролита несколько часов назад».

Гваяковая проба основана на появлении синего окрашивания при взаимодействии раствора перекиси водорода со спиртовым раствором гваяковой смолы в присутствии содержащегося в крови фермента пероксидазы. Холмс был прав, когда критиковал эту пробу. Она сложная, не очень-то надежная, а самое главное, не позволяет определять видовую принадлежность крови, то есть не может дать ответ на вопрос – человеческая это кровь или нет. По гваяковой пробе нельзя давать окончательного суждения о наличии крови, так как положительную реакцию вызывают все биологические объекты, содержащие пероксидазу. Единственным достоинством этой пробы является ее высокая чувствительность – наличие крови определяется при разбавлении до 1: 10 000.

В 1899 году приват-доцентом патологической анатомии и гистологии Императорской Медико-хирургической академии Федором Яковлевичем Чистовичем была открыта реакция преципитации – образования нерастворимого осадка (преципитата) при взаимодей-ствии антигена с антителами[66]. Чистович обрабатывал кровь кроликов небольшими количествами сыворотки крови лошади или угря, вызывая образование антител, а затем смешивал такую обработанную кровь с большими количествами сывороток угря или лошади. Антитела лошади или угря, находящиеся в обработанной крови кролика, взаимодействовали с антигенами – белками крови лошади или угря, в результате чего образовывался осадок… Если вы ничего не поняли, то не страшно. Запомните только, что Чистович открыл реакцию преципитации, а в 1901 году немецкий ученый Пауль Уленгут предложил применить реакцию преципитации для определения видовой принадлежности крови. Материал (например, подозрительные пятна) по-следовательно обрабатываются сыворотками крови человека и различных животных. У сыворотки, которая вызовет образование осадка, та же самая видовая принадлежность, что и у исследуемой крови. Реакцию назвали в честь Уленгута, но в отечественной науке она справедливости ради именуется реакцией Чистовича – Уленгута. Таким образом, эксперты получили возможность дачи точного и однозначного ответа на вопрос: «Принадлежит ли эта кровь человеку?» Заодно проба Чистовича – Уленгута дает окончательный ответ на вопрос «Кровь ли это или нет?»

В 1900 году ассистент патолого-анатомического института Венского университета Карл Ландштайнер открыл три группы крови – первую, вторую и третью (по-научному – А, В и О). Двумя годами позже ученики Ландштейнера Штурли и Декастелло открыли четвертую группу крови (АВ). Стало возможным определять не только качественную принадлежность крови, но и ее группу, что существенно расширило возможности судебно-гематологической экспертизы. Согласитесь, что между ответами «это человеческая кровь» и «это человеческая кровь группы А» существует огромная разница. Определение группы крови отбрасывает прочь большинство отговорок вроде «на рукаве моя собственная кровь, я недавно порезал палец», существенно сужает круг подозреваемых и помогает снимать подозрение с невиновных.

В наши дни возможности судебной гематологии расширились настолько, что перед экспертами в обычных случаях ставится целая дюжина вопросов:

1. Следы, изъятые с места происшествия, образованы кровью или иным веществом?

2. Кому принадлежит кровь, человеку или животному?

3. Если кровь принадлежит животному, то какого вида это животное?

4. Какова половая принадлежность крови?

5. Обнаруженная кровь принадлежит взрослому или младенцу?

6. Из какой области тела происходит кровь?

7. Какова давность образования следа крови?

8. Каким количеством крови образован след?

9. Если кровь принадлежит женщине, то не была ли она на момент кровопотери беременной?

10. Не образован ли след менструальной кровью?

11. Кровь, образовавшая след, происходит от живого человека или от мертвого?

12. Каков механизм образования следов крови?

Вдобавок можно провести анализ ДНК обнаруженной крови, что позволяет со стопроцентной точностью установить, какому именно человеку она принадлежит (разумеется, если в базе у эксперта есть образец ДНК этого человека). Трудно поверить в то, что всего каких-то 120 лет назад пятно, похожее на кровь, ставило экспертов в тупик.

Вторая мировая война отрицательно сказалась на развитии судебной медицины, но по ее окончании ученые начали наверстывать упущенное. Об этом – в следующей главе.

Итог – в первой половине ХХ века судебная медицина продолжала свое развитие. Возможности судебных экспертов, в сравнении с XIX веком, выросли неимоверно.

Глава четырнадцатая

Судебная медицина второй половины ХХ века

Во второй половине ХХ века в судебной медицине, как и во всей медицине в целом, произошло столько знаменательного, что впору писать об этом отдельную книгу, так что мы рассмотрим только самое-самое-самое важное и начнем с иммунологии.

Иммунология вошла в судебно-медицин-скую практику с появлением уже знакомой вам пробы Чистовича – Уленгута. Формально историю иммунологии принято отсчитывать от 1879 года, когда Луи Пастер, основоположник микробиологии и иммунологии, разработал метод профилактической реакции против куриной холеры, но на деле иммунология развилась в полноценную науку с фундаментальной теоретической базой только во второй половине ХХ века. В первой же его половине иммунологические реакции, применяемые в судебно-медицинской практике, можно было буквально пересчитать по пальцам (кстати говоря, определение группы крови – это тоже иммунологическая реакция).

У иммунологических методов исследования есть два очень важных преимущества. Во-первых, стоимость их гораздо ниже генетических методов, о которых речь пойдет впереди. Во-вторых, иммунологические методы могут оказаться информативными при исследовании объектов, которые невозможно подвергнуть генетическому исследованию вследствие отсут-ствия или недостаточного количества ДНК. Многие иммунологические методы обладают очень высокой специфической чувствительностью, превосходящей чувствительность методов аналитической химии.

Еще в двадцатые годы ХХ века шведский биохимик Арне Тиселиус начал исследовать белки при помощи электрофореза. Этим звучным словом называется перемещение частиц в жидкой или газообразной среде под действием внешнего электрического поля. Грубо говоря – подводишь к плазме крови, то есть к ее жидкой части, лишенной кровяных клеток, электрический ток и молекулы белков, которые в этой плазме плавают (не растворены, а просто плавают), начинают организованно двигаться к одному из электродов. Электрофорез является одним из наиболее важных методов для разделения и анализа компонентов веществ в химии и молекулярной биологии. Для разделения и анализа! Невозможно изучить вещество, пока не получишь его в чистом виде.

С экспериментов Тиселиуса (которые, к слову будет сказано, привели его к Нобелев-ской премии) началось изучение антител, или, как их еще называют, иммуноглобулинов. Иммуноглобулины[67] – это белки, находящиеся в плазме крови. Их вырабатывают клетки крови, которые называются лимфоцитами. Для судебного медика иммуноглобулины служат маркерами, позволяющими установить принадлежность биологических доказательств.

Разобраться с иммуноглобулинами настолько, чтобы их можно было широко использовать в судебно-медицинской практике, ученые смогли в семидесятые годы ХХ века. Прорыв в изучении химической структуры иммуноглобулинов сделали две группы ученых. Одну возглавлял американец Джеральд Морис Эдельман, а другую – британец Родни Роберт Портер. В 1972 году Эдельман и Портер получили Нобелевскую премию по физиологии и медицине.

Иммуноглобулины строго специфичны. Они воздействуют, то есть связываются, образуют комплекс только с тем веществом (антигеном), против которого они предназначены, с тем, которое им нужно нейтрализовать. Если реакция проводится с соблюдением всех положенных условий, то ошибка исключается на 100 %. Грубо говоря, куриный иммуноглобулин не образует осадка с человеческой кровью и наоборот. А также и со спермой, и со слюной, и вообще с любой биологической жидкостью. Также иммунологические методы используются судебными медиками для диагностики заболеваний, за заражение которыми установлена уголовная ответственность.

Рентгенография начала использоваться в судебно-медицинской практике сразу же после ее внедрения. Рентгеновское исследование помогает исследовать телесные повреждения, а, к примеру, ангиография (исследование сосудов с введением контрастного вещества) позволяет точно установить причину смерти, если та наступила по каким-то сосудистым причинам. Но если условно сравнить возможности рентгеновского аппарата с возможностями велосипеда, то современные томо-графы – это гоночный автомобиль.

Томографом называется медицинский аппарат, который позволяет получать послойные изображения внутренней структуры тела[68]. Проще говоря, томограф делает «срезы» на заданном уровне и в заданной проекции, много-много срезов. В компьютерном томографе для просвечивания тела используется рентгеновское излучение, а в магнитно-резонансных томографах используются магнитные поля высокой напряженности, действие которых основано на способности различных тканей по-разному откликаться на воздействие электромагнитными волнами. Пациент лежит непо-движно, а рентгеновский или магнитный луч вращается вокруг него по спирали, просвечивая тело сверху вниз, со всех сторон, с множества ракурсов. Получив один срез, луч перемещается на некоторое расстояние, чтобы сделать другой. Обычно это расстояние равно одному сантиметру, но при необходимости его можно уменьшить до миллиметра.

Предпосылки к созданию томографии появились еще в середине ХIХ века, когда выдающийся русский хирург Николай Иванович Пирогов создал топографическую анатомию – науку, изучающую взаиморасположение органов тела. Топографическая анатомия – основа современной хирургии, ведь хирург должен четко представлять взаиморасположение структур тела, должен понимать, как именно нужно производить разрезы, чтобы случайно не повредить органы, кровеносные сосуды или нервы.

Обычное вскрытие трупов точную картину взаимного расположения структур не даст. Во-первых, любой разрез вызывает какие-то смещения и предоставляет доступ внутрь тела воздуху, который, в свою очередь, вызывает дополнительные смещения. Если нужна точная картина, то разрезов быть не должно (не забывайте, что дело было в ХIХ веке, в дорентгеновскую эпоху). Пирогов нашел оригинальный выход. Он замораживал трупы, для того чтобы зафиксировать все находящееся внутри на своих местах, а затем распиливал их на различных уровнях и изучал. Итогом многолетнего труда Пирогова стал многотомный атлас «Топографическая анатомия замороженных распилов человеческого тела, сделанных в трех направлениях», содержащий около тысячи рисунков. Первое издание этого атласа было осуществлено в 1852–1859 годах.

С момента внедрения в практику рентгенологического метода исследования, началось его усовершенствование. В первую очередь врачам хотелось рассматривать отдельные органы и делать снимки тканей, расположенных на определенной глубине. В 1914 году австрийский врач Карл Майер сделал на врачебном конгрессе во Львове доклад «Рентгенография сердца, свободная от посторонних теней». Для того чтобы освободить сердце от посторонних теней, во время снятия рентгенограммы излучатель (рентгеновская трубка) и кассета с чувствительной пленкой перемещались по дуге так, чтобы центр вращения находился на уровне сердца. Вследствие этого сердце на снимке было видно хорошо, а все остальное «размывалось», не накладываясь на изображение сердца.

Идею Майера воплотил в жизнь француз-ский врач Андре Бокаж, запатентовавший в двадцатых годах ХХ века аппарат, предназначенный для послойной рентгенографии. Аппарат Бокажа был громоздким, дорогим и неудобным в работе, поэтому в практику были внедрены его усовершенствованные аналоги. Но вскоре его упростили, и метод Майера стал широко применяться на практике. В первую очередь для уточняющей диагностики заболеваний легких. Метод получил название «линейной томографии».

В пятидесятых годах ХХ века американский невропатолог Уильям Олдендорф изобрел аппарат, который сканировал голову пучком рентгеновских лучей и на основе этого выполнял реконструкцию трехмерной картины. Олдендорф пытался заинтересовать своим изобретением производителей рентгеновской аппаратуры, но ничего не добился. Аппарат сочли неперспективным с коммерческой точки зрения, поскольку он был дорогостоящим, а функцию имел только одну – выполнял рентгенографию головы.

1 октября 1971 года можно считать днем рождения компьютерной томографии. В этот день в лондонской больнице Аткинсона Морли было первое сканирование головы при помощи аппарата, который создал британский инженер Годфри Хаунсфилд. В основу алгоритма компьютерной томографии легли теоретические разработки Аллана Кормака. Первый аппарат Хаунсфилда предназначался только для исследования головы, но уже в 1975 году Хаунсфилд создал томограф, который мог обследовать все тело целиком.

В 1973 году американский ученый Пол Лотербур опубликовал статью «Создание изображения с помощью индуцированного локального взаимодействия; примеры на основе магнитного резонанса». Суть предложенного Лотербуром метода заключалась в том, что различные структуры по-разному поглощают или отражают электромагнитные волны. Это явление называется ядерным магнитным резонансом, потому что непосредственно отражают или поглощают волны ядра атомов. Британ-ский физик Питер Мэнсфилд дополнил то, что сделал Лотербур, и в результате был создан первый магнитно-резонансный томограф.

Магнитно-резонансная томография не позволяет четко рассматривать кости, а вот мягкие ткани видит очень хорошо. Компьютерная томография в отношении визуализации мягких тканей уступает магнитно-резонансной, но превосходно «видит» кости. В судебно-медицинской практике широко используются компьютерные томографы как для экспертизы живых лиц, так и для исследования трупов.

Напрашивается вопрос – зачем использовать компьютерный томограф для исследования трупов? Чтобы не делать вскрытия? Но разве это правильно?

Нет, томографическое исследование не отменяет проведение вскрытия. Оно проводится до вскрытия. Исследование трупа будет более качественным и полным, если эксперт заранее знает, на что ему нужно обратить особое внимание. А иной раз томограф позволяет увидеть то, что эксперт, вероятнее всего, пропустил бы. Также томографические снимки помогают документировать выявленные по-вреждения. А иногда они приносят и «эстетическую» пользу. Бывает так, что во время суда приходится вместе с заключением предъявлять и натуральные снимки, например снимки головы трупа со следами огнестрельного ранения. Но вместо натуральных снимков, которые на неспециалистов могут произвести шокирующее впечатление, можно предъявить томографические «картинки»-реконструкции. Томограф же не просто делает срезы, а еще и выполняет по ним реконструкцию.

Самое важное событие в истории судебной медицины второй половины ХХ века произошло 10 сентября 1984 года, когда британ-ский генетик Алек Джеффрис, просматривая в лаборатории рентгеновские снимки молекул ДНК, подумал о том, что ДНК можно использовать для идентификации личности, потому что у каждого человека своя индивидуальная ДНК. Так родилась генетическая дактилоскопия, или ДНК-дактилоскопия[69]. Этот метод используется не только для раскрытия самых разных преступлений, но и для установления родства, а также для решения некоторых других задач. Но на первом месте стоит идентификация. Анализ ДНК позволяет точно установить принадлежность следов или останков.

В общественном сознании, благодаря буйному воображению сценаристов и писателей, возможности судебной генетики невероятно раздуты. Можно, к примеру, увидеть в фильме, как на основании анализа ДНК создается описание внешности ее носителя. На самом же деле с уверенностью по ДНК можно определить только пол и расовую принадлежность. Остальное можно предположить, но не всегда эти предположения оказываются правильными. Так что, когда вы видите, как эксперт, на минутку оторвавшийся от своего ноутбука, говорит детективу: «Это белый мужчина примерно 30 лет, австралиец, голубоглазый, шатен…», то знайте, что вы смотрите фантастический фильм.

Идентификации по ДНК повезло больше, чем обычной «пальцевой» дактилоскопии – уже в 1987 году этот метод вошел в судебно-медицинскую практику Великобритании. Алек Джеффрис рассказывал, что представители Министерства внутренних дел Великобритании связались с ним сразу же после того, как он опубликовал результаты своего исследования. Первоначально в методе Джеффриса британские власти увидели барьер для иммиграции, проходящей под маркой воссоединения родственников. Сравнение ДНК дало возможность точно устанавливать родство тех, кто подавал документы на въезд в страну, с гражданином Великобритании.

Первым преступником, пойманным в результате применения генетической дактилоскопии, стал британец Колин Питчфорк, который изнасиловал и убил двух девочек в ноябре 1983 года и в июле 1986 года.

Первоначально во втором убийстве заподо-зрили некоего Ричарда Бакленда, который, как принято говорить в Великобритании, «имел трудности в обучении», то есть был умственно отсталым. Бакленд даже признался во втором убийстве, но отрицал свою причастность к первому. Между тем сходство обоих преступлений свидетельствовало о том, что их совершил один и тот же человек.

Полиция обратилась за помощью к Алеку Джеффрису. Исследовав образцы спермы из обоих тел и кровь Бакленда, Джеффрис установил, что ДНК образцов спермы идентична, но при этом отличается от ДНК Бакленда. Выводы Джеффриса подтвердили специалисты криминалистической лаборатории Министерства внутренних дел, уже успевшие освоить метод генетической дактилоскопии.

Полиция графства Лестершир, в котором произошли оба убийства, начала брать образцы крови или слюны у всех взрослых местных жителей мужского пола. За полгода было исследовано более 5000 образцов, но преступника так и не выявили. Колин Питчфорк сам поспособствовал тому, чтобы его арестовали. Питчфорк заплатил 200 фунтов некоему Йэну Келли за то, чтобы тот сдал кровь вместо него, а Келли донес об этом. Кровь у Питчфорка взяли уже после ареста, который состоялся в сентябре 1987 года. ДНК, выделенная из крови, совпала с ДНК спермы, обнаруженной в телах жертв. Вина Питчфорка была полностью доказана.

В настоящее время для полноценного и правильного ДНК-анализа достаточно всего 50 пикограммов[70] ДНК. Такое количество содержится в восьми клетках. Иначе говоря, современные судебные генетики могут определять принадлежность супермикроскопических следов. С одной стороны, это хорошо, а с другой, создает массу дополнительных сложностей. Представьте, сколько разной ДНК может оказаться на одежде разносчика еды, который ежедневно контактирует со множеством людей и вдобавок ездит в общественном транспорте. А когда на доказательствах много ДНК разных людей, приходится отслеживать «пути-дорожки» в каждом отдельном случае. Ваша ДНК может быть обнаружена в тех местах, где вы никогда не были. Например, во время поездки в автобусе ваш волос (или что-то еще, например, чешуйка вашей перхоти) попал на куртку человека, который стоял рядом с вами. Когда этот человек пришел домой, он отряхнул пальто перед тем, как повесить его в шкаф или на вешалку. Ваш волос упал на пол в его прихожей. На чистый-чистый пол, который часом раньше вымыла-пропылесосила приходящая домработница. Спустя некоторое время к этому человеку пришел убийца, который убил его прямо в прихожей. На месте преступления полиция нашла только ваш волос и больше никакой другой ДНК… Не волнуйтесь, на основании одного волоса вам обвинения не предъявят, не все так страшно. Идентификация по ДНК – всего лишь один из криминалистических инструментов, а не «палочка-выручалочка на каждый случай». Но ситуация интересная, не так ли?

А бывают еще более интересные ситуации. В октябре 2011 года в Манчестере по подозрению в изнасиловании был арестован Адам Скотт. ДНК спермы, взятой из влагалища жертвы, оказалось идентично ДНК Скотта, случайное совпадение исключалось. Однако Скотт начисто отрицал свою причастность к изнасилованию и утверждал, что во время совершения преступления был в другом месте, находившемся на расстоянии более 200 миль. Жертва не могла опознать Скотта, потому что не видела насильника – тот напал сзади и нанес удар по голове, который привел к потере сознания. На подтверждение алиби Скотта и установление истины полиции потребовалось около 5 месяцев, причем бо́льшая часть этого времени ушла на поиск объяснения совпадению ДНК при наличии нерушимого алиби. Внутреннее расследование установило, что в полицейской лаборатории (!) произошло случайное заражение образца спермы материалом, взятым у Скотта. Кровь Скотта и образцы спермы исследовали при помощи одного и того же пластикового шпателя, что было категорически запрещено. Сколь ни велики были бы возможности науки, против человеческого фактора ей не устоять.

В Российской Федерации с 2009 года дей-ствует закон «О государственной геномной регистрации», согласно которому образцы ДНК в обязательном порядке берутся у лиц, осужденных за тяжкие и особо тяжкие преступления, в том числе и сексуального характера. Полученные сведения хранятся в базе данных МВД вместе с найденными на местах преступлений «анонимными» данными ДНК (то есть ДНК, носители которой не установлены).

Итог – судебно-медицинская практика обогатилась во второй половине ХХ века такими замечательными, без преувеличения, методами, как генетическая дактилоскопия, иммунологические способы определения видовой принадлежности и ряда других факторов и компьютерная томография.

На этом можно ставить точку. XXI век начался недавно, и оценивать его с исторической точки зрения пока еще рано.

Примечания

1

Левит, глава 24.

2

К месту можно вспомнить роман известного польского фантаста Станислава Лема «Насморк», в котором расследуется серия загадочных смертей. Причиной оказывается случайная комбинация нескольких химических веществ, по отдельности являвшихся безвредными.

3

Мушкенум (дословно – «склонившийся под защиту») – житель Древнего Вавилона, не являвшийся членом общины и не имевший земельной собственности.

4

Имеется в виду правитель персидского города Рея эмир Абу Салих Мансур ибн Исхак.

5

Ныне этот город, находящийся на территории современного Узбекистана, называется Беруни.

6

Фармакогнозия – раздел фармацевтики, изучающий лекарственное сырье растительного и животного происхождения и приготовленные из такого сырья препараты.

7

Имеется в виду сильная боль в тазовой области.

8

Компендиум, или компендий, – это сокращенное изложение основных положений какой-либо дисциплины.

9

Строка из песни «Улыбка», слова М. Пляцковского (м/ф «Крошка Енот», реж. О. Чуркин, ТО Экран, 1974).

10

Также известен под вторым именем Хуэйфу.

11

В старину китайские судьи занимались не только разбором дел, но также вели следствие и надзирали за соблюдением законов, так что судья провинции одновременно был и кем-то вроде начальника местного следственного комитета и прокурора.

12

Во времена династии Мин (1368–1644) был создан детективный роман «Знаменитые дела судьи Ди», в котором рассказывалось о жившем в VII веке судье Ди Жэньцзе. Одно из убийств, расследуемых судьей Ди, было совершено при помощи длинной и тонкой иглы, вбитой в голову жертве деревянным молотком. Найти место входа иглы при осмотре было невозможно, судье пришлось пойти на уловку, чтобы получить признание подозреваемой им вдовы покойного.

13

Имеется в виду город Мен-сюр-Луар, находящийся в центральной части Франции.

14

Перевод Юрия Шульца.

15

Огнищанин (от слова «огнище», обозначавшего очаг) – должность управляющего княжеским хозяй- ством в Древней Руси.

16

Подъездной – сборщик податей и прочих доходов в княжескую казну.

17

Резана – денежная единица Древней Руси, составлявшая 1/50 гривны, вес которой в разное время варьировался от 163 до 204 грамм серебра.

18

Куна – денежная единица Древней Руси, составлявшая 1⁄25 гривны в X–XI веках и 1/50 гривны с XII века до начала XV века.

19

Испытание водой использовалось в качестве средства определения вины или невиновности предполагаемого преступника с третьего тысячелетия до нашей эры, когда вавилонский царь Хаммурапи издал указ о том, что обвиняемый в колдовстве должен прыгнуть в реку и если он не утонет, то считается невиновным. В Киевской Руси и средневековой Европе это испытание усложнили – перед тем, как бросить испытуемого человека в воду, большой палец его левой руки привязывали к большому пальцу правой ноги, а большой палец правой руки – к большому пальцу левой ноги или же связывали каким-то иным способом. В таком состоянии не мог выплыть даже тот, кто умел плавать.

Испытание водой проводилось в тяжбах средней степени, в так называемых малых тяжбах было достаточно принесения присяги. Подозреваемые в серьезных преступлениях, таких, например, как убийство, подвергались испытанию железом – касались рукой раскаленного металла, а спустя три дня место соприкосновения с металлом осматривалось судьями. Считалось, что у невиновного человека не должно было быть следов ожога.

20

Недельщики назывались так, потому что исполняли свои обязанности по неделям.

21

Коневский Рождество-Богородичный монастырь на острове Коневец в западной части Ладожского озера.

22

Известный русский историк Николай Карамзин писал о нем самом как об отравителе, действовавшем по царскому указанию: «Злобный клеветник Бомелий составлял губительное зелье с таким адским искусством, что отравляемый издыхал в назначенную тираном [Иваном Грозным] минуту».

23

Постельничий – высокая придворная должность, обладатель которой следил за чистотой, убранством и сохранностью царской постели. Постельничих цари назначали из числа близких доверенных лиц.

24

То есть в 7160 году от Сотворения мира (так на Руси велось летоисчисление до 1700 года).

25

Авл Корнелий Цельс (около 25 года до нашей эры – около 50 года нашей эры) – древнеримский ученый-энциклопедист, автор трудов по философии, риторике, праву, сельскому хозяйству, военному делу и медицине. Из энциклопедии Цельса под названием «Artes» («Искусства»), до нас дошел только восьмитомный медицинский раздел.

26

Цит. по: Мольер Ж. Мнимый больной / Ж. Мольер; пер. с фр. Т. Щепкиной-Куперник. – ФТМ. – (Библиотека драматургии Агентства ФТМ). – ISBN 978-5-4467-3029-2.

27

Это не опечатка. Еще в первой половине XIX века в Великобритании хирургам был закрыт путь в светское общество, их там не принимали, считая «ремесленниками».

28

В средневековых университетах преподавание традиционно велось на латыни.

29

Можно предположить, что «сарматами» Парацельс называл персов и турок.

30

Французских придворных хирургов не следует путать с королевскими хирургами. Королевским хирургом начиная с XIV века назывался врач, состоящий на государственной службе, например существовала должность королевского хирурга (то есть, по сути, судебно-медицинского эксперта) при городском суде Парижа.

31

Кстати говоря, русское слово «цирюльник» произошло от польского «cyrulik», которое в свою очередь произошло от латинского «chirurgus» – «хирург».

32

Оскольчатым называется перелом, при котором образуется более двух костных отломков.

33

Греческое слово «эмфизема» означает «вздутие».

34

Дежавю́ (от французского «déjà vu» – «уже́ виденное») – психическое состояние, при котором человеку кажется, что он когда-то уже был в подобной ситуации или в подобном месте, слышал это или видел, однако подобное чувство не может быть связано с конкретным моментом из прошлого опыта.

35

Цит. по: Дюма А. Королева Марго: [роман] / [пер. с фр. Е. Ф. Корша]. – Москва: Издательство АСТ, 2017. – С. 6.

36

Цит. по: Там же. – С. 129–130.

37

Ныне – город Агира.

38

Гидроцефалия (она же водянка головного мозга) – заболевание, при котором происходит избыточное накопление жидкости в полостях головного мозга.

39

Вместо этого названия можно употреблять выражение «немецкие государства», смысл будет один и тот же, поскольку в XVIII веке Священная Римская империя представляла собой объединение множества самостоятельных государств (королевств, герцогств, княжеств).

40

Понятие правового общества каждый толкует на свой лад, но здесь имеется в виду правовое общество в его классическом, то есть единственно верном понимании. Это союз граждан и государственной власти, основанный на юридическом праве, обязательном для выполнения обеими сторонами.

41

Реформацией называется социально-политическое движение против феодализма в Западной Европе в XVI веке, принявшее форму религиозной борьбы против католической церкви и папской власти. Ее инициатором считается доктор богословия Виттенбергского университета Мартин Лютер, огласивший в 1517 году свои знаменитые «95 тезисов», направленные против существовавших в то время злоупотреблений католической церкви, в частности против продажи индульгенций.

42

Традиционно во многих европейских университетах существовали единые кафедры анатомии, хирургии и ботаники.

43

Большое спасибо (нем.)

44

Абдоминальная хирургия – это хирургия брюшной полости.

45

Формалином называется водный раствор формальдегида с добавлением метилового спирта. Обладает дезинфицирующим действием и свертывает белки, предотвращая тем самым их разложение. Эти свойства сделали формалин самым популярным средством, используемым для сохранения анатомических препаратов.

46

Таблицы Гиса содержали данные измерений, сделанных в 15 определенных точках у 28 трупов.

47

Но при столь широкой распространенности отравлений первая специализированная судебно-токсикологическая лаборатория появилась в Лондоне только в 1935 году.

48

Регрессионный анализ – набор статистических методов исследования влияния одной или нескольких независимых переменных на зависимую переменную.

49

Боярский приговор «О наказании незнающих медицинских наук, и по невежеству в употреблении медикаментов, причиняющих смерть больным» от 14 февраля 1700 года значится в Полном собрании законов Российской империи под № 1756.

50

Посольский приказ был аналогом министерства иностранных дел.

51

Экзерциция (от латинского «exercitium» – «упражнение») – упражнение или учение.

52

Некоторые историки считают первым отечественным учебником по судебной медицине диссертацию на соискание степени доктора медицины Василия Леонтьевича Тиле «Опыт руководства к судно-врачебной науке с соображением существующих по сему предмету российских узаконений и начальственных предписаний». В год защиты (1826) эта диссертация была издана в Москве, в типографии при Императорской Медико-хирургической академии. Впоследствии Тиле служил инспектором Казанской врачебной управы. Некоторое время он преподавал судебную медицину в Казанском университете.

53

Первое прошение о создании женского университета в России было подано в 1868 году. В 1872 году были организованы Высшие женские курсы в Москве и Высшие женские медицинские курсы при Медико-хирургической академии в Петербурге. В 1878 году в Петербурге были открыты Высшие женские курсы, названные Бестужевскими по фамилии учредителя и первого директора, профессора К. Н. Бестужева-Рюмина. Первой в России женщиной – судебным медиком, доктором судебной медицины, стала Анна Михайловна Смыслова, которая в период с 1904 по 1918 год была преподавателем кафедр судебной медицины Петербургского женского медицинского института, Клинического института им. великой княгини Елены Павловны и Петроградского частного университета при психоневрологическом институте.

54

Последним был пятый год обучения, а не шестой, как в современных российских медицинских вузах.

55

Цит. по: Гиляровский В.А. Москва и москвичи: [сборник]. – Москва: Издательство АСТ, 2019. – С. 34.

56

Странгуляционной бороздой называется след от сдавления шеи петлей.

57

В 1869 году при назначении на должность прозектора кафедры судебной медицины Московского университета И. И. Нейдинг прочел лекцию «О некоторых особенностях судебно-медицинского исследования трупов», которая ввиду ее практической важности была издана отдельной брошюрой.

58

Порядок должен быть (нем.).

59

Цит. по: Рид М. Всадник без головы: [роман] / Майн Рид; [пер. с англ. А. Макарова]. – Москва: Издатель- ство АСТ, 2019. – С. 640.

60

Цит. по: Рид М. Всадник без головы: [роман] / Майн Рид; [пер. с англ. А. Макарова]. – Москва: Издатель- ство АСТ, 2019. – С. 640–641.

61

Так называются британские консерваторы.

62

Л. Я. Никифоров – известный советский судебно-медицинский эксперт.

63

Этот университет, созданный в 1918 году на основе Московских высших женских курсов, в 1930 году был реорганизован в три самостоятельных учебных заведения – во Второй Московский государственный медицинский институт (ныне Российский национальный исследовательский медицинский университет имени Н. И. Пирогова), Московский институт тонкой химической технологии (ныне ставший частью Московского технологического университета) и Московский государственный педагогический институт им. А. С. Бубнова (ныне Московский педагогический государственный университет).

64

Ныне Санкт-Петербургский химико-фармацевтический университет.

65

В 1867 году Струве основал химическую лабораторию в Тифлисе, которая стала первым научно-практическим судебно-экспертным учреждением во всем Закавказье.

66

Антитела – это белки плазмы (жидкой части) крови, синтезирующиеся некоторыми кровяными клетками в ответ на попадание в организм чужеродных белков или иных веществ, которые называют антигенами.

67

Это название переводится как «иммунный белок».

68

«Томография» переводится как «получение изображений срезов».

69

Молекулы ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты) являются хранилищами наследственной информации, закодированной в виде определенных последовательностей фрагментов, с химической точки зрения являющихся азотистыми основаниями. Фрагментов всего 4, но огромные размеры молекул ДНК, то есть огромное количество фрагментов в каждой молекуле, делают их комбинации у каждого человека уникальными.

70

Пикограмм – 10−12 грамма (одна триллионная часть грамма).

Content

Кирилл Галанкин
Судмедэкспертиза: увлекательная история самой скандальной науки

Предисловие, или Одиннадцать друзей Антистия

Глава первая Судебная медицина Древнего мира, или Триста тридцать грамм серебра за нос

Глава вторая Судебная медицина Раннего Средневековья, или Врачи более судьи, чем свидетели

Глава третья Родина судебной медицины, или Как правильно снимать несправедливые обвинения и смывать обиды

Глава четвертая Повторное рождение на другом конце земного шара, или Constitutio Criminalis Carolina

Глава пятая Развитие судебной медицины в допетровской России, или От «Русской Правды» до Аптекарского приказа

Глава шестая Закладка фундамента, или От «большой хирургии» до «лабиринта заблуждающихся медиков»

Глава седьмая Первый хирург короля, или Чего можно достичь без знания латыни

Глава восьмая Европейская судебная медицина в XVII веке, или От «смерти от ядов и лекарств» до «исследования смертельных ран»

Глава девятая Немецкая судебная медицина XVIII века – в период заката Священной Римской империи

Глава десятая Европейская судебная медицина XIX века

Глава одиннадцатая Российская судебная медицина XVIII и XIX веков

Глава двенадцатая Судебная медицина США

Глава тринадцатая Судебная медицина первой половины ХХ века

Глава четырнадцатая Судебная медицина второй половины ХХ века

Примечания