Екатерина Звонцова

Серебряная клятва

Серия славянского фэнетзи «Сказания Арконы»

"Серебряная клятва", Екатерина Звонцова

"Обращенный к небу", Василий Ворон

"Пути волхвов", Анастасия Андрианова

"Полозовка", Наталья Энте

Карта

Пролог

Юный княжич

Omnia mala dixeris, si hominem ingratum dixeris. Item: Ingratus est veluti mus in pera, aut anguis in gremio.[1]

Петр Петрей де Ерлезунда. История о Великом княжестве Московском

– Конечно, нет, мой мальчик, им не дали остаться. И, думается мне, не зря.

Льётся с неба стылый звёздный свет. Дремлют колокола; на широкой крыше маяка, продуваемой всеми ветрами, ярко горит пламя в невзрачном цветке каменной чаши. Пляшут в бархатной синеве золотые всполохи, указывая странникам путь к белокаменной столице, её крепким воротам, по створкам которых простирает резные языки священное гербовое солнце Остра́ры. Там, внизу, монетами пересыпаются зычные смешки бездельничающих стражников. Здесь, наверху, только трещат тихонько беспокойные искры-светляки.

Светлокудрый мальчик греет у огня руки. Высокий старец в чёрной ризе посматривает на него из-под седых, то и дело сонно смыкающихся ресниц. На иссечённом морщинами лице читается: ох, если бы юный княжич не задавал столько вопросов, если бы хоть ночью не изводил ими добрых государевых прислужников. Дались ему глупые сказки…

– Но почему, А́нфиль? Ведь они были в беде!

– Не всякому, кто в беде, надо помогать, знаешь, Хе́льмо?

Мальчик хмурится в ответ на скрипучую истину, смотрит, отвернувшись, в устланную распаханными полями безлесую даль. Он вряд ли внемлет совету: звонарь-смотритель А́нфиль, на маяк к которому княжич иногда залезает, – для него скорее забавная древняя диковина, чем советчик. Наставником он давно признал другого государева человека, взявшего для Солнечной династии десяток городов только за последние несколько лет. Ему отдано это сердце и все помыслы. Он, лукавый, неустанно вбивает в юную голову, что на всякий крик о помощи нужно ответить, во всякую простёртую руку вложить монету или же, схватившись за эту руку, вытащить бедолагу из трясины. Вредные наущения в нынешние времена, тем более для неоперившегося птенца, и так-то бедового: то убежит за городские стены, то подерётся, то увяжется в поход, притаившись в чьём-нибудь сундуке. Нет, не для Хельмо эти наущения, скорее для тех, кто, когда он вырастет, будет прикрывать его грудью в бою. А с него хватит и направлять, лихо гарцуя на лучшем царском коне. Да только в отца растёт мальчишка. И в мать. Не закончил бы так же…

Старый Анфиль обречённо вздыхает. Хельмо, недовольный тем, что услышал, продолжает горделиво глядеть вдаль и забавно сопеть тонким, острым носом. Прежде чем он задал бы какой-нибудь совсем уже невозможный вопрос, старик решает пояснить:

– Побоялись жители долины, ведь чужеземцы были язычниками. Верили они, что защищает их Святое Семейство, боги Цветного огня. Эмельди́на – императрица Алого пламени и покровительница очага. Иларва́н – император Рыжего пламени, хранитель воинов. А́нни, Я́но, Йе́ри – юная принцесса и два принца, с жёлтым, голубым и зелёным пламенем. Семейство дарило язычникам удачу и задабривало природу, чтобы она не погубила однажды глупых людей. Но она погубила. И всё-таки, даже когда остров Ин-Сафран, как и всю Ледяную гряду, поглотила Гневная Вода, забрав и жителей, и их богатства и знания, – язычники не отреклись. Выжившие принесли веру сюда на своих звероносых драккарах. Да только можно ли стучаться за приютом с чужой верой? С верой в пламя?

– Чем плох огонь? Мы же тоже спасаемся им. Он тёплый. И не укусит просто так. Поумнее иной собаки будет.

Говоря, Хельмо улыбается, водит ладонью над чашей, и языки пламени словно ластятся, тянутся за пальцами, искрят и – а может, подслеповатому старцу кажется? – слегка меняют цвет. На алый… жёлтый… зелёный, голубой, снова рыжий. Анфиль торопливо трёт глаза, потом так же торопливо ударяет мальчика по руке.

– Обожжёшься. Кому влетит тогда от Хи́нсдро, тебе, что ли, ветреная голова?

Хельмо фыркает, но послушно складывает руки на груди, прячет в голубых рукавах своего справного кафтана. Он и сам знает: дядя не будет рад ожогу и не упустит случая выбранить старого монаха-звонаря, которого не жалует. А строгий наставник не отменит по такому пустяку ежеутренний поединок. Княжичу и так-то не победить, а каково будет держать тяжёлый палаш в покрытой волдырями руке?

– Опасен огонь, – раздумчиво произносит Анфиль, глядя сквозь дым. – Коварен. И чужеземцы коварны. Среди тех, кто просил приюта в долине, большинство были рыжими, как пламя войны. И хотя пришли они с миром…

– Их всех-всех прогнали туда?

Впрочем, ответ Хельмо знает сам, ведь дядя – важный государев боярин – не раз подводил его к настенной карте и очерчивал остриём серебряного кинжала мир. Земли Вестримо́нской долины: Дом Солнца – Острару и Дом Луны – Осфола́т. Гне́здорн – горную цепь железнокрылых людоедов. Дальние лесные и низинные королевства – утончённые, пестрящие заковыристыми именами и цветами на гербах. И, конечно, Све́ргенхайм – голую пустошь Ледяных Вулканов на самом краю света. Страшное место.

– Император Солнца и Луны – тогда мы были ещё единой Поднебесной Арда́рией – предложил им принять нашу веру и, если примут, остаться. Но ни предводитель, ни большинство тех, кто плёлся за ним, – даже дети, женщины, старики, – не согласились. Из всего их народа, может, десять-пятнадцать измученных несчастных кинулись своему вождю в ноги, упрашивая дозволения отречься от огненных богов. Он отпустил их, пожалев: всё-таки не одна неделя прошла в голодном странствии, не все это странствие пережили. Сам же он с остальными ушёл, чтобы поселиться там, где и живут сейчас его потомки. Так, вестимо, было суждено. Пустошь ведь полнится огнём, который они так чтят.

Анфиль смолкает, ворошит посохом уголья; блестят позолотой вырезанные по каменной древесине жаворонки. Хельмо опять переводит взор вдаль, а затем, забравшись на парапет и лихо усевшись – но так, чтобы старик не бранился, не грозил, что можно и сверзнуться, – спрашивает:

– А правда, что огонь Ледяных Вулканов каждый год очищает их землю от скверны, и потому они почти не знают болезней и живут по сто лет?

– Правда. Как и то, что если кто-то не поднимется в высокогра́ды на время Великих Извержений, огонь съест его, не оставив даже пепла.

– А правда, что, очистив землю, огонь делает её тёплой и плодородной, и там всходят лучшие хлеба, овощи, ягоды, и собирают там иногда несколько урожаев в год?

– Правда. Как и то, что всё, не собранное до извержений, огонь съедает, и в холодные года, если посевы не успевают вызреть, целые семьи гибнут от голода. Да ещё земля там каменистая, тяжко её возделывать…

– А правда, что дети там смолоду учатся лазать на вулканы, и спасаться от пламени, и сражаться, и потому в Свергенхайме – лучшие воины?

– Правда. Как и то, что, хотя с Гнева Воды прошли века, жителей в Свергенхайме мало. Чтобы пойти войной на самое крошечное Цветочное королевство, им пришлось бы уйти почти всем, оставить посевы и по возвращении – если проиграют войну и не получат земель, – голодать.

– А правда…

– Не пора тебе спать, Хельмо? – наконец не выдерживает старик, устало смеясь. – Что ты донимаешь меня? Ну что ещё ты желаешь узнать? Правда ли, что их доспехи куются на живом огне и потому так легки и крепки? Правда. Правда ли, что пьют они талую воду с кратеров спящих вулканов, и потому кожа их бела как снег, хоть и усыпана веснушками? Правда. Правда ли, что всё, о чём они мечтают, – клочок земли, где могли бы возделывать поля и пасти скот, но никогда не получат этой малости? Правда.

– Никогда, – повторяет мальчик. – Это несправедливо. Наш Бог однажды пожалеет их. Он ведь разбил Полчища Тьмы, спас проглоченные небесные светила. Неужели он не даст глупым дикарям кусочек земли?

– О мой милый Хельмо… Зачем ты так добр?

– Потому что они не сделали мне зла.

Старик с любопытством щурится.

– А если сделают?

Анфиль успевает поймать блики пламени в безмятежно-огромных серых глазах, успевает заметить и мелькнувшую улыбку – ровный оскал белых, уже полностью сменившихся зубов. Пружинисто и ловко юный Хельмо спрыгивает с парапета и без угрозы или бравады, плавным рассчитанным жестом опускает ладонь на рукоять кинжала, покоящегося в ножнах на поясе.

– А если сделают – пожалеют. Но пока хотел бы я с ними…

– Хельмо! Хельмо!

Раскатистая россыпь зычных голосов. Внизу, в чернильном сумраке, – пятна ярко-жёлтых масляных фонарей. Стража боярина Хинсдро, как всегда, ищет и, как всегда, знает, где найти убежавшего княжича. С крыши маяка он, покоряясь судьбе, уже поднимает свой, заточенный в особое, «царское» красное стекло, фонарь и зычно кричит:

– Иду! Прощай, Анфиль!

Звеня шпорами, он вприпрыжку сбегает по винтовой лестнице. Старик не провожает его взглядом – смотрит на тёмный горизонт, прислушивается. В прохладном воздухе, пронизанном звёздным сиянием, ему слышатся не только птичьи трели, не только топот стрелецких сапог, не только весёлые мужские голоса и звонкий голосок мальчика, знающего каждого дядиного человека по имени и приветствующего их как старших приятелей.

Есть ещё другое.

Кто-то поёт.

Там, вдали – за краем долины, за скалистыми грядами, за реками – кто-то сейчас поёт.

* * *

Далеко разносятся песни Свергенхайма – Пустоши Ледяных Вулканов. Сильны голоса её жителей – рыжих язычников с лицами белыми, как горный снег. Высоко возвели они города, спасаясь от злобы вечных своих соседей, изрыгающих пламя, с надменной высоты глядят на весь прочий мир, не давший им приюта. Никогда больше они ничего не попросят – так повелел, умирая, их последний вождь. И лишь песни напоминают им о том, что навеки потеряно, – песни да солнечные крапинки веснушек.

Каждую ночь матери Свергенхайма поют своим беспокойным, не привыкшим ещё к злой стуже младенцам, раскачивая тихонько плетённые из грубой шерсти, кусачие колыбельки. Песни те – о затонувшем острове, о единственном солнечном острове на самом краю Ледяной Гряды. О горячих его источниках. О болотах, заросших морошкой. О лесах, вырастающих выше гор, и о зверях с мудрыми взглядами колдунов. Остров весь тонул в цветах. Там вольно и спокойно жилось, там не было ни метелей, ни вулканов, ни голодных годов, и, казалось, так будет вечно. Но нет вечного, ничего вечного, не вечны даже боги.

Ища покоя и тишины, надежды и утешения, все матери Свергенхайма поют своим малышам эти песни. И качают колыбельки бледными руками, и глядят в заснеженную пустоту ночи, и смыкают ресницы, когда меркнет наконец злое, искристое северное сияние. И страшно то, что остров – настоящий остров, забытый ныне картографами, но когда-то слывший Ин-Сафран, Зелёной Жемчужиной в Снегах, – постепенно сам становится лишь легендой. Никто уже не верит, что он восстанет из глубин, что перестанет гневаться океан, затопивший Гряду, когда растаяли её ледники. Никто не верит…

А нового дома всё нет.

Пленный зверёныш

Спи, мой принц, глаза закрой.

Здесь не слышен волчий вой.

Горе ты своё забудь.

Долгим был кровавый путь…

Густые волосы мальчика цветом похожи на медные монеты и на воинственное пламя. Перебирая морщинистой рукой жёсткие кудри, отводя самые непослушные с острого лица, смягчённого сном, старая королева и сама успокаивается, дышит ровнее. Вспоминает строки, которые пела когда-то сыну – принцу, едва ставшему королём. Сколько было тогда у неё тревог, сколько времени провела она в храме, в молитвах, сгорбившись перед серебряными ликами Защитников, перед пылающими подле иконы Святого Семейства бессчётными рядами свечей. Непросто пришлось Э́ндре в давней войне с собственными вассалами, непросто было голодному Свергенхайму, когда запылали его едва-едва зазеленевшие нежными всходами поля. Мятежные рыцари же смеялись из укреплённых высокоградов, в амбарах которых достаточно было пищи для долгой осады. Хлеба и мяса оказалось намного больше, чем мужества выстоять и свергнуть сюзерена. Но сколько промыла она ран своему мальчику, сколько просидела над ним после долгих боёв, сколько проклинала покойного супруга, окружившего себя самой гнилью из всех, кто только мог бы служить короне.

Спи, мой принц, засыпай,

Пусть горит небесный край.

Злобой дальних городов

Не сомкнуть твоих оков…

Ныне тоскливая песня поётся уже не Эндре, давно занявшему трон и предавшему все непокорные головы огню вулканов. Поётся она его бастарду, с которым королева-мать Ладдилия коротает безнадёжный плен в Осфолате.

Спи, мой принц, не страшись.

Ничего не стоит жизнь…

Нет, не нужно заканчивать. Слишком много в песне правды, больше, чем было, когда напевала королева над юным своим принцем, когда дрожала от мысли, что загноится рана или нападёт на ночной лагерь мятежный отряд. Много минуло лет, другая уже война, другой враг – не внутри, а снаружи, с легко узнаваемым ликом и наречием. Но жизнь… жизнь столь же дешева, стала стоить даже меньше. Давно не платят за неё ни золотом, ни кровью.

Что такое этот ребёнок для Эндре? Что такое мать, с которой он давно не нежен, советы которой выслушивает, едва скрывая скуку? Сравнимы ли эти две крохотных жизни, едва вспыхнувшая и давно угасшая, с жизнями ярко горящими, с жизнями тех, кого Эндре потеряет, беря штурмом стратегически не нужную крепость? Ценны ли они в войне за море, за единственную надежду Свергенхайма, – богатый торговый пролив Ервейн, что Луноликий, король Осфолата, так желает отнять?

Мальчик вздрагивает во сне. Струйка крови опять бежит из его носа.

Я́нгред не побоялся часового. Когда тот, насмехаясь, наклонился слишком близко, мальчик ухватил его за пышный плюмаж и дёрнул так, что зубы лязгнули о решётку. Конечно, это так не оставили. Ладдилия едва спасла Янгреда от расправы: жизнь маленького бастарда тюремщики ценили не выше, чем его отец. Незаконный сын? Да мало ли их у любого молодого, недурного собой, здорового короля? Одним больше, одним меньше. Выкупа за Янгреда в Осфолате не ждали. Надеялись скорее на жалость Эндре Отважного к матери. Тоже зря.

Из окна сквозит, с потолка капает. По-прежнему темно, хотя, казалось бы, должно светать. Где хоть одна рыжая, розовая, золотая полоска просыпающегося солнца? Старая королева дрожит, а вот Янгред совсем не выглядит замёрзшим. Замученным – да, усталым – да, но холода он никогда не боялся, не боится и в сырой темнице. Это вселяет некую гордость. Ладдилия – младшая принцесса Цветочного королевства О́йги, выданная замуж за правителя Свергенхайма, просто чтобы выйти хоть за кого-то, – любит Ледяные Вулканы всем сердцем, но за много лет так и не привыкла к стуже. Эндре, пошедшему в мать, тоже не по душе собственный дом. Янгред другой. И обязательно будет храбрым воином.

…Если доживёт до утра, ведь часовой сильно его избил. Если в Осфолате не придумают для него что-то хуже, чем заточение, например, не продадут красивого мальчика торговцам Шёлковых земель и их похотливым властителям. Или не пожалуют друзьям – железнокрылым каннибалам – к столу на очередное кровавое празднество. В Доме Луны поклоняются доброму богу – Светлоликому Хийа́ро, Милосердному Воителю, что прогнал Тьму, поглотившую однажды солнце. А те, у кого самые добрые боги, способны на самые кровавые расправы. Ладдилия прожила немало и точно это знает.

Тишина начинает вдруг дрожать. Дрожит, но ещё не раскалывается, только что-то звенит в воздухе. Ладдилия приподнимается на отсыревшем сене, лучше укладывает мальчика, устраивая у него под головой свой плащ, и встаёт. Она достаточно высокая, чтобы, привстав на носки, выглянуть в узкое зарешеченное окно, и достаточно зоркая, чтобы, прищурившись, различить близ дальнего леса конников. Сколько их? Десять, двадцать… тридцать. У нескольких знамёна, и это не осфолатские синие стяги, с которых лукаво ухмыляется серп серебряного месяца в россыпи звёзд. Неужели Эндре, её Эндре, снизошёл до неё? Нет. Материнское сердце не ошибается, знает: сын не явится сам, живёт делами побольше, заботами поважнее. У мчащихся на помощь зелёные с ало-золотыми тюльпанами стяги. Её родные стяги, стяги Ойги – королевства, с которым обаятельный Эндре в последние годы тесно сдружился и чьих рыцарей завлёк в свою войну, пообещав беспошлинную торговлю в портах Ервейна. Впрочем, это ведь лучше, чем если бы никто не явился? Если бы завтра Янгреда в лучшем случае просто четвертовали, а её насильно постригли в монахини?

Когда гремят первые выстрелы, Ладдилия отступает от окна, садится подле мальчика и начинает ждать. Тишины уже нет; она полнится топотом и кличами, лязгом и проклятьями, скрипом задвигаемых засовов и скрежетом выкатываемых пушек. Приходят запахи: порох, железо, кровь. Разбегаются в воздухе отголоски переменившегося настроения гарнизона: сонная уверенность сменяется гневом и страхом. Сколько защитников у крепости? Сейчас, когда Эндре в очередной раз двинул в атаку войска и люди нужны далеко-далеко отсюда, у берегов пролива? И сколько тут орудий?

Королева слушает клокочущее море звуков, улавливает и дыхание рядом – удивительно, что крики и выстрелы ещё не разбудили мальчика. Но две предыдущие ночи, от пленения до нынешних часов, Янгред не спал. Сон у него украл вовсе не страх расправы, не боль от побоев. Ладдилия это понимает и ещё больше жалеет своего – не своего – внука.

Эндре Отважный никогда не привечал бастардов; их даже по скромным подсчётам матери наплодилось с дюжину. Наличие у короля законных наследников – трёх здоровых сыновей – делало признание, как выражался он сам, «ублюдков» бессмысленным. Эндре щедро обеспечивал любовниц и прижитых детей, но ко двору не пускал – здраво опасался любых претензионных иллюзий, рушить которые ему было бы некогда. И только Янгред… С ним с самого начала всё шло не так.

Его красивая мать – единственная среди королевских фавориток чистокровная дочь Свергенхайма, рыжая, как пламя, и дикая, как полярные кошки, – умерла, разрешаясь от бремени. Ребёнок остался не нужным никому, кроме тётки этой юной девушки – бывшей воительницы, полусумасшедшей баронессы Гюллре́йль, столь же своенравной, столь же огненно-рыжей, сколь непутёвая племянница, Баронесса позволила себе неслыханную дерзость: не попросила у короля милости и заботы о сироте, а спрятала мальчика от Эндре, увезла в свой угрюмый замок на край Пустоши, на утёс, выглядящий так, словно вот-вот осыплется в бурный, такой же голодный, как омываемая земля, океан. Здесь Янгред и рос. Рос, не страшась ни мороза, ни Великих Извержений, ни разбойников, пристававших иногда к берегам, и ничего не зная ни об отце, ни о матери. Чтобы не чувствовать себя одиноким, ему хватало книг из пыльной замковой библиотеки, игр с рыбацкими детьми и компании самой ёрми – бабушки, как звучит это слово на островном диалекте.

Очередной сын был не нужен Эндре, но забыть дерзость он не смог. Слишком злобно поговорила с ним в последний раз Гюллрейль, обвинившая «похотливого выродка» в обрюхачивании и гибели «своей крошки». Так что, стоило вести о смерти баронессы долететь до столицы, как король лично, с отрядом, помчался к окраине Свергенхайма, а вскоре гордо привёз мальчика. Янгред дичился и его, и блистательных гвардейцев, слепнул от яркости столичных красок и глохнул от бури звуков. Манер ему особенно не прививали, да вдобавок он оказался небывало гордым и никому не позволял взглядов свысока. В первый же день этот рыжий зверёныш с такой же тяжёлой, как у бабки, рукой разбил нос одному из чем-то задевших его сводных братьев-престолонаследников. Двое других не решились к нему даже приблизиться, вступиться за брата. Впрочем, тройняшки-принцы и так-то не были дружны.

Эндре, и сам отличавшийся бурным нравом, был в восторге от выходок «нового» сына. Но, как и все игрушки мира, даже самые дорогие или живые, мальчик быстро ему надоел. Исполняя долг и ожидая от ребёнка «чего-то такого», Эндре пристроил его учиться военному делу, а воспитание препоручил королеве-матери – единственной, кого Янгред если не полюбил, то хотя бы подпустил, с кем худо-бедно разговаривал, в чьём присутствии не отказывался есть и кому по первой же просьбе отдавал поднятый на кого-то нож. Ладдилия догадывалась: в ней Янгред видит что-то от покойной баронессы, тень прежнего – угрюмого, лишённого красок, зато честного мира, где хищники были хищниками, а не разодетыми в пёстрые ткани и начищенные доспехи приветливыми вельможами. И где бескрайним было не лицемерие, не равнодушие, а море.

Янгред делал успехи: он и прежде, занимаясь с ёрми, стал неплохим наездником, фехтовальщиком и стрелком. Тут, с хорошим вооружением, он отточил умения, к тому же выделялся выносливостью и хладнокровием среди мальчишек, недавно покинувших уютные дома. Эндре, наглядевшись на него на смотрах, решил взять Янгреда в очередную кампанию, чтобы «повидал и кишки войны». Он не был настолько безрассуден, чтобы пускать мальчика в бой, но Ладдилии не понравилась сама мысль. Ещё меньше понравилось ей то, что, видя, как сражается отец, – а Эндре Отважный, при всей беспутности в мирное время, преуспевал на войне, – мальчик наконец начал робко, издалека его любить. Привязываться. Тянуться. Настолько, что не раз опрометчиво облачался в доспехи и сбегал на поле боя, только бы доказать что-то, впечатлить. Эндре, разумеется, продолжал его не замечать. Вот и теперь он даже не послал погоню, когда два дня назад, после ночной атаки, Янгред с королевой-матерью попали в плен. Это, скорее всего, и лишило мальчика покоя на несколько ночей, в которые синие глаза глядели то в потолок, то на прутья решётки. А ныне шумит в его измученном рассудке холодное море, омывающее заброшенный замок. Море, обретшее в столице лик нескончаемого родительского равнодушия.

– Янгред… Янни, проснись.

Ладдилия всё же будит его, слыша, что шипящее осфолатское наречие перекрылось гортанным низинным: приближаются рыцари Ойги. Скоро, если защитников крепости не перебили, надо будет бежать, только бы Янгред пришёл в себя, только бы…

– Ёрми, что такое? – Он уже сидит, в тревожном взгляде ни капли сна. Торопливо стирает кровь с лица, озирается, потом вскакивает. – Кто здесь? Кто стреляет?

В рукаве кинжал с кривым иноземным лезвием. Неужели украл у часового, когда тот его бил? Пальцы сжимают рукоять, и Янгред по-звериному подбирается, медленно поводит головой в ту сторону, откуда долетает больше всего шума. Щурится. Ждёт. Ладдилия и сама не до конца уверена, что из-за поворота покажутся друзья. Всякое возможно, тем более – прекратили вдруг стрелять, стало так тихо…

– Не надо, Янни. Погоди. Это свои.

Она спешно кладёт мальчику на плечо руку, приметив зелёные плащи: трое рыцарей появляются возле решёток, переглядываются, переговариваются. Королева подаёт голос на их наречии. Напряжённые лица смягчаются. Человек с красным плюмажем – молодой, но самый высокий и статный, видно, командующий, – выступает вперёд.

– Крепость пала. – Он склоняется в неглубоком поклоне, поглядывая исподлобья пытливыми карими глазами. – Вы – венценосная пленница, о которой так тревожится славный друг Эндре?

Янгред не опускает кинжала, не делает ни шагу назад. Кусает губы.

– Мы оба, – мягко, но непреклонно поправляет Ладдилия. – Эндре потерял нас обоих. И одного из нас мог потерять навсегда.

Тишина повисает в сырой темноте. Янгред потупляет голову, будто не может смотреть на начищенные доспехи спасителей, на бодрые их плюмажи. Побелели костяшки пальцев, сомкнутых на рукояти чужого оружия.

– Вот как? – наконец раздаётся в ответ. – Что ж, сегодня этого не произойдёт.

Незнакомый рыцарь улыбается и быстрым ударом секиры перерубает замок. Открывает створку двери, пригнувшись, входит в низкую темницу и окидывает её любопытным взглядом – свойским, точно подумывает, а не вздремнуть ли тут. Янгред – всё ещё хмурый и настороженный – немедля заступает ему дорогу к королеве.

– Где мой отец? – тихо и строго спрашивает он.

Командующий прячет усмешку при виде такого защитника, но в неотрывном взгляде, кажется, понимание. Догадался, кто перед ним?

– На поле боя. Там, где должен быть. Ты считаешь иначе?

– Нет…

Янгред опять потупляется. Голос не дрожит, только сжимается теперь уже и второй кулак. Ладдилия не ошиблась – рыцарь, имя которого ей пока не известно, что-то понимает. Окованная железной перчаткой рука ложится Янгреду на плечо.

– Опусти-ка клинок, я тебе не враг. Мы заодно. Понял?

Мальчик вздыхает, поднимает голову. Неожиданно, так спокойно и светло, точно сбросил одним усилием все дурные мысли, он улыбается и кивает.

– Я понял. Как тебя зовут?

Славная улыбка, трудно за такую с первого взгляда не полюбить, трудно такой не поверить. Жаль, обмануть ею можно лишь враз приободрившихся увальней в зелёных плащах. Они не вглядываются Янгреду в глаза, они и глаза друг друга-то за шлемами едва видят. Зато теперь они одобрительно посмеиваются, враз принимая незнакомого мальчика как своего.

– Марэц Непокорный, – непринуждённо спускает бесцеремонное «ты» командующий и, обойдя Янгреда, протягивает руку королеве: – Нас ждёт долгая дорога, госпожа…

* * *

Золото, пламя, кровь и изумруды. Развеваются на ветру зелёные плащи всадников, блестят клинки, земля дрожит под конскими копытами. Величественны и страшны воины Ойги, тюльпаны на их широких спинах словно напитались ратной кровью. Как смотрит на командира с золочёными наплечниками Янгред; как он, кажется, спокоен, счастлив в этот медленно восходящий над беспробудным сумраком час…

Эндре не полюбит своего бастарда – он не научился любить даже жену и родных детей, всю любовь отдав самому себе. Скоро Янгред поймёт это, он почти взрослый и слишком чутко слышит зов дальних дорог, так похожий на шум прибоя.

Королева-мать не станет напоминать ему о преданности родине, когда с завершением кампании он вдруг захочет уйти с иноземцами.

Он, бесприютный и ищущий, уйдёт.

Свой остров он обретёт далеко-далеко от Пустоши Ледяных Вулканов.

Печальная царевна

Живёт в маленьком сердце большое горе. И крепнет, тем страшнее крепнет, чем громче кричат друг на друга двое в тронной палате. Хочется царевне зажать уши, хочется бежать без оглядки, хочется, в конце концов, чтобы беспечные сестрёнка и брат тоже всё видели, слышали, понимали. Но руки ослабли, не поднять; ноги окаменели, с места не сдвинуться. А сестрёнка и брат малы ещё. Пусть лучше не знают.

– Глаза подними! Неужели стыд взял?

В щёлку двери видно: отец меряет пёструю мозаику яростными шагами, лязгает коваными каблуками – только с охоты, разгорячённый, огромный, лохматый, будто пылает в алом своём плаще и вышитом кафтане, и сам не ласковее зверя. Пляшет в свете факелов длинная тень, пляшут тени и на лице.

– Нет, Ва́йго, нет… – Мама сорвала голос, её едва слышно. – Может, наоборот всё, потому ты и злишься? Люди о разном шепчутся. Его ведь не просто так страстолюбцем зовут, впрочем, как и тебя. Ты-то…

– Не клевещи на него, слышишь? Не клевещи и себя не тешь!

Отец хватает напольную малахитовую вазу, подарок кого-то из бояр – и с лёгкостью, будто глиняный горшочек, швыряет в стену. Раскатывается по палате грохот, заставляя отпрянуть, прижать ко рту ладонь. Царевна глотает крик и слёзы, жмурится, но сразу снова льнёт к двери. Ненадолго наступает тишина, в которой слышно только дыхание – частое, рваное… Отцова тень застыла.

– Спасибо, что не в голову, Вайго. А теперь, пожалуйста, подумай, что будет, если сюда кто-то придёт. Впрочем, что это я. Они же привыкли. Страстолюбец…

– Замолчи, убью!

– Буду очень благодарна.

Маму не видно, но, наверное, она у окна. Расправила плечи, поджимает губы, и разливаются вокруг неё – тоненькой, одетой в белое, как обычно, украсившей себя золотом и жемчугом, – сила и гордость. Холодом своим она побеждает отца, всегда побеждает рано или поздно, как метель побеждает пламя.

– Хорошо ты держишь лицо, Рисса… – Вновь он медленно ходит кругами. – Жаль, не держала прежде. Позволила себе…

– Я ничего себе не позволяла. – Она медлит. – Но я буду нечестна, если скажу, что не пыталась. Хорошо, я действительно пыталась, был грех, но…

– Я видел! – Снова он повышает голос, вскинувшись и сверкнув глазами. – И не только я, уж поверь, бояре мне чего только не нашептали. Ты голову потеряла, ты…

– А у тебя никогда её и не было. Он же не может быть твоей головой, Вайго… И, к слову, ему не понравится, как ты со мной говоришь.

Отец будто спотыкается.

– А скажи мне, он – тоже вещь? Или вещь только я? И кто из нас дороже?..

Отец опять ищет, что схватить, что бросить, но вокруг – ничего. Тихо, почти нежно мама вдруг смеётся.

– А знаешь, люди тоже хрупкие. Тоже легко разбиваются. Попробуй, вот, видишь, я тут рядышком… ты же можешь. Ты всё можешь. Мы знаем. И я, и бояре твои, и он… дети только пока не знают. Но старшенькая точно скоро поймёт.

– Дими́ра?..

– Димира.

Старшенькая. Старшенькая, Димира, в кровь кусает губы и глядит, глядит, глядит.

Отец молчит – просто стоит как вкопанный посреди палаты. Вдруг вздрагивает, закрывает лицо руками и стонет; ерошит, а может, рвёт свою непокорную гриву. Не понять до конца, что сказала мама, но ему стало больно, а мама почему-то не бежит навстречу, как бежала прежде, когда отец, например, возвращался с войн, когда она прижимала его голову к своей груди, и запускала в волосы пальцы, и шептала: «Бедовая, бедовая моя головушка», и в шёпоте том кроме тревоги была нежная гордость. Так хочется распахнуть дверь, и подбежать самой, и обнять, утешить отца, а потом и маму, спрятать в её платье лицо и молить: «Не ругайтесь, не ругайтесь!»

– Не ругайтесь…

Царевна Димира повторяет это одними губами, словно молитву.

– Уходи. – Едва получается узнать хриплый отцов голос. – Он сейчас придёт. Нам нужно обсудить новую крепость на осфолатской границе.

– На ночь глядя, как всегда… – Мама пересекает залу и предстаёт перед взором – ослепительная, спокойная и злая. – Всё лучше, чем меня видеть, да?

– Это не терпит. – Он тоже вдруг успокоился, будто враз перегорел.

– Что ж… тогда я потерплю. Как и всегда. Доброй ночи, Вайго. Грайно привет.

Шаг. Мама распрямляет плечи. Второй шаг – приподнимает подбородок, блестят мягко серьги – длинные россыпи речных жемчужинок на золотых цепочках. Разворачивается мама, грациозно подхватывая взметнувшийся белый подол, будто боясь запачкаться об охотничью одежду отца и вовсе хоть как-то с ним соприкоснуться…

– Рисса! Подожди…

Пальцы – вокруг тонкого её запястья, шаг – и уже обнимает, прижимает к себе, прячет в светлых волосах лицо, да только объятьем таким можно рёбра сломать. Мама вздрагивает, маме наверняка больно. Но она не вырывается, терпеливо, опустив руки, стоит, почти утонувшая в сбившемся кровавом плаще.

– Рисса, милая, свет мой, грешен я… кругом грешен я перед тобой и Богом.

Мама молчит. Может, он убил её уже в своих руках, задушил случайно, как, говорят, душит на охоте зверей, когда у него заканчиваются вдруг пули?

– Знаю я, каково со мной жить. Каково тебе денно и нощно с детьми. Как тебе хочется прежней воли. Может, съездишь домой? В ринарские леса, туда, где я встретил тебя? Помнишь, как мы стреляли оленей? Я велел сделать тебе корону из их вызолоченных рогов и тогда же сказал, что только тебя, тебя возьму в жёны вместо иноземных принцесс…

Она смеётся. Или плачет?

– Довольно у меня воли и здесь. И даже счастья.

– Почему же тогда ты к нему…

Откуда силы у неё – вот так разомкнуть и сбросить его руки? Откуда силы поднять заблестевшие глаза?

– Потому что потемнела та оленья корона. Потому что одного у меня не довольно – тебя. Но ничего уже не поделать. У всякой любви есть весна, но всякая весна проходит. А так хочется вторую. Хоть с кем-то. С кем-то, кто не успел тебя измучить.

Снова он, подступив, обнимает её, и на этот раз она сдаётся, крепко сжимает его широкие плечи. Так они замирают, и кажется это нежностью, настоящей нежностью, добела накалённой отгремевшей ссорой… только мама не смыкает длинных ресниц, глядит куда-то в пустоту, и бегут, бегут по её лицу слёзы. Мама замёрзла. Если бы папа мог где-то достать ей весну. Настоящую, а не ту, что приходит каждый год – слякотная, студёная и пустая, заполненная пирами, походами и перевыборами Думы.

Царевна отворачивается, отступает, прижимается к стене виском. Не смеет она дохнуть и шелохнуться, не смеет глядеть, знает: недолгим будет объятье, не спугнуть бы. Мама и папа ругаются всё чаще. Маму и папу давно можно увидеть вместе лишь на пирах, когда собираются бояре и приезжают гости из других стран. При них родителей не разлучить, при них мама опускает папе голову на плечо, а он зовёт её «мой свет» и «голубка». Иногда хочется, чтобы какой-нибудь посол или важный боярин поселился в царском тереме навсегда. Но гости уезжают, а крики остаются.

У мамы и папы много поводов для ссор, но сегодня они поссорились из-за воеводы Грайно – папиного любимца. Немало у него любимцев, особенно среди воевод, несколько и в Думе. Казалось бы: любимец – это пёс или ловчий сокол, про человека так не скажешь, но мама зовёт отцовых друзей именно так. Любимцами. Раньше, произнося это слово, она улыбалась, но сейчас чаще хмурится, взгляд отводит. Может, потому, что любимцы расплодились. Может, потому что отец с ними чаще, чем с ней. А может…

– Подслушиваешь, малютка? Нехорошо. А ну как батьке скажу?

Ложится на плечо рука, голос бархатный у уха журчит. Она оборачивается. Грайно Грозный, тоже встрёпанный после охоты, в грязных алых сапогах, в алом же кафтане, шитом чёрными и серебряными нитями, глядит раскосыми серыми глазами, поблёскивающими из-за упавших чёрных волос. Царевна молчит, пугливо попятившись. Грайно распрямляется во весь рост и нежно, мелодично посмеивается, склоняя к плечу голову. Делает ещё шаг, бряцает ножом и палашом на широком кожаном поясе, украшенном бирюзой.

– Не шуми, – шепчет она, покосившись на дверь. – Мама… И папа. Они заняты.

– Вот как? – Приподнимается широкая бровь-полумесяц, такая странная на узком, будто девичьем лице, которому не прибавляют мужественности тонкие усы. – Ну тогда я здесь с тобой подожду, поговорим пока. Давно я тебя не видел.

И как ни в чём не бывало, словно челядь, он усаживается на пол подле обитой резным дубом стены. Поджимает к груди колени, сцепляет на них длинные бледные пальцы. Блестят перстни: яшма и яхонты, агаты и гранаты. Ни один боярин, ни одна боярская жена не носит за раз столько красоты; богатством хвалиться в простые дни не принято, золото вовсе дозволено лишь царскому семейству. Димира украдкой любуется: ей пока только серёжки разрешают надевать когда угодно, а не в праздники. А вот у Грайно всегда чем-нибудь украшены и запястья, и пальцы, и уши, и шея, и даже волосы…

– Ругаются?.. – тихо, сдавленно спрашивает вдруг Грозный.

Она нехотя кивает.

– Не из-за меня ли?

Столь же нехотя она врёт:

– Я не знаю.

Не верят ей. Чувствует: не верят.

– Скверно тебе, наверное, малютка. Всё понимаешь… быть бы тебе дурочкой.

Щиплет в глазах. Потупившись и стиснув зубы, она упрямо жмурится.

– А хочешь, женюсь на тебе? Может, годка через два? В походы буду возить, в жемчуга наряжать! И не будешь ты всё это видеть.

Она испуганно глядит в упор. Грайно, приподняв подбородок, смеётся.

– Шучу. Стар я для тебя. Так, шучу, чтобы не вешала нос. Ну или пугаю…

– Ты не пугаешь, и ты не старый… – шепчет она одними губами и глядит опять на сверкающие камни. – Красивые у тебя колечки…

И сердце доброе. И нрав весёлый. И лицо красивое, и слава боевая впереди имени бежит. Так стоит ли дивиться, что мама стала хмуриться, произнося – с болью выдыхая – «любимец»? Все отцовы любимцы и любят в ответ только отца. Мало чем они в том отличны от верных собак, кусающих всякую чужую руку.

– Хочешь, подарю? У меня много их, целый сундук.

– Подари мне лучше счастье.

– Было бы оно у меня, малютка… Всё бы отдал. – И Грайно, побледневший вдруг, молчит, подняв взор к потолку. – И покоем бы поделился. И с тобой, и с твоей мамой.

Стоя против воеводы, царевна вспоминает, с чего начались ссоры из-за него, когда влились в бурную реку прочих ссор. По крайней мере, ей кажется, что началось именно тогда.

* * *

То было три недели назад. На званый пир приехало много гостей из Цветочных королевств. Отец, как обычно, решил удивить их или, как любит говорить, «потешить». Иногда он звал для этого скоморохов и предсказателей, иногда стравливал петухов, гусей или собак, а порой какой-нибудь дружинник для забавы гостей бился с медведем. Для того пира он тоже задумал потешный поединок. Но без зверей.

Царевна помнит: отделанная янтарём и аметистом палата плыла в море вкусных запахов, в гулком мареве возбуждённых голосов. Помнит: съехались все-все послы да вдобавок вся Дума, за столами было не продохнуть. Помнит: она никак не понимала, куда делся папа, почему мама сидит одна, почему кажется такой встревоженной. Где же царь – гадали все. Не хватало и ещё одного человека, но это не так замечалось.

Объявили бой – и на возвышение перед пиршественными столами поднялись двое: у одного доспех был золотой, у другого – серебряный. Лица скрывали не шлемы – скоморошьи маски с яркими губами и горящим карминовым румянцем. И всё равно отца не составило труда узнать: он был слишком высок и плечист. Узнавался и Грайно Грозный – чуть ниже, намного изящнее, но ни у кого другого в царском воинстве не было такой осанки и такой грациозной поступи. Бойцы сошлись – и едва лязгнули палаши, стало очень, очень тихо. Многие узнали отца и притаили дыхание, никто уже не видел ни яств, ни вин. Мама побледнела, привстала. Прочие в основном сидели, но тянули вперёд головы. И совсем уже недоумевали иноземные послы: зрелище их испугало и заворожило разом.

Бились по-настоящему, не щадя: отец так обрушивался на Грайно, словно впрямь желал убить, а воевода так отбивался, словно что-то грозило его жизни. И нападал – рьяно, не помня, что противник – его царь. Они двигались, словно танцуя под нестройную музыку встревоженных вздохов и шепотков. Взлетали над мозаичным полом, будто ни тела, ни доспехи их ничего не весили. Из стен высекались искры, когда очередной удар не встречал ни металла, ни плоти. Грайно всё чаще устремлялся в атаку. Отец отступал. Наконец…

– Папа!

Димира помнит, как испуганно закричала это, когда увидела: палаш коварно обрушился отцу на голову. Но это был самый лёгкий из ударов Грайно, ведь клинок лишь прошёлся играючи по скоморошьей маске. Она треснула вдоль, открыла отцово лицо, разгорячённое и оживлённое. Ответный удар был сильный, пришёлся замешкавшемуся Грайно в корпус, но не лезвием, а ловко, почти молниеносно повернутой рукоятью. Воевода упал, и вот уже клинок отца у его горла, тяжёлый сапог – на вздымающейся груди. Блестели глаза – и те, что прятались за прорезями маски, и те, что глядели сверху вниз с весёлым торжеством. Сомкнулась тишина, но недолго ей было висеть. Отец тишину никогда не жаловал.

– Потешили? – Он обвёл столы взглядом, и все его любимцы, да и все ратные согласно, в несколько дюжин лужёных глоток загомонили:

– Потешили, государь! – И они затопали, заулюлюкали, застучали кубками.

– А вас? – особенно цепко глянул отец на стол гостей. – Славны наши обычаи?

Послы что-то залепетали, видимо, не отойдя ещё от ужасного подозрения, что зазвали их на заранее подготовленное смертоубийство, – хотя некоторые уже посмеивались, цокали языками и даже хлопали. Бояре же, большинство, кроме самых молодых, только губы поджимали. Им никогда не нравились забавы отца; они предпочли бы просто скорее приняться за лебедей и зайцев, кабана и щуку, мирно беседуя и поднимая изредка тосты.

– Потешили… – совсем другим тоном сказал один из сидящих ближе всех, статный, с ранней сединой в тёмных волосах, с хищным носом. – Дотешитесь ещё, грешные.

Царевна поглядела на него искоса и опять стала любоваться отцом. Он сиял, никак не успокаивался, упивался смехом и одобрительными криками. И забавлялся, конечно же, боярским недовольством и посольским недоумением, как и всегда.

– Ты сломаешь ему грудину, Вайго. Прекрати!

Явственно прозвучало это, ведь заговорила мама, и на первом же её слове прочие голоса стали волной затихать. А когда мама выпрямилась, даже воеводы гоготали уже не так лихо. Мама вышла из-за стола, обошла тех, с кем сидела, и спешно проследовала на помост, с тревогой глядя на распростёртое тело. Впрочем…

– Не сломает, царица. Благодарствую, но это не так просто.

Пока она поднималась на возвышение, отец освободил поверженного врага от тяжести своего сапога, и протянул ему руку, и помог встать, и крепко обнял, что-то пробормотав на ухо. Отстранившись, Грайно быстрым небрежным движением снял маску – и алое закапало на самоцветную мозаику. Губы воеводы кровили: видимо, разбил, когда упал, но за кровью была довольная, шальная улыбка. Дерзко глянув на отца, отбросив за плечо длинную чёрную прядь, он произнес:

– Негоже государю нашему за масками прятаться. И вокруг тебя их предостаточно.

Снова услышала царевна сердитый шёпот бояр. Много, много было этого шёпота.

– О чём ты, мой воевода? – Отец прищурился, медленно оглядел залу. – Вижу здесь только самых честных людей, у которых что на лице, то и на сердце.

Ратные снова засмеялись, косясь украдкой на бояр. Грайно вытер кровь с губ, так залихватски, что теперь капли попали прямо отцу на доспехи.

– Все в масках, до единого! Ты приглядись. А ещё лучше пожалуй каждому по чаше вина, маски и спадут. – Он подмигнул. – И мне пожалуй за потеху. Мою маску… – снова он ненадолго спрятал лицо за скоморошьей ухмылкой, – ты хотя бы знаешь. Она никогда не станет другой для тебя, как и твоя – для меня.

– А какую маску носит твоя царица, воевода Грайно? – тихо спросила мама, стоявшая всё это время подле них. – Если ты так зорок, расскажи.

Грозный, открыв лицо, повернулся к ней и ещё раз вытер губы. Она всё смотрела не то с грустью, не то с жалостью, не понять. Смотрела и ждала. Воевода сощурил светлые, серебристые почти глаза, склонился немного ближе, наконец улыбнулся.

– Я не зорок. Но маска твоя, царица, – Луна. Не та, что над Осфолатом красуется, а та, которую солнце затмевает. Редко она сияет, но сияет, и все любуются ею, даже само солнце. Сияй же и ты, царица. Спасибо за твою тревогу.

И он поцеловал протянутую руку окровавленными губами – заалел след на белой коже. Затем, глубоко поклонившись, Грайно первым спрыгнул с помоста и пропал среди раздухаренных, одобрительно ему что-то завопивших воевод. Он не сел сегодня с отцом, а уступил свое место главному из прибывших послов.

Пир продолжился. То и дело мама искала кого-то в толпе, а вот на отца сердилась: не оживилась, когда сказал тост, не танцевала, а только печалилась до самой зари. И не стёрла, так и не стёрла она кровавый поцелуй. Луна. Почему же луна? Как странно воевода её назвал. Какой весь он – странный…

* * *

Царевна всё думает о том вечере, думает и хочет уже даже спросить, но…

– Идут! – Грайно поднимает вдруг голову, начинает вставать. – Беги, малютка, а то ведь будут ругать.

И правда: шаги по ту сторону двери – лёгкие, мамины. Мама подслушивания точно не простит, от неё нужно прятаться, чтоб не поймала. И Димира, едва кивнув Грайно, срывается с места, мчит что есть сил по коридору. Не добежать до поворота… она ныряет в стенную нишу и оттуда снова осторожно, незаметно высовывает нос.

Грайно стоит перед дверями палаты, когда мама с усилием отворяет их. Он помогает ей удержать створку, случайно накрывает её руку своей рукой. Мама замирает, вскинувшись. Другая ладонь её тут же тянется, будто бы к его щеке, почти касается…

– Не бери греха. – Блестят перстни на удержавших руку пальцах. – Пустое.

Он шепчет это почти не размыкая губ, но слышно, всё слышно в коридорах. Мама вырывается, отступает.

– Настолько я подурнела, что обоим вам стала гадка?

– Ты… – Грайно запинается, а ведь не бывает с ним такого. – Что ты. Никого нет прекраснее, как бы тебя ни запирали, ни прятали. И бежать бы прочь.

Она не поворачивается больше, говоря:

– Не бедной луны тебе стоит бояться, а солнца и жмущихся к нему глупых чёрных туч. Много у тебя врагов, воевода. И грехов. Много, слушай свою царицу. Поберегись.

Летит белый подол, мама уходит быстро, не замечает старшенькую. Грайно, по-прежнему бледный, глядит ей вслед с окаменевшим, ожесточившимся лицом. Наконец отворачивается – и сам открывает тяжёлые двери.

– Звал меня, мой царь?..

Скрывается его величественный силуэт, и наступает тишина. Ничего уже не услышать.

…Царевна выскакивает из ниши и бежит, бежит что есть сил прочь. Она бежит, ревя во весь голос, размазывая кулаками слёзы и спотыкаясь, отталкивая попадающихся изредка стрельцов и слуг. Дальше. Дальше. Дальше.

«Не ссорьтесь».

«Подари мне лучше счастье».

«Не бери греха».

Она всё плачет и плачет… но её есть кому утешить. Надо только добежать.

* * *

Долго ли ещё гореть маленькой нежной звёздочке, долго ли звучать смеху на пирах, долго ли плясать скоморохам и сверкать стали? Беда у ворот, беда в тёмном лесу ходит тропами зверей, беда – в расписных палатах царя и царицы, беда – в рассветном солнце. У беды много обличий и голосов. Всем, кто побежит от беды прочь, она отсечёт и ноги, и головы. А обугленные кости свои беда оставит стеречь чудовищ, которые будут ждать того, кто повторит историю.

Но когда почернеет обожжённый небосклон, вместе вспыхнут там две новые звезды и вместе поднимутся – высоко, каждая над своим горизонтом. У первой горизонт устлан будет полями и изумрудными чащами; вторая станет странствовать от заросших кровавыми тюльпанами холмов к мёрзлой Пустоши.

Однажды звёзды встретятся, и света от их схлестнувшихся лучей станет столько, что озарят они полмира. Однажды пролитая кровь станет знаком их верности друг другу, а серебро – знаком верности своей клятве. Но недолго светить и им. Яркое сияние утонет в собственном отражении в чароитовой чаше.

И померкнет.

Часть 1

Великая Смута

1

Козёл в огороде

Девчонка была ещё далеко, очень далеко. Её отряды не преодолели и трети пути до столицы: то в одном, то в другом городе встречали какое-никакое сопротивление. Но порой Хинсдро казалось – он не то что слышит тяжёлую конскую поступь и невесомый шелест стальных крыльев, но даже чувствует, как она дышит, прямо в затылок. В туманных видениях на грани бессонницы и дрёмы то и дело чудилось: она щурит голубые глаза, по-звериному облизывается на стены Ас-Кова́нта, нахально улыбается. По слухам, у маленькой мерзавки белозубая улыбка отца – её так глупо и страшно умершего отца, Вайго VI Властного, последнего государя Первой Солнечной династии.

Проклятье. Проклятье. Проклятье!

Впрочем, чего только не молвит суеверный люд. Трупы, тем более обгоревшие до костей маленькие девочки, не встают из могил и определённо не вырастают в королев. И если верность и даже веру окраинного сброда можно купить обещаниями лучшей жизни, то здесь, в сердце страны, не преклонят колен перед дрянной подстилкой Луноликого – королевича ли, короля, плевать. Народ не откроет ворота, не предаст нынешнего государя, ведь девчонка – насквозь подделка. В то время как сам он…

С трудом сделав глоток воздуха – жадный и рваный, – первый правитель Второй Солнечной династии, Хинсдро Всеведущий, улыбнулся, отвёл взор от окна, за которым уже рассвело, и, обернувшись, внимательно посмотрел на племянника. Разговор, затянувшийся на добрый час, пора было заканчивать.

– Помни, мой свет. Люд кормится домыслами и надеждами. Самозванке присягают даже в городах, куда ещё не дошли войска Осфолата. Если зайдёте в такой, вас просто перережут в лучшем случае, в худшем – познакомят с людоедами. Будь осторожен. До Ина́ды иди лесами, без нужды не показывайся. И не отпускай ертаульных[2] слишком далеко.

– Да, дядя.

Бледное лицо Хельмо казалось непривычно ожесточённым, но тревога делала серые глаза лишь огромнее. Давно вырос, минуло двадцать, возмужал и ростом выше большинства своих воинов, а глаза – детские. Может, поэтому сложно принимать с ним серьёзный вид. Давать такие указания. И мириться с тем, что вообще положился на него – вчерашнего мальчишку, в которого многие ратные почему-то верят настолько, что от желающих примкнуть, стоило кинуть клич, не было отбоя. Выискалось их куда больше, чем желающих защищать государя в столице. Впрочем, в том Хинсдро видел и второе дно: возможно, эти «желающие», чуя близкую беду, просто ищут повод убраться прочь, с кем угодно. Дураки забывают, что беда не приходит одна. По всему Дому Солнца гуляют уже большие и маленькие беды.

– Ты точно продержишься? – Голос Хельмо упал; нервным жестом он убрал со лба вьющуюся русую прядь. – Я ведь могу не успеть. Пока я дождусь наёмного войска, пока мы двинемся обратно. Если Димира… – он торопливо поправился: – Лжецаревна осадит столицу…

Хинсдро снова изобразил улыбку, в этот раз откровенно желчную.

– Осадит. Но не войдёт, у меня довольно сил, к тому же не забывай о дополнительных оборонных башнях, которые вот-вот уже достроят. Если быть честными, я ведь скорее рискую тобой, Хельмо, чем собой. Не даю тебе нормального сопровождения. И это не говоря о том, что мне не предсказать поведение язычников. Я всё ещё не избавился от мысли, что просто пускаю козла в огород. Ты так не считаешь?

Улыбка увяла сама, не нашлось сил её удерживать. Чем ближе было осуществление плана, тем провальнее он выглядел. Название «Козёл в огороде» действительно казалось наилучшим. Забавно… а бояре-то, которым зачитали царский указ на последнем заседании Думы, наоборот, возликовали! Им козёл в огороде неоспоримо доказывал желание государя любой ценой спасти страну. Впрочем, на то ведь и рассчитывалось, нельзя было сидеть без дела дольше. Главное, чтобы раньше времени не дошло всё до лишних ушей…

– А ну как они просто порешат тебя и начнут свою интервенцию? – вяло, мрачно закончил Хинсдро. – Неужели не боишься?

Первое его, если откровенно, тревожило мало: племянник давно стал почти чужим, да и как государев человек особо ценен не был – слишком мягкий, неизворотливый, но притом гордый. Терпимая разменная монета: не самая мелкая, но и не самая крупная. А вот вторая опасность пугала, хотя пока Хинсдро старался поменьше сосредотачиваться на ней. Пустые домыслы от усталости… Хинсдро охнул сквозь зубы и потёр ноющий висок. В его длинных тёмных волосах за последние недели седины прибавилось больше, чем за год. А как обозначились на лице едва заметные прежде морщины, как разнылась проклятая нога… смотреть на себя страшно. А в голову собственную заглянуть – ещё страшнее.

Хельмо глядел на него молча, с тёплой жалостью, и ни упрёка не сорвалось с тонких бледных губ. Стало только противнее.

«Да, дядя, пойду на убой, если только пошлёшь».

Слишком благородный для их породы. Откуда подобный приплод? Отец и мать – интриганы, бедовые головы, воеводы, полёгшие в расцвете лет, – такими не были. Хинсдро ли не знать собственную сестрицу, одарившую его хромотой? Нет, не в неё Хельмо и не в её резкого, как хлыст, аспида-муженька, – разве что отвагой. Всё остальное – этот. Окаянный…

– Ничего, дядя, риск – нужное дело, – раздался наконец ответ. Хельмо по дурной привычке глядел неотрывно, будто в душу, и глаза захотелось отвести самому Хинсдро. – Я обязательно доберусь. И как-нибудь договорюсь, я много об этом думал. У нас пока нет причин сомневаться в их честности. Короли ведь уже дали согласие, армия в пути?

Причины сомневаться в честности – даже в честности союзников, особенно в честности союзников, – есть всегда, но мальчик нескоро дойдёт до этого своим умом. Возможно, так и умрёт от дружеского ножа в спине, не поняв простую истину. Тем не менее Хинсдро с напускным одобрением кивнул, прошёл к столу и взял плотную, убористо исписанную бумагу – соглашение, уже с печатью казначея и государевой подписью. Несколько движений пальцев – и бумага свёрнута. Красно-золотое сургучное солнце блеснуло в бледном луче солнца настоящего, но напомнило скорее толстого паука. Хельмо, помедлив, тихо уточнил:

– Речь здесь – о денежной части награды, верно?

– Верно. – Хинсдро начал аккуратно перевязывать свиток плотной защитной лентой из размягчённой змеиной кожи. – Всё, как я оговорил. Две тысячи золотых на каждого наёмника. На порядок выше – офицерам. Часть повезёте с собой, часть будет позже.

– А ты уверен…

Хельмо осёкся, мазнул взглядом по бумаге и впервые за утро потупился. Цифры он уже видел: подпись заняла своё место на договоре в его присутствии. И даже его, юного недоумка, знающего количество пушек в гарнизонах, но никак не монет в казне, наверняка смутил размер посуленных выплат. Да вот только его это не касается. Хельмо – лишь младший воевода, один из многих. Младший воевода, на которого свалилось чудо – внезапное повышение в звании и, по причине кровного родства с государем, дипломатическая миссия, заключение военного союза с иноземцами. Надежда погибающей страны, надежда любимого дядюшки, единственная надежда, других-то взрослых родственников у Хинсдро нет… Мальчишка должен это ценить. И не должен забываться, суя нос куда не просят.

– Да-да, Хельмо? – Хинсдро посмотрел на него в упор. – Что тебя тревожит?

Он знал: взгляд его жёлто-карих, ярких, несмотря на закатный возраст, глаз из-под густых чёрных бровей непросто выдержать. Племянник неизменно, даже в малолетстве, выдерживал, чем злил только больше. И всё же взгляд, как и вкрадчиво-ласковый тон, как и хруст разминаемых пальцев, его отрезвил.

– Ничего, дядя. Я рад, что мы можем взять на себя такие обязательства. И рад, что ты готов их исполнять.

«Ах ты…»

Не знай Хинсдро Всеведущий, насколько наивен и искренен племянник, – заподозрил бы издёвку. Но Хельмо говорил без подвоха, и, кажется, он-то с каждой минутой всё больше верил в сомнительный план кампании. Неудивительно: старик-звонарь – как же его звали? – в детстве перекормил мальчишку сказками о странном народе, обитающем на пустоши Ледяных Вулканов. Выросшему Хельмо уже случалось встречать иноземцев, самых разных: и кочевников, и осфолатцев, и купцов Шёлковых земель, и рыцарей Цветочных королевств. А вот с огненными язычниками он не сталкивался. Неудивительно, что помимо гордости от поручения его донимало любопытство. А от любопытства до надежды – шаг.

– Конечно, готов, мой свет. – Хинсдро завязал ленту и вручил бумагу Хельмо. – Я всегда исполняю обещания. Тем более от этого слишком многое зависит. Мы в ситуации, когда поступить правильно очень сложно, а вот погубить всё – совсем легко.

– А что насчёт второй половины соглашения? – Договор уже исчез за подкладкой красно-чёрного кафтана, отороченного по рукавам и вороту лисьим мехом.

– Ключи я тебе пока не дам. Не обессудь.

Этот отказ в воображаемом плане разговора занимал особое, едва ли не важнейшее, место. Может, поэтому слова сорвались спешнее, чем Хинсдро хотел. Тем не менее, выпалив их, он почувствовал даже некоторое облегчение: сказанного не воротишь, пути назад нет. Осталось только выдать правдоподобное пояснение, заготовленное уже давно.

– Ты удивлён? Не понимаю, чем. Разумеется, их главнокомандующий получит ключи из моих рук, когда наши земли будут освобождены или хотя бы на две трети очищены от лунных войск. И хорошо бы, – с каждой фразой ослабший было голос Хинсдро крепнул, – Самозванка к тому времени была мертва, пленена или хотя бы бежала без оглядки. Так и передашь. Впрочем… – он вернулся к столу и взял вторую, заранее запечатанную бумагу с золотым сургучом, – это прописано в отдельном соглашении. Всё честь по чести.

Хельмо слушал сосредоточенно, не меняясь в лице. Но он неплохо собой владел, об этом стоило помнить; в его всклоченной голове могли роиться любые мысли, и, вполне вероятно, не самые лестные. Предупреждая бесполезные споры, Хинсдро подступил к племяннику ближе, вручил вторую бумагу и, когда тот спрятал и её, сжал узкое, но крепкое, точно камень, плечо.

– Поверь, моё слово, печать и подпись – достаточные гарантии. А когда отдашь часть платы вперёд, прямо при встрече, – а ты это сделаешь, – они совсем уверятся в нашей честности и будут лизать тебе руки. Они же дикари, Хельмо. С такими деньгами, да ещё с таким довеском они должны счесть наш союз даром небес, или где там обитают их божки?

Определенно, Хельмо не был убеждён; он и в детстве-то щетинился, когда обещания, планы, даже правила игр нарушались, пусть в мелочах. Хинсдро с трудом удержал досадливое рычание, когда, глубоко вздохнув и словно бы что-то решив, племянник снова поднял глаза.

– Дядя, – медленно, но жёстко начал Хельмо.

– Да, мой свет? – С немалым трудом удалось принять участливый ответный тон, не подразумевающий приказа закрыть рот.

– Ты правда отдашь им Эрейскую малую долину? Салару, Гомбрегу, Эйру? Все те наши земли?

«А что ещё? Тебя?» Мысль была острой, но, разумеется, непроизносимой. Вместо неё Хинсдро – после тяжёлого вздоха, скорбного сдвигания бровей и усталого потирания лба – слегка сжал руку на рукаве племянника и ласково, как учитель, наводящий ученика на решение простейшей задачки, задал ответный вопрос:

– Видишь иной способ их привлечь? Острара обширна и щедра, а Эрейская долина почти необитаема ещё со времен кочевничьих набегов, там всё дикое. Нас не убудет от такой подачки. Да и как не пожалеть дикарей, которым негде растить хлеб?

…Правда, никто не отменял вероятность того, что дикари, по крайней мере, большая их часть, полягут в бою: армия Самозванки сильна, с крылатыми тварями – сильнее втрое. А если язычники и доберутся…

– Какие времена – такая расплата, Хельмо. Мужайся.

«…А если язычники и доберутся сюда, то по пути наверняка что-нибудь учинят: разорят город, сожгут деревню, осквернят церковь. Или устроят дебош в столице?»

– Это жертва. Я понимаю. Но сейчас она необходима. Верные союзники заслуживают самых щедрых даров. Ты не согласен?

«…Да. Лучше – беспорядки прямо в столице, тогда будет ещё и железное свидетельство иноземных послов. Дурная слава побежит по континенту, и все неудобные обязательства можно будет считать излишними». От мыслей, взлелеянных давно и неоднократно рассмотренных со всех возможных сторон, Хинсдро даже начинало казаться, что на первое время козёл в огороде не страшен. В конце концов, козёл – это и мощные рога, и не слишком-то большой ум, и пусть хлипкая, но верёвка, на которой козла будут водить мимо чужой капусты… Верёвка в руках Хельмо. Недалёкого, зато верного.

– Да, дядя. Ты прав.

И государь Хинсдро Всеведущий особенно ласково улыбнулся племяннику, прошептал:

– Что бы я без тебя делал? Как буду?..

Что-то дрогнуло в точёном лице Хельмо, и он, гремя оружием и кольчугой, порывисто опустился на колено. Его голос по-детски задрожал.

– Ты очень мудр. Я буду спешить всеми силами. Береги себя и Тси́но. Береги народ.

Он говорил, глядя не в глаза, а в мозаичный лазуритовый пол. Говорил и не видел, что улыбка Хинсдро стала шире. Как… трогательно, пожалуй. Словно в сказаниях.

О да. Он мудр. Достаточно, чтобы удерживать престол целых семь лет. Достаточно, чтобы просидеть дольше и передать корону сыну. Достаточно, чтобы расправиться с мерзкой самозваной царевной и Луноликим королем, далековато потянувшим грязные надушенные лапы. И, вне всякого сомнения, мудрости должно хватить, чтобы не запачкать рук и не подарить язычникам ни куска земли.

– Помни, всё к лучшему. – Хинсдро потрепал племянника по волосам, потом, наклонившись, неохотно поцеловал в высокий, прорезанный парой слишком ранних морщин лоб. – Ведь у меня есть ты. Благословляю.

«Ну а сгинешь – значит, сгинешь. Вслед за…»

Впрочем, поганое имя уже отдавалось сегодня набатом в мыслях. Хинсдро не хотел произносить его даже про себя.

– Спасибо, дядя. – Хельмо поднялся.

– Тебе пора. – Хинсдро плавно отступил к столу и опёрся на него широкими ладонями. – Выйдешь с ратями Первого ополчения по восточной дороге, навстречу Самозванке. На привале – свернёшь, двинешься своим путём. Кто нужно, все предупреждены.

– Хорошо.

– Берегись. В городе, да и в войске тоже смутьяны и соглядатаи лунных уже завелись. Режь, не щадя, если кого-то заподозришь. Иначе прирежут тебя.

Хельмо кивнул, но Хинсдро знал: последний наказ вряд ли выполнят. Хельмо не любил убивать, всё выводил на суд людской, ограничивал телесными наказаниями, да и те еле переносил, крики резали его по живому. Он пока не понял: времена переменились. Какие времена – такая расплата. Именно это была единственная правда.

– Ну, прощай. Даст бог – свидимся.

Хельмо вышел. Хинсдро I снова посмотрел в окно – на пустой двор, на резные терема бояр и старших воевод, на высокие головы Шести Братьев – главных храмов, видных из любой точки города. Купола переливались розоватым перламутром, лазурной синевой, малахитовой зеленью и глубоким антрацитом. На шпилях золотились солнечные знаки. Ас-Ковант – наполовину деревянный, наполовину каменный, древний, великий, никогда не знавший захватнической руки – дремал в рассветных лучах. Радовался тому, что ушла Белая Вдовушка, а пришла на её место Зелёная Сестрица – с набухшими почками, быстрыми ручьями, голосистыми птицами и густой травой. Правда, с одной Сестрицей пришла и другая – златокудрая, синеокая, повенчанная с лунным королевичем и удивительно полюбившаяся многим Лусиль, говорящая, что настоящее её имя – Димира. А с Лусиль – рати конные, пешие и крылатые, с Лусиль – бунты, страшные слухи и толки о делах забытых.

Хорошо, что Хельмо – как и большинство тех, кто не был в своё время убит, не переметнулся к врагам и не пал в новых сражениях, – ничего об этих делах не знал. Иначе едва ли так трепетно и доверчиво подставил бы лоб для благословения.

* * *

На ветру Хельмо полегчало – как всегда, с каждым дуновением, невесомо касающимся лица и ободряющим: «Всё сладится». Ветер весны – Зелёной Сестрицы – был ласковым, словно поцелуй. Хельмо улыбнулся, правда, перед этим украдкой оглядевшись и убедившись, что двор пуст. На свободном, чисто выметенном пространстве не было никого, кроме привязанного к кольцу в стене, явно застоявшегося белого коня-инрога[3] – Илги. Приблизившись, Хельмо погладил его, легонько почесал широкий лоб и потрепал за тут же задёргавшимися ушами. Илги фыркнул и мотнул головой, словно рогом хотел ткнуть хозяина в нос.

– Не вредничай. Не скоро теперь отдохнёшь. А может, вовсе не придётся.

Илги имел право сердиться: почти всё время, что бесновалась Белая Вдовушка, он провёл в столице. Хельмо не доверяли ничего, кроме редких вылазок – погонять разбойников. Молодого воеводу, который с тринадцати лет показывал себя в боях, а к шестнадцати уже водил отряды, задевало внезапное забвение. Слова, что его «берегут для дел поважнее» ничуть не утешали, казались способом заговорить зубы. Впрочем, Хельмо, к счастью, ошибся. Для него действительно нашлось дело, и дело это поручил ему сам дядя.

Дядя. В мыслях он по-прежнему иногда позволял себе слово «отец».

Родителей Хельмо не стало ещё при прежнем царе, Вайго VI. Тогда, семнадцать лет назад, армия Острары была велика и отважна, соседи её страшились. Укрепляя границы, особенно опасаясь Осфолата, Вайго присоединил немало земель, а среди его воевод на важных местах стояли отец и мать Хельмо. Оба пали, штурмуя один из вольных городов. Жители сражались отчаянно, к концу осады погибло столько воинов, что после кампании, хотя увенчалась она победой, Вайго наконец внял увещеваниям Думы и приостановил походы. Впрочем, ненадолго: к концу его жизни вольных земель между Острарой и Осфолатом не осталось вовсе. Дом Солнца и Дом Луны, величественные осколки канувшей в небытие Поднебесной империи, замерли лицом к лицу и подписали зыбкий, ничего не обещающий мир.

Хельмо не помнил родителей – видел разве что их портреты в одной из «служильных книг», хранивших лики и описания всех, кого привечал государь. Беспамятство освободило его от скорби. Он воспитывался материным братом Хинсдро и знал лишь его заботу. Знал и помнил, хотя на отцовство это походило только первое время. В малолетстве Хинсдро не жалел времени на разговоры и игры с княжичем, помогал в каждой беде. Но вскоре у дяди, поздно, зато по любви женившегося, появился собственный сын, безраздельно завладевший его вниманием. Окончательно всё переменилось, когда Хинсдро похоронил молодую жену и стал государем. Детьми государевыми были уже все жители страны.

Незыблемым оставалось одно: едва научившись ходить, говорить и думать, Хельмо старался получше проявить себя. Стать не просто иждивенцем – достойно перенять родительское призвание и отблагодарить дядю за заботу, за то, что до рождения Тсино, в детские, самые сложные годы, ни дня не тяготился сиротством. Может, потому теперь он так радовался секретному делу и не страшился сопряжённых с ним опасностей. Если бы всё удалось, он спас бы Дом Солнца. Он. Один из многих.

До торжественного выхода войск из города оставалось несколько часов. Вещи были собраны, обозы укладывались, с людьми всё оговорено, и время можно было провести праздно: например, проехаться по сонным улицам. Попрощаться с площадями и храмами, бойкими рынками и длинным речным портом, заглянуть в царские сады, где распустились на деревьях первые почки, а из земли несмело пробились пушистые желтоцветы. Кто знает, удастся ли вернуться? Дядя прав: с горячкой, в которой мечется страна, не угадаешь, не убьют ли тебя завтра, не окажутся ли за красующимися на шпилях очередного города солнечными знамёнами лунные. Такое случалось и прежде, а ныне, судя по докладам частей, воюющих с Самозванкой, – всё чаще. Смута расползлась и впрямь не хуже заразы, захватывая и крепости, и колеблющиеся сердца. Впрочем, всё вело к ней давно. Так стоит ли удивляться?

Со страшного дня, когда государь Вайго Властный запер двери старого дворцового терема и сжёг его, прошло около семи лет. В пожаре погибло всё царское семейство, немало дворни и стрельцов личной охраны, несколько бояр и боярынь – в том числе дядина жена, одна из ближайших подруг царицы. О причинах события, пресекшего древний царёв род, до сих пор шептались, выдумывая кто во что горазд. В одном были едины: Вайго овладело безумие. Государь, показывавшийся несколько раз в окнах, среди пламени, исступлённо смеялся, и проклинал пытавшихся попасть к нему пожарных дружинников, и палил в них из мушкета. Одного, – который добрался до окна, – Вайго схватил и со всей богатырской силы швырнул вниз. Царь был тогда одержим, так говорили все, кто видел случившееся, говорил и дядя. Тем страшнее было безумие, чем истошнее молили о помощи царица, и мальчик, и девочки… или девочка? Ведь никто не различал малышек; они были погодки, очень похожи.

Хотя обеих вроде бы нашли среди сгоревших тел, это не помешало объявившейся самозванке по имени Лусиль утверждать, будто она – чудом спасшаяся царевна Димира. Едва ли обману удалось бы глубоко пустить корни, но за плечами «царевны» стояли Луноликие – королевич Осфолата Вла́ди, король Си́виллус и полчища воинов. Интервенция началась удачно: некоторые в Остраре – те, кому Лусиль посулила справедливость, свободу и щедрую награду, – примкнули к ней; другим не понадобилось даже посулов, хватало взгляда в свежее юное лицо, действительно напоминавшее лицо покойного царя. Народ тосковал по правителям Первой династии, лихим и радушным – вот и обрадовался «родной» крови. Осторожный Хинсдро, отлучивший от двора прежних государевых любимцев, поднявший налоги, запустивший армию и чурающийся народа, устраивал не всех. Нового царя и прозвали иначе: одни Гнилым, другие – Сычом. Многие, но не его племянник. Тем более…

– Хельмо! Хельмо, подожди, не уезжай!

Крик прозвенел по двору птичьей трелью, и Хельмо послушно замер с золочёными поводьями в приподнятой руке. Конь дёрнул ушами на звук, и вскоре к нему, громко топая и оскальзываясь иногда на грязи, подбежал худенький черноволосый юноша – впрочем, всё же мальчик. Мальчик этот восторженно оглядел Илги, потом ещё более восторженно – Хельмо.

– Увидел тебя в окно, – зачастил он. – Как я рад, что могу попрощаться! Отец говорил, у тебя не будет ни минуты. Ты уже в путь?

– Уходим в полдень, – покачал головой Хельмо. – Сейчас я… по делам. Я тоже рад тебе, Тсино. Разлука будет долгая. Ну… – Он легонько потрепал гриву фыркнувшего Илги и подмигнул: – Как сегодня? Есть для него что?

– Есть, есть!

Мальчик полез в карманы наспех накинутого золочёно-оранжевого кафтана и вынул несколько крупных кусков колотого сахара.

– Можно?

– Можно. Мне его в походе явно не побаловать, пусть радуется.

Тсино стал кормить инрога. Ветер ерошил мальчику волосы; он то и дело нетерпеливо убирал их с лица. Речь, обращённая к Илги, звучала ласково, но слов Хельмо разобрать не пытался – лишь отрешённо, с привычной задумчивостью, наблюдал. Встречи стоило избежать. Жаль, не вышло. Ну… хотя бы коню приятно.

Тсино был единственным ребёнком Хинсдро и пошёл в него: такие же густые чёрные кудри, такие же яркие и пытливые жёлто-карие глаза, такие же выраженные скулы. Отличала Тсино лишь необычайная долговязость, именно из-за неё он казался старше своего возраста.

С Хельмо их разделяло чуть больше восьми лет. Как раз когда Хельмо было восемь, новорождённый малыш окончательно отдалил его от дяди. Да и прежде появлялось всё больше наёмных учителей – бесконечно втолковывавших свои уроки блёклых фигур, которые затем затмил наставник в ратном деле, Грайно. Государев советник Хинсдро отныне отдавал всё незначительное свободное время долгожданному, любимому сыну и жене. Племянник видел его раз в неделю, а то и в две, сам быстро перестал навязываться: тетя Илана – юная, красивая, но злая – его не привечала, однажды так и сказала: «Да что же ты под ногами у нас всё время вертишься? Уже большой, скоро свою семью заведёшь, а всё отца выискиваешь! Не отец он тебе, не отец! Не был, тем более не будет».

Тогда слова поранили. Но, взрослея, Хельмо и сам понял, что дядя, не отличавшийся особой сердечностью, просто больше не мог расточать её на чужое дитя. К тому же с Хельмо ему всегда было непросто: тот, как бранился иногда дядя, «шёл в мать» – она была сорвиголовой, под стать себе выбрала мужа и осталась такой до самой смерти. Все её «егозливость» и любопытство, удвоившись, достались сыну. Хинсдро, не любивший лихого меча, а предпочитавший книги, умные разговоры и интриги, был достоин более примерного отпрыска. И бог его услышал: Тсино рос послушнее, покладистее. С охотой учился, не задавал неудобных вопросов, не дерзил, не сбегал. Что-то вроде маленького бесёнка, детёныша Полчищ, вселялось в него только в присутствии «любимого братца».

Тсино обожал Хельмо, с минуты, когда, будучи трёхлетним несмышлёнышем, увидел его в коридоре – облачённого в кольчугу и высокие сапоги, заглянувшего к дяде после тренировочного боя. Малыш, немыслимым образом вырвавшись от няньки, ухватил Хельмо за край плаща, потянулся к прятавшемуся за сапогом ножу и что-то счастливо залопотал, распахнув тогда ещё ярко-жёлтые, словно у птенца, глаза. Это повторялось каждый раз: Тсино, едва завидев Хельмо, мчался к нему, что бы его ни держало. Тсино звал Хельмо братом, хотя разница в их возрасте была слишком велика, чтобы сближаться, да и Хинсдро в удивительном единодушии с ратными считал, что негоже воину «нянчиться». За это Хельмо был благодарен дяде. Ему и так стоило усилий укоренить в голове и, особенно, в сердце понимание: малыш не виноват, что Хинсдро любит его. И точно не виноват, что дядя, в принципе, не способен любить больше, чем одно существо.

Подрастая, Тсино во всём тянулся за «братцем»: читал военные книги, изучал владение мечом, потребовал сшить себе точно такой же кафтан. Вслед за Хельмо Тсино полюбил и пёсью охоту, и даже богослужения: Хельмо нравилось монашье пение, он часто посещал храмы. И хотя под журчание голосов Тсино засыпал, он таскался по пятам, даже когда поход для государева семейства был необязателен. Постепенно Хельмо привык. К «младшему», к будущему царю, к существу, которое – десятилетним, забившимся в угол храма мальчиком – проклинал и звал не иначе, чем ворёнком. Он давно не держал на Тсино зла, единственным следом задушенной обиды была тоска. А сейчас к ней прибавилась тревога.

– Какой же он у тебя хороший, – тихо сказал Тсино, наблюдая, как конь слизывает с ладони крошки сахара. – Его там не убьют?

– Надеюсь, не убьют, – отозвался Хельмо, ощущая всё же холодок меж лопаток.

Он ещё не терял в бою коней. Илги он помнил колченогим жеребёнком. Илги подарил Грайно, он же научил заботиться: мыть, и кормить, и осторожно полировать длинный костяной рог. Острара славилась лошадьми этой породы – белыми, чёрными, серебристыми инрогами. Они жили табунами на морских берегах, обожали соль, но не могли устоять и перед сахаром. Инрогов любили воеводы и знать. Хельмо мечтал о такой лошади с детства, но дядя Хинсдро считал это баловством.

– А, что это я. – Тсино улыбнулся и отряхнул ладони. – Под хорошими воинами коней не убивают, такая поговорка?

– Такая. Только не всегда это правда. Будь поосторожнее, Тсино. Отца береги…

Мальчик мечтательно зажмурился.

– Жаль, мне с тобой нельзя. Интересно это – война… может, я бы поймал Самозванку!

– Или она тебя, – хмыкнул Хельмо, бегло подумав, что «интересно» – слово не о войне. – Лучше занимайся поприлежнее, стратегию изучай, книги иноземные, которые я тебе дал. Когда-нибудь будешь не полком даже командовать, а армией. Так все правители делают.

– Папа не делает. – Тсино открыл один глаз, затем второй. – Он и меча не носит…

Дядя действительно не знал битв – кажется, в одной-двух участвовал лишь в юности. Все последние годы он лишь наблюдал за ходом сражений из ставки, отдавая сухие распоряжения или вовсе препоручая руководство «тем, кто научен». Это тоже настраивало многих среди воевод, ратников, народа против него. Правители Первой династии все были воинами; один Вайго стоил десятка человек и парочки львов.

– А ты будешь.

Тсино просиял. О сражениях он грезил, но – на сей счёт Хельмо был спокоен – наказ не покидать столицу должен был исполнить. Слово отца было для него золотым. Слово «братца» – булатным.

– Если вдруг убьют меня, – точно будешь. Отомстишь за меня?

Он сказал в шутку, посмеиваясь, но тут же ему пришлось пожалеть о своих словах.

– Хельмо-о-о!

Мальчик провыл это, мгновенно перестав улыбаться, ухватил его за руку, обнял и уткнулся куда-то в грудь. Кажется, он, державшийся из последних сил, теперь всхлипывал. Хельмо устало прикрыл глаза, хлопая его по спине.

– Да не убьют. Не убьют…

– Самозванка зла-ая, стра-ашная… она ночные ку-ульты исповедуе-ет…

– А я слышал, что Самозванка красива, – откликнулся Хельмо и потрепал Тсино по макушке. – А ну перестань. Перестань хныкать. Я их выгоню. Всех выгоню. И лунных, и крылатых, и…

– Огненные дикари тоже могут быть злые, – пробормотал Тсино.

Его никак не удавалось отодвинуть, вцепился намертво, что котёнок коготками, – будто этим мог помешать уехать. Хельмо, пусть и тронутый его тревогой, не выдержал и пожурил:

– Да что ты такой трусишка, что ты… – Он осёкся, нахмурился. – А ну постой-ка. При чём тут язычники? С чего ты решил, что они…

– Папа ведь их на помощь зовёт, – с готовностью откликнулся мальчик, наконец отстраняясь и выпрямляясь, вытирая лицо. – И ты их поведёшь. Я подслушал.

– Ох, Тсино… это ведь должны пока знать лишь бояре, даже и не все.

– Ты не бойся. Я никому не скажу.

– Точно?

Тсино насупился и топнул ногой, обутой в ладный остроносый сапожок.

– Государи умеют тайны хранить. И ещё они держат обещания. И не врут.

В этом он был весь в дядю. Потеплело на душе от слов.

– Тогда я спокоен, – выдавил улыбку Хельмо. – Что ж… прощай, Тсино. Пора.

Мальчик не посмел его удерживать, он ведь действительно всё понимал. У него снова дрогнули губы, но больше он не плакал, даже носом не шмыгал. Хельмо обнял его второй раз и сделал то же, что не так давно дядя Хинсдро, – поцеловал царевича в лоб.

– Береги себя, братец. Благословляю. Я уверен, свидимся. Сахар прячь… – взглядом Хельмо указал на инрога, – для него. Чтобы не три жалких кусочка.

Тсино засмеялся. Хельмо взял Илги под уздцы и неторопливо повёл к воротам.

Он обернулся раз. Второй. Третий. Царевич всё махал ему. На четвёртый ему показалось, что в окне мелькнул знакомый силуэт – тяжёлый, тёмный, сгорбленный от забот. Конечно, дядя наблюдал. Может быть, тоже хоть раз помахал рукой, может, нарисовал на окне благословляющий солнечный знак.

Хельмо сердечно махнул Тсино и вышел со двора прочь.

* * *

Лучшим в военных походах для Янгреда было наблюдать, как безжизненные, промёрзшие земли Свергенхайма постепенно сменяются… любыми другими. Будут ли это лесистые низины, холмы, просоленное океанское побережье, – неважно, как неважно и кто враг. Главное – перевоплощение пейзажа, перевоплощение, которое можно видеть.

Последние дни дали отличную возможность это делать.

Предсказать Великие Извержения с точностью было, как и всегда, невозможно, – поэтому вначале наёмники двигались быстро, спеша покинуть Пустошь и не попасть в потоки живого огня. Места, где располагались высокограды – большие и малые поселения на искусственных и естественных невулканических возвышенностях, – давно остались позади, и укрыться огромному воинству с лошадьми и обозами было бы в случае беды негде. Вокруг простирались лишь дочерна убранные поля, торчали там и тут сараюшки, шалаши и пастушьи избы. Жители оставили всё, что готовы были пожертвовать огню в этом году, и ушли наверх, – праздновать второй Урожай, заготавливать морошковое вино, дожидаться, пока снова безопасно будет спуститься.

Преодолевать ту часть пути было тягостно. Янгред за службу в Ойге и других дальних королевствах – людных, заросших цветами, застроенных обычными городами и деревеньками, – отвык от хмурого вида Пустоши. Забыть о нём позволяла и жизнь в стройном, пестрящем искусственными садами Первом высокограде, при дворе Трёх Королей. Там Янгред провёл последние годы, виртуозно выживая в распрях сводных братьев – законных детей покойного короля Эндре, который, скорее всего, столь рано упокоился именно стараниями отпрысков. Правда, в итоге тройняшки-принцы Харн, Эрнц и Ри́трих так и не смогли поделить свалившуюся на них власть. Они, поделив лишь регалии – корону, скипетр и Огненную книгу законов, – издавали взаимоисключающие указы и плели друг против друга интриги. Это занимало большую часть их дней, и странно, что Свергенхайм ещё стоял. Но он стоял и, даже качаясь из стороны в сторону, неплохо жил, насколько можно жить меж льдов и пламени. Народ происходящее забавляло, судя по количеству складываемых трактирных песенок и кочующих анекдотов. Не скучал и двор: рыцари, советники и священники делились на группки сторонников разных правителей и плели свои – масштабом поменьше – козни. В общем, все были при деле, но «дело» пока напоминало скорее детские разборки в семье, чем междоусобную войну.

Впрочем, рано или поздно интриги должны были увенчаться смертью двоих из братцев. Янгред даже ждал этого, надеясь, что станет спокойнее. Кто выживет, было плевать: любой в нём нуждался. Оборонять Ервейн от Луноликих; обучать солдат техникам боя, перенятым у соседей; рассуживать вспыхивающие среди баронов споры и следить за тем, чтобы вечно голодная, но гордая страна не вляпалась в какую-нибудь невыгодную войну, – Янгреду было, чем заняться, хотя и не сказать, чтобы занятия, пресные в сравнении с походами по чужбинам, его устраивали. С братьями – хилыми, склочными, далеко не столь величественными, сколь отец, не унаследовавшими ни его храбрость, ни даже его рыжесть, – Янгред скучал. Вернувшись, он нашел Свергенхайм уже в их руках – без отца, без умерших ещё до него королевы-супруги и королевы-матери. Этот неизменно пылающий, неизменно ледяной и неизменно переживающий неприятности мирок он и решил оборонять – по крайней мере, пока не охватит непосильная тяга снова бежать. И он свыкся. Тяги долго не было. Но и чувство, которое он так искал, не пришло. Дом? Нет, совсем не дом. А потом Три Короля вдруг разом клюнули на странную наживку. Наживку с неожиданной стороны – из Острары.

…Теперь, когда вид изменился, Янгред рассматривал именно поля этой страны, зелёными лоскутками стелившиеся по обе стороны широкой дороги. Поля то и дело сменяли древние леса, а их – белобокие и деревянные домики деревень, не временных, не жертвуемых каждый год пламени, а возведённых основательно, надолго. Судя по молодой пшенице, по траве, по пасущемуся скоту, здешний год шёл вовсю, в то время как в Свергенхайме он вот-вот должен был завершиться. Было удивительно тепло, порой жарко. Местный климат смягчали какое-то морское течение и невысокая горная гряда. Янгред слышал, будто здесь, в отличие от приютившейся в сердце Вестримонской долины столицы, даже не выпадает снег.

– Трудно поверить, что похожие края скоро будет наши… да, Ваше Огнейшество?

Хайра́нг, один из младших командующих, догнал его на своей резвой кобыле и поехал рядом. Всмотревшись в худое лисье лицо, Янгред отчётливо увидел в серо-зелёных глазах тень собственного восхищения – восхищения чужим благоденствием. Оба они были сейчас как оборванцы в пиратской сокровищнице: глядели и не могли наглядеться.

– Трудно, – ровно подтвердил он. – И я не спешил бы верить. О Хинсдро Всеведущем говорят, что он хитёр. Придётся быть очень осторожными.

– И пролить много крови, – откликнулся Хайранг и прищурился, поднимая голову к солнцу. От изящного движения несколько длинных, шёлково-гладких светло-рыжих прядей тут же упали за спину. – Но это того стоит.

– Пожалуй.

Опасаясь наветов в будущем, Янгред избегал заходить во встречные города и деревни на постой; ночи солдаты проводили в лесах. Можно было не сомневаться: каждая взятая у кого-то курица, каждый кусок хлеба, простой взгляд в сторону женщины – всё может быть припомнено тем, кто призвал наёмников. Так что отряды Свергенхайма шли мимо, и местные к ним не приближались – не слыша стрельбы, не встречая злобы, не узнавая серых знамён с цветными языками пламени. Не было проблем на границе, никого не высылали навстречу и позже. Не совалась городская стража. Возможно, все были предупреждены о сделке.

– Я отправлял разведчиков, – снова подал голос Хайранг. – Осфолатцев в окрестностях нет. И, кажется, в близлежащих городах никто к ним не переметнулся.

– Да, – без удивления кивнул Янгред. – Здесь пока верны царю, здесь всегда было благополучно и мало что изменилось. Поэтому он и выбрал для встречи такое место…

Он помедлил. Замечание просилось на язык, но не многовато ли замечаний он делал Хайрангу в последнее время? И по истинным ли причинам? Дошёл до того, что даже привычное с детства, привитое богатой семьёй изящество жестов младшего командующего порой его раздражает, хотя раньше по-доброму смешило. И всё же он сказал:

– Послушай, я ценю твою предусмотрительность, но напоминаю: разведка должна быть осторожной. Местные могут испугаться лазутчиков. Нам нельзя привлекать лишнее внимание, пока я не встречу царского военачальника.

– Как скажете, – смиренно отозвался Хайранг. – Ваше Огн…

– Ну хватит. Смешно. – Янгред хмыкнул. – Как неродные…

Ему стало неловко и досадно: давно они не говорили на «ты», как прежде. До Янгредова отъезда в Ойгу было только так, и почему по возвращении ничего – ни взаимное «ты», ни сама крепкая мальчишеская дружба, – не вернулось? Да и о замечании Янгред сразу пожалел. Хайранг и так всё знал, он был способным офицером, куда осмотрительнее, чем сам Янгред.

– Это титул для тех, кто уже седеет, – силясь казаться безмятежным и шутить, сказал Янгред. – Я понимаю, что тебя только что повысили в звании и ты не чаешь, чтобы повысили ещё, но лесть тут…

Не смутившись и не обидевшись, всё так же мирно, Хайранг перебил его с лукавой полуулыбкой:

– К волосам без седины, вроде ваших, он подойдёт лучше. И если кампания будет удачной, вы заслужите его как никто другой.

Янгред нахмурился и отвёл глаза. Этот предмет разговора нравился ему ещё меньше.

– Не будем загадывать, друг мой. И ещё. Пожалуйста, не оставляй свою часть надолго. Я обратил внимание на то, что несколько рыцарей говорили о вылазке в город на следующем привале. Ты же понимаешь, какой это риск?

– Я не допущу. – Не поворачиваясь, Янгред знал, что в лицо Хайрангу бросилась краска. Он ненавидел беспорядок и шатание. – Вот же…

И снова замечание. Снова не удержался. Ну и как чинить такую дружбу?

– Желание простительно. Люди устали, – ровно откликнулся Янгред и слегка пришпорил коня. – Недолго осталось до этой… как же… Инады. Ободри их. Но не отпускай. Ясно, Лисёнок?

Так переводилось имя Хайранга, и так его – сына одного из влиятельных баронов, своего крестника, – звала королева-мать. Янгреда она – тоже по дословному древнему переводу имени – звала Зверёнышем. И сами они в шутку звали друг друга этими прозвищами, когда, играя в лазутчиков, писали тайные письма. Когда-то. Сколько прошло?..

– Как скажете, Ваше Огнейшество, – прозвучал наконец ответ. Янгред знал, что в его лице ничего не дрогнуло. Огнейшество – так Огнейшество.

Хайранг его покинул. Как и всегда. А ведь как когда-то лихо гнали вперёд вдвоём, смеясь и вопя… Ну и пусть.

Проводив Лисёнка глазами и с трудом выкинув его из мыслей, Янгред тоже запрокинул лицо к солнцу. В здешних землях оно светило мягко; ему не была вечной помехой ледяная вулканическая пыль. Пахло не камнем и снегом, а сеном и речной водой, дышалось так свободно, что с непривычки кружилась голова. За одни эти запахи и ветер можно было простить и принять многое. Может… дом? Кто знает.

* * *

Янгред не помнил, кто первым наскочил на него с восторженными разглагольствованиями о «дельном дельце». Он бы и ухом не повёл, если бы за словом «дельце» не последовали слова «расширение границ». Встревоженный, он решил послушать, а братец (Ритрих, кажется), вальяжно забравшись на трон, уже расписывал головокружительные перспективы «совсем-совсем не войны, просто маленькой прогулки». Как оказалось, и впрямь головокружительные.

Понаслышке Янгред знал, что соседнее царство – Дом Солнца – бедствует. Под откос там всё покатилось, когда правитель повредился рассудком и убил себя и семью. С пресечением царской ветви настало Великое Безвластие: начали отделяться завоёванные земли, заволновались крестьяне, железнокрылые людоеды повадились воровать детей, да и воины Луноликих поживились от приграничных территорий. Страна заметалась раненым зверем. Соседи сомневались, что зверь выживет, у него ведь не было больше головы.

Но вот выбрали нового царя, из бояр, и тот, не лишённый ума и воли, навёл порядок. Это дорогого стоило: возвращая территории и отваживая врагов, полегли две трети армии, от неурожаев и разрушений истощилась казна. Тем не менее волнения улеглись. Может, новый царь и не был Всеведущим, но управлять людьми умел. Союзников, даже незнатных, он наградил и возвеличил; голодающих накормил; с бунтующими примирился. Постепенно возобновилась торговля самоцветами, мехами и древесиной. Зазеленели поля. Деньги Хинсдро вкладывал в дороги и суда, в укрепление городов и деревень, в постройку крепостей на границах. Последнее имело двойное дно: к границам он усылал служить тех, кого не желал видеть или опасался держать близ себя. В отличие от Вайго, он презирал фаворитизм, доверял лишь паре старых бояр. Многие воеводы оскорбились и отказались, молодёжь в глушь тоже не рвалась. Крепости стояли, но гарнизоны были слабыми – и однажды это аукнулось. Но несколько спокойных лет Хинсдро выиграл. А вот соседи за это время стали относиться к Дому Солнца иначе.

Несмотря на хорошие начинания, с противниками Хинсдро был жесток, а перед союзниками не заискивал, что не прибавило ему любви. Не прибавили её и увеличение пошлин, и прохладность в дипломатии. Если доброго, пусть вспыльчивого и чудаковатого Вайго любили чужестранные гости, то теперь мало кто вообще заезжал ко двору Острары. Послы говорили, что пиры Хинсдро, в отличие от разнузданных пиров Вайго, напоминают порой допросы, потому что во всех царь видит лазутчиков Осфолата. Он невероятно ненавидел Дом Луны, «извративший светлую веру». Даже больше, чем язычников.

– И это нас сближает! – воскликнул брат, перестав наконец ходить вокруг да около.

Дельце заключалось в том, что король Сивиллус затеял пренеприятную интригу: отыскал где-то якобы уцелевшую дочь прежнего царя. С ней лунные войска уже пересекли солнечную границу и захватывали город за городом, собираясь «спасти заблудшую сестру». «Сестру» – Острару, некогда единую с Осфолатом, а «спасти» – вероятно, присоединить, посадив на трон девчонку. Хинсдро, конечно, этого не хотел. Короли Свергенхайма тоже проявили в вопросе поразительное единодушие. Иметь под боком такого соседа! Огромного, дружащего с людоедами! Острара не была Свергенхайму союзником, но, по крайней мере, в отличие от Осфолата, никогда не покушалась на его земли. На Пустоши до сих пор не простили кровавую войну, в которую пришлось ввязаться, чтобы уберечь от загребущих лунных лап пролив Ервейн. Поэтому, когда Хинсдро через послов начал переговоры о возможном союзе, Три Короля и сами готовы были сделать какую-нибудь мелкую подлость Луноликим. Окончательно они приняли решение, – конечно же, наплевав на необходимость посоветоваться с кем-либо, – выяснив, какую царь назначил цену.

– Он отдаст нам какую-то долину! Три огромных города и всё, что между ними. Поля и леса, и там есть речки и озёра! Ты понимаешь, что это значит, Янгред? Понимаешь?

На этом месте брат пришёл в волнение, мотнул тёмными кудрями, вскочил и попытался поймать Янгреда за две широкие золотые цепи, украшавшие его мрачное чёрное одеяние. Попав в захват, щуплый старший братец, правда, передумал, с оханьем и шипением принялся растирать собственную руку, обиженно засопел. Внимать советам он не стал.

После Ритриха (это ведь был он?) веское слово сказали Харн и Эрнц. Они, при всей взаимной ненависти, искренне хотели получить землю для людей, воплотив тщетные мечты нескольких поколений. Им пообещали слишком большой кусок, чтобы они задумались, как не подавиться. К тому же…

– К моменту, как мы соберём армию, кончится год, – успокаивали Янгреда на прощание в тронном зале. Скорее всего, это говорил Эрнц, но, может, Харн в плохом настроении. – Те, кто останется, возделают и засеют землю. А ко времени сбора вы наверняка вернётесь.

– А сколько из нас вернётся? И какими? Ты думал об этом?

Брат только закатил водянистые синие глаза.

– Помилуй, Янгред. Там всего лишь глупая мелкая девчонка, осфолатцы, которых мы уже били, и пара горсток столь же тупых дикарей. Да и не вам одним придётся делать работёнку, царь обещал войска. Если время подожмёт – просто повернёте.

– Поворачивать?! Мы ведь тоже даём обещания! – Янгред не поверил своим ушам и рявкнул так, что от него шарахнулись. Но тут же Эрнц или Харн лениво кивнул:

– Именно. Обещания. К слову, если у них вдруг будут проблемы с исполнением своих… что ж, так или иначе, не возвращайтесь с пустыми руками.

Янгред нервно рассмеялся.

– Мародёрство? Значит, такой у вас честный уговор с их царём?

Но брат и тут не дёрнул бровью, плавно приблизился и остановился рядом.

– Янни. Янни. Янни. Главная прелесть участия в чужой войне – то, что, как ни крути, мы что-нибудь с неё поимеем. Но ты же понимаешь… – он прищурился, – что именно мы хотим больше всего на свете?

– Понимаю.

– А знаешь, что самое забавное? – Поднявшись на носки, брат даже смог развязно приобнять его за плечи.

– И что же?..

– Чтобы получить это, нужно всего-то играть честно и требовать такой же честной игры в ответ. А ты у нас всегда был честным. Ну что, вперёд?

* * *

Так на Янгреда свалилась эта кампания. Вовремя: желание передушить венценосных родственников уже с трудом удавалось сдержать. Чистый на первый взгляд уговор – военная помощь за деньги и землю – в деле выходил шитым кое-как. Не расправишься с Осфолатом к урожаю – бросай союзников; не доплатят – грабь их; а ещё всегда можно быть убитыми ни за что ни про что. Да и…

От новой мысли расхотелось радоваться теплу. Янгред хмуро уставился вперёд, поджимая губы.

В Инаде его должны были встретить – кто-то из полководцев, с кем Янгреду предстояло вести кампанию. Это было и ожидаемо, и резонно: что он сам смог бы сделать, как ориентировался бы в незнакомых краях? Здесь не бывали жители Пустоши, а кто бывал, не заходил далеко. Да и местные части… конечно, им был нужен свой командующий, они не слушались бы чужака. Но одна мысль о заросшем дикаре, убеждённом, что в атаку надо мчать с ором и барабанами, а бросать легковооружённую пехоту на пикинёров правильно, наводила если не ужас, то тоску.

Что Янгред знал о воинах Острары? В прежние времена их боялись, хотя вооружены они были скудно, воевали топорно. Брали они отвагой и удалью, а ещё, что важно, количеством. С ним-то и выходило скверно; армия при Хинсдро сократилась. Её вооружение устарело, от рекрутской повинности люди уклонялись, а новобранцев некому было учить: из великих воевод времён Вайго лишь единицы присягнули ненавистному боярскому царю, прочие покинули Дом Солнца и подались в наёмные офицеры. И если лучшие остатки воинства – некое Первое ополчение – ныне защищали столицу, то кого мог вести в Инаду человек царя? И какой это был человек?

Поняв, что круг мыслей замкнулся, Янгред посмотрел по сторонам. Поблизости виднелись приземистые, увитые плющом домики; за ними наливалось ало-рыжим небо. Над головой оно, наоборот, подёрнулось сиреневой синевой, знаменуя подступающий вечер. Притихли ехавшие сзади люди, многие потупили головы. Янгред снова пришпорил коня. Он хотел достичь леса раньше, чем совсем стемнеет и в окнах начнут зажигаться огоньки. Он знал по себе и замечал по спутникам: тёплый свет чужого крова вызывает у бесприютных, – даже если бесприютность временная, – особенно щемящую тоску. Сейчас она была не нужна. Судя по карте, не так далеко лежало место встречи с царёвыми людьми.

Въезжая под хвойный полог, Янгред услышал пение в одном из окраинных домов, сзади. Дети, сидевшие на крыше, нестройно прощались с солнцем – лилась одна из местных молитв. Молитва то тянулась, то стремительно взлетала. В три детских голоса вплёлся четвертый – девичий, покрепче и постарше.

Песня постепенно стихла. Отворачиваясь, Янгред почти почувствовал, как в этом окраинном доме вспыхнул первый жёлтый огонек. Здесь ждали кого-то. Но не его.

2

Огнегривые гости

В воздухе разливался запах моря. Инада вырастала впереди. Стены славного города, откуда ходили купеческие корабли в Шёлковые и Цветочные земли и куда привозили товары тамошние торговцы, были из голубого камня и иногда, в ясные дни, почти сливались с небом. Такой день был и сегодня, когда Хельмо подходил с северо-восточной стороны. В сердце бились насмерть восхищение красотой и горечь от воспоминания: здесь когда-то… впрочем, пустое. Поросло быльём.

Людей в отряде прибавилось; вместо шестидесяти храбрецов, вышедших из столицы, было уже три с половиной сотни – и это немногое, чем Хельмо заручался, когда на свой страх и риск всё же решался зайти в некоторые вроде бы верные города. Многие местные воеводы, знать, даже крестьянские головы начали созывать дружины и обещали примкнуть ко Второму ополчению позже, уже когда Хельмо пойдёт назад. Вряд ли все обещания чего-то стоили, но некоторым можно было верить. Рассчитывал Хельмо и на другое: приближаясь к Инаде и почти наверняка зная, что здесь Самозванку пока не признали, он рассылал по окрестностям соратников, тех, кто отличался особым красноречием. Воинство нужно было увеличить, не рассчитывая на дядину помощь и тем более – только на иноземцев.

Среди спутников, особенно новых, ничего не знавших об условиях договора, про союз со Свергенхаймом ходили разные толки. Многие с тревогой предсказывали, что найдут Инаду разорённой; не раз Хельмо спрашивали, зачем вообще впускать в Острару язычников, которых позже придётся как-то выгонять. Он, как мог, успокаивал людей, хотя на самом деле дурные домыслы заразили и его самого. Он не знал огненного главнокомандующего, не знал, что вообще представляют собой настоящие, не легендарные жители Пустоши. Их послы редко заезжали даже при Вайго; Хельмо их не встречал. Как поведут себя рыцари, вызванные сражаться за чужой народ, было вопросом. На всякий случай Хельмо продумывал разные варианты, включая наихудшие. Но пока всё выглядело спокойным: ни пожарищ, ни заполошенных гонцов. На шпилях башен дрожали алые с золотыми солнцами знамёна.

Отряд Хельмо оставил на краю рощи, после чего подозвал Цзуго – молодого ополченца из окультуренных кочевников, которого привечал за быстрый ум и рассудительную осторожность. Вместе они выехали вперёд и начали подниматься на холм, к запертым городским воротам. Не было похоже, чтобы их брали штурмом: перламутровые киты на синих створках оставались целыми и чистыми. Значит, огненные язычники не нападали. Или ещё не пришли. Или они были столь ужасны, что ворота им открыли беспрекословно. Или…

– Глянь, что там? – вдруг воскликнул Цзуго. На его смугло-жёлтом, с чуть раскосыми глазами лице мелькнула тревога.

Хельмо уже набрал в грудь воздуха, чтобы позвать стражу, мелькавшую на смотровой башне, но после этих слов повернулся вправо. С холма открывался обширный вид: темнел густой лес, до него тянулись заливные луга и змеился тоненький рукав местной реки. Пространство было загромождено шатрами, обозами; где-то паслись лошади, а где-то виднелись мортиры, которые чистили и ремонтировали оружейники. Хельмо прищурился и козырьком поднёс ко лбу ладонь.

– Думаешь, это…

– Они рыжие, – негромко произнёс Цзуго, теребя золотую серёжку в торчащем ухе. – Там много рыжих. И эти серые флаги… Как думаешь, сколько их?

Хельмо развернул коня, съехал с дороги и обогнул возвышенность, внимательно присматриваясь. Лагерь занимал весь речной берег и скрывался в роще. Три с лишним тысячи человек, не меньше. И это если не прикидывать, сколько укрылось под сенью деревьев. По договору обещано было около пяти тысяч…

– Готовятся к штурму? Эти короткоствольные пушки явно из Ойги.

Но Хельмо смотрел не на мортиры, а на одетых во что-то закрытое и красное женщин, стиравших в речке одежду. На расседланных лошадей и большую косматую собаку, с которой играли несколько солдат. На дым костров, где что-то готовилось – ветер доносил запахи пищи.

– Вряд ли. Скорее… – Хельмо обернулся и задрал голову, снова кидая взгляд на башенную стражу. Трое молодцов с верхней площадки тоже наблюдали за иноземцами. – Скорее наместник Инады был слишком осторожен. И это неважное начало… проклятье. Это ведь последнее, чего я опасался.

– Что ты имеешь в виду?

Цзуго проехал немного ближе к воротам. Хельмо, заметив, как один из стражей дёрнулся и начал поднимать мушкет, жестом остановил ополченца и велел:

– Не зови их. Всё в порядке, но мы вернемся позже, со знаменем. После того как…

Он осёкся, боковым зрением уловив движение в раскинутом лагере, и опять повернулся туда. По воинам – тем, кого можно было видеть, – словно катилась невидимая волна. Они бросали праздные дела, вставали, торопливо приводили себя в порядок. Хельмо почти не сомневался: у волны есть и голос. Точнее, целый хор голосов, шепчущих что-то вроде: «Едет… едет». Цзуго истолковал всё иначе.

– Они нас видят. Сейчас пушки повернут. Давай-ка уберёмся, Хельмо!

Нервно предложив это, ополченец сглотнул и выдернул из-за пояса пистолет, очевидно бесполезный против десятка мортир. Хельмо слабо усмехнулся.

– Дело не в нас. По крайней мере, не только в нас.

Он был сравнительно спокоен, потому что такие «брожения» в бездельничающих войсках, – кому бы войска ни принадлежали, – с лёгкостью узнавались. Хельмо покачал головой, удерживая Цзуго рядом, предлагая повременить. Он оказался прав. Человек, из-за приближения которого солдаты так старались принять более-менее бравый вид, появился со стороны рощи – и даже при нагромождении шатров, в дыму костров, среди хаотичных группок людей он был заметен сразу.

Ехал он на такой же белой и статной, как у Хельмо, лошади, но иной породы. Не из Шёлковых земель она была родом и не из Острары, окраины которой славились ловцами диких скакунов. Нет, такие лошади встречались ещё реже, чем инроги: их выращивали сами язычники, и, как и хозяева, животные имели мелкие пятнышки-веснушки по телу и рыжие, точно пылающие гривы. А какой чистой была масть! Если Илги цветом напоминал топлёное молоко, то тонконогое животное с узенькой мордой походило на свежий снег. Впрочем, восхитительная лошадь привлекла куда меньше внимания Хельмо, чем всадник.

Он был в лёгких светлых доспехах: такие, по слухам, ковались только на вулканическом пламени. Волосы мужчины – впрочем, юноши, едва ли многим старше Хельмо, – были пышные, длинные, вились крупными рыжими кольцами. Тёмный плащ удерживали две золотые цепи поперёк груди; у пояса – по левую сторону – блестела массивная рукоять меча. Незнакомец сидел прямо и гордо, но голову держал не вздёргивая подбородка, точно пытался как-то ослабить впечатление, которое производил. Едва ли получалось: его приветствовали робко, хотя, судя по жестам, он никого не распекал, скорее просто объезжал владения, бросая небрежные указания.

– Каков гусь, – присвистнул Цзуго. – Никак король пожаловал?

– Не похож… – рассеянно отозвался Хельмо.

В столице он видел свежеотчеканенные огненные монеты: правители Свергенхайма, трое близнецов, по традиции прислали ко двору Острары несколько штук со своими портретами. Монеты дядя быстро отправил на «благое дело» – переплавку под орудия, но мягкие невыразительные лица – особенно широкие носы – Хельмо запомнил. У этого язычника даже издалека черты казались куда породистее и резче.

– А на кого похож? Неужто…

Цзуго осёкся, и Хельмо понял, почему. Командующий, заметив чужих, открепил что-то от седла. Это оказался зоркоглаз – прибор дальнего видения. Он был дорогим и редким товаром у купцов Шёлковых земель; помогал рассматривать звёзды, выглядывать в море рифы и озирать огромные панорамы, например, командуя войсками. Стоила вещица – безделушка для простого люда, сокровище для знати – как добрый инрог или две лошади попроще. И эту посеребрённую трубу, внутри которой, как объясняли когда-то учителя, располагались мудрёные дутые линзы, незнакомец направил прямо на холм.

– Я слышал, эта штука душу крадёт, – пугливо прошептал Цзуго, отъезжая подальше вместе с конём и рисуя в воздухе благословенный круг солнца.

Командующий опустил трубу и, наклонившись, что-то сказал окружавшим его рыцарям. Хельмо улыбнулся, хотя и его почему-то пробрал озноб.

– Поеду туда. А ты возвращайся-ка, дружище, да вели меня ждать.

– Ещё чего! – тут же вскинулся Цзуго. – Думаешь, это игры? Они тебя на подъезде как зайца подстрелят.

– А так нас подстрелят двоих разом? – уточнил Хельмо. – То-то польза.

– Пока по двоим попадут, наши услышат. Один-то выстрел, что он…

– Мортирного нам и одного хватит. – Хельмо уже откровенно смеялся. Впрочем, смех был нервный: там, в лагере, поворачивалось в сторону холма всё больше голов.

– Ох, всё-то тебе шуточки.

Пробубнив это, Цзуго полез в седельную сумку и извлёк огромную красную тряпку. На тряпке было коряво, сусальным золотом, намалёвано солнце. Не лучший образец флага, точно уступавший официальным знамёнам, которые остались при отряде. Но именно эту тряпку Цзуго, нацепив на древко лошадиного кнута, высоко вскинул и, для верности выехав чуть вперёд, помахал в воздухе. Хельмо раздосадованно прикрыл лицо ладонью. Ум у Цзуго был впрямь быстрый… но блестел не ярче, чем это дешёвое золото.

– Едем! – бодро позвал ополченец, сторонясь и давая дорогу. – Думаю, тебе лучше быть впереди? Он вроде велел никому не стрелять, руками, по крайней мере, помахал на пушкарей.

– О… я тебе крайне благодарен за твои дипломатические изверты. Славно.

Хельмо, чувствуя на себе взгляды – много чужих взглядов, – с трудом сдержал горестный вздох. Знакомство с чужим полководцем он представлял совсем не так. Ведь нужно было показать союзникам, что страна не в такой уж и беде, деньги на знамя точно есть, а предводитель ополчения – человек зрелый, благовоспитанный и…

– Да к бесам всё, – пробормотал Хельмо и слегка пришпорил Илги, сосредотачиваясь только на стуке копыт и на рыжей фигуре впереди.

Всё могло повернуться не так и плохо. Гордый незнакомец мог оказаться просто кем-то из средних чинов, отвечающих за порядок в войске. Королём он точно не был, значит, позор не так велик. А если и король – должен быть невозмутимым, и не такое повидал. Успокоенный этими мыслями, Хельмо приосанился и, спустившись с холма, снова осадил Илги. По лугу, огибая озерцо, где умирала речка, он ехал уже неспешно, приняв независимый и решительный вид. Трусивший следом на вороной лошадке Цзуго тоже выглядел сносно. По крайней мере, тряпкой больше не махал.

Перед Хельмо расступались. Солдаты, чистившие лошадей, отводили их, кто-то откатывал мортиры. Двигали ящики, тушили костры. Люди – в большинстве рыжие, крепкие, молодцеватые, – тихо переговаривались, переглядывались. Улыбок на лицах почти не было, во всяком случае, это не были насмешливые улыбки, которых Хельмо опасался, – скорее непонимающие, блеклые, вопросительные. Многие показывали пальцем на инрога, заинтересованные им больше, чем хозяином. Наперерез Илги выскочил увиденный ещё с холма кудлатый пес с большим красным бантом на шее и басисто залаял – точно из ружья бухало это гавканье. Конь прянул, Хельмо его успокоил. Собаку оттащили, но извиняться никто не стал. Молчание стояло мёртвое.

Всё это время офицер с золотыми цепями восседал на лошади. Когда меж ним и Хельмо остался только небольшой участок луга, язычник спешился и передал кому-то поводья. Видимо, стоило поступить так же, что Хельмо и сделал. К тому же ему было интересно поскорее узнать, насколько этот человек выше его и так ли это или он лишь показался огромным.

Хельмо оставил коня подбежавшему Цзуго и пошел вперёд. Он смотрел прямо и видел: его тоже пристально изучают. Впрочем, кажется, даже если бы замешательство заставило потупиться, он бы почувствовал взгляд: у незнакомца оказались пронзительные, цветом как ненастная ночь, глаза. Он действительно был молод, зрение не обмануло. Последние шаги они с Хельмо сделали одновременно и одновременно остановились в молчании.

Нужно было что-то придумать, сгладить нелепую внезапность своего появления. Чтобы эти люди хотя бы не решили, что к ним прислали неоперившегося ратника-гонца вместо воеводы. И Хельмо поступил, как, ему казалось, следовало, – прижал руку к сердцу и глубоко, но с достоинством поклонился, не отводя взора от бледного лица язычника.

– Доброго дня. Рад видеть вас в наших землях. Надеюсь, ваш путь был спокойным.

Он заговорил на языке Свергенхайма. Он впервые в жизни заговорил на языке Свергенхайма, который изучал в юности, увлечённый легендами об этом народе. Он достаточно освоил мудрёную грамматику и запомнил немало слов; на несколько простых фраз их точно хватило. Хельмо думал, что удивит гостей: связи между странами были слабы, мало кто из солнечных знал огненный язык, как и наоборот. Но…

Командующий не шевельнулся. Из-за тяжёлых век под лихими изломами бровей его лицо казалось небывало надменным. Наверное, таким и подобает быть лицу лидера… лет через десять, когда он в действительности чего-то добьётся, а не просто притащит ораву дикарей. Хельмо понял, что хмурится, и это заметно: несколько ранних морщин на лбу, углубляясь, всегда быстро выдавали его недовольство. Неожиданно что-то в изгибе полных губ командующего дрогнуло, и… лицо сразу стало другим. Появилась блеклая улыбка, тень улыбки, как и у прочих рыжих рыцарей. Заснеженная. Но что-то в ней располагало.

– Зачем вы склонились передо мной? – тихо, довольно низким голосом спросил язычник по-острарски. Хельмо изумлённо замер. Речь звучала уверенно, хотя и грязновато: с придыханием и выделяемыми шипящими. – Кто вы такой?..

Всё так же не отводя глаз, Хельмо приподнял подбородок и представился:

– Я ― воевода государя Хинсдро. Я возглавляю Второе ополчение и должен встретить здесь союзников из Свергенхайма. Когда я увидел вас, то решил, что вы – их командующий. Если я не прав, прошу меня извинить.

– Вы правы. – Язычник, казалось, удивился. Удивление, как и улыбка, оживило его лицо. – Но вы так юны…

Хельмо не сдержал усмешки. Он уже подметил россыпь веснушек на коже нового знакомого, и они не придавали ему, при всем блеске и стати, ни солидности, ни внешней умудрённости летами. Хельмо лукаво, с вызовом, склонил к плечу голову.

– Вы тоже, скажу прямо, не старец. Это умаляет ваши заслуги?

– Прошу простить, я лишь ждал другого…

– Радует, что хотя бы ждали. – Хельмо заметил, что собеседник смутился, и смягчил тон: – И это возвращает нас к началу. Я склонился перед вами, потому что вижу в вас определённую надежду. Полагаю, вы понимаете.

– Понимаю. – Снова их взгляды встретились. – В таком случае я должен сказать, что рад буду оказать вам помощь. Всю возможную помощь.

Язычник тоже поклонился, не отводя глаз, хотя на несколько мгновений их занавесили волосы. Затем он протянул руку, и Хельмо с немалым облегчением её пожал. Кольчужный доспех на нём был сегодня неполным; голая кисть легла в железную перчатку. Вопреки ожиданию, металл не был ни ледяным, ни накалённым – просто тёплым, примерно как плоть. Каждая фаланга пальцев была отдельной деталью, меж собой всё соединялось золочёными перемычками.

– Моё имя – Янгред, – представился командующий. – А ваше?

Хельмо назвался. Теперь, когда встреча как-никак состоялась и никто никого не убил, ему хотелось задать этому Янгреду много вопросов – как насущных, о кампании, так и самых простых, вроде того, сильно ли потеют в такой броне. Но, вспомнив о часовых в башне, он спросил о другом, более важном:

– Что вы здесь делаете? В Инаду слали гонца с вестью, что прибудут союзники и их – как минимум высшие чины – нужно принять до моего прибытия. Почему вы…

– Ваш гонец не добрался, либо ему не поверили, – ровно отозвался огненный. – В город нас не впускают, не то что на постой, даже чтобы что-то купить, переговоров не ведут. И, боюсь… – он помедлил, – не впустят также и вас.

Хельмо обернулся. Точно вторя словам иноземца, на одном из инадских маяков тревожно заголосили колокола.

* * *

Царский полководец оказался такого же роста и хорошо, по-воински сложен – первое, на что Янгред обратил внимание, привычно прикидывая, кто в случае чего имел бы преимущество в поединке. Хельмо был примерно таким, какими описывали в хрониках древних жителей Поднебесной империи, – светловолосым и светлоглазым, с бледной, но не снежно-белой кожей, с румянцем на узких скулах. Такие люди встречались ныне редко: солнечная кровь смешалась с кровью кочевников, шёлковых, цветочных жителей. Большинство попадавшихся на пути острарцев были либо кареглазы, либо смугловаты, либо волосы имели жёсткие и прямые. Ни с кого из них не было возможно, например, написать икону старых времен, а вот с Хельмо – вполне.

Наверное, образ этого воина – в кольчуге, в алом плаще, алых же высоких сапогах, на белом коне-инроге – мог расположить к себе бунтующую страну, напомнив ей о славном прошлом. Меткий выбор, неплохой расчёт. Или случайность? А может, вовсе чистая безнадёжность? Зачем доверять кампанию такому молодому воину? Хельмо, как выяснилось, едва сравнялось двадцать. Янгреду в его двадцать пять эти годы пока казались пропастью: с прежде знакомыми двадцатилетними офицерами он ладил неважно. Впрочем, стоило ли загадывать? Пока всё шло терпимо.

Хельмо, несмотря на скомканное появление, преодолел замешательство, держался легко. В его поклоне и речи не виделось заискивания, лишь тёплая учтивость. Он принимал союзников как равных и – удивительно! – доверял им настолько, что явился практически один, не считая ушастого узкоглазого недоразумения с красной тряпкой. На самом деле именно это впечатлило Янгреда больше всего, особенно в сравнении с настроениями, которые он уловил в запертом голубом городе.

…Перед воротами этого города они теперь и совещались. Около дюжины ратников и рыцарей ждали у подножья холма.

– Судя по их поведению, они могут вас убить. Странно, что не убили меня.

Хельмо усмехнулся. Только его рука, судорожно сжимавшая древко флага, выдавала некоторое беспокойство.

– Но вы вновь выехали со мной.

На огненном наречии он говорил чисто, разве что ошибался в ударениях, а паузы делал коротковатые или вовсе опускал, из-за чего слова сливались. Так или иначе, Янгред радовался возможности общаться без переводчика, хотя это и оставляло много вопросов. Но время вопросов не пришло, для начала нужно было разобраться с другим.

Воевода приложил ладони ко рту и позвал часовых. Те ответили приветствием, не особенно дружелюбным. Янгред увидел дуло мушкета, блестевшее меж двух каменных «ласточек» и красноречиво нацеленное вниз.

Хельмо заговорил. Сейчас, когда речь была беглой, Янгред скверно её понимал. Он знал вышедший из имперского языка лунный диалект, мало отличный от солнечного в основах, но разнившийся деталями: протяжным произношением, заимствованными корнями, нагромождением учтивых форм. А то, что говорил Хельмо и что ему отвечали, напоминало птичий клёкот. Смысл Янгред всё же уловил: на слова о дружеских намерениях и союзниках часовые монотонно повторяли указ градоначальника – не пускать посторонних. Тем более солдат. Тем более иноземцев. Разговор, кажется, уже шёл по третьему кругу.

– Сколько у вас воинов? – спросил Янгред, воспользовавшись тем, что часовые начали совещаться. – Вы могли бы войти силой? Вы действуете от имени царя…

– Мало, – мрачно процедил сквозь зубы Хельмо. – Пока – мало. И едва ли удастся это поправить, если я начну с клинка, а не со слов.

Он выглядел смущённым и раздосадованным. Янгред, решив пока не задумываться о том, что «мало» подразумевает нарушение первого обещания царя Хинсдро – того, что воевать с Осфолатом придётся не только силами наёмников, – кивнул и ободрил его:

– Здраво. Тогда…

Глаза Хельмо вдруг решительно сверкнули. Он снова позвал часовых и заговорил быстрее, горячее, чуть выше подняв флаг. Янгред прислушался. Поняв суть нового предложения, выдвинутого воеводой, он не сдержался и вмешался:

– Вы с ума сошли!

Хельмо на него не глядел. Он твёрдо закончил:

– …Я готов войти безоружным, если необходимо. Я доверяю Инаде и её наместнику. Так же, как государь, просящий у него помощи.

Последовало новое шептание наверху. Наконец часовой ответил – достаточно медленно, чтобы Янгред понял:

– Хорошо. Вы можете проехать. Без дружин.

Стражи исчезли – видимо, спускались, чтобы отворить ворота. Солнечный воевода внимательно посмотрел на Янгреда и натянуто улыбнулся.

– Я и не надеялся. Вы были правы, этот город, пусть и не продавшийся Самозванке, не верит даже своим. Война уже пустила здесь корни. Мы опоздали…

Пальцы у него совсем побелели, улыбка быстро сползла с лица. Янгред его понимал: впереди маячила перспектива болезненного и глупого убийства разъярённой толпой. И на это убийство Хельмо только что согласился сам.

– Насколько я помню историю, Инада была до Вайго вольной? Вы ведь знаете?

– Верно. Мне ли не знать… – Хельмо устало потёр лоб, в лице его что-то дрогнуло. – Но я надеюсь найти здесь и друзей, поэтому иду. Я должен обратиться к людям от имени государя. Да и, может, я выторгую хотя бы части ваших отрядов право заходить сюда, пока мы ждём подкреплений с округи.

– Моих отрядов? – удивлённо уточнил Янгред.

– Инадцы не были гостеприимны, за что мне стыдно, – просто ответил Хельмо. – Вы не первый день коротаете у ворот, а у вас длинный путь позади. Вам нужны нормальный отдых и припасы. Впрочем… – Он вслушался. С той стороны ворот звучали шаги. – Рано говорить. Пожелайте мне удачи. Если не опасаетесь, подождите или…

– Если мои познания ардарского языка чего-то стоят, – прервал его Янгред, – в солнечном диалекте «вы» чаще всего подразумевает не почтительное обращение, как у лунных, а двух и более человек. Мне же позволили проехать с вами, так?

Хельмо оторопело на него смотрел. Это задело: неужели он действительно полагал, что…

– Мне не хотелось бы оставлять кампанию без головы, – наконец произнёс он с явным колебанием.

– А мне хотелось бы сохранить обе наши головы, – уверил его Янгред. – Ваша определённо имеет некоторую ценность.

За воротами отчётливо заскрежетало: отодвигали тяжёлые засовы. Первый…

– И всё же.

…Второй.

– Я не отпущу вас туда одного, – предупредил Янгред, медленно кладя ладонь на рукоять меча. – Просто подумайте ещё о том, что в случае чего вашу смерть припишут мне: «Не выручил, подставил». Мне это не надо. Не знаю, как вы к этому относитесь, но отныне и до вашей столицы мы вместе. В одной упряжке, так сказать.

Лязгнул третий засов. Хельмо облизнул побелевшие губы.

– А вот это уже здраво. Что ж… с богом?

Ворота отворялись; на синих створках сверкал перламутр. Янгред пришпорил коня.

– С богами.

Створки закрылись за спиной, проскрежетал с натугой задвигаемый засов – один из трёх, нижний; толкали его сразу четверо. Два других засова оставили, что внушало некую надежду выбраться живыми. Или опасение, что трупы вышвырнут на дорогу достаточно скоро.

– Мы едем на лобное место, где я зачитаю государев указ, —

объяснил Хельмо. – Это ближе к порту. В другой части города.

Первую фразу он повторил громче, обратившись к подошедшему часовому, видно, башенному коменданту. Тот скрылся в ближнем здании, длинном, тоже выстроенном из голубого камня. Это была казарма; оттуда стали один за другим выходить стрельцы. Их было с дюжину, и они выстроились по обе стороны от всадников. Янгред пригляделся: кольчуги под алыми одеждами были плотнее той, что носил Хельмо, у четверых – двух, что открывали шествие, и двух, что замыкали, – помимо бердышей и пистолетов были мушкеты.

– Почётное сопровождение, – поморщился Хельмо.

– Несомненная честь, – желчно подтвердил Янгред.

Они двинулись в путь. Оружие у них забрали, что делало прогулку особенно приятной. Ещё больше её скрасили бы только нацеленные в спины дула, но пока без этого обошлись. Отвлекаясь, Янгред стал любоваться занятной архитектурой: голубыми зданиями, украшенными чернёными фресками, высокими шпилями, неизменными флюгерами в виде морских коньков, рыб, кораблей и чаек. На некоторых крышах были разбиты цветники и фруктовые сады. Когда углубились в жилые кварталы, над головой замелькали арочные балкончики-мостики: они соединяли верхние этажи домов. Там и тут между балкончиками тянулись верёвки, на которых что-то сушили.

Посматривая на Хельмо, Янгред видел: его лицо окаменело. Воевода глядел только вперёд, поджимал губы. Но пальцы на древке знамени были сейчас почти расслаблены. Янгред надеялся, что его присутствие хоть немного успокаивает Хельмо.

– Всё в порядке?

– Да, конечно, – прозвучал неживой голос.

– Что вы скажете горожанам?

Хельмо вздрогнул, повернулся, но посмотрел, будто не видя. У него, Янгред не мог не обратить внимания, были по-детски большие глаза. Пустота в них тревожила.

– Правду. Заодно и вы её услышите.

Не сговариваясь, общались они сейчас на солнечном языке; иноземная речь могла разбудить в стрельцах больше подозрений. Янгред решил не продолжать: союзнику слова явно давались тяжело. К тому же кое-что вдруг отвлекло внимание.

Если поначалу процессию – двенадцать стрельцов и двух всадников – горожане лишь провожали взглядами, то теперь некоторые начали присоединяться к ней. Сзади уже двигалась толпа, преимущественно дети, но всё больше появлялось и заинтересовавшихся взрослых. Люди видели красное знамя, особенно яркое на фоне голубых холодных стен, и взбудораженно галдели. Янгред ловил интонации – вроде бы не враждебные. Правда, на самого него – чёрное одеяние, непривычные доспехи, рыжие волосы – посматривали с опаской. Когда какой-то мальчишка из толпы догнал его лошадь, Янгред приветливо наклонился, но ребёнок сразу пугливо шарахнулся назад.

К Хельмо приблизилось два воина. Это не были стрельцы; судя по скромному обмундированию и отсутствию в нём красных деталей, люди напоминали чьих-то дружинников. Кажется, воевода знал их: он тепло заулыбался. Они заговорили, снова слишком быстро, чтобы Янгред понял, потом ещё понизили голоса. Янгред отвернулся и снова глянул вперёд. Улицы расширились. На площадях запестрели рынки. Подкрался запах моря и некоторые другие: пряностей, кофе, скота, благовоний и пороха.

– Мы не договорили, но… всё не так плохо, – тихо сказал Хельмо, окликнув Янгреда. Теперь он использовал огненное наречие, а его друзья, повинуясь сердитым жестам стрельцов, уходили. – Многие знают о нашем приходе, возможно, примкнут…

– Будем надеяться, – неопределённо отозвался Янгред.

Он был рад уже тому, что Хельмо, встретив знакомые лица, поуспокоился, и решил пока не нагнетать. Снова он стал с самым праздным видом осматриваться. Зеваки по-прежнему не выказывали враждебности, галдели всё громче. Но что-то витало в воздухе. Что-то, чего Янгред не мог понять, хотя прежде казалось – чутьё на беды у него развито не хуже, чем у стреляных зверей.

И это непонимание тревожило даже больше, чем безоружность.

3

Лобное место

– Почему ты не весел, милый брат мой, милый мой воевода?..

Хрустела тихонько изморозь под звонкими копытами её лошади.

– Я весел, сестрица. Весел, как и прежде.

Она никогда не любила играть в загадки, но с ним иначе было нельзя. К другому ему она привыкла, к другому ему ехала в гости в Дом Солнца. Но сейчас соколиная охота не несла ему, кажется, радости; даже несколько зайцев и чёрно-бурая лисица, перекинутые через седло, его не осчастливили. Тянулся за вороным конём кровавый след, витая цепочка капелек-бусинок.

– Брат мой, не случилось ли чего?

– Нет.

– А не разлюбил ли тебя царь? Не утомил ли он тебя своими буйствами или ты – его?

Сверкнули серые, совсем как у неё, как если бы вправду был братом, глаза.

– Что ты… с Вайго мы, как и прежде, глядим в одно небо.

– Стало быть, бояре душу тебе мотают.

Он промолчал, хмурясь.

– Они ненавидят тебя. Ты ведь знаешь? Мужу моему говорят, что ты царёвой любовью злоупотребляешь, всю казну спускаешь на ратников, с царицей крутишь…

Ответом был смех.

– Что они скажут, если некому будет спускать на ратников казну, а враг появится у ворот? Дураки… но мне не до них. Не до них, не до себя….

Тревожно ей стало тогда, оглянулась она на алую цепочку, тянущуюся по снегу за чужим конём. Склонила голову – посмотрела в мёртвые, точно слюдяные глаза убитых зверей. Особенно страшно глядела лисица с рассечённой палашом мордой. Это от неё оставалась кровь. Всё больше, больше крови, хотя должна была уже застыть…

– Тебе, может, не до бояр, а вот им – до тебя. Поберегись, брат. Поберегись.

Ей не успели ответить. Закричал в воздухе быстрый сокол, подлетая; уселся на величественно вскинутую руку; забил широкими крыльями. Острый был у сокола клюв, жёлтые глазищи, знакомые – это тревожило, отвращало, хотя что взять с дикой птицы? Но потеплел при виде сокола серый взгляд.

– Птицу эту подарил мне Вайго, знаешь? И краше её – только его собственная.

– Та самая? Он теперь берёт её на охоту? Она ведь священна…

– Порой берёт. Ведь для него священнее её воля. Ей нужно летать.

Странная мелькнула вдруг мысль, странный образ, и она сказала вслух:

– Птица птицей. Золото золотом. Но только ты – его сокол. Серебряный.

И брат улыбнулся.

* * *

Она слишком хорошо помнила его улыбку. Его печаль. И его страшную погибель. И теперь она спешила туда, куда провожала её стража, – спешила, как только могла. Её грызло дурное предчувствие, такое, что тряслись колени. Что делать? Что?..

Однажды золото – гнилое золото – уже погубило серебро.

Нет, больше она этого не допустит.

* * *

Лобное место выступало над площадью. Оно было обнесено заграждением из золотистого шпата, и издалека Янгред увидел: камни, расходясь лучами, образуют солнце. Именно круглый центр этого «солнца» и был самым высоким местом; там сияло второе светило – подвешенный на крепких опорах, отлитый из жёлтого металла набат. Не доезжая пары десятков шагов, Хельмо начал спешиваться.

– Я могу вас сопровождать?

Хельмо огляделся и, помедлив, кивнул.

Площадь была запружена: здесь лепились друг к другу лавки, и торговые навесы, и фонтан, у которого спасались от жары десятки людей. Поблизости высился белокаменный, с ярко-синими куполами храм: на ступенях сидели и стояли какие-то женщины, нищие, юродивые. Горожане не обращали на чужаков внимания, а стрельцы не спешили помогать его привлечь. Сгрудившись, караульные заговорили меж собой, зарокотал их безмятежный смех, окликов воеводы они словно не слышали. Такое неприкрытое презрение явно было вызовом, но Хельмо не стал его принимать. Развернувшись, он пошёл к огороженному камнями кругу. Янгред последовал за ним.

Набатный молот, скорее всего, хранился у священников или местного наряда караульных. По крайней мере, рядом с золочёным кругом не было ничего похожего. Хельмо крикнул несколько приветственных фраз, но слушала его лишь притащившаяся за занятным зрелищем толпа из соседних кварталов. Товарищи, с которыми он говорил в пути, хотели тоже обратить на него внимание, но не преуспели. Люди продолжали сновать туда-сюда, кидая на лобное место беглые взгляды. Смеялись, торговались, поругивались, кто-то как раз поймал за ухо воришку, потянувшегося к чужому кошельку.

– Я бы выстрелил в воздух, – пробормотал Хельмо. – Но я разоружён. Ладно…

То, что он сделал дальше, видимо, не приветствовалось: в набат он ударил рукой. Хотел кулаком, но в последний момент разжал. Удар утонул в шуме. Воевода глубоко вздохнул и замахнулся повторно. На фалангах пальцев у него выступила кровь.

– Позвольте, я помогу.

Янгред ударил не замахиваясь: вовремя задал себе вопрос, а не богохульство ли это и не символизирует ли кругляш лицо местного бога. Но удар металла о металл прозвучал даже отчётливее, чем он ожидал, – ввинтился в виски, зазвенел, раскатился. Одновременно возникла яркая вспышка – солнце как раз отразилось в поверхности набата. Хельмо схватил руку Янгреда, дёрнул вниз, и едва ли многие успели заметить, что язычник прикоснулся к их священному предмету. Стало так тихо, что было слышно: под крышей ближнего дома возится в гнезде птица. Воришку выпустили. Юродивые – даже калеки – начали вставать. Одна за другой к лобному месту поворачивались головы.

– Спасибо… – Губы Хельмо едва шевельнулись; он, морщась, растирал пораненную кисть. Янгред протянул руку, чтобы забрать флаг, но воевода мотнул головой. Выйдя вперёд, он вынул из внутреннего кармана какую-то бумагу.

Указ он не зачитывал, а лишь держал перед собой, говорил же сам. После приветствия сказал пару фраз о тяжёлом времени для страны. Всё это – о жадности соседей, о девушке, порочащей имена мёртвых правителей и носящей лунный знак, о героизме армии, защитившей охваченные Безвластием земли и павшей, – Янгред знал. Но красноречия Хельмо было не занимать: описываемое выглядело ужасным, таковым и было, судя по звону голоса. Янгред вспомнил и другие слова – «Война уже пустила здесь корни». Так глубоко, что выдирать их позвали огненное племя.

Об этом Хельмо тоже сказал; когда его окровавленная, подрагивающая рука коснулась плеча Янгреда, тому пришлось взглянуть на толпу. И стало вдруг дурно.

Ему случалось стоять так – перед сотнями, даже тысячами людей, чего-то от него хотевших, но те взгляды помнились другими. Янгред говорил речи перед командующими, рядовыми, наёмниками, и в устремлённых на него глазах было много всего – любопытство, восторг, скепсис, вызов: «Не займу ли я твоё место спустя пару лет?» Жители Свергенхайма, как и любые люди, готовые воевать за монету, в большинстве своём были очень храбрыми. Война была их хлебом, плотью, матерью, женой, господином, вассалом. Эти же горожане…

В тех взглядах, где не горело настороженности, была надежда, и почти из каждого приметно выглядывал страх. Люди боялись того, что могут сделать с ними лунные… но так же боялись, что что-то сделают огненные. Боялись, несмотря на все уверения Хельмо. К счастью, он не просил поддержки в речи, и после слов «Они помогут нам» Янгред только кивнул и улыбнулся. Лишь двое или трое в ближних рядах улыбнулись в ответ.

Хельмо заговорил дальше, быстро и горячо. Он не жестикулировал, лишь чуть поворачивал голову, обводя светлым взором толпу, и, казалось, его окутало невидимое пламя – тёплое пламя, не принадлежавшее ни одному из богов Свергенхайма. Впрочем… ни одному ли? Янгред вздрогнул, с усилием отвёл взор от лица союзника, уставился на алеющий в лазури флаг, но продолжил внимательно слушать. Хельмо поступил умно: почти не упоминал государя. Он вряд ли мог не знать, что Хинсдро не пользуется у подданных пылкой любовью. Воевать люди пойдут не за него. Только за себя.

– …Иначе мы не просто потеряем свои дома. Не просто будем убиты и ограблены, а, возможно, съедены теми, у кого за спиной крылья. Мы исчезнем. Будем стёрты. Небесная луна лишь отражает свет солнца… а на земле станет наоборот.

Хельмо замолк. Тишина надвинулась на него, стала ещё пронзительнее, но наконец раздались хлопки, всё чаще и чаще. Они сопровождались криками; некоторые в толпе склонялись, другие напирали на них, чтобы подобраться к воеводе ближе и, вероятно, о чём-то его расспросить. Гвалта, не разделяемого на отдельные фразы, было много. Но один голос вдруг, словно колокольчик, вырвался из гулкой пелены:

– Чудесно!

Это воскликнула женщина в ближнем ряду – она и захлопала первой. С ней были воины, одетые и вооружённые не по обычаю солнечных: в чёрной кисее и золоте, не в кольчугах, а в чешуе и остроконечных шлемах. Как и незнакомка, они выглядели скорее жителями Шёлковых земель; это выдавали и светлые, серебристо мерцающие глаза.

– Чудесная речь! – повторила женщина. Янгред с любопытством в неё вгляделся.

Грациозно и величественно она скользнула вперёд – пред ней расступались. Одета она была в глухую хламиду, шитую жемчугами, впрочем, Янгред, знавший нравы шёлковых, догадывался: под хламидой – полупрозрачные шаровары и открытый лиф, а пупок наверняка проколот. Женщина была достаточно молода и хороша, чтобы позволять себе подобное. Пожалуй, она была опасно хороша.

– Имшин Велеречивая…

Хельмо, выступив навстречу, поклонился. Женщина рассмеялась и ласково подцепила его подбородок смуглой, унизанной тонкими звенящими браслетами рукой.

– Государеву племяннику негоже склоняться перед супругой городского головы, милый…

Хельмо залился краской.

– Мужчине подобает поклониться красивой женщине, Имшин.

«Государев племянник?» Янгреда будто ударили. Он ощутил себя так не из-за того, что от него сочли нужным утаить происхождение: Янгред ведь тоже не распространялся о своём. Само совпадение, очередное в цепочке, ввергло его в замешательство. Неуловимая их с Хельмо схожесть в словах, в мыслях, во всём вплоть до осанки и интонаций, увенчалась…

– И знаменитый рыцарь счастливой звезды, Огненный Янгред.

Раскосые глаза встретились с его глазами – но взгляд остался закрытой книгой. Была ли супруга градоначальника действительно рада знакомству? Или рассержена, что кто-то бесцеремонно требует голоса в её городе и волнует народ? Или лишь тешилась любопытством? Янгреду никак не удавалось понять. Он, не кланяясь, ровно спросил:

– Я столь приметен среди других воителей Свергенхайма?

Хельмо тоже явно удивился. Женщина непринуждённо отозвалась:

– Ты один из немногих, кто покинул его и прославился. И также, – она помедлила, – один из немногих, столь похожих на его покойного короля, точно… плоть от плоти его?

Глаза глумливо сверкнули. Да, точно: пока что с ним забавлялись. Янгред сделал глубокий вдох. Он догадывался, что даже в этой диковатой стране не принято прилюдно обсуждать тайны чужой крови. Так и оказалось; градоначальница Имшин, нежно улыбнувшись алыми губами, не стала продолжать и снова обратилась к Хельмо:

– Я рада, что ты здесь. Рада, что государь в добром здравии. Наверняка твоя речь тронула народ… но у меня для тебя дурная весть.

– Что случилось, Имшин?

Настроение её мгновенно переменилось; она опустила голову. Тяжёлые волны чёрных волос из-под капюшона трепетали на ветру. Длинные ресницы тоже дрогнули, и после промедления женщина просто протянула к Хельмо правую руку. На указательном пальце было странное, будто обугленное деревянное колечко. Хельмо побледнел.

– Оно стало чёрным. Неужели…

Имшин грустно кивнула.

– Ка́рсо умер, поэтому многие подавлены и напуганы. Городом пока управляю я.

Взгляд Хельмо беспомощно заметался по площади.

– Об этом не приходило вестей в столицу. Мне так жаль!

– Мы похоронили его лишь несколько седьмиц назад. Вести ныне идут неважно, я пока даже не решилась послать их. Если перехватит Самозванка, если узнает, как мы стали беззащитны, если придёт… – Имшин всплеснула руками. – Ох, Хельмо… Я же не воин.

Она осеклась. Бриз принёс особенно резкий, щекотнувший ноздри запах моря. Янгред почувствовал прежнее беспокойство, притихшее было во время речи Хельмо. Буря. Неясная буря близилась. Но какая?

– Скажи, Имшин. – Голос Хельмо дрогнул, но он овладел собой, не стал больше размениваться на утешения и прямо спросил: – Сколько людей ты мне предоставишь при таких обстоятельствах? Воеводы города созовут дружины? Может, Карсо успел начать? Нам нужно скорее выступать обратно на столицу, туда идут отряды Луноликих.

Имшин недоуменно глянула ему в лицо. Какое-то время она молчала, облизывая губы, но наконец, кашлянув, спросила:

– Я понимаю, но… я думала, и ты понимаешь меня. Что без ополчения будем делать мы, если люди Самозванки придут сюда? Кто защитит нас от людоедов? При таких обстоятельствах? – Последнее она повторила его тоном.

– Имшин…

– Ответь мне. Сейчас же. – Она, расправляя вновь плечи, подступила ближе.

Янгред неотрывно глядел на женщину. Она всё крутила вдовье кольцо на пальце. Даже расстроенная и рассерженная, она была очень красива, но – как ни старалась скрыть это за властным тоном, – напугана. Требовать от неё что-то столь значимое – армию – казалось кощунством. Хельмо должен был отступить или хоть перенести разговор на более удачный час; зная его добродушие, подобное было ожидаемо. Мда, хорошенькое начало сбора войск.

– Ну и что же? – Имшин попыталась встретиться с воеводой глазами, но Хельмо понурился.

Непривычно: он редко отводил глаза. Взгляд, как и румянец, выдавал смятение. Янгреду было его жаль, но вмешиваться с доводами он не решался. Политические дела союзников его не касались, могли скорее выйти боком. А уж с женщинами…

– Ты ведь понимаешь, – начал Хельмо. – Если падёт сердце страны, за приходом Самозванки сюда дело не станет. Но ваши земли окраинные. Мы прогоним её раньше.

– Сердце… – прошептала Имшин. Её подведённые красным глаза снова блеснули. – Каждый город – разве не маленькое сердце? Твоё сердце… разве не так же оно уязвимо для пуль и клинков, как сердце царя? А моё? Тебе его не жаль?

Красивая высокопарная трусость. Янгред усмехнулся. Это заметили: морщинка появилась меж бровей женщины, но она не успела или не захотела ничего сказать.

– Имшин. – Хельмо шагнул к ней. – Я понимаю, как дорога тебе Инада…

Он осёкся, явно не зная, что сказать дальше. У него стал совсем беспомощный вид, и Янгред уже ждал чего-нибудь вроде: «Уходим». Но если Хельмо и решил всё же сдаться, пожалев градоначальницу, то не успел. Она снова незримо переменилась. Больше она не выглядела испуганной, в ней, судя по тому, как она кусала губы, шла какая-то борьба. Глаза заблестели сильнее.

– Я… – испуганно начал Хельмо, когда она вытерла их. – Боже, я…

– Ты прав, – прервала Имшин нетерпеливым взмахом тонкой руки. – Наверное, всё же прав ты, а вот я малодушна. Я… подумаю. И если решусь, то разошлю глашатаев. Не обессудь, я никого не стану принуждать, но какие-то люди будут. Думаю, многие уже готовы биться, послушав твои сладкие трели. Да и Карсо был на твоей стороне.

На лице Хельмо отразилось невероятное облегчение, хотя и вина не исчезла. Янгред же неожиданно не почувствовал особой радости, скорее наоборот. Он продолжал молча слушать завершающийся разговор и гадал: почему?.. Хельмо снова поклонился.

– Я ценю это. И обещаю быть тебе защитником, если ты поддержишь меня.

Теперь Имшин не коснулась его лица, а осталась непреклонно возвышаться над ним, принимая этот знак уважения. Верила ли она обещанию? Когда воевода выпрямился, женщина одарила его ласковым взглядом, перевела глаза на Янгреда и произнесла:

– Тогда добро пожаловать. Некоторые твои люди могут перебраться в город на постой. У нас всегда пустует пара казарм, прежней великой армии ведь давно нет. К тому же… не думаю, что это займёт много времени.

– Щедрое приглашение, – пробормотал Янгред. – Вы очень любезны.

«Не займёт?» Кто-то из братьев повторил это у него в голове и хмыкнул.

– Три сотни… – медленно заговорил Янгред, – разместятся?

– Конечно. Да и вы сами. – Она продолжала внимательно на него смотреть. – Командующим я могла бы предоставить покои в Голубом замке. Это честь – принимать вас. Я даже почтила бы это пиром, пусть и горюю по Карсо… – Снова губы дрогнули в слабой улыбке. – Что скажешь, Хельмо? Ты наверняка устал в пути. У нас тут хорошо…

Янгред не повернул к солнечному воеводе головы. Он понимал, что не может подавать знаков, не может и не должен: он лишь второе лицо. Хельмо знал эту женщину, был ей другом. Конечно, он слишком мальчишески млел перед её дикой таинственной красой, а она нисколько не стыдилась этого и привечала его, но что тут такого? И всё же…

– Ты очень добра. Но, думается мне, место командиров с теми, кто будет ночевать без крыши над головой.

Так Янгред ответил бы и сам. Он одобрительно кивнул. Имшин же помрачнела.

– Но я скучала. Ты мог бы рассказать, как дела у дяди. И с тобой мне будет спокойнее.

Хельмо колебался. Когда градоначальница взяла его за руку и кончиком пальца начала водить по линиям на ладони, он опять потупился. Прядь кудрявых волос упала на лоб, воевода поправил её и, словно придя от этого движения в чувство, вскинулся.

– Я навещу тебя, если успею, – наконец мягко, но непреклонно отозвался он. – Позже. Мы едва встретились с союзниками, у нас ничего не оговорено, много дел.

– Как знаешь. – Она отступила, оправила широкие рукава и спрятала в них руки, точно вдруг озябла. – В таком случае мне пора. Я была рада увидеть тебя. Прощай, милый.

– Право, не обижайся, ещё свидимся. – Тон Хельмо звучал теперь с мольбой. – Я тоже скучал. Да и ваши мальчики наверняка так выросли… Они меня хоть помнят?..

– Прощай, – повторила Имшин, будто не слышала: явно выказывала обиду, разве что нос не задрала. – Никогда не знаешь, успеешь ли сказать это, верно?

– Что ж. – Хельмо, обескураженный и огорчённый, не решился спорить. – Тогда прощай, Имшин. Жду солдат. Надеюсь на тебя. И… прости меня. У меня нет выбора.

– Сейчас он мало у кого есть. – И снова она хлёстко вытерла глаза. – Да и был ли?

Она сошла к своей страже и скрылась в толпе. Янгред провожал её взглядом, видимо, слишком откровенно, потому что Хельмо с глухим, горьким смешком произнёс:

– Настоящая дикарка. Очень красива и горда… не правда ли?

И умна. Намного умнее, чем кажется. Но Янгред лишь рассеянно кивнул.

– Карсо Буйноголовый сам был из присягнувших Вайго кочевников. И жену взял из Шёлковых земель. Священники не одобрили этого, но царь благословил союз, и пришлось им уступить. Вайго вообще любил иноземцев, дружил даже с некоторыми людоедами. Он был вспыльчив, но уважал храбрых врагов. Что ж, идёмте, мой… друг?

Хельмо помедлил перед последним словом, а произнеся его, спешно смолк. Прибавил шагу, первым спустился с возвышения. Стрельцы молча выстроились перед ним. Во взглядах по-прежнему сквозила настороженность.

Янгреду и Хельмо вернули оружие: видно, за ним кого-то послали по приказу градоначальницы. Всё было в порядке, и, когда лошади тронулись, стрельцы остались на площади. А вот толпа опять увязалась следом. Может, люди ждали от гостей чего-то примечательного, а может, это был своеобразный знак уважения.

– Вы хорошо говорили, – отметил Янгред, когда площадь уже сменилась улицей. – Пожалуй… – поколебавшись, он всё же решился, – мои коронованные родственники не смогли бы так вдохновить народ. Скорее посулили бы деньги или пригрозили казнью.

Хельмо опять смотрел перед собой. Может, он всё ещё переживал в мыслях разговор с красавицей Имшин или свою речь, может, его тревожили тащившиеся сзади зеваки. Он определённо был не здесь, и Янгреду даже показалось, что слов не слышали. Но после некоторого промедления до него донеслось:

– Спасибо.

– Это и правда не стоит благодарности.

Хельмо резко к нему повернулся.

– Я не о том. Спасибо, что вы поступили так, как поступили.

– Я не понимаю.

Взгляд был прямым, но невыразительным, по крайней мере, Янгред не понял, что там читается. Хельмо слегка опустил знамя, с трудом держал спину. Не стоило удивляться, что случившееся вымотало его – скорее даже душу, чем тело. А ведь день ещё был в разгаре.

– Я сомневался, что это правильно, – прокашлявшись, негромко заговорил воевода. – Я, как вам сказать… не верю в войны за чужих. Мы никогда не звали наёмников. За что, кроме своего дома, вообще стоит воевать?

– За своих друзей? – улыбнулся Янгред.

– Но наши земли не друзья. И мы тоже.

– Недавно вы сказали другое, – не без лукавства напомнил Янгред, потрепав свою лошадь между ушами.

– Сказал, – перебил Хельмо так виновато, будто «мой друг» было оскорблением или ужаснейшей в жизни ошибкой. – И этим словно взвалил на вас что-то. Не заметили?

Его отношения с миром и людьми были слишком сложными. Янгред пожал плечами.

– Бросьте. И потом, вы не забыли, что кое-что из того, за что мы воюем… наше?

Рациональное напоминание не ободрило, скорее наоборот. Хельмо вообще смотрел теперь вниз, на мостовую.

– Государь… дядя… даже не отдал мне ключи. У меня лишь бумаги и часть платы.

Янгред не удивился; о таком предупреждали братья. Они не сомневались, что передачу долины будут оттягивать, и велели торопить события всеми силами. Янгред и собирался, но только после того, как наёмники сделают хоть что-то для дома, от которого так хотят кусок. Хельмо был прав: за настоящий дом стоит драться. Пока же…

– За всё нужно платить в своё время. Не слышали эту присказку?

Хельмо вздрогнул.

– Слышал другую…

– Какую?

– Неважно. – Он поднял голову и всё же улыбнулся. – И снова спасибо.

– И вам. Должен сказать, мне ещё не приходилось начинать знакомство столь занятно.

Солнечный воевода рассмеялся. И если поначалу это был принуждённый, натянутый смех, то, когда Янгред поддержал его, он окреп.

Они проехали город насквозь. Их проводили до самых ворот, а когда створки распахнулись, некоторые закричали вслед обещания примкнуть к отрядам. Хельмо обернулся – его заливало солнце, он снова словно светился. Ворота быстро затворились.

4

Сладкие лозы

Южный виноград определённо уродился; каждая лилово-розовая ягодка буквально таяла, стоило вонзить зубы в тонкую кожицу. Этот ранний сорт был особенно хорош тем, что не имел косточек. Лусиль ненавидела косточки – любые, несмотря на то, что ими было забавно плеваться в раздражающих людей.

Она в последний раз обернулась и величественно махнула рукой – так, чтобы непременно поймать тоненькими золотыми кольцами косые лучи солнца. Толпа, высыпавшая за городские ворота, исступлённо заорала прощальные напутствия. Лусиль удовлетворённо ухмыльнулась, дала знак – и ехавшие за ней конники наконец сомкнули строй. Ворота и горожане исчезли из виду. Единственные, кого ещё можно было различить, если оглянуться, – солдаты оставляемого здесь гарнизона. Лусиль помахала и им тоже, отвернулась и отправила в рот ещё виноградину.

Берестяное лукошко с ягодами, удобно крепящееся сейчас к седлу, дала ей какая-то старуха с изрезанным морщинами смуглым лицом и длинными седыми косами. Она чуть ли не бросилась лошади под копыта, чтобы только «юная царевна Димира» заметила её. «Царевна» заметила, даже с преогромным удовольствием ударила хлыстом солдата, бросившегося оттаскивать дерзкую простолюдинку. Остановившись, Лусиль ласково заговорила, и женщина, заливаясь слезами, стала проклинать царя. Два сына этой крестьянки то ли восстали против него и были казнены, то ли ушли по рекрутской повинности и погибли, подавляя какой-то бунт. В общем, что-то с ними произошло. Нет, первым подобным историям Лусиль искренне внимала, старалась запоминать, но вскоре они невозможно смешались в голове. Послушать народ Острары, – так за время правления чернокровца, Сыча, Гнилого каждая вторая семья настрадалась. Забавно, с виду-то всё было неплохо: города не в запустении, дороги терпимые, поля возделаны. Гостей встречали щедро, а сколько роскоши оказалось в храмах… Есть на что посмотреть, есть что прихватить. И начать можно с малого, вот с таких подарочков хотя бы. А что? Нельзя же не брать. Так что «царевна» милостиво приняла благословение и лукошко, а в ответ осенила женщину солнечным знаком. Внутренне она при этом передёрнулась: сама была лунной по вероисповеданию, на службы ходила ночью, на груди носила, конечно же, не солярис. Но такая она была светлая и златовласая, что люди тянулись к ней и тянули детей. Многие были убеждены: она лишь прячет истинную веру, прикрываясь верой приютивших её союзников. Лусиль никому не мешала заблуждаться на свой счёт, давно поняла, что в большом деле – в политике, к примеру, – от этого только польза.

На развилке большой дороги королевский полк стал соединяться с основной армией – той, что покинула город ещё накануне и обосновалась в предместьях, дабы не смущать народ слишком уж помпезным выездом. Лусиль кивала командующим, скользя праздным взглядом по лицам. То и дело мелькали и тени из-под облаков: железнокрылые тоже явились вовремя. Интересно, они вили себе на ночь гнёзда? Ха.

Задрав голову, Лусиль в который раз не смогла оторвать взор от сложной брони этих воинов. Лёгкие пластины сверкали даже издали, слепили. Когда очередной крылатый силуэт взрезал воздух и, сверкнув наплечником, умчался, Лусиль раздражённо прикрыла один глаз. Она в который раз задалась довольно важным, как ей казалось, вопросом – уже не о гнёздах и даже не о том, есть ли у замечательных соседей Осфолата привычка гадить на людей с неба, свойственная обычным птицам.

– Что мы будем делать, если союзнички проголодаются и нападут? Или выжрут целый город, и тогда нас убьют мои будущие подданные? Зачем было брать таких друзей?

Она спросила вслух, не оборачиваясь, но без труда узнавая поступь коня, на котором её догоняли, и получила незамедлительный ответ:

– Ты же не можешь, о солнечная царица, придерживаться пагубных заблуждений?

Лусиль наконец соизволила глянуть через плечо. К ней действительно спешил королевич Влади – как всегда, опрятный, ровно улыбающийся, но трогательно сонный. Она широко ухмыльнулась вместо приветствия и простёрла навстречу руку. Поравнявшись, Влади её пожал, а потом и поцеловал. Лусиль неотрывно смотрела на него: слегка исподлобья, покусывая губы, как ему всегда нравилось. Когда её пальцы, высвободившись, игриво пробежались по его запястью, Влади быстро отвёл глаза. Он знал – её взгляд говорит: «Я скучала». Ответный говорил то же, но менее распутно.

Сивиллус, король-отец, звал Влади и Лусиль близнецами, так повелось с детства. Они действительно были неуловимо схожи нежными чертами лиц, как если бы приходились роднёй. Волосы у Влади были, как и у Лусиль, белокурые и длинные, только не вились и оттенком напоминали не солнечные лучи, а холодное сияние луны. «Лунными» были и глаза – серые, почти белые, очень блёклые в сравнении с голубыми глазами королевны. Зато одно сходство было, по мнению Лусиль, несомненным: Влади, несмотря на высокий рост, тоже напоминал хорошенькую девушку. Об этом она ему иногда и сообщала, подстрекая к долгим перепалкам.

Но сейчас перепалку явно собирался начать он сам.

– О мой королевич… – пропела Лусиль, – как вам ночевалось в стогу сена?

Тонкие брови Влади приподнялись.

– С чего ты взяла, что я спал в стогу сена?

– Ты же только об этом и говорил, когда мы собирались в поход. Романтика интервенции. Мытьё в речке, еда на костре, сон в стогу сена…

– Кажется, мы с тобой уже удостоверились, что сено забивается в разные места. Я спал в шатре, как и всегда. И мне было грустно. А ты наверняка без меня пировала… – Он укоризненно покосился на ягоды. – Что ты там опять лопаешь?

– Угощайся. – Улыбнувшись уже миролюбивее, Лусиль отщипнула виноградину от верхней лежавшей в лукошке грозди. – Народное подношение.

Влади задумчиво прищурился, склонил голову набок – тонкая прядь упала на высокий бледный лоб.

– А кто-нибудь их проверил?

– Проверил, конечно. Я.

– О, Лусиль, вечно ты…

Только воспитание не дало ему закатить глаза. Лусиль терпеливо пояснила:

– По местным обычаям, если тебя угощают союзники или хозяева дома, где ты остановился, лучше не давать пробовать слугам. Доверие… здесь всё на доверии.

Влади продолжал смотреть с укором, но наконец сдавшись, вздохнул.

– Давай. – Он немного наклонился. – Я же не хочу, чтобы ты умерла одна. Если это случится, я всё равно не выберусь из этой дыры живым.

Лусиль самодовольно кивнула и, вновь глядя тем самым взглядом, поднесла ягоду к его тонким губам. Влади забрал её, коснувшись пальцев поцелуем. Взгляд на него действовал, кто бы сомневался, а от ощущения – губы задели кожу на подушечках – побежала по спине приятная дрожь и разлилась теплом ниже. Не нужно было расставаться на ночь – в который раз мелькнула досадливая мысль. Да, конечно, Влади и дисциплина в войске – вещи, которые неплохо друг с другом ладят, но всё же… когда теперь армия нормально заночует?

– Острара – не дыра, – всё-таки напомнила она, отвлекаясь от вопросов без ответов и поругивая себя за совершенно ненужные сейчас плотские фантазии. – Это вроде бы моя родина. И будущие владения Осфолата. Твои. Наши.

– Давай ещё, – потребовал Влади, поглядывая на лукошко.

Лусиль скормила ему вторую ягоду, получила второй мимолётный поцелуй и продолжила:

– Возможно, твой отец даже прав и я действительно родом из этих мест. Знаешь, мне чем-то нравится здесь. Так дико… бесприютно. Будто всё спит. Спит, а я бужу.

– О, я-то знаю, как ты любишь всех будить, особенно в дни, когда можно и поспать.

Несмотря на шутливость тона, Влади не смеялся. Конечно, он внимательно выслушал и принял слова всерьёз. Он всегда принимал всерьёз ее слова – с того самого дня, как, охотясь с псарями и двором отца, случайно нашёл в королевских угодьях испуганную, забывшую своё имя – да и почти всё прочее – девочку. Девочку в изодранной одежде, стоптанных туфельках и дорогих золотых серьгах с подвесками-солнцами. Её он, вместо трофеев, и привёз в летнюю резиденцию к Сивиллусу. Он же вскоре дал ей новое имя – Лусиль, от «лусс» – «найдёныш» и «иль» – «прекрасная». Удивительно… несколько лет спустя он признался, что прекрасной она показалась ему уже в ту минуту, когда, испуганная выстрелами, налетела на него в чаще и, приняв за разбойника, попыталась задушить. У неё были тогда совсем слабые руки, не то, что сейчас. Влади повезло. Впрочем, Лусиль смутно помнила встречу и сомневалась, что действительно хотела отнять жизнь у мальчика, который так светло ей улыбался, так ясно глядел и так ласково хрипел под хваткой её дрожащих пальцев: «Не бойся… успокойся… я же тебя не обижу…»

– Возвращаясь к людоедам. – Влади хмыкнул. – Давай-ка вспомним всё, что нам нужно помнить, чтобы не бояться поворачиваться к ним спиной. Итак, людоеды…

– На самом деле едят людей только на два своих больших праздника, в конце и середине года, – послушно повторила Лусиль. – И едят убитых врагов, если враги достойно с ними бились. Потому что…

– …верят, что так заберут их силу, – подтвердил Влади. – А детей…

– Детей они не едят вообще, дети бесполезны. А мы с тобой считаемся детьми? Ммм…

Им едва сравнялось по семнадцать. Король Сивиллус, отправляя их дурить народ Острары, называл амбициозный поход не иначе как детским. Только цель детской не была.

Влади озадаченно потёр свою изящную переносицу.

– Давай для общего успокоения пока верить, что да. Дальше. Крылья у людоедов…

Тень пронеслась над самыми их головами, лязгнула броня. Оба пригнулись; потоки воздуха нагло хлестнули по лицам. В следующий миг тень, снизившись, оказалась рядом с пугливо прянувшей лошадью Лусиль. Новоприбывший без труда удерживался на месте и явно собирался задержаться. Тяжёлые крылья молотили воздух с гулким назойливым шумом, похожим на шум мельничных лопастей. Лусиль, выпрямляясь и приглаживая волосы, быстро растянула губы в улыбке, хотя улыбка наверняка подрагивала. Зато голос не подвёл, прозвучал вполне буднично:

– Крылья у людо… железнокрылых… не железные. Это серое оперение. Прямо сейчас, глядя на многоуважаемого командующего Цу, мы можем в который раз в этом убедиться, даже потыкать его пальцем, но не будем. Здравствуйте, командующий.

– Мое почтение, королевна, – прохрипели ей в ответ.

Командующий – высокий, плечистый, но весь какой-то угловатый – полетел рядом, сверкая и гремя доспехами. Лусиль, внутренне взбешённая, продолжала приветливо улыбаться. Влади раздражение скрывал чуть хуже: он сильнее выпрямил и без того прямую спину и поджал губы. Ему-то почтения не выразили, да и не спешили.

– Не будет ли поручений, королевна? И…

За «и» последовало промедление, дерзкое по любым церемониалам. Но Влади, не поддавшись, только снисходительно хмыкнул и отвёл за ухо белую прядь.

– И королевич, – наконец напомнил он не поворачиваясь. – Так называются птенцы коронованных особ. Подзабыли?

Его ответ явно оценили. Хорошо или плохо, но оценили: железнокрылый наконец склонил голову, изображая ленивое подобие вассального поклона.

– О нет, что вы, нисколько. У меня отличная память.

Он всё ещё смотрел только на Лусиль. Она отлично это ощущала.

Командующему Цу было по виду около сорока. Его смуглая кожа отливала золотом; золотистыми были и глаза с длинными искривлёнными зрачками, неизменными для племени, ютившегося в княжестве Гнездорн, в северных горах Вестримонской долины. Глаза и крылья, а ещё жёсткие тёмные волосы более всего выделяли этих существ. Свирепостью они не уступали своей богине – краснопёрой Камэш, Деве-Птице с лицом праведницы и когтями, способными вырвать позвоночник. Дева глядела с нагрудников и плащей воинов Гнездорна; её именем они проливали кровь. И хотя большинство «сказок о людоедах» являлись лишь сказками, Лусиль было жутко находиться с жителями Гнездорна бок о бок. Зато сражались они умело – за это Сивиллус и многие Луноликие до него привечали железнокрылых.

«Ну вот и шёл бы отец сам в поход, и целовался бы с этим типом, и всё было бы славно!» На этой раздражённой мысли Лусиль окончательно собралась и покачала головой.

– Ничего не нужно. Разве что как обычно. Следите, чтобы ваши никого не съели.

Она грубила сознательно. Она часто грубила Цу, а он всё пропускал мимо ушей. Как бы мерзко ни было общение с ним, осознание того, что это свирепое существо не смеет ей возразить, и даже не потому, что она королевна и главнокомандующая, – льстило. Вот и сейчас командующий безмятежно улыбнулся уголком узкого сухого рта. Улыбка у него была даже приятная: хоть без оскала.

– Мы не голодны. Настоящей крови пока не пролилось, остальная пресна.

– Вот и славно. А это хотите? – Лусиль ловко сунула ему в рот виноградину, в этот раз быстро: чтобы, не дай бог, не попытался откусить или, того хуже, поцеловать пальцы. – А теперь извините, командующий, я крайне занята беседой с моим возлюбленным супругом.

Ей показалось, она услышала, как на последних словах мелкие острые зубы командующего впились в виноградную кожицу. Но заговорил Цу ровно:

– Благодарю вас.

– О, не стоит.

– Моя жена вообще очень щедра, – впервые подал голос Влади.

На него ожидаемо не взглянули. Лусиль продолжала стоически терпеть золото этих птичьих глаз. Ну что ещё надо проклятому…

– А не хотите ли посмотреть на свою великую армию сверху, королевна? – наконец предложил Цу. – Я смог бы поднять вас к небу, если только захотите.

Поднять к небу. Как многозначительно. Лусиль заметила, что Влади слегка дёрнулся, но сама даже не повела бровью, а лишь сунула в руку командующему целую гроздь винограда.

– Поешьте-ка лучше ягодок. Я вынуждена повторить: у меня предостаточно дел. И ещё я побаиваюсь высоты. Да и птиц. Да и вас, что скрывать.

Командующий учтиво рассмеялся. Горящие глаза его остались прохладными.

– Как угодно. Шлите за мной, если от меня или воинов что-то потребуется.

– Непременно.

Особенно тяжело и мощно махнув крыльями, Цу взмыл в небо. Лусиль проводила его взглядом и повернулась к Влади.

– Молодец, – тихо сказала она и, протянув руку, погладила его скулу. – Ты будущий король, тебе и не таких придётся терпеть. Пусть ухлёстывает. Вернее будет.

– А если выкрадет тебя и улетит?

Лусиль ухмыльнулась и, отстранившись, запустила руку под воротник. Из брони на ней были сейчас только нагрудник и наплечники, так что она без труда извлекла на свет лунницу на плотном кожаном шнурке. Вся внутренняя поверхность и кончики были заточены как нож.

– Пусть рискнёт. Воткну ему это в глотку, а когда упадёт, сама уж постараюсь шлёпнуться сверху. Да и вряд ли, Влади. Это всё ерунда. Главное, чтобы ты не ревновал.

– К птице? – усмехнулся он. – К людоеду?

– Ещё раз повторим друг другу все заблуждения об их народе?

– А что если он ещё раз прилетит? – серьёзно уточнил королевич. – Вспомнишь…

Оба рассмеялись. Лусиль протянула Влади ещё виноградину и села прямо, с удовольствием подставляя лицо тёплому ветру. Судя по карте, вскоре с теплом предстояло попрощаться. Оставалось только насладиться последними каплями.

Она радовалась, что поход наконец продолжился. Остановка в Анкленне – гостеприимном и сразу сдавшемся городе – по мнению Лусиль, затянулась. Командующие оправдали её необходимостью восстановить силы и последними вестями: судя по перехваченному письму, со свежими частями у Дома Солнца не ладилось, людей не хватало, взять их было неоткуда. Столицу защищали только порядком уставшие, потрёпанные полки Хинсдро, едва спасшиеся в последних битвах. Это значило, что можно не спешить. Лусиль же, напротив, поспешить хотела и уже не раз ссорилась с командующими, многие из которых погрязли в пьянстве, обжорстве и лени. Её очень тревожил их излишне самонадеянный настрой.

– А всегда бы так, – вдруг снова заговорил Влади задумчиво.

Лусиль с интересом повернулась к нему.

– Что именно?

– Открытые ворота. Ягоды. И смотрели люди на тебя как…

– Мечтай, – буркнула Лусиль.

Поход не был лёгким и ровным, лишь казался таким в эту мирную, напитанную солнцем и свободой минуту. На деле Острара напоминала те диковинные пески, которые, по рассказам путешественников, стелились за государствами Шёлковых земель: вот ты идёшь по надёжной поверхности, а вот уже провалился по колено в раскалённое месиво, вот по пояс, по грудь – и нет тебя. Так и тут: один город встречал хлебом и вином, а другой, расположенный в паре часов езды, обрушивал снаряды, пылающие стрелы, кипящую смолу – чем располагал. Почти невозможно было предсказать, где упадут ниц, а где будут драться до последней крови. И, к слову, Лусиль скорее нравилась такая непредсказуемость, чем нет.

– Влади, – назидательно подняла палец она, – я бы разочаровалась, если бы все они были такими глупыми.

– А если глупая – ты?

Взгляды снова встретились. Влади смотрел серьёзно. Лусиль показала ему язык и быстро кинула себе в рот ещё пару виноградин. Но это не успокоило.

…Притащив к отцу найденную девочку, маленький Влади решительно сообщил, что она теперь – его. Что это значило, не имел понятия ни он сам, ни король Сивиллус, ни Лусиль, радовавшаяся тёплому плащу, в который её заботливо завернули по пути из леса. Поговорив, дошли до того, что «моя» означает «сестра, которой у меня нет». Сивиллус, занятый какой-то очередной политической махинацией, отнёсся к капризу сына спокойно, покивал. Возможно, он сделал мысленную пометку: через пару недель услать бродяжку на кухню или в служанки. Но через пару недель стало известно об ужасной смерти острарского царя, и дорогие золотые серьги-солнышки обрели для Сивиллуса новый смысл.

Сама Лусиль так и не смогла рассказать, как оказалась там, где встретила беловолосого мальчика с гончими. В памяти мелькали лица, вспышки и особенно часто – крики. Сонмы криков, примерно такие можно услышать в порту в час погрузки или на площади во время массовой казни. Сколько Лусиль ни старалась, она не могла вычленить отдельных голосов. А ещё она откуда-то точно знала: крики не так страшны, как вспоротая ими тишина. Больше, чем косточки, Лусиль ненавидела только тишину.

Сивиллус Луноликий всегда мыслил с размахом и перспективой – это был главный его талант. Возможно, уже вынашивая какие-то планы, он оставил чужую девочку расти с сыном, приучил её звать себя отцом и действительно стал заботливым родителем. Через какое-то время он обратил Лусиль в местную веру – никаких знаков на ней не было – и сам стал называть не иначе, как королевной. Он одобрил даже абсурдное, казалось бы, желание выросшего Влади жениться на ней, на бесприданнице. Конечно, Лусиль не сомневалась, что для короля нет ничего проще, чем в случае чего по-быстрому сменить сыну жену, и тем не менее была тронута: будучи не очень доверчивой, она ждала, что её выставят, чуть ли не с первого дня, не надеялась на доброту. А потом…

Потом оказалось, что приданое у неё всё же есть, и немалое. Или скорее отличная возможность это приданое достать. Когда отец позвал их с Влади – именно двоих, все дела они решали вместе, – и показал портреты последних членов Первой Солнечной династии, Лусиль буквально на пару мгновений… впрочем, нет. Ничего такого она себе не надумывала, даже на «пару мгновений», и при имени «Димира» в сердце ничего не отозвалось. А вот Влади поверил сразу.

– Я всегда знал, что ты царевна, – сказал он в тот вечер.

– Приятнее осознавать, что ночью тебя седлает царевна, мой королевич? – не отказала себе в остроте она.

И он опять покраснел, как девушка. Это всегда работало. А ведь «седлание», как и капающий воск, как и лёгкая хватка на горле и длинные жгуты хлыстов были лишь немногим из того, чем они порой развлекались.

– Убью его… – пробормотал Влади, видя, что прежняя тема разговора Лусиль не по душе. Он снова смотрел вверх, на крылатые фигуры. – Убью, когда всё кончится.

– Разрешаю даже сделать это в спину, – откликнулась Лусиль, безошибочно догадавшись, о ком речь.

Влади сразу нахмурился.

– Я никогда так не поступаю. Я вообще так, шучу…

– А стоило бы. Хотя что это я? Мой «отец», насколько я знаю, как раз это не любил, так что забудь, забудь мой совет, глупый королевич. Не слушай Лусиль, слушай Димиру.

И она рассмеялась, выуживая из лукошка последние виноградины. Две она отдала Влади, одну сунула себе в рот. Когда она уже самозабвенно жевала, её снова отвлекли.

Новый командующий, возжелавший её общества, был приятнее: приехал на довольно пухлом для боевой лошади вороном коне сам Анхаллон. Он вёл разведывательный полк. Поравнявшись и поклонившись, он сказал Лусиль и Влади всего несколько коротких фраз, но их хорошее настроение улетучилось.

– Вот как… – пробормотала Лусиль. – Иноземцы, значит? Второе ополчение? Хитро… но мы ответим не хитростью.

Анхаллон – высокий и худой, носатый, похожий на бритого аиста, – ждал. Перебросившись с Влади парой фраз, Лусиль с самым страдальческим видом покачала головой.

– Что ж, раз так, командующего Цу спустить ко мне. Для него есть дело.

– Какое дело? – предсказуемо передёрнувшись, спросил Анхаллон.

Лусиль усмехнулась. Внутри она просто кипела, но в этом кипении было и сладостное чувство: пора действовать. Действовать, действовать, действовать, и, может, это наконец будет действительно интересно. Хинсдро сделал ответный ход, использовал пару каких-то неизвестных фигурок… ну а Осфолат пустит в ход свои.

– Оставим этому загадочному Второму ополчению маленький подарок – в знак того, что нам не терпится поближе познакомиться. А для кого-то… – Лусиль вскинула глаза к небу, – а для кого-то подарок будет весьма вкусным. Уверена.

И, задумчиво оглядев последнюю виноградину, Лусиль кинула её в рот.

5

Ледяной клинок

– Может, вы хотели бы увидеть что-то ещё?

– Честно говоря, даже не знаю, чем меня можно ещё удивить, Янгред. Я определённо ждал худшего. Все слухи о вас…

Янгред приосанился. У него не получилось скрыть вполне оправданную гордость.

– О, они чистая правда.

Костёр горел у воды. Здесь они отдыхали после того, как объехали наконец почти весь раскинутый союзниками лагерь. Хельмо вблизи рассмотрел огнегривых коней, мортиры, пару осадных орудий, взятых как образец того, что предстояло строить в пути. При армии был корпус оружейников и мастеров по военным конструкциям. Хельмо даже с переводом не до конца понял оживлённые речи одного из них, самого щуплого и старого, о принципах работы пары приспособлений, но впечатлился. Ещё больше его впечатлило другое: какими ладными были воины. Янгред отказался от мысли дать войскам смотр сейчас, решил повременить, не мешая отдыху после длинного перехода. Но три пехотных полка сами проводили учения под руководством младших командующих. За этим Хельмо удалось понаблюдать.

Воинство выглядело единым. Даже доспехи отличались лишь у командиров: как и у Янгреда, у многих на них имелись золочёные элементы, скорее украшающие, чем несущие практический смысл. И если первые шестьдесят человек, вышедших с Хельмо из столицы, ещё могли сравниться с союзниками хотя бы полнотой обмундирования, то те, кто присоединился в пути, и те, чьи части стягивались к Инаде по призыву, выглядели куда менее представительно. Немало было крестьян, купеческих детей, вчерашних рекрутов. Не все имели холодное оружие, что говорить о лошадях и пистолетах. Таких приходило большинство, ведь Первое ополчение давно воевало ближе к границам или защищало столицу. Ко Второму могли присоединиться лишь остатки.

Наблюдая, как эти люди разбивают лагерь, – шатры тоже были не у всех, многие просто строили шалаши из лапника, – Янгред молчал. На его лице не отразилось ни разочарования или раздражения, ни брезгливой жалости, которой Хельмо опасался больше всего. Позже, осматривая обозы, командующий сказал, что часть амуниции и оружия привезена для союзников, на подобный случай. Этот пункт особо обговорил Хинсдро. Он и вправду был Всеведущим, раз не поскупился: представлял, кто встанет под знамёна племянника.

Хельмо рассчитывал на блестящее ополчение Инады; он точно знал, что лишь немногие отсюда ушли по первому призыву. Город, пусть давно присоединённый, славился по-человечески гордым нравом; здесь неохотно кому-либо служили. И всё же Хельмо верил Велеречивой. Он не раз приходил сюда на выручку, когда заявлялись рати кочевников. К тому же Имшин и Карсо были очень преданы Вайго, хотя бы за то, что тот одобрил их запретный союз. Имшин обещала однажды отдать долг. Защитить то, чем покойный Вайго дорожил больше всего, было бы достаточной платой. Более чем. Впрочем, какие времена…

– Вы чем-то огорчены?

Он очнулся и перестал представлять себе скорбную женщину, с которой был непростительно напорист. Янгред внимательно смотрел на него, держа в руках чашу – как Хельмо уже знал, из металла ещё более лёгкого, чем сплав доспехов. Из этого вещества – алюминия – была сделана значительная часть утвари наёмников.

– Простите, я задумался. Всё складывается… несколько не так, как я ожидал.

– А чего вы ожидали?

Хельмо уставился на огонь. Он не хотел говорить, что надеялся на более тёплый приём и быстрый отклик от города; не хотел говорить, что осторожность Имшин – изначальное нежелание пустить чужих в город, то, что союзники несколько ночей провели как бродяги, под открытым небом, – задела его. И точно он не хотел говорить, что его всю дорогу преследовали неоправданные страхи, что наёмники разграбят округу, что на месте Янгреда ему воображалось злобное престарелое чудовище. Мысли венчались одной: дядя зря его выбрал. К тому же неизвестно, не взяли ли ещё столицу? Что там?

Янгред неожиданно ободрил его, будто угадав часть тревог:

– Бросьте. Независимые города всегда с характером. Вытравить из такого города волю невозможно, даже если город присягнёт вам. Особенно если присягнёт.

– Меня это не тревожит, а лишь огорчает, – торопливо возразил Хельмо, кривя душой. – Помощь будет. Я доверяю Имшин. Полностью доверяю.

– Никому не следует доверять полностью.

– У нас принято считать не так.

Глаза Янгреда блеснули беззлобно, но лукаво.

– Правда?

Хельмо повёл рукой себе за спину. Там рыцари и ратники грелись у огня вместе и вполне сносно общались, несмотря на незнание языка.

– Правда. Если раньше союзник нас не подводил, мы будем доверять ему.

– А если подведёт?

– Уничтожим.

Янгреду, кажется, понравилось сказанное: он негромко рассмеялся, качая головой.

– Так вы отпустите своих в город? – полюбопытствовал Хельмо.

– Я опасаюсь, что они будут пьянствовать.

Это заставило усмехнуться.

– У вас что, тоже склонны к этому?

– Мне кажется, многие к этому склонны. Но да. Те, кто принял приглашение, уже ушли. Я успел дать им особые распоряжения.

– Распоряжения? – настороженно уточнил Хельмо.

– По поводу того, как себя вести. Всё-таки страна чужая.

Вроде бы лицо Янгреда осталось безмятежным. Или что-то переменилось, буквально на пару секунд? Точно ли слова были сказаны до конца, не имели ли подоплёки?.. Но повода уточнять не было. Скорее всего, почудилось от усталости. Пора было взять себя в руки.

– Распоряжения захватывать город я не давал, да они бы и не смогли. Их мало.

Янгред смотрел теперь исподлобья – неприкрыто насмешливо, но без раздражения, скорее оценивающе и немного вызывающе: я тебя раскусил, что ответишь, чем удивишь? Хельмо под этим взглядом уже не впервые ощутил замешательство и покачал головой.

– Не подразумевал подобного. Просто заинтересовался, какие дополнительные распоряжения можно дать столь дисциплинированным людям, как ваши.

– Например, не забывать, что они дисциплинированные? – проникновенно уточнил Янгред. – Даже себе стоит иногда напоминать об этом. А то ка-ак забудешь, ка-ак начудишь!

Хельмо неожиданно для себя засмеялся, в основном от выражения притворной строгости, которое приняло лицо командующего. Подозрение исчезло, и он устыдился. Переводя разговор, он махнул на подвешенный над пламенем котелок, от которого шёл пар:

– Хотите попробовать?

Янгред сел ближе и с интересом наклонился; его ноздри слабо дрогнули.

– А это так же недурно, как та похлёбка на дичи, которую готовили ваши снабженцы?

– Это сбитень. Вообще-то он нужнее, когда приходит Белая Вдова, но в этих землях к вечеру становится промозгло даже сейчас. Кто-то может слечь.

– Да, мы успели заметить.

Для Хельмо это прозвучало упрёком. Но Янгред, не вдаваясь в жалобы, уже дружелюбно уточнил:

– Он хмельной? Что там?

– Нет, что вы, – торопливо отозвался Хельмо. – Хвойный мёд, липовый цвет, травы.

– Что ж, можно рискнуть.

Плеснув в деревянный черпак напитка, Хельмо пригубил его под неотрывным взглядом Янгреда и только после этого перелил в металлический кубок.

– Не было необходимости, я знаю, что не отравлено. Вам я вполне доверяю.

– А может, зря? – Хельмо повторил его недавнюю строгую гримасу, усмехнулся и налил из котла себе, в такую же деревянную, как черпак, чашу.

Янгред вдруг протянул к ней руку.

– Можно посмотреть?

Хельмо, помедлив, кивнул.

– Она была походной ещё у отца.

Бережно взяв чашу, огненный поднес её к глазам. Стенки и ножку испещряли узоры, некогда раскрашенные, но поблёкшие. Хельмо понял, что для союзника – жителя мест, где лес выращивают лишь в высокоградах и вряд ли что-то вырезают из древесины, – это такая же диковина, как алюминий для острарцев. Пальцы прошлись по поцарапанным янтарным солнцам, по орнаменту обода, и Янгред, вернув чашу, отпил из своей.

– Интересно… ни на что не похоже.

– А что пьёте вы, чтобы согреться?

– Огонь или горный снег.

Хельмо хмыкнул, тоже сделав большой глоток.

– А если не пересказывать мне глупые байки, которые о вас ходят?

Янгред вскинул брови.

– Огонь делается на основе морошкового вина, красного перца, можжевельника и имбиря. Горный снег – тёплое кобылье молоко с пряностями. А вы о чём подумали?

– О чём угодно, кроме этого. – Хельмо недоуменно покачал головой. О таких напитках он не слышал и вообще, как оказалось, знал о быте наёмников невероятно мало. Да почему же он постоянно попадает впросак?

Янгред как ни в чём не бывало засмеялся и стукнул по его чаше своей.

– За вас. И за глупые байки, пожалуй.

Они выпили и немного помолчали, но Янгреду явно было скучно сидеть вот так. Постукивая тяжёлым сапогом по земле, он предложил:

– Могу рассказать ещё пару легенд о нашем народе или, напротив, развенчать их. Хотите?

– Было бы интересно, – согласился Хельмо, кое о чём вспомнив. – Начните прямо сейчас. Правда, что у вас в армии есть женские легионы? Их вы не показывали.

Янгред присвистнул, уважительно подмигнул и, осушив чашу, поставил её в траву.

– А вы знаете, какие вопросы задать под вечер. – Хельмо сразу смутился и открыл рот, чтобы возразить. – Идёмте. Ну, идёмте!

– Куда вы собрались на ночь глядя?..

Огненный командующий встал, простёр в стороны руки и, потягиваясь, запрокинул лицо к темнеющему небу. Он – бледный, рыжий и освещённый закатным солнцем, – выглядел сейчас удивительно несерьёзным, молодым, не то, что днём. И, казалось, он только что замыслил что-то коварное.

– Развенчивать легенду. Или как получится.

Хельмо послушно поднялся. Они двинулись через лагерь к лесу, где меж деревьев тоже золотились огоньки. Следом тут же увязался Бум – огромный кудлатый пес с грязно-серой шерстью и бантом на шее. Поступь у него была косолапая, почти медвежья, а слюнявый язык то и дело норовил до кого-нибудь дотянуться.

– Чей этот зверь? – спросил Хельмо, в очередной раз уворачиваясь.

– Не знаю, – откликнулся Янгред и потрепал Бума по холке. – Кажется, кто-то хотел отдать его Великим Извержениям: привязал у избы. А мои подобрали. Я не против, весёлое зверьё, как ни странно, поднимает воинский дух не хуже песен.

– Отдать Извержениям? – Хельмо вздрогнул.

Ласковые собачьи глаза посмотрели на него из-под густой чёлки; из могучей грудины вырвался зычный гав. Как подобное существо можно было бы…

– Ну, огонь уничтожает всё, что не поднимают в высокограды после сбора урожая. – Его тон поняли неправильно. – Вы разве не слышали?

– Да, знаю, – торопливо отозвался Хельмо, вздрагивая снова. А если бы кто-то его посадил на цепь и оставил дожидаться вулканического пламени на голой чёрной земле?

Янгред его разыгравшегося воображения не замечал.

– Я не удивлён. Уж очень громкая и приставучая собака. А мой народ в большинстве не любит шум, да и нежности всякие тоже.

– Животных в таком случае можно просто не заводить, – пробормотал Хельмо.

Янгред внимательно взглянул на него, наконец что-то поняв.

– Поэтому я и не завожу. Но прослежу, чтобы, когда собака изведёт всю армию, – а до этого недалеко, – её судьба не повторилась. – Бум напрыгнул на него и всё-таки облизал. – Хм… ну, если не передумаю, конечно. Бум, фу!

Пёс наконец отбежал: его привлёк запах тушёного мяса, особенно ощутимый возле одного из костерков. Янгред чуть-чуть прибавил шагу. По пути Хельмо всё оглядывал солдат; ему казалось, они ведут себя обеспокоеннее, чем днём, и не так чтобы отдыхают. Многие возились с оружием, почти никто не расстался с облачением. Опасаются ночной атаки? Чьей? Он хотел спросить об этом, когда услышанный звук отвлёк его. Дальше, вверх по реке, там, где она петляла, а деревья особенно густо и низко склоняли ветви, кто-то звонко смеялся.

Янгред отодвинул несколько еловых лап. Открылся чистый участок берега, что-то вроде мшистой опушки. Здесь тоже стояли шатры, горело несколько костров. Ближний окружало с полдюжины воинов.

– Ваша легенда, Хельмо, – негромко произнёс Янгред, улыбнулся уголком губ и прокашлялся. – Доброго вечера, э́риго. Не помешаем?

У костра грелись женщины – молодые, некоторые совсем юные. Бледные, оживлённые, они, одна за другой, стали поворачиваться; несколько вскочили. Хорошенькой казалась каждая, даже та, которая шириной плеч и ростом не уступала Янгреду.

– Ваше Огнейшество… – послышалось со всех сторон.

Хельмо фыркнул: наконец пришла очередь Янгреда хоть от чего-то смутиться. Титул, применявшийся к значительным лицам Свергенхайма, явно не был ему привычен.

– «Огнейшество». – Хельмо нараспев повторил витиеватое выражение. Когда Янгред сердито обернулся, он невинно пожал плечами и прикрыл ладонью рот.

– Только от вас ещё не хватало! – возмутился командующий. – Я отомщу.

– Как? – полюбопытствовал Хельмо и, не удержавшись, прибавил: – Ваше… Огнейшество?

Янгред ухмыльнулся, точно пропустив всё мимо ушей, сделал ещё пару шагов и приветливо поинтересовался:

– Как вы здесь? Удобно устроились?

Они медлили с ответом, неприкрыто им любуясь. Двое торопливо расчёсывали свои длинные, почти русалочьи волосы, одна отряхивала от крошек одежду.

– Хорошо, – наконец отозвалась самая младшая. – Даже купались… может быть, повторим при лунном свете. Река сегодня тёплая…

Хельмо всмотрелся в её лицо – округлое, с тонкими чертами, которые не портила даже горбинка некогда сломанного носа. Глаза были льдисто-голубые, волосы убраны в четыре пушистые косы. Девушка украсила их цветами. Поймав взгляд, она открыто, бесстыдно, с небывалым любопытством глянула на Хельмо в ответ.

– Кто к нам пожаловал?..

Это спросила другая девушка, старше, с волосами более красного оттенка, сбритыми у левого виска. Она подступила на шаг и склонила голову.

– Предводитель войск Дома Солнца, – откликнулся Янгред. Он нисколько не смутился, когда девушка погладила его по щеке и запустила в кудри пальцы.

– Вы успели здорово зарасти. Мне нравится.

Хельмо уставился на неё. Несколько её соратниц шептались, тоже наблюдая за происходящим. Некоторые были облачены в доспехи, было у них и оружие, и всё же… насколько же легкомысленными они казались. Легкомысленными, хрупкими и…

– Благодарю, – невозмутимо отозвался Янгред. Ещё одна девушка из сидевших у огня – худая и высокая, коротко стриженная, взъерошенная, словно воробей, – подошла, поднялась на носки, и он любезно наклонился навстречу. – Да?..

Девушка что-то зашептала ему на ухо, хитро посматривая на Хельмо. На какой-то фразе покосился в его сторону и Янгред, что Хельмо совершенно не понравилось: огненный двусмысленно ухмыльнулся, фыркнул, и принять вслед за этим строгий вид у него не слишком-то получилось.

– Я не настолько знаю местные обычаи. Спроси его сама.

– Я могу чем-то вам помочь? – решив проявить учтивость, спросил Хельмо. – Буду польщён.

Впрочем, он почти тут же пожалел о словах. Их ждали.

– Да. Мы все, – отстранившись, девушка обвела подруг глазами, и те закивали, – даже не думали, что вы, дикари, столь же красивы, сколь ваши земли…

– Дикари?.. – опешил Хельмо, но решил не обижаться на слово, которое, вслед за дядей, сам пару раз позволял себе в адрес союзников. – Что ж, отрадно слышать, я…

Та, что обратилась к нему, подошла вплотную. Он остался на месте, поборов первый порыв попятиться: в Доме Солнца, особенно при дворе, не дозволялось так сокращать расстояние, беседуя с не принадлежащей тебе женщиной, а женщине и вовсе подобало опускать взор перед неженатым мужчиной. Так что под оценивающим взглядом Хельмо сразу смешался, ещё больше – когда ему поправили волосы, заведя прядь за ухо. У девушки была прохладная кожа, на голой кисти пестрела россыпь веснушек, запястье обвивал выбитый рисунок – рыбка мурена. Хельмо, зная, что опять краснеет, покосился в сторону. Янгред не вмешивался. Лениво прислонившись к стволу ели, он вовсю ухмылялся.

– Что вам угодно? – прокашлявшись и держа руки за спиной, как можно любезнее спросил Хельмо.

– Мы слышали, – начала девушка, – об одном вашем славном обычае.

Звучало нестрашно, хотя голос у незнакомки был сладкий и, несмотря на хрипотцу, столь же пробирающий до костей, как у Имшин. Она выдержала паузу. Хельмо сглотнул.

– О… Вы интересовались нашей культурой перед походом?

Посыпались лёгкие снисходительные смешки, но девушки торопливо закивали. Хельмо заметил, что и другие воительницы, облюбовавшие эту часть лагеря, стали подходить от шатров и костерков. Их уже было больше дюжины, некоторые наблюдали издалека.

– Какой… – Хельмо сбился, убеждая себя, что всё нормально и происходит не более чем знакомство с одним из союзных полков, обязательное для слаженного ведения кампании, – какой обычай вас интересует?

– Правда ли, – углы губ девушки приподнялись, на щеках появились ямочки, – что солнечные правители и военачальники перед опасным походом или сражением могут благословить своих людей поцелуем на удачу?

– А зачем… – Хельмо опять покосился на Янгреда. Тот с серьёзным видом слушал. Только выражение глаз выдавало усилия, с какими он сдерживал смех. Хельмо снова глянул на девушку – синеокую, лукавую, ни капли, в отличие от него, не покрасневшую. – Почему вам это интересно?

– Нам всем интересно, – возразила та, у которой было четыре косы. – У нас поцелуи – лишь поцелуи. Они… ну, значат другое.

– Вот как…

– Вы очень красивы, – снова заговорила та, которая спрашивала. Она явно была среди незнакомок лидером.

– Вы уже это…

– И мы в той или иной степени – тоже теперь ваши, не так ли?

– Так…

– Думаю, многие из нас, – в который раз перебила девушка. Настойчивость в её голосе поразительно сплеталась с игривостью, – были бы рады получить ваш поцелуй.

– Почему вы так… – Хельмо огляделся. К его замешательству, нежные создания, сидевшие, лежавшие и стоявшие, закованные и одетые в простые платья или штаны, тут же закивали, – …уверены? К слову, это лишь поцелуй в лоб.

– Лишь? А разве это мало?

Хельмо окончательно залился краской и принялся тереть щёку. Янгред прыснул. Обернувшись, Хельмо прямо и, как он надеялся, угрожающе посмотрел на него.

– Скажите, это что же, отвечает вашим уставам? У вас так принято?..

Командующий призадумался, возведя глаза к небу, и наконец изрёк:

– Видимо, скорее у вас. А я предпочитаю не осуждать обычаи союзников, тем более этот видится мне славным. Может, и мне благословения попросить? – Он подмигнул, заметив, как Хельмо вовсе оцепенел. – Удача никому не помешает, я без предрассудков.

– Но ведь мы… – Хельмо снова посмотрел на девушек и упавшим голосом напомнил: – не идём ещё в атаку. Несколько следующих дней обещают быть мирными.

– Опасности всегда неожиданны, – басисто отозвалась та, у которой были самые широкие плечи. Неужели и она так жаждала его поцелуя? – На войне всякое случается.

– Так что же? – тихо спросила коротковолосая. Она положила Хельмо руку на плечо. Нарисованная мурена скалила на тонком запястье зубы.

– Ваше Огнейшество! – Хельмо опять обернулся. Янгред удобно уселся между массивных еловых корней и сунул в зубы травинку. – Вы что, правда это поощряете?

– Я поощряю всё, что воодушевляет моих людей, – откликнулся командующий, коварно щурясь. Мысленно Хельмо уже топил его в реке – самая малая месть, какой заслуживало это… это… – Тем более вы ведь сами пожелали почтить эриго знакомством. Так расспрашивали, так рвались к ним!

– О, это правда, правда? – переспросили несколько девушек в сторонке. – Вы хотели увидеть именно нас? Из всей армии – нас?

Хельмо пришлось кивнуть.

– Всю армию я уже видел, а вас нет. – Он улыбнулся.

И ещё несколько девушек подобралось к Хельмо поближе. Постепенно они его окружали, да и, в общем, не то чтобы ему это совсем не нравилось. В конце концов, подумав и поняв, что упрямиться будет просто глупо, он сдался.

– Что ж… Хорошо. Для меня это слишком большая честь, ведь мы ещё даже не сражались плечом к плечу, но нам же надо познакомиться… как-то.

Опять зазвенели серебристые смешки. И Хельмо смирился с судьбой.

Девушки подходили к нему одна за другой. Он вглядывался в них; несмотря на сходный цвет волос, почти неизменные веснушки и бледность, они были очень разными. Вздёрнутые и прямые носики, пухлые и тонкие губы, гордые и нежно очерченные подбородки. Родинки. Шрамы. Выжженные брови, иногда – обмороженные участки кожи. Хельмо не составляло особого труда запомнить каждую в лицо и по имени: он спрашивал и их, и значение. Все звучали непривычно. «Снежный сокол», «Блик гаснущего пламени», «Метель с тысячей лиц». Каждое имя несло смысл, почти неизменно – пронизанный жаром или холодом Пустоши.

– А я – Инельхалль. «Ледяной клинок». Я командующий легиона и потому всегда уступаю своим людям лучшее… например, право первого поцелуя от белокурого принца.

Так, глянув Хельмо в глаза, сказала коротковолосая, что задала вопрос. Он кивнул, и вдруг девушка, подавшись навстречу, сама коснулась губами его щеки, затем и второй. Он не успел отстранить её и почувствовал лёгкий запах цветов и речной воды, холод сухих губ и металл, скрывающий её тело. Она не рассталась с облачением, очень похожим на облачение Янгреда, сняла лишь тяжёлые перчатки.

– Как сказала Рандзелль, наши поцелуи не имеют такого глубинного смысла. Но примите мои в подарок. – Она отстранилась и отошла. – Спасибо, что показались нам, надеюсь, многие дороги мы пройдём вместе.

– Я верю в это, – справляясь со смущением, произнёс Хельмо. – И что в столице государь тоже подарит вам поцелуй.

– Который будет означать, что война не кончена?.. – Девушка прищурилась.

– Который благословит вас на счастливое возвращение домой.

Она подумала и по-детски, дурашливо мотнула вдруг стриженой головой.

– Он старик? Тогда пусть целует прочих. Я предпочту получить прощальный поцелуй от вас, возможно, даже и не в лоб. Вы очень мне понравились.

Другие девушки тут же зашептались: одни с неприкрытым восхищением дерзостью подруги, другие – кажется, ревниво.

– Инельхалль, не будь груба, говоря о чужом государе, – подал голос Янгред. Он уже с довольным видом поднимался на ноги. – Нам пора, не стоит пренебрегать отдыхом. Хватит расточать поцелуи кому попало, Хельмо. Я-то знаю: эти создания могут заманить на целую ночь. Берегитесь их. Они хуже русалок.

Девушки, уже в большинстве своём снова рассевшиеся у огня, засмеялись; Инельхалль прищурилась.

– Уво́дите его так спешно. И не привели… – она помедлила, – никого другого. Не говорит ли вашими устами Бог с той стороны?

– Моими устами говорит разум. А ты, нахальный Ледяной Клинок, много о себе думаешь. – Янгред подмигнул лично ей, а потом поклонился всем остальным. – Доброй ночи, эриго. Не засиживайтесь. Нужно отсыпаться, пока есть возможность, а не развлекаться.

Нестройный хор бодрых голосов был ему ответом. Инельхалль вздохнула.

– Не засиживайся и ты, Зверёныш. – Её тон стал тише, мягче. – Я помню, как ты любил болтать ночь напролёт. Но… мне нравится, что ты опять улыбаешься.

«Зверёныш». И обнажённое или обнажающее «ты». Хельмо захотелось отчего-то оказаться подальше. Янгред пристально глянул на девушку, лицо его вдруг застыло.

– Были бы поводы, хоть вполовину похожие на твой…

– Найди, – отозвалась она. – И… пусть беда обойдёт тебя стороной в этих краях.

Вокруг них будто застыло время. Но наконец Янгред отвернулся – первым.

– Как и тебя, мой Ледяной Клинок. Доброй ночи.

– Доброй ночи. Доброй ночи и вам, солнечный воевода.

Уходя, Хельмо чувствовал её взгляд, но ничего не решался говорить.

6

Яблоки раздора

Они вернулись туда, где сидели или уже дремали лишь мужчины и где еле теплились огоньки костров. Единственными слышными здесь звуками были журчание реки, стрекот кузнечиков и фырканье лошадей. Но смех девушек всё ещё, казалось, звенел в ушах.

– Понравились? – нетерпеливо полюбопытствовал Янгред. – У меня к ним особая нежность. Покойная тётка моей матери когда-то ими командовала!

Он преодолел некую печаль, окутавшую его после прощания с Инельхалль, и вернулся в прежнее бесовское настроение. Хельмо укоризненно, даже сердито посмотрел ему в лицо, тоже пытаясь прийти в себя, но от другого.

– Вы ведь понимаете, что так было нельзя? Я не был готов к…

– К тому, что они вами восхищены? Что им понравится ваш обычай? Что… – Янгред вынул что-то у Хельмо из волос. Это оказалась фиалка, дар кого-то из благословляемых, – они не будут прятать глаз, так же, как не прячутся от врага? Ваш трофей, прошу.

Он протянул цветок Хельмо, и тот, помедлив, взял его, вздохнул и опять потёр щеку, пытаясь согнать краску. Янгред наблюдал за этим с удовлетворением, не видя за собой никакого прегрешения. Поколебавшись и решив подождать с новыми упрёками, Хельмо осторожно спросил то, что почти с самого начала рвалось с языка:

– Они что же, правда хорошие воины? Они ведут себя скорее как…

Он осёкся. Продолжить нужно было так, чтобы это не прозвучало оскорблением. Подобрать достаточно сдержанное слово, вместе с тем ёмко описывающее…

– Как женщины публичных домов, – подсказал Янгред. – Это вы имеете в виду?

Хельмо пошёл вперёд, кивнуть он не решился. Янгред догнал его и опять усмехнулся.

– Вижу: это. И да, они отличные воины, именно так. Эриго значит «боевые подруги». Женский легион сражается так же, как мужские. Но, кстати, иногда делает… то, о чём вы, вероятно, подумали. Не за деньги, если мы не берём в расчет обычное жалование и трофеи. И никак не против воли, любовников они выбирают сами. Попробуй сунься без согласия, за это они вправе тебя убить. Это очень древний элемент в устройстве нашей армии.

Хельмо резко остановился. Янгред продолжал непринуждённо улыбаться.

– Знаю, звучит слегка необычно. Не все иноземцы понимают.

– Зачем вам такое? – с омерзением выпалил Хельмо и обернулся. Из-за елового полога уже не доносилось голосов. – Они что, обязаны вас ублажать и… – Он запнулся.

– Повторяю: нет. Это их выбор, и, между прочим, непросто заслужить их благосклонность, – ровно сказал Янгред. – Сами они, кстати, считают, что это неплохая участь для… – он помедлил, – таких. И требуют участия в каждом походе.

– Каких? – хмуро уточнил Хельмо. – Что с ними не так?

Янгред пожал плечами.

– Они бесплодны. Этого у нас достаточно, чтобы разорвать брак, и многие мужчины этим пользуются, отказываясь от жён. Так что у боевых подруг нет семей. Точнее, легион и есть в каком-то роде семья. Хотя, скорее, небольшой рыцарский орден.

– Вместо семьи женщина идёт в армию?

– Только если хочет. Но многие идут. Кто воином, кто монахиней…

– Это же какая-то дикость!

– Дикость, – повторил Янгред, осклабившись. – Дикость, Хельмо, – то, что наши солдаты, приходя в чужие земли, никого не насилуют, и за этим эриго следят особо? Дикость, что несмотря на чревомертвие, женщина может добиться чего-то и прославиться? Что, если от тебя отвернулся ублюдок-супруг, если он опозорил тебя, ты остаёшься кому-то нужной? – Он осёкся, хотел что-то добавить, но передумал.

В доводах был смысл. И всё же Хельмо упрямо закусил губу.

– Целый легион! Я-то думал, это слухи! Мне не понять, у нас разводы разрешены только знати. О боже… нет, у нас совсем иное отношение к женщине!

Они уже стояли у берега и видели в реке свои отражения. Хельмо бросил цветок в воду, по поверхности побежали круги. На Янгреда он предпочитал пока не смотреть, но почему-то не сомневался, что тот невозмутим.

– Успокойтесь, я прошу. И не выдумывайте ужасов, эриго – не кучка приотрядных шлюх, упаси Семейство. Ничего такого, более того, их присутствие – скорее сдерживающее явление, нежели наоборот: мужчины ведут себя намного приличнее. И, думаю, вы ещё убедитесь: мы любим и бережём наших эриго даже больше, чем наши знамёна. Как и наших э́ллинг – тех глухо одетых женщин, что стирают, готовят и врачуют раны.

– Они тоже… – Вспомнив безмолвных девушек в красном, Хельмо в ужасе развернулся к нему. – Вы вообще слышали о воздержании? Да сколько вам надо женщин…

– Нет, – рассмеялся Янгред. – В смысле, слышали, конечно, и побольше вашего, но я не о том. Эллинг – алые монахини, а монахини вне плотских дел. Но вообще-то я удивлён, что вы так всё восприняли. Разве в армии Острары нет женщин-воинов? Мне казалось, они много где есть. Я встречал их и в Ойге, и на флотах морских разбойников…

Хельмо медлил с ответом, провожая глазами уплывающую фиалку. У него не было воспоминаний о матери, которые могли бы проснуться от праздного вопроса, не было и вплетённой в воспоминания боли. Но то ли темнота ночи, то ли близость стен – этих стен, то ли осознание того, что любая из прелестных воительниц завтра может умереть, – что-то заставило его проглотить ненужный кусок правды. Пустое. Янгред слишком потешается, чтобы с ним откровенничать. Да и надо ли вгонять его и себя в пустую тоску?

– При прежних государях многие полки были смешанными. – Сухо объяснив это, Хельмо с усилием поднял голову. – Но женщины на время службы давали обет чистоты и были неприкосновенны, покусившегося ждала…

– Казнь?

– Для начала публичное отрубание того, чем покусились.

Янгред вскинул брови и ухмыльнулся.

– А вы те ещё дикари.

– Дикари – вы! – возмутился Хельмо. Впрочем, Янгред лишь шутил, и он тоже пошёл на мировую: – Ладно, оставим это, слишком сложно. Про смешанные полки… при Хинсдро это не в ходу. Служба женщинам не запрещена, но уже и не почётна. И, определённо, у нас нет… – он помедлил и неуверенно выговорил: – эриго.

– Наши боевые подруги с вами поладят, тем более многие ваши воины приятны внешне. Как набросились на вас, а? Боюсь, не будь меня рядом, они бы вас…

– Ну хватит, Янгред.

Хельмо строго посмотрел огненному командующему в лицо. Тот ответил прямым взглядом, но всё равно с искорками смеха. Действительно не понимал, в какое потрясение ухнул союзник, и не мог понять, судя по тому, сколь свойски общался с девушками. Сколько из них уже побывали в его объятьях? С Инельхалль точно что-то связано. Была любовницей? Осталась ею? Впрочем, какая разница? Да и в конце концов рано или поздно Хельмо пришлось бы убедиться в существовании легендарного необычного легиона. Что тогда?

– Они понравились вам? Ведь понравились?

– Да, – неохотно откликнулся Хельмо. – Замечательные девушки.

– Тогда почему же вы на меня злитесь?

– Потому что о подобном надо предупреждать. – Хельмо присел у воды, зачерпнул её и плеснул на своё разгорячённое лицо.

– Я бы и предупредил на общем смотре. – Присев рядом, Янгред тоже умылся и пригладил волосы. – И кстати, никто не заставляет вас к ним ходить, хотя я бы советовал. У вас ведь нет супруги?

– Нет.

– Возлюбленной?

– Нет.

– А может, та красавица из города…

– Нет! – Получилось особенно громко. Хельмо умылся во второй раз.

Янгред, поняв, что тема неуместна, уступил и зевнул.

– Тем более славно, она для вас старовата. И ещё я теперь могу в точности сказать, что показал вам всё значимое, что есть в нашей армии.

– Прекрасно. – Хельмо опять посмотрел ему в лицо и не преминул легонько уколоть: – Осталось лишь увериться, что вы умеете сражаться.

Янгред нахмурился, но почти сразу его лицо разгладилось.

– Скоро. Думаю, даже скорее, чем вы думаете.

В словах чудился подвох, но Хельмо слишком устал, чтобы допытываться. Скорее всего, имелось в виду, что в поход они выдвинутся в ближайшие дни и совсем немного пройдут по свободным дорогам. Самозванка могла ждать где угодно. Тут огненный был прав.

– Не сердитесь? – уточнил Янгред, уже не шутливо, а виновато. Неужели его действительно начало это беспокоить? – Ну правда. Не сердитесь. Завтра я просто напою вас нашим вином, без девиц. По девицам пойдём по вашему желанию.

И опять он улыбнулся. Обезоруживающе. Совсем как Тсино, когда о чём-то упрашивал.

– Господи. – Хельмо вздохнул. – Да конечно. Не сержусь. Сам же спросил!

Янгред удовлетворённо хмыкнул. Какое-то время они молчали. Хельмо понемногу успокаивался, ощущения – возмущения, замешательства, нежной кожи иноземок на губах – угасали. Встреча теперь казалась забавной, хотя Хельмо и пообещал себе отплатить Янгреду за выбивающий из колеи подарок. Что-нибудь придумается. Потом, когда… точнее, если кампания удастся.

– Кто такой Бог с той стороны? – спросил он, чтобы сменить тему. – Девушки упоминали что-то такое.

Янгред разглядывал самого себя в воде: так и этак наклонял голову, точно ожидая, что в какой-то момент отражение за ним не успеет.

– Наше Святое Семейство – божества Земного огня, им поклоняются все в Свергенхайме. Ну а тот бог – странник, апокрифический. Бог Небесного огня. У него интересная история, но… – Янгред потёр веки и поднялся, – многовато легенд для одного дня. Давайте прибережём эту, сегодня нужно…

– Ваше Огнейшество!

Хельмо обернулся. К ним спешил Хайранг – младший командующий огненных, чертами похожий на лисицу, а длинноногостью – на журавля. Янгред сделал ленивый шаг ему навстречу.

– Что ты вопишь, дружище? Солдат перебудишь.

Хайранг воодушевлённо повёл рукой куда-то назад, но голос понизил:

– Обозы! Обозы из города. С дарами от правительницы. Там вино, и фрукты, и…

Янгред мгновенно помрачнел и весь подобрался.

– Вот как? Что ж, нас можно поздравить.

Пальцы его вдруг крепко сжались в кулаки; добродушие стёрлось с лица, сменившись так оттолкнувшей в минуты знакомства надменностью. Он молча пошёл от реки прочь. Младший поспешил следом, поднялся и Хельмо. Они быстро достигли края лагеря, где действительно стояло несколько крытых телег, запряжённых породистыми лошадьми. Приглядевшись, Хельмо увидел: по холму поднимаются стрельцы, наверное, привёзшие все это. Их впустили. Ворота затворились.

– Они сказали, это знак мира, – сияя, произнёс Хайранг. – Извинение за то, что держали нас под стенами. И что разоружили вас.

– У нас это принято – подносить достойным союзникам дары, – улыбнулся Хельмо. У него немного отлегло от сердца, там воспрянула надежда. – Янгред, думаю, теперь можно…

Он осёкся, заметив, как огненный командующий в задумчивости обходит телеги. Одну, вторую… из стоявшего в третьей ящика он вынул красное яблоко, оглядел и подбросил на ладони. Бледное лицо было сосредоточенным и – вне сомнения – по-прежнему крайне мрачным.

– Лошадей возьмём, – наконец изрёк он. – Остальное выбросим.

Хельмо показалось, он ослышался.

– Я вас не совсем понимаю…

– И я не понимаю, – подал голос Хайранг, переминаясь с ноги на ногу. – Это ведь жест доброй воли. И, возможно, знак того, что подкрепление стоит ждать совсем скоро?

Янгред, поравнявшись, снисходительно приобнял его за плечи. Хайранг был высоким, но рядом с главнокомандующим показался вдруг мальчишкой – может, из-за того, как округлились глаза, может, из-за того, как упали на них мягкие прямые волосы. Фамильярность вряд ли ему нравилась, но он промолчал, лишь тяжко вздохнув.

– А мне скорее видится напоминание, что козни лучше строить заранее, – бодро, но всё столь же желчно заговорил Янгред. – Ты поступил верно, что принял дары, а не отослал обратно, не стоит открыто ссориться с такой особой, но всё же…

– Стойте, – прервал его Хельмо, подступая ближе. Он опять, уже в который раз за день, еле верил ушам. – Козни? Вы действительно в моём присутствии вот так просто утверждаете, что человек, пользующийся моим безоговорочным доверием и пообещавший поддержку, желает вас… отравить или что-то похуже?

Янгред выпустил младшего командующего из хватки и лениво повёл зажатым в руке яблоком по воздуху. Он ничуть не смутился и не спешил объясняться.

– Не утверждаю. Предполагаю. Но скоро буду…

– А на чём основано ваше предположение?

– На жизненном опыте и неких наблюдениях. Вы были в городе со мной и, думаю, понимаете, что обстановка там тревожна. Вам не были рады, во всяком случае, не слишком рады. Не согласны? И я их понимаю. Вы, так сказать, плохой гонец. Пришли, требуете людей, и… что делают с плохими гонцами, Хайранг?

– Ну… – Тот явно не обрадовался, что к нему обратились за помощью, но послушно изрёк: – Отрубают головы.

На лице читалось здравое сомнение. А вот Янгред был серьёзен.

– Вот именно.

– Не знаю, с чего вы решили, – тихо возразил Хельмо. – Да, в городе траур, а многие напуганы, но Имшин – гарант безопасности. Даже если людей она не даст, то и вредить не станет. Но уверен, она вот-вот…

– Ну-ка ешь, моя хорошая.

Янгред, не слушая или слушая вполуха, подошел к обозной лошади, погладил её по морде и сунул в зубы яблоко. Она захрустела угощением, а огненный командующий стал с любопытством за этим наблюдать. Хельмо сжал кулак. Казалось, он говорит со стеной.

– Прекратите.

К нему лишь чуть повернули голову.

– Что именно прекратить?

Хельмо приблизился в несколько быстрых шагов. Неловко замерший в стороне Хайранг вздрогнул и пробормотал:

– Правда. Чем вас настораживают эти…

Его не слышали. Лошадь уже доела яблоко, Янгред отряхнул руки. Он всё с тем же надменным видом развернулся к Хельмо, и тот наконец заставил себя снова заговорить:

– Я догадываюсь, что наши земли и люди вас не радуют, где нам до Цветочных королевств. Но я прошу не забывать… – Хельмо осёкся и, придя к новой мысли, криво усмехнулся. – Впрочем, возможно, у вас есть иные основания пренебречь подарком? Вы сыты? Я ведь доподлинно не знаю, сколько городов в округе с вами уже познакомились. И не познакомится ли Инада после ваших распоряжений.

Он знал, что намёки ясны, и не удивился бы, если бы в ответ его ударили. Но Янгред лишь снова погладил лошадь, процедив сквозь зубы:

– Мы ничего у вас не брали. Хотите проверить?

Стоило отступиться. Порядочность союзников была уже вполне доказана, подозрения – отброшены. Строить на них оборону, отвечать ими даже на столь оскорбительные домыслы было нелепо. Но ничего другого у задетого Хельмо не было, и под ледяным взглядом из-под тяжёлых век он упрямо склонил голову.

– Хочу. У меня целая ночь впереди. – Вспомнив, он с расстановкой повторил: – Никому не стоит доверять полностью. Верно?

– Успехов, – пожелал Янгред и как ни в чём не бывало обратился к младшему командующему. – Хайранг, выстави тут караул. И вели никому ни в коем случае ничего не трогать. Если будут подходить солнечные… гоните их тоже.

– Да что вы себе позволяете? – Окончательно выведенный из себя, Хельмо снова шагнул к Янгреду, но тот уже деловито оглядывал обозы. – Я отменяю этот приказ, Хайранг. Слышите?!

Он приблизился к младшему командующему. У Хельмо не было никаких недобрых намерений, но шаг истолковали неверно. Хельмо даже не заметил движения Янгреда; лишь почувствовал предупреждающий холод вскинутого меча, на клинок которого едва не напоролся горлом. Сам Хайранг оружия не достал; будто прирос к месту. Ни слова не сорвалось с побелевших губ.

– Поумерьте, пожалуйста, пыл. – Янгред немного отступил, но не опустил меча. – Для вашего же блага. Или хотите сразиться со мной за эти гнилые тележки? Тоже можем устроить. Проигравший скармливает их крысам. В городе.

Хельмо передёрнуло от тона, от взгляда, от самого осознания происходящего, казавшегося – после вечера у костра, визита к боевым подругам и добрых шуток – ненастоящим. Нет, нет. А впрочем, да. Слишком хорошо, так не бывает, у него – не бывает. Застучало в висках. Он ощутил отвратительный жар; к щекам, видимо, приливала краска гнева. Янгред же оставался белым как полотно и стоял точно каменный.

– Вы наняты, – Хельмо казалось, он взял себя в руки, но когда он заговорил, голос предательски задрожал, – не для того, чтобы сражаться против меня.

«Мой друг…» Какой же он дурак, когда он повзрослеет? Детство закончилось; они не уличные мальчишки, играющие с деревянными палками в войну против общего врага из соседней слободы. Друзьями не становятся вот так. Не в один день. И не за звонкую монету, которой один покупает кровь другого.

– Я знаю, Хельмо. Знаю и не хочу. Мне очень жаль.

Янгред плавно убрал клинок. Хельмо сам уже готов был броситься на него, но после этого движения, поймав непонятную интонацию в голосе, – почему-то не бросился. В отрочестве он был очень вспыльчив, ныне давно и старательно учился владеть собой. Вот только пока владеть было нечем: внутри стало пусто.

– Что именно вам жаль? – выдавил он.

– Что с вами поступили так подло.

– Вы?..

Он ужалил метко. Глаза напротив буквально вспыхнули.

– Да как вы…

Янгред дёрнулся; казалось, сейчас он снова вынет меч, но рука Хайранга, закованная в перчатку, легла на золочёный наплечник. Это был мягкий, но решительный жест.

– Остановись, горячая голова. – Младший командующий заговорил на «ты» и даже попытался улыбнуться. – Не руби сплеча. И что ты вечно везде видишь врагов?

Янгред остался неподвижным. Хельмо, избегая смотреть на него, повернулся к Хайрангу. Просто удивительно… его хитрые черты, выразительные скулы, слегка даже заострённые зубы… как всё это сочеталось с таким мягкосердечием, спокойствием? Сейчас он казался голосом разума. Единственным голосом, к которому можно воззвать.

– С дарами Имшин вы вправе делать что угодно. – На этот раз Хельмо чеканил слова и сам слышал в голосе металл. – Но надеюсь, вы понимаете, что не имеете права что-либо приказывать моим солдатам, если они здесь появятся. Даже… – это резануло особенно, и он едко уточнил: – будучи, как я вижу, близким другом Его Огнейшества. Он защищает вас, но от меня не защитит, если вы забудетесь. Осторожно.

Хайранг нервно облизнул губы, но глаз не опустил.

– У меня и в мыслях нет подобного. Поверьте, мы верны вам. А недоразумение вскоре…

– Когда я вернусь, – оборвал Хельмо, – мы серьёзно поговорим. Вам придётся завтра извиниться перед вдовой наместника Карсо, иначе…

Последнее он обратил уже к Янгреду, точнее, к той маске, которая не сходила с его прежде столь живого лица. Ответ был сухим:

– Ваш конь, кажется, под дальним навесом. Счастливого пути. – Янгред наклонился и неспешно выпрямился, ещё с одним яблоком в ладони. – Кстати, угостите его на дорогу? Красивые фрукты, совершенно безобидные… правда?

Они стояли так довольно долго – и тяжело смотрели друг другу в глаза. Наконец Хельмо справился с собой: затолкал грубые ответы подальше, глубоко вздохнул и пошёл прочь. Яблоко он не взял.

– Верная мысль, – донеслось в спину.

Хельмо не стал оборачиваться.

7

Звёздная тишь

Вдова градоправителя не понравилась ему – и за минувший вечер, возвращаясь к встрече раз за разом, Янгред в этом окончательно уверился. Он же не понравился ей: ни сам по себе, ни как довесок к Хельмо. Ещё один плохой гонец, голова которого просто не могла остаться на плечах. Вот только Янгред свою голову слишком любил и не планировал пока с ней расставаться. Поэтому когда Хайранг, убедившись, что Хельмо не вернётся, взорвался, он был готов обороняться.

– Ты сошёл с ума! – Не возглас, а шипение. Хайранг ощерился, втянул голову в плечи и впрямь напоминал сейчас рассерженную лису. – Ты трижды безумец!

– Как много. – Янгред приподнял брови и обернулся. В городе пока было тихо. – Когда это я трижды себя выдал? Я вроде бы неплохо скрываюсь.

– Когда попрал здешние законы гостеприимства, – продолжил нервным шёпотом Хайранг, загибая первый палец. – Когда решил, что мальчик меня убьёт, и поднял на него меч. – Он загнул и второй худой палец, пересечённый шрамом. – И наконец сейчас, когда дал ему уехать! – Он уже сжал кулак и смешно – это всегда выглядело для Янгреда смешно – потряс им в воздухе. – Ты…

– Он не мальчик. – Слова вырвались, прежде чем Янгред отдал себе в них отчёт, и Хайранг осёкся. – Он главнокомандующий армией. И я уже убедился, что не просто так.

Хайранг помедлил, но не решился спорить. Зато он продолжал напирать:

– Ты должен…

– Я за ним не поеду, – ровно оборвал Янгред не дослушивая. – Он проветрит голову и вернётся. Именно потому, что он не мальчик.

Он не был уверен, но хотел надеяться. Последний пойманный взгляд Хельмо на самом деле сводил его с ума: там было такое, что слишком много исподволь вспоминалось. Из глаз Хельмо будто посмотрело прошлое – один маленький бастард, которого бросил в плену отец.

– Тогда поеду я. – Хайранг шагнул в сторону.

Янгред, не церемонясь, ухватил его за предплечье.

– Нет. Ты будешь делать то, что я скажу.

Хайранг молча, поджав губы, высвободился. Он был более тощим, но дрался не хуже Янгреда. Казалось, он об этом и думает. Янгред, опережая возможные глупости, продолжил:

– Еда отравлена, друг мой. Отравлена до последней виноградины, и я советую тебе…

– Доказательства, – перебил Хайранг устало.

– Что?.. – Янгред облизнул губы.

Ах да. Ну конечно. Время безоговорочного доверия прошло много лет назад.

– Судя по тому, что я знаю об этом народе, он очень радушен, и мне непонятно, с чего ты встал на рога. Может, мне… – Хайранг протянул к повозке руку. Янгред ударил его по кисти. – Да что с тобой?

Янгред выругался, встал так, чтобы закрыть горку румяных фруктов, и ненадолго зажмурился. Мрачная уверенность не отпускала его, но только сейчас он внезапно осознал: а действительно? Что насторожило, нет, напугало его в паре повозок? Что мгновенно заставило повести себя так, как он повёл? Он действовал и говорил не думая. Если разобраться… в глазах Хельмо и Хайранга он выглядел даже не глупо, а дико. И существовала крошечная, но вероятность, что он… не прав? Янгред глянул на лошадь, которую недавно угостил яблоком. Та смотрела на него, как ему, конечно же, казалось, с издёвкой. И не дохла.

– Хорошо, – медленно начал Янгред. – Ладно, Лисёнок… у меня нет прямых доказательств. Согласись, если бы они были, я бы не довёл всё до такого с Хельмо. Но…

Алая, словно кровь, улыбка. Злой жест, которым Имшин смахнула слёзы. И её «Прощай…» Уходя, она не выглядела как колеблющаяся союзница. Она намного больше походила на предательницу, которая уже что-то решила. Или так казалось?

– Я почувствовал неладное в том, как с нами обращались и говорили. А моя интуиция подводит меня редко. Я видел довольно людей.

Звучало слабо. Хайранг вздохнул. Казалось, он хочет провалиться сквозь землю.

– Ты же понимаешь, какова цена вероятности, что сейчас ты ошибся? Вся дипломатия.

– Понимаю, – собравшись, отозвался Янгред и, опять повинуясь скорее чутью, чем логике, положил обе руки на плечи… другу? Ведь по-прежнему другу. Тот хотя бы не отпрянул. Янгред всмотрелся в его глаза. – Но я также понимаю, какова цена вероятности того, что я прав, и последствия того, что вы меня не послушаете. Наши жизни. А ты?..

Хайранг отвёл взгляд. Он не ответил, но наконец едва уловимо кивнул, тоже покосился на лошадь и, явно убеждая себя, пробормотал: «Может, медленная отрава…». Янгред выдохнул, отступил, с усилием вернул голосу бодрость и сказал:

– Нужно со всем разобраться, пока кто-то не полакомился этой дрянью. – Он бросил под ноги яблоко и с силой раздавил сапогом. – Например, наши прелестные девушки? Они ведь часто прогуливаются по шатрам вечером, ища компанию. Они обрадуются дарёным фруктам. Особенно… кто там у нас любит яблоки? Ах да. Яблоки любит…

Ему не нужно было заканчивать. Хайранг окончательно принял его сторону и обеспокоенно обернулся на лес. Янгред с удовлетворением улыбнулся.

– Можешь побыть здесь, я приведу караульных. Только ради Семейства…

– Ничего не буду проверять сам, – без труда угадал опасения Хайранг.

Он всмотрелся в раздавленную яблочную мякоть. Она была нежно-розовой. Янгред не знал, выдаёт ли это яд или нормально для спелых плодов. В высокоградах даже он видел яблоки только по праздникам, и большинство были зелёные и отвратительно кислые.

– Ваше Огнейшество…

Янгред услышал это уже в спину и обернулся. Опять «вы», опять нелепый титул. Что ж, значит, на него хотя бы перестали злиться. Сегодня на него все злились.

– Да?

– Вы очень дальновидны, я знаю. Но пожалуйста, не забывайте. – Хайранг нервно сцепил руки. – Если вы разругаетесь с этим маль… юн… с воеводой Хельмо, всё, на что мы идём, может оказаться тщетным. Если правдивы слухи, что он государев племянник, земель нам не получить.

Хотелось рявкнуть, но Янгред знал: его лицо не выражает ничего. Хайранг правильно боялся, и сам он, главнокомандующий кампанией, должен был опасаться того же. Но прямо сейчас, смотря на сливающиеся с небом городские стены, слушая шум реки и тщетно ловя за ним стук копыт белого инрога, Янгред явственно осознал, что тревожит его совсем другое.

– Если я разругаюсь с ним, то сам себя не прощу. Он мне нравится.

– Мне тоже, – с неприкрытым облегчением отозвался Хайранг.

«И мы обязательно спасём его от его же союзников. И себя, конечно же».

Не сказав этого, но кивнув, Янгред пошёл вглубь лагеря. От маски надменной невозмутимости – той, что стала привычной, ещё когда он примкнул к отряду наёмников, когда ему, младшему среди десятков горячих голов, нельзя было выдавать ни грусть, ни обиду, чтобы не прослыть слабым, – уже сводило скулы. И очень хотелось расслабить спину, в которую будто вбили стальную пику.

В следующий час он сделал всё, чтобы в городе уверились: дары приняты. Обозы увезли, караульные выказали предельную радость. Осталось только раздать фрукты, бочки и кувшины с соответствующими указаниями: незаметно избавиться, но сначала сделать вид, будто идёт пир горой. Затем Янгред приказал крайним частям сместить шатры дальше от городских стен, точнее, от башенных пушек. Хельмо принял бы подобное как очередной знак недоверия к Инаде, но, наплевав на это, Янгред решился даже подвинуть одного из младших острарских воевод, разместившегося в опасной близости от возможного попадания ядер, оправдавшись необходимостью утренних манёвров именно здесь. Его послушались: к союзникам были дружелюбны. О раздоре пока не прознали.

Не удивительно, когда обиженная сторона умчалась быстрее ветра.

Ещё какое-то время после разговора с Хайрангом Янгред был взбешён. Оставшись в одиночестве, он думал даже заглянуть к эриго: они-то вернули бы ему хорошее настроение своими средствами. Но то, чего он ждал, не располагало к праздности; лучше было быть злым, зато сосредоточенным, чем успокоиться, но разомлеть. Тем более с места, где он обосновался, – у костра, где они с Хельмо пили сбитень, – открывалась лучшая видимость.

Одолевавшие Янгреда мысли уже стали более мирными: помогли треск пламени и журчание реки. Если первый звук успокаивал с колыбели, то второй полюбился позже, в походах. В Свергенхайме не было рек; у замка ёрми плескалось лишь холодное море. Голоса тамошних волн напоминали то ворчание, то шипение, то жалобы. У местного моря говор был дружелюбнее, оно скорее пело. Или мурлыкало, большой синей кошкой свернувшись подле лесистых берегов.

Янгред не вздрогнул, когда единственная его компания – лошадь, которую он угостил яблоком, а затем ещё двумя незнакомыми фруктами из обоза, – покачнулась и переступила с ноги на ногу. Она не хрипела, не билась, лишь медленно мотала головой, точно отгоняя мух, и моргала. Янгред ждал. Наконец, неловко и неуверенно, лошадь легла, затем вовсе завалилась на бок. Почти сразу она затихла.

Уверенный, что за ним наблюдают с башни, Янгред вскочил, приблизился к животному, присел рядом. Потрогав пегий бок, он понял, что тот вздымается. Сонное зелье? О нём говорили и ровное дыхание, и расслабленная поза, в какой лошади отдыхают, лишь ощущая себя либо в совершенной безопасности, либо полностью обессиленными. Здравый, пусть затратный способ расправиться с армией; достать столько безвкусного, незаметного в пище и вине яда за краткое время было бы сложнее.

Криво усмехнувшись, Янгред провёл по лбу ладонью, потрепал спящую лошадь по загривку и вернулся на место. Со стороны он выглядел как человек, худшие опасения которого только что развеялись; на деле опасения подтвердились. Уснувший лагерь либо перережут, либо подожгут. Но для верности подождут ещё немного.

Торжество от осознания правоты не принесло облегчения. Оскорбительный, по меркам Хельмо, выпад, на который Янгред сознательно пошёл, обрёл смысл, но лучше бы не обретал. Эта змея, Имшин… Янгред невольно восхищался. Удивительно, как хорошо она взвешивала слова там, в городе, и как хорошо взвесила дальнейшие поступки. Она знала, что что-нибудь – зелье или посеянный разлад – точно сработает. Понять бы ещё, что ею движет.

В отдалении, с запада, раздался наконец стук копыт. Всадник был один, и Янгред не стал оборачиваться. Не оглянулся он и когда услышал знакомые шаги; вместо этого, наклонившись, бросил в огонь пару веток. Под Инадой было действительно промозгло. Сегодня это ощущалось особенно, как и тревожный, пряно-солёный ветер.

– Позволите?

Хельмо остановился по другую сторону костра, кинувшего всполохи на его остроносые сапоги. Он тяжело дышал. Янгред снизу вверх оглядел его – растрепавшиеся волосы, разрумянившееся лицо, запылённая одежда. Обратно явно мчался ещё быстрее, чем отсюда.

– Конечно, садитесь, – ровно откликнулся Янгред.

– Садись.

– Что?..

Хельмо опустился на траву напротив. Во взгляде Янгред увидел тёплый живой блеск – блеск недавней бешеной скачки, приметный и одинаковый у всех, для кого верховая езда была не просто опостылевшей необходимостью, но чем-то сродни лекарству от дурных мыслей. Это заставило слабо улыбнуться: снова узнавание, Янгреду такое лекарство тоже всегда помогало лучше большинства прочих. Хельмо улыбка не обнадёжила.

– Мы почти не используем вежливое «вы», – заговорил он потупившись. – А в вашем наречии оно в ходу лишь при обращении низших к высшим. Ты не обязан так ко мне обращаться. Я не выше тебя. И точно не умнее.

– Я использую «вы», потому что опираюсь на грамматику Осфолата: у них «вы» всюду. – Янгред осклабился. – Никакого раболепства, чистая лень переучиваться.

– Грамматика не так разнится. На «ты» выйдет короче.

– Хорошо. Как хочешь.

На время они замолчали, всё так же сидя друг против друга и греясь у огня. Потом Янгред убрал за спину прядь волос, поменял положение, сдвигаясь со стороны, в которую улетал дым, и с лёгким ехидством уточнил:

– Итак? Сколько деревень мы разграбили? Сколько девственниц изнасиловали?

Хельмо смотрел прямо – понурый, но не раздосадованный тем, к какому ответу его призывают. Облизнув губы, он покачал головой.

– Я доехал до ближайшей и уже знал, что ошибаюсь. Пожалуй, я знал, что ошибаюсь, уходя. Просто…

– Понимаю. Эти неблагодарные дикари, надо было показать им. – Янгред закатил глаза.

– Конечно… – Хельмо безрадостно усмехнулся; с его щёк всё не сходил румянец, теперь, наверное, стыда, – Я, чтобы путь не был совсем бессмысленным, спросил, не пугали ли жителей рыжие люди… но их напугал скорее я, явившийся в сумерках и в боевом облачении. И я решил скорее вернуться. Извиниться. А теперь вижу, что придётся тебя ещё и поблагодарить. О чём я только думал, Янгред? И как… как она могла?

Хельмо поглядел на лошадь. Он о многом догадался, хотя и не озвучил догадки. Он горестно нахмурился – морщины, заметные даже когда он был безмятежен, прорезались особенно чётко, будто нарисованные. Интересно, от каких скорбей они так рано появились? Не давая себе об этом задуматься, Янгред поспешил сказать:

– Это сонное зелье, не отрава. Ждём гостей.

Хельмо кивнул. Страха не читалось в его лице; оно оставалось сосредоточенным, постепенно бледнело. Слава богам, воевода прекрасно понимал, что время переживать из-за предательства настанет не скоро. Предательство уже совершили, и, прежде всего, с ним теперь надо что-то делать.

– Твои люди в Инаде, – заговорил наконец он. – Проклятье. Это ведь я настоял…

– Не стоит беспокоиться, – уверил его Янгред. – Они получили от меня распоряжения. А именно спать посменно, не прикасаться к местным угощениям и вовремя дать знак, если на них нападут. Думаю, тогда же придут и к нам.

– И… что теперь?

– Все ждут знака. Тебе тоже стоит сказать своим, чтобы не расслаблялись. И отдохнуть. Пара часов ещё наверняка есть.

– Ты-то спать не будешь.

– Может случиться что-то неожиданное. Мы до сих пор точно не знаем, зачем…

Хельмо резко встал с травы и отряхнул одежду. Он по-прежнему хмурился.

– Знаем, Янгред. Вольная воля, плохие гонцы. И думаю, ты прав: она велит уничтожить нас разом. Вряд ли я засну, да и не стоит.

Стоял Хельмо прямо, расправив плечи. Что бы ни творилось у него в сердце, заперто это было на семь замков. Определённо… не так он представлял своё появление под этими стенами и свой первый серьёзный поход. Янгред сухо, скрывая жалость, напутствовал его:

– Тогда возвращайся, будем ждать вместе. Только, боюсь, тебе потребуется много времени, чтобы всё объяснить.

– О нет. Мои люди поверят мне куда быстрее, чем я тебе, – горько возразил Хельмо. – Многие, особенно сбежавшие из захваченных земель, повидали меньше битв, чем я, а вот подлостей – больше. А Инаду не зря зовут Нравной Сестрицей.

– А вашу столицу? – невольно заинтересовался Янгред.

Высокоградам, одинаковым и служащим большинству населения лишь временным приютом от огня, не давали прозвищ. Даже вместо имён у них были цифры.

– Лебедицей, – удивительно мягким тоном проговорил Хельмо. – То есть верной.

Он ушёл, и вскоре Янгред услышал со стороны солнечных тревожные голоса. Звуки, всколыхнувшись, смешавшись и заполнив воздух на какое-то время, быстро стихли – видно, Хельмо удалось донести до своих необходимость не шуметь. Из Инады наверняка наблюдали. Со стороны лагерь должен был казаться мёртвым. Совершенно мёртвым.

– Хельмо… – прошептал Янгред, когда тот вернулся. – Вот. За моё здоровье.

Он протянул свою пустую чашу. Хельмо вскинул брови, но смекнул быстро, поднёс чашу к губам. Янгред удовлетворённо кивнул, забрал сосуд и сделал то же, что и пару минут назад, – взял стоявший у ног дарёный кувшин и «налил» повторно. Поднёс чашу ко рту и одновременно шепнул:

– Ну что ж. Падайте.

И, бросив чашу, он первым откинулся назад, в густую, бархатно-зелёную росистую траву. Над головой расстелилось широкое, вышитое белым бисером полотнище неба. Янгред улыбнулся, расслабляясь и глубоко вдыхая: море, сладковатые цветы, остывающая земля. Главное было не задремать, старательно изображая отравленный сон.

– Вы опять назвали меня на «вы»! – Хельмо неловко, шумно и, скорее всего, болезненно рухнул рядом набок. Янгред скосил на него глаза.

– Ты тоже. Прямо сейчас.

Волосы упали Хельмо на лоб; убирать их он не решился. За ними и за вздымавшейся травой Янгред видел часть его напряжённого лица. Безмятежность воевода изображал неважно.

– Мне стоило «уснуть» раньше. Я же «выпил» первым.

– Я и пока ждал тебя, «выпил». Да и потом им будет приятно, что первым от их коварства пал иноземец. Кстати, не старайся не шевелить губами. Даже если у часовых есть зоркоглазы, они не различат наши лица. Линзы дают искажения от яркого огня.

– Понятно…

– Отдохни, – лениво посоветовал Янгред и снова обратил взгляд к звёздам. – Ночь длинная.

– Какой будет знак от твоих людей?

– Сразу заметишь.

– Пока надо придумать план. – Нисколько не расслабляясь, Хельмо пошевелился и, кажется, сдул волосы с лица.

– Оборонить лагерь и вытащить моих людей из города, если сами не вырвутся? Можно попутно разнести ворота. Две наши мортиры достаточно близко.

– А потом мы уйдём, – возразил Хельмо, – и оставим город не только без ополчения, но и без ворот? А если сюда придёт Самозванка?

Янгред досадливо фыркнул. Он предпочитал мыслить и действовать масштабно и разрушительно, особенно с теми, кто играл нечестно. Такое всегда казалось ему справедливым: зло стоит не только победить, но и хорошенько искалечить.

– Ты всё ещё рассчитываешь на поддержку Инады?.. Брось.

Но Хельмо упрямился.

– Я верю, что не все в городе отвернулись. Это раскол, а не бунт. Имшин…

Янгред не удержался и двусмысленно свистнул.

– Кстати, повесим её? Или поведём с собой на верёвке, когда поймаем?

Хельмо наверняка вздрогнул. Его голос зазвенел:

– Боже, Янгред, нет, конечно, она же…

– Ничем не лучше этой вашей Cамозванки.

Последовало молчание.

– Она просто защищает свой дом, – наконец шепнул Хельмо.

Янгред опять покосился на него. Бледный, мрачный, но ведь уверен в своих словах. Как такое вообще возможно, даже в двадцать лет?

– И собирается поджечь твой. Дома так не защищают; ничто не перекидывается легче пламени. Кстати… у города одни ворота?

– Двое: эти и морской порт.

Янгред вздохнул. У него, конечно, мелькнула мысль, что небольшая флотилия из Свергенхайма решила бы проблему быстро, но флотилии в кармане не было.

– Что ж, если мы не сносим укрепления, у нас один вариант действий.

– Какой?..

Янгред пошевелил пальцами, машинально сминая травинки в кулаке.

– Твой. Придумаешь его по обстоятельствам. – Услышав ответное стенание, Янгред с некоторой мстительностью ухмыльнулся. – Всё-таки… ты у нас князь, а я лишь наёмник. Теперь, может, вздремнёшь?

Хельмо продолжал горестно вздыхать.

– Теперь точно не смогу. На чём строить план, я понятия не имею.

Янгред почувствовал укол совести и, убедившись, что на него смотрят, поспешил ободряюще подмигнуть.

– Ладно. Не будем пока нагнетать. Главное ведь, чтобы оружие было исправно и никто не отравился. А с этим проблем нет. Проблемы со всем остальным.

Хельмо неожиданно тихо засмеялся.

– Знаешь, я уже полюбил твой жизнерадостный настрой.

– Какой есть… – Янгред помедлил. Ему захотелось всё же извиниться за свою резкость у обозов, но стоило ли? Он ненавидел извиняться. Всегда. А ссора и так разрешилась благополучно. И он просто добавил: – …друг мой.

Ему ответили слабой улыбкой. С моря опять повеяло ветром.

Хельмо прикрыл глаза, Янгред сделал то же, изгоняя звёздное небо прочь и погружаясь лишь в звуки. Шёпот бриза. Журчание реки. Стрекот цикад и пение ночных птиц – земли Острары были богаты птицами с самыми разными голосами, как приятными, так и отвратительными. Птицы в роще пели нежно, то позвякивая невидимыми колокольчиками, то щёлкая. Целая стайка бродячих менестрелей.

– Кто это заливается?

– Соловьи. У вас они есть?

– У нас нет птиц, – откликнулся Янгред, запоминая незнакомое слово. – К нам разве что прилетают ваши, когда поля возделаны. Но не эти. Чёрные такие…

– В землях, которые вы получите, соловьи живут. Конечно… – кажется, Хельмо решил, что проявляет излишнюю сентиментальность, и поспешил равнодушно хмыкнуть, – это не так важно, как то, что там не извергаются вулканы, но тоже приятно.

– Приятно. Даже в высокоградах птиц мало: их привозят, а они улетают, стоит забыть закрыть клетку. И правильно улетают.

Он поколебался, но подумал, что в столь диких обстоятельствах – в первый день знакомства, притворяясь одурманенными в траве, собираясь, возможно, вскоре разворотить в обломки великий город с многовековой историей, – можно и позволить себе немного бессмысленных, зато честных разговоров.

– Я не птица, но тоже в детстве сбежал. Мой наставник был из Ойги, но не считал её родиной. Он со своим отрядом сражался то за одних, то за других, и я прошёл с ним больше дюжины войн. Цветочные королевства вечно воюют, у них рисуют новые карты чуть ли не каждую смену времён года. Мы присягали королю из рода Дикой Мяты и мстили изгнавшему его роду Синей Розы. С королевой Горькой Полыни мы в горах искали священный меч Дзэда, бога войны, которому цветочные поклоняются, и нам на каждом шагу мешали просветлённые – огромные существа с белой шерстью и алыми глазами. Принц из рода Лилии нанял нас, чтобы победить армию чернолицых пиратов. Мой наставник говорил: войну во всех проявлениях можно увидеть лишь там. Сами Цветочные королевства молоды, но их жители – блудные дети древней цивилизации. Они зовут её Общим Берегом… только это не наши берега. Иначе откуда у них такой талант строить храмы и откуда магия?

– Магия? – взбудораженно переспросил Хельмо.

Янгред едва удержался, чтобы не пожать плечами, и пояснил:

– Ну… что-то вроде. Своё предназначение тамошние жители умеют читать по звёздам. А стоит кому-то из правителей назваться, как на ладони его вспыхнет гербовый цветок рода. Мята… роза… лилия. Эти земли ведь не просто так носят своё имя.

Хельмо заинтересовался. Янгред уже знал, что его-то детство прошло дома, почти без поездок, даже по стране.

– А где он сейчас? Твой наставник? И почему ты вернулся? Мне показалось, ты… не очень любишь Пустоши.

«Однажды тебя потянет домой, Зверёныш, я уже вижу. Может, проще и не сбегать?» Янгред не открывал глаз. Он вспоминал, как запальчиво доказывал обратное, когда услышал это от Марэца. «Я их всех ненавижу, ненавижу!» Так он сказал, имея в виду и отца, и двор, и вулканы, и снега, и свои слёзы.

– Продолжает воевать, это ведь любимое его дело, – ответил он Хельмо. – Ну а я понял, что жить в странствиях не могу, что, возможно, поспешил. Нельзя уходить, потому что обижен. Уйти стоит, только если отпустил. Я отпустил отряд. А дом – нет.

«Я сам уходил с ненавистью – у меня было много горя. И видишь, каким я стал?» Янгред тогда выдохнул, глядя на широкие плечи, сияющие доспехи и изумрудный плащ: «Великим». Марэц Непокорный потрепал его по волосам и возразил: «Одиноким». Вокруг было с десяток смеющихся солдат, которых наставник звал братьями, друзьями, некоторых – сынками. Поэтому Янгред ничего не понял.

– А он совсем не хочет пожить в мире? – спросил Хельмо.

Из груди невольно вырвался смешок. От войны до войны у наёмника – какой-нибудь кров, какая-нибудь женщина, какая-нибудь азартная игра – всё «какое-нибудь», ничего, чтобы запомнить. Иначе однажды может не захотеться идти дальше.

– Я тоже пару раз спрашивал. Он сказал, что, когда постареет, соберёт на свои деньги флотилию и отправится в Неизведанность. Искать земли – те самые, которые видно иногда с края материка, но над которыми всегда стелется туман.

– И он не побоится пересечь Воды Морских Монстров?

«Уходя один раз, Янгред, не возвращайся. Я этого не прощаю». Он услышал это почти десять лет спустя и твёрдо сказал: «Не вернусь», ведь его руку крепко сжимали тонкие, не знавшие ещё железных перчаток девичьи пальцы. И Марэц улыбнулся.

– Думаю, монстры ринутся наутёк.

– Он настолько свиреп? – Хельмо даже опрометчиво завозился в траве. Ему явно нравились всякие жуткие истории. Легонько на него цыкнув, Янгред всё же ответил:

– О, ещё как. Это ведь о нём говорят, что одну вражескую армию он проволок на пиках своих конников до самого океана и скормил рыбам.

– А ты был там?

Казалось, Хельмо едва сдерживает восторг. Янгред ухмыльнулся.

– Был. И у меня тоже была пика.

– Смеёшься?

– И конь.

«Удивительно, Янгред… что заставило меня взять тебя когда-то? Я же знал, что делаю тебе хуже». Он ответил тогда удивительно просто: «Вы были одиноки. И я. А рядом с худшим всегда лучшее». И Марэц опять улыбнулся, а Янгред впервые заметил раннюю седину на его висках. «Как ты вырос. Или я?»

– Я никогда не любил бесцельных смертоубийств и тем более пыток. В каждой капле крови должен быть смысл, – сказал он вслух.― Так что уточню: на пиках были только те, кто напал на нас со спины. Предателей нужно карать.

Он изобразил на лице самое зверское выражение, и вместо того чтобы в противовес начать проповедовать добро и всепрощение, Хельмо рассмеялся. А за этим смехом прозвучал чужой голос: «Что ж. В добрый путь. Ты всегда был лучше». Янгред так не считал и не начал считать до сих пор. Лишь одно из множества опровержений командовало сейчас эриго.

– Янгред! – Хельмо всё-таки шутливо ужаснулся. – Кого только мы позвали в союзники? Вы распущенные, кровожадные, у вас целых три короля и…

– А ещё среди нас мало дураков. Они у нас не выживают и, соответственно, не плодятся. Здорово, не правда ли?

– Прекрати сейчас же меня смешить. – Хельмо опять фыркнул.

Боковым зрением Янгред увидел светящееся пятнышко и стал следить за ним. Пятнышко – как оказалось, насекомое, – двигалось, иногда присаживаясь отдохнуть на стебли цветущих трав. Хельмо тоже наблюдал, золотой огонёк сверкал и бился в его зрачках. Поняв, что в его сторону смотрят, он сам поймал взгляд Янгреда. Тот вопросительно поднял бровь.

– Есть что-то ещё, что мне лучше о тебе знать, прежде чем нас попытаются убить?

Светляк, беспокойно пометавшись между ними, полетел прочь. Тёплое мерцание исчезло, лицо Хельмо снова стало тёмным, хотя глаза по-прежнему блестели в сумраке.

«Хочешь услышать историю о Боге с той стороны? О том, что приказали мне братья на случай, если ты меня обманешь? Или о том, что я сделал с Инельхалль?» Но ночь была слишком мирной, недавняя ссора – слишком острой, а этот разговор – слишком забавным, хотя одновременно и горьким. Хватит историй. Янгред опять зажмурился и растянул губы в ничего не выражающей усмешке.

– Открытия хороши тем, что они открытия. И…

Алую вспышку он уловил даже сквозь сомкнутые веки и сразу открыл глаза. Цветные огоньки уже рассыпались в небе над стенами Инады. Почти одновременно в городе зазвенели колокола.

8

Гнилое золото

Хинсдро отложил послание и прижал ладони к прохладной столешнице из полированного малахита. Это всегда помогало успокоиться, сосредоточиться, в правильном порядке выстроить нужные мысли и разогнать ненужные. Но сейчас никак не получалось этого сделать: слишком жестоким оказалось потрясение.

«Инада потеряна».

Глаза всё время натыкались на эти слова из письма. Хинсдро скрипнул зубами. Вонючая дыра. Неблагодарные выродки. А всё Вайго, Вайго с его жадностью, и этот, этот, будь он проклят, этот, притащивший своему любимому царю упирающуюся Инаду чуть ли не на блюде. Чего ей не хватало? Наместника поставили не острарского, а из городских бояр, не посмотрев на кочевничью кровь; в жёны ему дали взять развратную, скользкую молодую иноверку… И что? Ненадолго хватило подкупа. Потеряна. Сколько надо было защищать Инаду от набегов? Сколько денег выбросить, чтобы запущенный порт расцвёл, а по суше к городу вели такие славные дороги? И что в благодарность?

В благодарность змея Имшин, похоронив мужа, заключает тайный договор с Пиратской Вольницей и нанимает головорезов в Шёлковых землях. Встречает государевы мольбы о помощи обстрелом и отравленными дарами. А союзники-то, союзники эти дары приняли! Даже для Хельмо доверчивость была вопиющей. Впрочем…

Впрочем, щенок хотя бы не набрался наглости просить помощи.

Хельмо поступил более умно и менее благородно, чем можно было ожидать: судя по письму, союзные войска, не взяв город штурмом, не стали тратить время на осаду. Они двинулись прочь – теми самыми дорогами, где должны были нагнать Самозванку. Нагнать и ударить с тыла, а лучше бы – опередить, заслонить столицу. Вот только всё равно Хельмо растерял на распри немало бесценного времени… Самозванка, если узнала, наверняка теперь радуется. Радуется, дрянь, и пирует в захваченных стенах.

Шансов, что девчонка не доберётся до Ас-Кованта, оставалось всё меньше: бьющиеся с ней части Первого ополчения то и дело терпели поражения. С каждой такой вестью Хинсдро спал всё хуже. Больше самого факта, что войска Осфолата приближаются, его ужасало одно. Некоторые города сами открывали им ворота. Просто открывали ворота. Насколько государя должны ненавидеть, чтобы впускать иноземцев, людоедов? Или девчонка – ведьма? Или…

«Народ не обманешь. Народ всё понимает лучше коронованных. Ты сам всё понимал лучше, когда корону носил другой. Что, если девчонка?..»

Нет.

Он ударил по столу; боль помогла очнуться. Что он напридумывал? Они мертвы, вся династия, как бы ужасно это ни было. Вайго сжёг собственных детей: их, и жену, и себя, к этому катилось давно, очень, чуть ли не с начала его правления, такого славного, ознаменованного походами и пирами, свободомыслием и дружбой с соседями… Смешно. Смешно, что за самым ярким блеском пламени всегда можно найти горсть пепла. Или хуже – гнилое тряпьё, которое кто-то пытается там сжечь. Вайго не смог. Не смог. И это за его грехи все теперь расплачиваются; из-за его грехов сам Хинсдро – ещё думный боярин, с совсем слабой сединой, счастливый отец несмышлёного малыша – когда-то выл над обугленными костями, в которых по оплавленному золотому медальону с гравировкой узнал свою жену. Илана была у самых дверей, почти выбралась. А теперь только искорёженная побрякушка с бесхитростной надписью «Люблю тебя, моя лебёдушка» холодила грудь на общей цепочке с солнечным знаком.

Вайго. Всему виной – Вайго. За что он и Илану утащил за собой?

Хинсдро вскочил, заметался по кабинету. В какой-то момент, замерев в центре, он вскинул голову – и голубые глаза с холёного лица, оттенённого пышными золотыми локонами, тяжело, брезгливо на него уставились. Парадный портрет Вайго мистически уцелел в пожаре – и занял место в новом кабинете. Казалось, он останется навечно. По крайней мере, пока руки дрожали, стоило тронуть витую виноградную раму. Она была словно зачарована, нет, проклята. Порой – на закате или в густом сумраке ночи – казалось, что портрет сочится тьмой: угольная дымка лезла из глаз Вайго, из солнечного знака на его шее, из идиллического пейзажа за спиной… Хинсдро скривился. Наверное, он сходил с ума.

«Король-Солнце» – звали Вайго соседи. Хинсдро это помнил, как помнил, что Король-Солнце всегда был крайне неуравновешенным. Несдержанным. Ненормальным. Палящее, всюду проникающее солнце словно воплотилось в нём – громкоголосом, жадном как до крови, так и до развлечений, вечно любопытствующем направо и налево: что бы у кого перенять, кого бы подчинить клинком или обаянием, а чаще – всем вместе. Вайго был, несомненно, талантлив: умел говорить и думать, биться и выбирать правильных союзников. Казалось бы, приемлемый портрет государя, но ещё… ещё…

Страстолюбец. Так о нём говорили?.. Так. Это касалось и войн, и пиров, и людей. Что бы Вайго ни делал – убивал ли, награждал, любил, дружил, – в этом была страсть. Отпустить полюбившегося предателя он мог только мёртвым, прощать – не умел.

Хинсдро вгляделся в полные выразительные губы Вайго и опять едко усмехнулся, рисуя в воздухе солнечный знак. Пропади пропадом, царь-батюшка, пропади. Всегда ходил на службы, щедро раздавал храмам земли, вокруг некоторых выросли целые города с ремесленными слободами. Попы уважали своего страстолюбца, сильно не корили за разгулы, отпускали грехи. А потом… О, бедная царица. О, бедные дети. Как же они все ссорились в последний приход Белой Вдовушки, а особенно когда…

Да, всё к тому шло. Что Вайго не выдержит, что сгорит, что, пытаясь совладать с внутренним пламенем, призовёт настоящее. Любовь, предательство, дружба и потеря – всюду страсть, страсть. Это стоило предугадать в ту охоту, когда под проливным дождём, смешанным с колючим снегом, осеняемый летучими вспышками молний, Вайго рыдал по-бабьи, если бы баба имела рокочущий голос раненого зверя… кого он оплакивал? Любимого друга или себя, преданного неизвестно – известно? – кем? Нет. Молчать…

Царь пробыл в горячке до прихода Зелёной Сестрицы, потом ожил. Ожил ли? Рядом было страшно, почему-то страшно, хотя он осунулся, поблёк, притих… Но было. Будто уже клокотала в нём какая-то отрава. Проклятье. Лучше бы сдох прямо тогда, в лесу. Некоторые ведь моментально мрут от горя, гаснут, словно задутые свечи. По крайней мере, дети и царица были бы целы. А самозванки не вставали бы из могил и не приводили тварей.

Хинсдро отвернулся от портрета. Казалось, за спиной тут же сгустились тени.

– Людоеды вот-вот доберутся до нас… – хрипло прошептал он, – ты заплатишь, даже если уже растворился во Тьме. Слышишь?

Но обернуться он не решился и быстро, как только мог, покинул кабинет.

На балконе в церемониальной палате он почувствовал себя чуть спокойнее, увидев, как мирно засыпает Ас-Ковант: обходчики зажигали золотистые фонари, дым поднимался из труб. Нежно, робко зеленели деревья. В городе пока не знали ни голода, ни настоящего страха, он разве что опустел: многие пригодные к службе мужчины и женщины были далеко. Сражались или умирали. Хинсдро надеялся, что пока эти слова всё же не значат одно и то же.

Вокруг столицы копали дополнительный ров. Всё больше пушек отливали и тащили на оборонные башни, горками укладывали снаряды. Ас-Ковант готовили разом и к бою, и к осаде. Больше всего Хинсдро опасался голодных, водяных, соляных – любых бунтов, связанных с тем, что людям чего-то не хватает, – потому велел забивать склады до отказа. Всех прокормит. Только вот что делать, если людям не хватает не зерна, а веры во что-то, кроме безмолвного Бога, во что-то поближе, он совсем не знал.

Впрочем, вскоре, пожалуй, стоило объявить, что Хельмо ведёт союзников. Спаситель родины. Великий воин. Надежда страны. Боже… тошнотворно сладкая сказочка. И даже эта сказочка – с душком, судя по её скверному началу.

Из-за ироничного совпадения: стоило явиться Хельмо, как Инада взбунтовалась, – думать о племяннике стало ещё тяжелее. Что-то в нём было неправильным всегда, просто не замечалось до поры до времени. Но такие – странные, если не сказать хлеще, блаженные, – почему-то нередко завоёвывают и трофеи, и народную любовь. Как бы насторожен Хинсдро ни был, не признавать симпатии к Хельмо среди ратников, да и не только, он не мог и потому пока был бы не против, если бы люди поверили в этого воеводу. Ну а если рано или поздно он ошибётся… Тсино, конечно, огорчится, но…

Тсино. Вот кто мог бы сейчас всё сделать лучше, всегда делал. С этой мыслью Хинсдро, кинув на свой город последний взгляд, затворил балконные двери.

Сын был там, где ему и подобало быть, – в комнате: сидя с лучиной у окна, читал толстую, с широкими квадратными страницами, книгу. Судя по схемам, изображающим построение полков, – что-то по стратегии. Тсино сосредоточенно хмурился, совсем как Хельмо, – перенял даже это. Хинсдро желчно скривился, обратив внимание и на другое: вчера, когда Тсино обреза́ли волосы, он велел подстричь себя так, чтобы было как у «братика». Мягкие чёрные пряди открывали теперь лоб и обрамляли лицо, лишь чуть-чуть не достигая плеч.

– Не пора ли тебе спать, солнце моё? – спросил Хинсдро, кашлянув.

Тсино поднял глаза.

– Нужно дочитать раздел, – не терпящим возражений тоном ответил он.

Хинсдро пожал плечами.

– Нужно – значит нужно. Но не засиживайся.

Тсино кивнул, положил книгу на подоконник и поджал ноги, освобождая на длинной, крытой барсовой шкурой скамье немного места. Хинсдро улыбнулся, пересёк небольшую опочивальню, приблизился и сел. Тсино внимательно за ним наблюдал, но не спешил поддерживать разговор. Судя по отсутствующему взору, он думал о чём-то постороннем. Впрочем, даже если и так, менее наблюдательным он не стал.

– Ты печальный, – наконец произнёс он. – Что-нибудь случилось?

– Ничего нового, может, потому я действительно печалюсь, – откликнулся Хинсдро, бесцельно блуждая взглядом по обитым резным деревом стенам. – Ну а что мне расскажешь ты? Чем сегодня занимался?

– Воевода Хэно, – глаза Тсино живо блеснули, – поставил меня на бревно. И сам туда вскочил. Он сказал, воину нужно отличное равновесие. Мы бились на мечах.

– Ты не упал? – встревожился Хинсдро. Тсино обиженно сморщил нос. – Действительно, что это я? Конечно, не упал, тебе удаётся ратное дело.

– И меня до него учил сам Хельмо. – Тсино засиял. – Есть от него вести? Скорее бы он вернулся. Наверняка он уже разбивает один вражеский полк за другим.

Хинсдро поджал губы. Ему очень хотелось сообщить, что Хельмо далеко не в столь распрекрасных обстоятельствах и может всё погубить. Интересно, как бы Тсино отнёсся к тому, что любимый «братик» не смог усмирить взбунтовавшийся город? Но портить его ясное и светлое расположение духа не хотелось.

– Да. Именно это он в скором времени и будет делать.

– Хорошо. Я тут подумал… – вдруг начал Тсино в некотором замешательстве. – Это… странные мысли.

Тон был серьёзным. Хинсдро с интересом подался чуть вперёд.

– Да?

– Самозванка. – Тсино поёрзал, садясь удобнее. – А она точно самозванка? Мне встречалась пара мальчишек, родители которых бежали от границ. Они видели её с городской стены и говорили, что она златокудрая, и голубоглазая, и командует войсками. Как всегда делал…

– Уж голубые глаза-то они издалека вряд ли рассмотрели, – принуждённо смеясь, перебил Хинсдро и тут же посерьёзнел. – Тсино, ты же понимаешь, ты уже взрослый. Быть и казаться – разные вещи. Самозванка может вести себя как дочь Вайго, походить на дочь Вайго, утверждать, что она дочь Вайго… но обе дочери Вайго – и Димира, и Анута – мертвы. Если бы одна из девочек выбралась из пожара, как бы она оказалась вдруг в Осфолате? С другим именем, женой королевича…

– Может, её украли?

– С Домом Луны не особо дружил даже Вайго. Их людей при дворе тогда не было. Если бы они похитили царевну, об этом бы узнали быстро. Хотя буду честным… – Хинсдро помедлил, – не могу поклясться, что видел в окнах горящего терема обеих девочек. Я был слишком напуган, как и все, я звал твою мать, а когда не звал, смотрел лишь на государя. Только пусть это останется между нами, ладно? Не стоит смущать народ. Я уверен, царевны мертвы. В тереме обнаружили достаточно обгоревших тел. Детей там было семеро.

Лицо Тсино не дрогнуло ни при упоминании матери, ни при страшных последних словах; глаза оставались ясными и холодными. Он только опять нахмурился.

– Почему он… прошлый государь… так сделал? Говорят, он кричал, и сыпал проклятьями, и убил пожарного, и… может, маму тоже, и других слуг и бояр? Почему иначе они все не выбрались? Ты ведь с ним дружил. Ты знаешь?

Хинсдро вздрогнул, но собрался. По-прежнему твёрдо он посмотрел на Тсино.

– Если бы я знал, я бы помешал. Но люди, особенно отягощённые властью, часто совершают странные поступки, иногда – страшные. Очень страшные.

Тсино крепко ухватил его за запястье. Пальцы были холодные, ладонь вспотела. Подаваясь вперёд, он округлил глаза.

– Значит, и ты можешь сделать что-то подобное?

– Боже, солнце моё! – Хинсдро засмеялся и накрыл руку сына другой рукой. – Что ты? Я ведь не Вайго. Тебе уж точно ничего со мной не грозит. Не бойся.

– Да я и не боюсь, так спросил, – поспешил улыбнуться Тсино, хотя губы его побледнели. – Мы с Хельмо ведь тебя любим и тебе поможем. Ты не сойдёшь с ума, потому что у тебя есть мы.

«С Хельмо…» Хинсдро осклабился.

– О да. Ваша помощь согревает мне сердце.

«Инада потеряна».

– Особенно Хельмо, – снова затянул своё Тсино, ёрзая на скамье. – Хельмо – настоящий герой. Скорее бы он пришёл. Мне больше нравилось, когда он меня учил…

«Главное, чтобы людоеды не пришли раньше».

Тсино продолжил красочно расписывать, как замечательно было учиться военным премудростям с Хельмо. Хинсдро смотрел на его оживившееся лицо, кивал и мрачно думал. Что бы ни ждало впереди, как бы всё ни повернулось, даже если Хельмо и союзники смогут сделать, что велено, и сделать вовремя…

– И он ещё ругался. Он называл меня неуклюжим жеребёнком, когда я что-то делал не так. А Хэно слишком хороший или боится, потому что я ― твой сын. А как можно нормально учиться, если тебя не ругают? А ещё он какой-то толстый…

…Тсино лучше услать. Спрятать подальше, где-нибудь в Цветочных королевствах. Пусть переждёт грозное время, время возможной осады и плена, битв и интриг…

«Время, когда я действительно могу сойти с ума. Не как Вайго, но не менее гибельно».

– …У каждого ведь должен быть кто-то умнее и старше, да? Хельмо сам всегда хотел стать как Грайно Грозный. А ты помнишь Грайно Грозного?

Хинсдро перевёл взгляд в сторону окна. Город уже совсем потемнел, золотились лишь редкие огни на башнях. Сумеречный тёплый воздух вползал в комнату; с ними вползала и почернелая, набухшая от прошлогоднего снега, тяжёлая память.

– Конечно.

– Хельмо очень его любил. И государь любил, так Хельмо говорил. А ты?

– А что ещё говорил тебе Хельмо?

Вопрос прозвучал резче, чем Хинсдро сам хотел, и он устыдился этой резкости. Тсино недоуменно моргнул, не нашёлся с ответом и надулся.

– Лучше бы он побольше рассказывал тебе по делу, а не кормил байками, – поспешил оправдать свою вспышку Хинсдро. —

А Грайно Грозный был сорвиголовой, как и многие из любимцев Вайго, и это всё, что тебе нужно знать.

– Но он правда был Грозным? – не унимался Тсино.

И Хинсдро решился. А что такого в клочке пугающей полуправды? Усмехнувшись, он склонил голову – так, чтобы самые мрачные тени заплясали на лице.

– Ещё каким. Много воевал. Сколько же денег ушло, сколько людей полегло, а сколько раз захваченные города поднимали бунты… Советники и казначеи были недовольны. При государе еле уживались два лагеря: думный и ратный, умеренный и требующий новых и новых походов. Они враждовали, Вайго разрывался: необходимость укреплять границы и гонять разбойников он понимал, но и дураком, не знающим цену золоту, не был. В конце концов, не добившись денег на очередное какое-то новшество в армии, Грайно, по слухам, устроил заговор: хотел на охоте убить ближнего боярина Вайго, обычно отговаривавшего того от очередных разорений, чтобы это место занял менее упрямый человек. Вайго узнал. С Грайно и двумя его дружинниками расправились стрельцы. Царь был сложным человеком, но одного не прощал – ударов в спину. Даже если удары предназначались не ему.

– В спину?.. – тихо переспросил Тсино. – Откуда ты знаешь, что… в спину?

– Я был ближним боярином, – сухо отозвался Хинсдро. Глаза сына снова расширились. – И прямо перед той охотой Грайно подарил мне меховой плащ, который я, следуя традициям, обязан был надеть, чтоб не сеять ссор. Всем плащ был хорош: тёплый, удобный, с капюшоном, только в нём меня легко было бы принять за медведя… и застрелить. Такое пару раз случалось с членами царской свиты, особенно если выезжали навеселе. У нас ведь многие носят меха зимой. Я испугался, нам тогда во всём виделся подвох, мы боялись ратных не просто так. Меня отговаривали, но плащ я надел. И как видишь… бог уберёг.

Тсино порывисто прижался к нему. Хинсдро, про себя торжествуя, погладил его по волосам. Всё было совсем не так просто и однозначно… но зачем пугать ребёнка ещё больше?

– Это не отменяет того, что Грайно был славным воином, а Хельмо отлично у него выучился. Но тебе лучше идти своим путём и думать своей головой.

– Хельмо тоже так говорил, – пробормотал Тсино.

– И почему я не удивлён? – Вздохнув, Хинсдро прислонился виском к макушке сына. Какое-то движение в углу комнаты привлекло его внимание, и он обернулся. – Надо же… опять прилетела к тебе.

Злато-Птица примостилась на деревянной подставке для умывального кувшина. Она дремала, спрятав под крыло обе свои огненные головы; длинный хвост стелился по полу. Яркое сияние оперения заволакивало даже светлый лик Бога с настенных образков.

– Она меня любит, – гордо сказал Тсино. – Значит, я буду неплохим государем?..

«Значит, ты щедро кормишь её с рук». Но Хинсдро кивнул.

Злато-Птица была, наверное, самым легендарным существом из всех населявших Долину, ещё до того, как Империя разделилась. Птицу – яркий светоч – оставил людям милосердный бог-воитель Хийаро, воскреснув после битвы с Полчищами Тьмы. Император получил её из Божьих рук, ещё яйцом. Из яйца птица вылупилась глубоко старой, но помолодела с течением государевой жизни. В день его смерти она опять стала яйцом и вылупилась, когда на престол взошёл наследник, – вылупилась снова ветхим комом перьев. С тех пор птица сопровождала всех в династии. Если смерть государя была внезапной, птица молодела за считаные часы. Так было, например, когда погиб Вайго. В развалинах терема, среди обгорелых тел и вещей, нетронутым нашли светящееся яйцо.

О природе птицы так никто ничего и не узнал, хотя учёные Шёлковых земель специально приезжали взглянуть на неё. Священники считали, что через птицу государь напрямую связан с Богом, а то, что она молодеет с течением государевых лет, – знак избранности. Народ вслед за церковью укрепился в этой вере: птица была священна, её изображали на оберегах и детских люльках, вышивали на рубахах и гравировали на рукоятях клинков и пистолетов. Получить её выпавшее перо считалось знаком особого расположения – государева и господнего.

…Поэтому люди почти в едином порыве преклонили колени, когда семь лет назад, в главном храме, Хинсдро, скорбя об ушедшем государе, держал речь. Яйцо в его ладонях тогда вдруг треснуло, и вылупившееся тщедушное, но всё равно пронзительно сияющее создание село к ближнему боярину Вайго на плечо. Все истолковали это в одном ключе и не воспротивились; никто не посмел учинить Смуту.

– Примете вы меня государем или так и будем враждовать и голодать, терять земли?

Так он спросил. Спросил, откуда-то зная, что это будет правильным – правильным, когда неправильно всё вокруг. Спросил – и на него упал из верхнего окна луч солнца, в котором ослепительно засияли птичьи перья. Знак. Ещё знак. И многие исступлённо зарыдали, лицезря проявление Господней воли. Они слишком устали. Хотели верить хоть в кого-то.

…На самом деле птица всегда легко давалась в руки – ему одному. Он угощал её хлебом, распутывал её бессчётные перья, аккуратно подстригал когти, когда об этом забывали. Хинсдро не преследовал никаких целей; ласковость к животным, будь то лошади, собаки или птицы, отличала его. От сестры – та без сожаления вусмерть загоняла коня за конём. От Грайно – тот видел особое удовольствие в поддразнивании цепного медведя, в охотничьей травле, в болезненной дрессировке ловчих соколов. Хинсдро вообще отличался от большинства тех, кого звали любимцами Вайго, – шумных ратников. Злато-Птица, незлобивая и спокойная, боялась их как огня. Поэтому то, что, вылупившись в очередной из бессчётных жизней, она села на плечо к Хинсдро, он не принял как знамение. Но другие – да.

Хинсдро поднялся, подошёл к птице, почесал её под одним клювом, под вторым. Она что-то низко проскрипела, приподнимая головы и довольно щуря красные, как маленькие рубины, но глупые, как у курицы, глаза. Хинсдро пригляделся – птица была уже молода, но не начала ещё превращаться в птенца. Её перья тепло мерцали.

– Скажи мне, если что-то с ней вдруг будет не так, Тсино. Сразу же.

– Да, отец. Конечно.

Хинсдро улыбнулся. Но сын, всё так же недвижно сидя, смотрел на него с тоской.

– Тебе страшно, моё солнце? – Хинсдро сделал навстречу нерешительный шаг.

Тсино упрямо покачал головой. Даже если и обманывал, если таил тревогу, – он уже стал слишком взрослым, чтобы расточать нежности да утешения, – нередко от них он морщился, будто нахохливался. Он не ластился ни к кому из челяди и наставников, разве что к Хельмо. И Хинсдро отступил.

– Не засиживайся со своей наукой. Добрых снов.

– Добрых снов, отец.

Хинсдро не успел вернуться в кабинет: ещё по пути через крытую галерею, соединявшую два теремных флигеля, он заметил на улице свет переносных фонарей. К воротам спешили четверо стрельцов; они вели кого-то, угрожающе вскинув поблёскивающие бердыши. Хинсдро помедлил у окна, наблюдая, как ковыляет к засовам заспанный привратник, после чего миновал галерею и свернул на лестницу вниз. Если ему несли очередные плохие новости, лучше было узнать их сразу.

На крыльце он тоже зажёг и поднял фонарь, чтобы стрельцы сразу увидели его. Они и сопровождаемый человек прибавили шагу, раздались понукания. Хинсдро, покусывая губы и сжимая за спиной кулак, приглядывался к недовольным бородатым лицам. Что-либо по ним угадать было трудно.

– Что у вас? – нетерпеливо спросил он, давая понять, что хочет миновать все формальные поклоны.

– Его поймали у городских ворот, – произнёс ближний стрелец – командир отряда, судя по вороньему черепу, подвешенному к поясу сбоку.

Молодого мужчину, одетого по-крестьянски, вытолкали вперёд.

– Он говорит, что гонец от воеводы Хельмо, принёс важную весть. Да только мы знаем… – стрелец хмыкнул в лихие усы, – что гонец Хельмо уже был, и вряд ли наш воевода разбрасывается людьми без надобности. Прошлый к тому же был при облачении, а этот…

«Крестьянин», за спиной которого двое стражей ощетинили бердыши, поморщился. «Да что вы знаете о Хельмо?» – читалось на запылённом, заросшем, но всё равно совершенно не крестьянском лице. Более того, подняв фонарь выше, Хинсдро это лицо узнал: перед ним стоял кто-то из ближней дружины племянника. Хинсдро не затратил в своё время усилий, запоминая имя, но в том, что черты и шрам через нос знакомы, не сомневался. Ближняя дружина каждого младшего воеводы состояла всего-то из восьми человек.

– Отпустите его. – Хинсдро сошёл на пару ступеней. Ему подчинились.

«Крестьянин» поклонился.

– Благодарю тебя, государь. Как легко сбить с толку всего-то одеждой. А ну-ка, кто я? – Он обернулся к стрельцам и закатал рукав широкой рубахи. Блеснуло добротное кольчужное плетение. – Кто, самозванец?

Двое воинов потупились, двое раздражённо переглянулись.

– Ну, попутали, ну, времена такие, – оправдался командир, хмуря тёмные брови.

– Да. – Хинсдро едва скрыл вскипающее раздражение. – Времена. Всё правильно, вы молодцы. Можете возвращаться на улицы.

– А весть? – Командир стрельцов подался вперёд.

– А весть не по твою честь, – огрызнулся дружинник.

– Вы свободны, – снова настойчиво произнёс Хинсдро.

Стрельцы ушли. Получив наконец письмо, запечатанное куда аккуратнее, содержащее куда больше текста, чем предыдущее, да и написанное другим почерком, Хинсдро не сразу поверил глазам. Руку племянника он узнавал, как узнавал и печать династии – в качестве особой чести он сам позволил Хельмо пользоваться ею. Только это не давало сомневаться в прочтённом. И всё же…

– Не может быть, – чувствуя, как губы растягиваются в улыбке, сказал Хинсдро. – Тот, кто был до тебя, приехал не далее чем на закате и привёз совсем иные сведения. А ты…

Дружинник невозмутимо склонил голову.

– Тот, кто был до меня и сообщил об отступлении, ехал обычным путём. Он не таился ни от дозорных Инады, ни от лунных соглядатаев – чтобы наместница поверила, что мы уходим, а Самозванка – что мы слабы. Прости, что он опечалил тебя, но Хельмо боится предателей даже здесь и предпочтёт, чтобы среди твоих бояр ходили ложные слухи. Второму гонцу и вовсе велели наскочить на идущее к Самозванке подкрепление и, спасаясь, потерять письмо о том, что Хельмо ввязался в осаду и пойдёт на столицу нескоро, – чтобы воины эти почаще задерживались на пирах. Мне же… – дружинник помедлил и усмехнулся, – мне было велено быстро, не выдав себя, привезти тебе правду и облегчить твоё сердце. Я сумел?

– Пожалуй. – Хинсдро глубоко вздохнул.

– Этого мы и желали. Передашь что-то в ответ? Я отправлюсь, как переменю лошадь.

Хинсдро поколебался. Он прекрасно понимал, что правильным будет передать племяннику благословение и благодарность. То, что содержалось в письме… о, это определённо давало надежды и подтверждало, что выбор предводителя Второго ополчения был верным. Верным, несмотря на юность, идеализм, наивность. И всё же…

– Пусть поторопится и не увлекается первыми удачами, – сухо сказал он. – Хитрости хитростями, но осфолатская армия в пути. И… – он помедлил, – по поводу денег наёмникам. Они получат то, что обещано, здесь, так пусть и скажет. Я не могу ничего послать, в конце концов, это становится опасным.

– Как угодно. Прощай, государь.

Дружинник поспешил прочь. Хинсдро проводил его взглядом до ворот и только после этого затворил теремные двери. Теперь ночь навалилась на него со всех сторон.

…В письме он прочёл о том, что бунт в Инаде был подавлен вскоре после начала. А на следующий день два полководца, Хельмо и некий блистательный иноземец, уже вели армию, к которой прибавилось несколько сотен вооружённых ополченцев, вперёд.

Этому наверняка предшествовала цепь событий, которая не уместилась бы в одном письме. Но Хинсдро, невозможно усталому и по-прежнему смутно встревоженному, не хотелось о тех событиях даже гадать.

9

Солнечная кровь

– Уверен?..

Хельмо окинул Янгреда долгим взглядом и кивнул. Окладистая чёрная борода, скрывшая нижнюю часть лица огненного командующего, сделала его неузнаваемым, как и богатый бордовый балахон поверх доспехов, как и густо-смуглый цвет лица, которого удалось добиться при помощи отвара из ромашки и луковой шелухи. Дальше осталось только зачернить брови и убрать волосы под чалму. С собой Хельмо проделал всё то же самое, с одной разницей – оделся в зелёное. Примерно то же пришлось сделать тем, кто был сейчас «рабами-матросами». Корабль «Морской алмаз» уже входил в инадский порт. Поворачивая штурвал, Янгред покосился на Хельмо.

– План со взрывом стен был лучше.

– Впустить войска через ворота резоннее.

– Но туда ведь нужно добраться? Через полгорода?

Хельмо улыбнулся, хотя за густой, свалянной из лошадиного хвоста бородой это едва ли было видно.

– А не устрашились ли вы, Огнейшество?

Янгред, кажется, ухмыльнулся в ответ, глаза оживлённо блеснули. Сделав знак «матросам» спускать часть парусов, он отозвался:

– Пришвартуемся – и увидишь, как я боюсь.

Хельмо не решился признаться, что сам испытывает нешуточный страх. Страх этот креп с каждой минутой, с каждой волной, через которую грузно переваливался корабль, следуя за лоцманским судёнышком. Хельмо обернулся. Высыпавшие на палубу девушки в одеждах, скрывающих всё, кроме подведённых глаз, посмотрели на него в ответ. Та, что стояла впереди, лихо подмигнула. Бояться было нельзя.

* * *

…Ночью, когда рыцари, ушедшие в Инаду, с помощью шутихи предупредили об опасности, взять город не удалось. В первые минуты после того, как алые искры взметнулись в небо, думать об атаке было вовсе некогда: начался переполох. Имшин поступила умнее, чем мог предугадать даже недоверчивый Янгред, – морем выслала из города отряд и запустила лагерю в тыл. Бой начался там, на участке леса, что примыкал к побережью. Затем ещё несколько отрядов появилось из-за ворот.

Инадцы, поняв, что план с сонным зельем не сработал, быстро обратились в бегство и не нанесли серьёзных потерь. Но стоило броситься в погоню, и пушки часовых ответили стрельбой. Дополнительные орудия вывели и на укрепления вдоль стены – так, что всё пространство близ ворот простреливалось. Атаки в потёмках оставили. Собрали совет.

Из напавшего с тыла отряда удалось захватить двух человек, но добились от них – неотёсанных вчерашних рекрутов – немногого. Зато стало ясно: Инада давно укрепляла связи с Шёлковыми землями, а также с морскими разбойниками – с их независимым полугосударством, Пиратской Вольницей. Город кишел наёмниками и головорезами; вели они себя как хозяева; в бухтах стояли их вооружённые корабли, на флагах которых красовался гербовый зверь – крыса в короне. Имшин только и ждала, когда бедствия Острары достигнут предела и можно будет объявить об отделении. Мужа она склоняла к тому же. Тот держался – по старой памяти верен был царю, даже новому. Но вот Карсо, схватившего лихорадку, не стало, и все бояре-противники бунта, оставшись без его защиты, оказались в опале. И, конечно, Имшин не собиралась ничем жертвовать, спасая Хинсдро. Поняв, чем грозит появление Хельмо, она восстала.

Утром предприняли вторую атаку, тоже неудачно. На новом совете Янгред напомнил, что мощности мортир хватит, чтобы снести верхушку башни и, если рискнуть приблизиться, – пробить ворота. Хельмо в который раз ответил отказом, что вызвало явное недовольство наёмников, да и многих в его собственных отрядах. У всех, кого Хельмо пришлось выслушать, были доводы. Одни напоминали, что «милование» с Инадой приближает к гибели столицу. Другие рвались на помощь пленённым рыцарям. Некоторые предлагали начать поход, так как опасались, что не получат за осаду денег: в договоре с Хинсдро не говорилось об участии во «внутренних распрях». Люди спорили. Атмосфера накалилась.

Хельмо внимал всем. Мрачное молчание Янгреда злило его, но, помня прошлую свою вспышку, приведшую к ссоре, он старательно принимал равнодушный вид. В конце концов, когда сторонники и противники штурма начали ругаться всерьёз и схватились за оружие, Хельмо вышел в центр круга командующих и оборвал споры взмахом руки. Настала тишина.

– В Инаде, – заговорил он с паузами, чтобы за ним успевал переводчик Свергенхайма, – наши союзники. От Инады я жду дружин. Мы должны усмирить город. Мы не уйдём, оставляя в тылу такого врага. Что касается денег… – Он посмотрел на самого плотного из огненных командующих, того, чьи доспехи украшало такое количество золочёных элементов, что слепило глаза. – Даже если царь не оплатит вам эту помощь… – Он слегка развёл руками и криво усмехнулся: – В договоре прописано, что вы не можете грабить наших жителей. Но никто не запретит вам грабить иноземцев и разбойников, участвующих в заговоре против государя. Ведь…

– Никто, – поддержал Янгред, верно истолковав бро-

шенный на него взгляд. – В крайнем случае я отвернусь поправить амуницию или почесаться.

– Мы оба, – заверил Хельмо, заметив, что часть напряжённых лиц приняли более удовлетворённое, даже воодушевлённое выражение. Пиратские корабли и их содержимое явно были для язычников неплохим кушем.

– И всё же. – Янгред поднялся с пня, на котором сидел, и прошёл к Хельмо. – Я настаиваю на точном времени. Сколько отводим, чтобы справиться с этим змеиным гнездом?

Взгляд был испытующим, голос резким. Хельмо понимал: из-за первых провалившихся атак он особенно тревожится о своих, запертых в городе. Это утраивало ответственность за каждое решение и действие, и от этого – удастся ли вытащить наёмников невредимыми, не поступившись принципами, да ещё усмирив Инаду, – зависело, как вообще сложится дальнейшая кампания. Задача была нелёгкой. Малейшая мысль о неудаче страшила. Но за бессонную ночь Хельмо успел многое обдумать, ещё больше – вспомнить.

«Какие времена… такая и расплата».

Значит, какие времена, такие и средства. Времена – отчаянные.

– Два дня, – ровно произнёс он и повторил то же на огненном языке.

Вокруг зашептались. Несколько человек вскочили. Кто-то из младших иноземных офицеров неприкрыто расхохотался.

– И какой план? – Губы Янгреда тоже дрогнули в недоверчивой усмешке.

– Дикий. – Хельмо не отвёл глаз, хотя уверенности в его сердце было куда меньше, чем в интонации. – Подобное применялось в одной древней войне, и благодаря этому сняли осаду, длившуюся пять лет.

– Обнадёживающе. Надеюсь, у нас выйдет быстрее.

Несмотря на сомнение в голосе, Янгред больше не скрещивал на груди рук. Он опустил их и крепко обхватил левой запястье правой. Кажется, он готов был выслушать и помочь додумать. Хельмо кивнул и наконец позволил себе улыбку.

– Я ведь правильно помню – по словам пленных, для купцов город открыт?..

Спустя час уехал первый гонец – тот, которого должны были увидеть часовые. Огромная армия сняла лагерь и ушла в том направлении, в каком и собиралась, – на северо-восток. Спустя ещё два часа несколько лазутчиков, посланных Хельмо в противоположную сторону, к побережью, отыскали, что требовалось, – бухту, где часто останавливались на отдых следующие в Инаду торговые суда. Туда Хельмо и Янгред направились с отрядом.

…На следующий день они, сами разряженные как шёлковые купцы, и на позаимствованном у купцов корабле, уже шли в порт. С собой они везли бесценный товар – две дюжины отборных рабынь. Компанию им составляли смуглые матросы – те, кого удалось покрасить быстро и кто видом своим хоть немного напоминал иноземцев. Отчаянное предприятие имело простую цель.

* * *

– Я думал, ты вообще не поддержишь меня. Это безумие.

Сейчас корабль уже швартовали. Хельмо, весь подобравшийся, не мог пока даже двинуться. Янгред, не поворачивая головы, снова улыбнулся.

– Но это зрелищное безумие, если удастся. И… – он помедлил, – мучительная смерть, если нет. Да в конце концов, – разглядывая приближающуюся к борту в окружении стрельцов фигуру, видимо, портового коменданта, Янгред огладил бороду, – ни разу не торговал женщинами. Надо попробовать.

Коменданта они встретили у трапа, и мужчина подозрительно их оглядел. Хельмо, изображая иноземную косноязычность, принялся объяснять, зачем они прибыли, потом – обстоятельно нахваливать «товар». Внимание перекинулось на женщин быстро: даже закутанные и молчаливые, они все равно немыслимым образом оказывали то действие, какое Хельмо уже испытал на себе. Их стреляющие, но кроткие взгляды, осмуглённая, но нежная кожа, робкие жесты, какими некоторые поправляли одежды, звон украшений, ловко скрывающий лязг брони…

– Хорош товар, – одобрил комендант. – И таких в прислугу продавать…

– Кого и невестами, – сладко откликнулся Хельмо, и Янгред в знак полного одобрения повёл бровью:

– К слову, все – невинные… других не держим!

Хельмо услышал перезвон смеха сзади.

– Куда поведёте их? – облизнувшись, спросил комендант. Его маленькие живые глаза неустанно бегали по лицам девушек.

– На рынок, что у лобного.

– Дельная мысль. Там ярмарка сейчас.

– А можно ли пройти кратким путём? Через казармы?..

Хельмо вздрогнул, когда Янгред задал вопрос, – так напряжённо прозвучал голос. Конечно, он спешил хоть в общих чертах, по намёкам, понять, сколь скверна́ судьба застрявших в Инаде людей: заперты они где-то, ранены, мертвы?

– Казармы ночью горели. – Комендант, разморённый жарой и созерцанием рабынь, не придал интонации «купца в красном» значения. – Были беспорядки. Вроде держат каких-то наёмников, никак не выкурят, они засели. Так что… – он зевнул, – ведите-ка лучше красавиц прямо через торговые ряды. Только свяжите покрепче, девки часто удирают в толпе.

– Благодарю за совет.

Хельмо поклонился со всем возможным заискиванием, ткнув в спину и Янгреда, – пока комендант опять выглядывал самых хорошеньких «рабынь», бормоча то одной, то другой: «Открой личико!» Огненный командующий неохотно согнулся дугой и быстро выпрямился. Его спрятанные за спину руки были сжаты в кулаки.

– Так что сделали, чтобы снять ту древнюю осаду?

Янгред спросил это, когда они, двигаясь плечом к плечу и держа концы двух толстых длинных верёвок, уже шагали через порт. Хельмо прищурился от яркого света, в последний раз обернулся – один из «матросов» помахал с палубы. Вскоре им предстояло тоже покинуть судно и прорываться к воротам. Пока же процессия со стороны казалась мирной и вполне обычной для этого города: двое статных купцов вели каждый по дюжине невольниц. Невинных, разумеется.

– Подарили осаждённым бочку, якобы с вином в честь перемирия. А на самом деле в бочке сидело пятьдесят солдат.

– Пятьдесят? – приподнял брови Янгред. – Размером с мизинец?

– Это была большая бочка. – Хельмо усмехнулся в ответ. —

Думаешь, почему все так обрадовались и впустили их? Вина могло бы хватить на полгорода.

– Спорим, это провернули твои предки. Вы так помешаны на доверии…

– Что просто не можем не знать довольно способов его обмануть, – подтвердил Хельмо и нахмурился: – Но я обычно так не делаю. Просто каков привет, таков ответ.

Он осёкся и раздражённо шаркнул подошвой по мостовой. Вспоминать, как его провели, как попрали священный закон гостеприимства, было до сих пор тошно, вспоминать, кто это сделал, – ещё хуже. Он не стал договаривать. К счастью, Янгред отвлёкся, услышав сзади:

– Ваше Огнейшество, ещё раз дёрнете веревку – и мы повыдергаем вам ноги.

Кажется, это пообещала Инельхалль, возглавлявшая свою дюжину. Янгред скрипнул зубами и дёрнул верёвку сильнее.

– Я ― жестокий работорговец, – напомнил он. – Будь любезна, трепещи, или мы не дойдём до этих ворот.

Но всё случилось раньше.

Встречные смотрели тем настороженнее, чем дальше Янгред и Хельмо уводили «товар» от рынка, куда собирались, и вообще от торговых площадей. Несколько раз к ним порывались, но передумывали подойти стрельцы; их провожающие взгляды Хельмо ощущал затылком, точно они иглами протыкали плотную чалму.

Пыльный зной затруднял дыхание тем больше, чем тревожнее становилось на душе. Янгред, наоборот, казался спокойнее, чем в начале пути. Эриго переговаривались, пересмеивались. Устыдившись, Хельмо выпрямил спину, приподнял подбородок, расслабил руку, до судороги сжимавшую верёвку. Оставалось только преодолеть арку меж двумя домами. Она вела напрямую к привратной части города, малой стрелецкой казарме и оборонной башне – месту, где ещё недавно их задержали и разоружили. Ступив в приятную тень, Хельмо почувствовал себя чуть увереннее. Глубоко вдохнул прохладный сырой воздух, сделал ещё с полдюжины шагов…

– Бросай!

Рявкнув это, Янгред схватил его за плечо и утянул в сторону – в нишу за участком арочного украшения. Выстрелы грянули спустя считаные секунды, запахло порохом. Сколько выпустили пуль – пять, десять разом? Под сводами залп прогремел, как если бы палило несколько дюжин солдат.

– Не двигайся.

Он покорно замер. Никто пока не бежал со стороны башни; не звучали крики, не звенели колокола. Стало тихо, пронзительно тихо, как если бы слух Хельмо отказал. Различимыми остались только собственное дыхание и дыхание Янгреда у самого уха.

Хельмо не видел, как девушки, каждая из которых прятала у запястья по острому клинку, расправились с путами. Когда он пришёл в себя и с содроганием выглянул из-за плеча Янгреда, в арке никого не было; на мостовой валялись только обрезки верёвок. Хельмо напряжённо прищурился в темноту. На другой стороне – в закутке крохотного внутреннего дворика-колодца – он заметил лукаво поблёскивающие глаза. Ещё несколько девушек укрылись на входе в арку.

– Молодцы…

Янгред шепнул это, хотя девушки едва ли могли расслышать. Он уже сдирал бороду и облачение; Хельмо стал делать то же; избавлялись от мешковатого тряпья эриго. Что ж, лазутчиков раскрыли и поджидали впереди. Вскоре могли ударить и в спину. С этого момента время становилось очень дорогим. Девушки, оставшиеся в броне, заряжали пистолеты, некоторые вынимали из ножен мечи. У одной Хельмо увидел кистени – оружие, которое, как ему казалось, не было распространено нигде, кроме Острары.

– Сколько стрельцов там? Успел заметить?

Янгред покачал головой, мрачно осклабившись.

– Сосчитаем их, когда уже будут лежать. Готов?

– Смотря что ты собираешься сделать.

Порывшись в складках сброшенных одежд, Янгред показал ему что-то вроде небольшого металлического бочонка и подцепил пальцами незаметный рычажок.

– Шутиха. Только другая, дымовая, и наш инженер слегка её переделал, чтобы дым держался дольше. Актеры используют такие в мистериях, чтобы эффектно исчезать. А мы…

– Эффектно появимся.

Янгред одобрительно хмыкнул.

– Как с тобой легко. Эриго, никому не выбегать вперёд, подстрелим!

С этим напутствием Янгред высунулся из-за арки и швырнул «бочонок» вперёд.

Дым, которым заполнилось пространство въездного двора, искрил и переливался на солнце радугой. Хельмо отчётливо слышал там, за завесой, брань и щелчки затворов, потом зазвучали выстрелы. Вопреки ожиданиям, Янгред ещё какое-то время стоял у стены, не давая ему двинуться, и только спустя где-то секунд десять предложил:

– Появимся?..

Впереди звучали лишь щелчки. К ним прибавлялись проклятья.

– Они пока не смогут перезаряжать оружие вслепую! – догадался Хельмо.

– Как и мы, – кивнул Янгред. – Видимость нулевая, будет такой ещё с минуту или две. А теперь просто… – он дёрнулся на звук в дыму, снова высунулся, вскинул в том направлении руку с пистолетом и выстрелил, – слушаем.

Вскрик и шум падения были отчётливы. Янгред принялся заново заряжать пистолет. Он не торопился, впрочем, теперь его можно было понять: стрельцы, судя по беспорядочным передвижениям, совершенно дезориентировались. Тревожно затрубил рог, и Инельхалль, выскочив на открытое пространство, выпалила на этот источник звука. Примерно так – не покидая укрытия – Янгред и Хельмо сделали ещё несколько слепых выстрелов, и многие достигли целей. А потом вновь стало тихо. Звучали только сухие щелчки затворов – не впереди, а здесь, где с оружием возились девушки. Хельмо переглянулся с Янгредом, тот посетовал:

– Что ж… они ведь не могли быть дураками вечно?

И, не сговариваясь, они первыми ринулись в дым, держа направление на ворота. Эриго, последовавшие за ними, рассыпались вдоль стен и пропали.

Стрельба встретила сразу – первая пуля просвистела у Хельмо над плечом. Конечно, уцелевшая стража уяснила: если не шуметь, перестанешь быть мишенью. Мишенью станут те, кто бежит через двор, лязг доспехов легко их выдаст.

Хельмо показалось, он услышал женский вскрик. Лишь немалым усилием он не остановился, не обернулся: дым всё равно скрывал происходящее. Раздалась брань Янгреда – судя по стону на мостовой, огненный споткнулся об умирающего. Янгред не стрелял – берёг пулю, но пару раз слышался свист его клинка. Хельмо прибавил шагу и наконец догнал союзника.

Воздух вспороло грохотом; кажется, выстрелили с башни. Каменная крошка брызнула вверх. Хельмо и Янгред шарахнулись в стороны и встретились снова лишь у ворот. Засовы были задвинуты. Хельмо помнил: их тянули четверо.

– Ну что?.. – поинтересовался огненный командующий.

Хельмо не ответил. Он вдруг понял: здесь, на противоположном от арки конце двора, дым уже почти рассеялся. По крайней мере, приближающуюся фигуру он увидел боковым зрением, когда та была в десяти шагах. Шатающийся, уже раненый мужчина приближался, волоча бердыш. Он с усилием поднял всклоченную голову, и Хельмо встретил его пристальный взгляд.

– Ах ты гнида…

Мужчина не был ни пиратом, ни шёлковым наёмником. Просто стрелец – плечистый, с русыми волосами, тронутыми ранней сединой.

– Нет, ты их не впустишь, они никого не уведут… – прохрипел он, собрал силы, вскинул оружие…

Хельмо пробил ему голову раньше, чем пришёл в себя, но позже, чем мог бы. Что-то – кажется, глаза, полные ненависти, – заставило его на миг оцепенеть. Бердыш с лязгом упал на камни. Мужчина тоже рухнул – без единого звука.

– Ты собираешься помогать? – рявкнули рядом.

Хельмо, перебарывая внезапную дурноту, перезарядил оружие и бросился к засовам. Они с Янгредом налегли на нижний вместе – отодвинули почти быстро, в три попытки. В них стреляли несколько раз, но все выстрелы пока были полуслепые. Судя по отдалённому шуму, к воротам спешили люди. Свои ли?.. Хельмо предпочёл не гадать. Он странно чувствовал себя и старался не смотреть на распростёртого неподалеку стрельца. Что-то было не так. Что? Ах да, он просто убил одного из тех, кого поклялся вести в бой против Самозванки. Вести во благо общего дома. Вести и защищать.

Второй и третий засовы находились выше. Чтобы сдвинуть их, нужно было тянуть закреплённые и пропущенные через какой-то шестерной механизм тяжёлые цепи. Хватаясь за ближнюю, Янгред хмуро, обеспокоенно всмотрелся Хельмо в лицо.

– Что с тобой? Ранен?

– Ничего, – глухо откликнулся Хельмо, перехватывая цепь выше. – Тяни…

Руки у обоих не были защищены ничем: наряд купцов не предполагал ни кольчужных, ни пластинчатых перчаток. Острые шипы, которыми в изобилии облицевали цепи, мгновенно впились в кожу. Янгред зашипел сквозь зубы, но только крепче сдавил тёмный металл. Не сговариваясь, потянули сильнее, – шипы вонзились глубже. В висках застучало, а вскинув голову, Хельмо заметил, что засов сдвинулся едва на полпальца. Четверо. Его тянули четверо.

– Проклятье…

И никто не делал этого голыми руками.

Просвистела пуля, вгрызлась в створку ворот. Из дыма кто-то приближался, не разобрать кто. Янгред вдруг выпустил цепь, и она с грохочущим лязгом поехала обратно – перегруженные мышцы тут же отозвались такой болью, что Хельмо охнул и едва устоял. Оказалось, огненный командующий отвлёкся, чтобы убить стрельца, выскочившего из оборонной башни с мушкетом. После отдачи пистолет выпал из окровавленных, негнущихся пальцев. Выбор Янгред сделал мгновенно: не обратив на это внимания, снова бросился к цепи и потянул.

– Извини…

– Какая ерунда, ты лишь спас мне жизнь.

Янгред криво усмехнулся и дёрнул цепь резче. Засов проехал в пазах ещё чуть-чуть, но больше Хельмо просто не мог на него смотреть. Он, стараясь не пускать в голову ни одной мысли, сосредоточился на обагрённых руках – своих и Янгреда. По проржавевшему металлу кровь бежала, смешиваясь, и падала на камни. Ладони жгло. Казалось, они стесаны. Скорее всего, там действительно осталось больше мяса, чем кожи.

– Ты…

Он посмотрел Янгреду в лицо. Искусственная «смуглость» стекала вместе с по́том; глаза были воспалены от дыма; побелевшие губы – сжаты; вздыбленные волосы словно горели на солнце. Вместе получалось дикое зрелище. Как там звали повелителя рыжего огня, Святого Отца, которому поклонялись в Свергенхайме?..

– Да?

Хельмо медлил, дыхание от боли совсем сбилось, язык заплетался. Он вдруг вспомнил, как мальчишкой, да и в отрочестве, иногда представлял свою смерть. Всегда героическую, в бою, но всегда немного разную. Рядом воображение рисовало то храбрых соратников, то коварных врагов, то волшебных чудищ. Но никогда – чужих богов.

– Прости меня. – Пересохшие, искусанные, тоже окровавленные губы едва разомкнулись. – Лучше бы мы разрушили ворота. Всё было бы проще. Война…

Он всё же обернулся. Из дыма вышли несколько эриго и встали, прикрывая им спины. Одна – Хельмо не помнил её имени, она не просила поцелуя – лежала на камнях. Неподалёку лежал убитый им самим стрелец.

– Война уже пустила здесь корни. – Снова он глянул на Янгреда, едва живого.

– Кажется, ты говорил это вчера.

– А сегодня понял, что на самом деле это значит.

Янгред не ответил. Вместо этого, с усилием выдохнув, сказал:

– Так не пойдёт. Берись за цепь поверх моих рук.

Хельмо нахмурился.

– Шипы вонзятся в тебя сильнее.

– Зато твои руки хотя бы будут целее, когда придётся тянуть последний.

– Тогда там сделаем наоборот.

Хельмо не спросил, а отчеканил это. Янгред благодарно улыбнулся, повторив:

– Определённо, с тобой очень легко.

Первая секунда угасшей боли показалась блаженной, но чувство это мгновенно затмил ужас: каково союзнику? Руки Янгреда под руками Хельмо были ледяными, подрагивали. Каждый сустав словно срастался постепенно с его собственными. Вот только страдание доставалось лишь одному из двоих.

– Крепче.

Хельмо сжал широкие запястья и почти ощутил, как шипы глубже вошли в чужую плоть. Он потянул вниз.

– Крепче.

Он хорошо представлял это. Слишком. Кровь обильнее заструилась меж пальцев, залила их, смывая смуглость, но не возвращая мраморно-бледного цвета. Хельмо надавил ещё и потянул. Руки – грязные, потные – соскользнули.

– Крепче! – рявкнул Янгред. Из его прокушенной нижней губы тоже сочилась кровь. Он дёрнул цепь. – Ещё. Соберись!

Хельмо сделал быстрый вдох и подчинился; они потянули снова. Засов наконец поехал – со скрежетом, с лязгом; в дыму звук встретили выстрелами, на которые ответили эриго. Ни одна больше не упала – Хельмо откуда-то знал это, даже не оглядываясь. Он всё тянул и тянул. Но ещё сложнее казалось просто не отвести глаза.

– Выдержишь ещё немного?

Янгред, кажется, слишком стиснул зубы, чтоб ответить. Цепь уже подавалась легко. Наконец они, разглядев, что засов сдвинут, с усилием закрепили звено на крюке. После этого некоторое время оба не разгибались – пытаясь перевести дух. Остался всего…

…Воздух заполнила мушкетная пальба. Дробный стук по камню выдал приближение всадников. Всадники что-то вопили.

– Не успели.

Они стояли друг против друга и смотрели на вторую цепь – тоже с шипованными звеньями, лежащую несколькими широкими мотками. Силуэты, вылетев из арки, заметались по пятачку пространства и принялись палить во все стороны, казалось, не различая своих и чужих. Янгред с усилием опёрся о стену, потом снова выпрямился. Кровавый след остался на бледно-голубом камне. Огненный коснулся растопыренными пальцами собственного лица, провёл по нему и оставил пять длинных алых черт.

Тени метались в дыму.

– У тебя есть пуля. Убей хоть кого-нибудь из них.

Во рту было сухо, руки саднили. Мышцы сводило колючими судорогами. Но Хельмо кивнул и опустил ладонь на рукоять пистолета. Всадники не приближались. Эриго исчезли. И дыма, казалось, снова стало больше, точно кто-то бросил вторую шутиху. Или это поплыло перед глазами?

Хельмо начал поднимать пистолет. Рука слушалась плохо, липкое ощущение собственной крови на деревянной рукояти не давало даже ухватить правильно, как всегда учили, как нужно… Чужая холодная ладонь быстро поправила положение пальцев, и он вздрогнул. Янгред… он, оказывается, был левшой. Как раньше не заметил?..

– Указательный на спуск. Вот так.

«Палец на спуск, Хельмо. Нет, не так, поувереннее. Хороший пистолет не хуже ловкого сокола. Послушается. И не укусит…» Иной голос, ниже, старше. Вспомнилось: тогда тоже поправляли, тоже успокаивали, а как радовались каждой поражённой цели… Давно не радуются. И успокаивает совсем чужой человек. Но…

– Давай.

Лицо из воспоминаний померкло, но другое – рассечённое алыми чертами – было рядом. Они переглянулись – казалось, лишь за пару мгновений до того, как тишина в последний раз взорвётся. И страх ушёл. Всё было правильно до обжигающей дрожи. На миру и смерть…

– Хельмо! Хельмо, ты здесь?

Крики доносились из клубящегося цветного дыма. Первые всадники наконец обрели черты. Не узнавая их, Хельмо начал было наводить оружие, но теперь Янгред его удержал, дёрнул кисть вниз. Уже через мгновение, когда всадники стали спешиваться, Хельмо понял. Понял и глухо, облегчённо засмеялся.

«Матросы». Те, кого они оставили в порту. Один был даже в металлическом нагруднике и шлеме, которые, скорее всего, снял с какого-нибудь убитого противника или украл по дороге с рыночного прилавка. Кони были шёлковые – чёрные, желтоглазые и пугливые: едва избавившись от всадников, ринулись прочь. А двое острарских ратников уже побросали мушкеты и бежали к воротам.

Они сразу ухватились за цепь и потянули. Янгред и Хельмо помогли – и с засовом справились быстро. Хельмо, едва держась на ногах, ринулся к створкам, остальные за ним. Вчетвером легко распахнули их – и лишь тогда силы наконец отказали; перед глазами побежали кровавые и чёрные круги. Хельмо сам не понял, как сошёл с подъездной дороги, как у стены рухнул на колени, как упёрся ладонями в густую зелёную траву. Он не мог поднять голову и захлёбывался собственным дыханием. Он не видел, что делают другие, и забыл, где находится, на несколько десятков бесконечно длинных секунд.

Он очнулся, когда раздался трескучий хлопок, и понял: к небу взметнулись искры, те же, что и ночью. Он с трудом обернулся. Шутиху пустила стоявшая в некотором отдалении Инельхалль. Сжимая траву окровавленными пальцами, Хельмо скорее почувствовал, чем услышал: со стороны леса мчатся, сотрясая землю, ждавшие в засаде отряды. Путь был открыт, на башне никто уже не подстерегал. Врага ждали снаружи, но никак не изнутри. Хельмо поднялся и вошёл обратно в город.

Цветной дым почти рассеялся. Мёртвые и раненые лежали в пространстве меж башней, казармой и аркой; почти все были стрельцами. Там и тут темнели пятна пороха, дроблёного камня, крови. Кого-то потоптали лошади – эти тела превратились в месиво плоти, металла, ткани. Чей-то мушкет – видно, от неаккуратной попытки перезарядить – взорвался, разворотив хозяину грудь и оторвав правую руку. Хельмо отвернулся. Его не должны были волновать убитые враги.

Да. Враги. Все эти соотечественники, предавшие дядю, – враги.

Лучше было побеспокоиться о союзниках.

Эриго уцелели все, кроме одной. Вокруг неё они и собрались: не плакали, лица были почти каменными. Переговорив между собой, несколько девушек опустились на корточки и стали поднимать свою товарку. Они отнесли её к ступеням оборонной башни и уложили там.

– Тут сейчас, наверное, будет спокойнее всего. Потом заберём.

Это была Инельхалль. Она приблизилась так незаметно, что Хельмо вздрогнул.

– Мне жаль, – неловко выдавил он, а она уже, щедро оторвав кусок ткани от собственного плаща, перевязывала ему правую ладонь. – Правда…

Наверное, утешать её – усталую, грязную, такую же окровавленную, как большинство, – должен был Янгред. Или всё же никто? От кого вообще эта странно остриженная, со странным рисунком на запястье и странными пытливыми глазами девушка примет ласку, тревогу, что-то, кроме благословения, выпрошенного забавы ради?

– Ей попали в голову. Это из-за того, что под нашими нарядами было никак не пронести шлемов. – Инельхалль вдруг улыбнулась, но её губы дрогнули. – Впрочем, Астиль и так вечно забывала про шлем. Вечно. Вздорная девчонка…

Она быстро отвернулась и пошла к мёртвой. Хельмо не последовал за ней, а только глядел потерянно на свою перебинтованную руку.

– К слову, ваш поцелуй помог. Спасибо.

Она сказала это уже не оборачиваясь. Слыша нарастающий шум со стороны холма и идя навстречу обессиленно привалившемуся к стене Янгреду, Хельмо увидел, как, наклонившись, Инельхалль поцеловала мёртвую соратницу в лоб.

Янгред не открыл глаз, когда к нему приблизились, не изменил и позы. Отпечаток ладони – там, где он недавно опирался рукой, – превратился в растёкшееся пятно.

– Как ты? – спросил Хельмо.

– Вот и помешались кровью, быстро как.

– Что?

Янгред вяло приоткрыл один глаз и ответил, едва шевеля губами:

– У нас надрезают ладони. Ну, два командующих, если их первый совместный поход удачен. И соприкасаются ранами. Обычай. Не то, что целоваться, но тоже недурно.

Со стороны арки кто-то уже мчался навстречу. Над городом надрывались всполошенные колокола. Передышка заканчивалась.

Хельмо молча протянул руку. Янгред, помедлив и истолковав всё верно, ответил на пожатие. Его окровавленные пальцы были холодными, как снег; они стиснули ладонь и растревожили раны, и, наверное, кровь – солнечная и иноземная – впрямь смешалась.

А первые всадники союзной армии уже врывались в открытые ворота.

10

Пророчество безумицы

Вольный город упрямился до заката.

Инадцы покорились, только когда пал порт и большинство союзников-пиратов – те, чьи корабли уцелели, – обратились в бегство. Многие стрелецкие части, группки горожан и банды наёмников теперь сдавались сами; тех, кто не сдавался, окружали и разоружали. Оборона была яростной, но разрозненной, и организованные отряды ополчения справились довольно легко.

Дольше всех стояли те, кто сдерживал у центральных казарм наёмников. Но, в конце концов, когда пленники, вместо того чтобы в очередной раз прорываться по улице, влезли на обгорелые крыши и открыли оттуда огонь, сдались и эти стрельцы: с тыла их уже теснил пришедший на выручку Хайранг и присоединившиеся к его людям эриго.

Резиденция градоправителя – Голубой замок, крыши которого напоминали витые перламутровые раковины, а резьба центрального флигеля изображала китов и спрутов, – всё ещё держалась. Голубой замок когда-то выстроили по-особенному – последним на набережной, так, чтобы одной своей могучей башней он целовал в висок море и с этой же башни можно было стрелять по вражеским кораблям. Говорили, замок возвёл богатый пират, чтобы встречаться здесь со своей возлюбленной, русалкой, а потом, когда стал ей не мил, использовал башню, чтобы разбить мёртвую флотилию проклятых судов, поднятую бывшей любимой со дна. Видно, на этом его приключения не закончились: заведя уже обычную, человеческую жену, он построил для неё вторую башню, смотревшую на город и отлично устрашавшую врагов сухопутных.

Отсюда – как раз из верхних бойниц этой второй башни – отстреливались всё время, что город постепенно покорялся. Отстреливались так яростно, что разворотили набережную и буквально вскипятили ближние воды моря. Засевшие в замке люди не остановились, даже когда на всех инадских маяках разом ожили колокола, зазвонили уже иным, протяжным и мягким звоном, возвещая, что бои окончены. Гордая Имшин едва ли сдалась бы так просто. Казалось, она собирается погибнуть, так и не открыв дверей.

Когда Голубой замок окружила уже сотня солдат и трижды не сумела взять его штурмом, Хельмо велел принести ему почтовую птицу. В Инаде таковыми служили чёрные гагары, которых в изобилии ловили в бухтах и приучали запоминать по несколько несложных маршрутов. Воевода написал послание, привязал к птичьей лапе и пустил гагару в сторону замка. Это была не первая попытка начать переговоры; прежних гонцов башенные стрелки не подпускали и на тридцать шагов. Ничего хорошего Янгред не ждал и теперь.

– Чем ты грозишь ей? – спросил он, увидев, что птица села на край бойничного проема, залупила по воздуху рябыми чёрно-белыми крыльями, а потом исчезла внутри.

– Не грожу. Обещаю.

– И что обещаешь?

Хельмо задумчиво посмотрел на свои руки. У него, как и у Янгреда, не нашлось времени даже смазать их заживляющими снадобьями. Лишь недавно – и то по настоянию эриго – оба наспех промыли увечья и скрыли плотными кожаными перчатками, чтобы чуть проще было держать оружие, да и чтобы вид ошмётков мяса и кожи не угнетал соратников. Янгред знал, что вскоре, если раны не обработать как следует, руки не будут подчиняться вовсе. Хельмо с трудом выводил в письме буквы, то и дело ронял перо.

– Что мы не разрушим город до основания и не угоним людей воевать насильно, если она покорится.

Янгред фыркнул.

– Думаешь, она поверит, что ты, добрая душа, мог так жестоко поступить?

Хельмо спокойно взглянул ему в лицо.

– Я не мог. Но у меня есть ты.

– Я ослышался?..

Хельмо помотал головой, и его губы дрогнули в улыбке —

вызывающей и весёлой одновременно: «Ну и что ты мне сделаешь?» Янгред с напускным негодованием прищурился и стукнул его кулаком в плечо, хотя внутренне и сам уже давился смехом.

– Ты действительно пугаешь её мной?

Хельмо продолжал улыбаться.

– Тобой легко напугать, огнейшество. Тем более сейчас, когда твои рыцари разгуливают по городу и ищут, чем поживиться на бесхозных кораблях. Ты же не в обиде?

– Какая низость, – одобрил Янгред. – А ты написал ей, что мы ещё насилуем кого попало?

Хельмо рассеянно потёр висок.

– А я-то думаю, что же я забыл ей сказать.

Янгред не успел понять, шутка ли это, и не успел ответить. Над шпилем башни взвился красный флаг с сияющим солнцем – прежде дрожало на ветру лишь синее знамя Инады. А вскоре в Голубом замке стало очень, очень тихо.

Ни за выбитыми центральными окнами, ни в проёмах бойниц невозможно было уловить больше ни движения. Через зоркоглаз Янгред увидел: пушки откатили. Не была ли это хитрая попытка выиграть время?.. Но когда несколько ратников осторожно выступили вперёд и преодолели расстояние до крыльца, по ним никто не выстрелил. А затем распахнулись тяжёлые створки главных дверей.

Уставшие солдаты заликовали на двух разных языках, Янгред же вздрогнул. Взгляд не получалось оторвать от кровавого полотнища над крышей. Флаг родины можно поднять, крича: «До победы!» Можно поднять в последней вспышке надежды, говоря: «Не сдадимся». Этот же флаг подняли в отчаянии, шепча: «Всё кончено». Но был ли это действительно конец?

– Идём. – Хельмо шагнул к крыльцу. – Или можешь подождать меня.

– Благодарю, но мне не нужен твой труп.

Янгред последовал за ним, но, вступая под полуразрушенные, тонущие в пороховом дыму своды, дал себе обещание быть настороже. Если Хельмо в их неожиданно сложившейся команде отвечал за идеи, то пришлось взять на себя благоразумие.

…Среди державших оборону в замке оказалось всего-то тринадцать стрельцов, двое капитанов Вольницы и несколько шёлковых наёмников. Все они покорно опустились на колени и сложили оружие, едва в холл ступили победители. За спинами защитников укрывались несколько бедно одетых девушек, видимо, служанок, и пятеро понурых, безоружных бояр городской думы. Некоторых Хельмо узнал и с горечью усмехнулся.

– Вы присягали государю вслед за Карсо Буйноголовым и Имшин Велеречивой… Чего ваша верность стоила?

Хельмо отвернулся и прошёл мимо бухнувшихся ниц, забормотавших оправдания бояр. Янгред молча двигался рядом; несколько рыцарей и ратников с мушкетами следовали по пятам. У Хельмо снова был мрачный вид: на лбу отчётливо, как у старика, обозначились морщины, губы сжались. Наверняка он сжал бы и кулаки, если бы не боль.

– Может, перебьём их? – предложил Янгред, покосившись на коленопреклонённых через плечо. – Хотя бы чинушей? Город придётся на кого-то оставить, и лучше, если змеи…

– Я дал обещание, что больше никого не трону, – сухо оборвал солнечный воевода, вскинулся и обвёл холл глазами. – Где Имшин? – Он возвысил голос.

– Велеречивая не пожелала ждать позора здесь, – с сильным акцентом произнёс один из пиратов, крупный и чернобородый. Серьги-монеты звякнули в его ушах, когда он поднял кудлатую голову и дерзко глянул на командующих.

– И где же она ждёт?.. – Янгред сделал к мужчине пару шагов.

Тот мрачно улыбнулся, щеря желтоватые зубы. Все четыре клыка были серебряными и очень острыми.

– Госпожа не ждёт, язычник. Госпожа сберегла только жизнь города.

Объяснения были излишни; этого Янгред и опасался, рассматривая флаг. Они с Хельмо переглянулись и бросились через холл. Некоторые воины поспешили за ними.

– Ищите!

Хельмо первым скрылся в разветвляющихся коридорах. Повторив приказ, Янгред последовал за ним, но уже не догнал – воевода вошёл в одну из множества дверей. А каждая дверь, вероятно, вела к бесконечной цепи смежных покоев: судя по невероятной помпезности замка, гостей тут принимали часто, так же часто, как в Свергенхайме делали это Три Короля. Правда, их гости в большинстве были местными, мало кто из иноземцев, кроме жителей Ойги, совал нос на Пустошь… у Имшин же наверняка гостило полмира. Как иначе объяснить такое обилие вещей?

Янгреда вела догадка: если бы он был потерпевшим поражение правителем, смерть предпочёл бы принять на троне. Имшин Велеречивая королевой не была, вряд ли имела трон, но что-то вроде церемониальной залы в замке присутствовало, вне сомнения, и в это место наверняка можно было попасть, не заблудившись по пути. Подумав, Янгред выбрал самые богатые двустворчатые двери, расположенные прямо против холла. Они были заперты изнутри, и Янгред, убедившись в догадке, хорошенько налёг. Створки затрещали, но не поддались. Ладони, которыми Янгред упёрся в золочёную поверхность, заныли.

– Имшин! – отдышавшись, закричал он. – Это бессмысленно!

Показалось, что с той стороны прозвучали шаги, хотя, может, это кто-то из ратников ходил в другом помещении. Янгред толкнул двери ещё раз, но то ли они делались с расчётом на подобное, то ли все силы порастерялись у городских ворот. В конце концов, шёпотом ругаясь, Янгред просунул меж створок меч и расширил щель, потом – убедившись, что препятствием служит задвинутый засов, – разрубил его клинком. Двери отворились. Огромная, увешанная голубыми, чёрными и серебристыми гобеленами зала была пуста.

– Имшин, всё кончено! – крикнул Янгред.

Он двигался осторожно, но пистолета не доставал, даже убрал меч. Он не собирался угрожать градоправительнице, если застанет её живой. А если нет, оружие вряд ли пригодится.

– Хельмо простит тебя. Он, кажется, всех прощает.

Янгред не знал, зачем сказал это. Это даже не было очередным воззванием к беглянке: прозвучало слишком глухо. Янгред что, разговаривал сам с собой? Совсем спятил, заразился от Хельмо: тот тоже сумасшедший с этими дикими, но успешными планами и дурной привычкой доверять кому попало. Невольно развеселившись от собственных мыслей, Янгред прибавил шагу и повнимательнее осмотрелся.

С голубых гобеленов на него таращились морские чудища всех мастей: спруты и аспидохелоны[4], русалки и гигантские мурены. На серебристых полотнах изображались сцены из давней, вольной жизни города: пиратские суда, заходящие в гавань, пышные мистерии шёлковых жрецов, ярмарки невольников. Чёрные гобелены показывали битвы, не получилось рассмотреть выцветшие знамена воинов, но почему-то Янгред не сомневался: в черноте запечатлено покорение Инады. Кое-что вдруг привлекло внимание, заставило остановиться. Вайго Властный – статный, длинноволосый, легко узнаваемый – на последнем гобелене был вышит золотом. Единственная золотая фигура среди всех, она точно светилась. А рядом – кто-то серебряный, с лицом то ли кочевника, то ли шёлкового визиря. Кто удостоился такой чести? Тогдашний правитель Инады?..

Янгред услышал удаляющийся шум и побежал. Распахнув двери, такие же богатые, как первые, он оказался в новом коридоре – у́же, темнее. Взгляд упал на винтовую лестницу – слева, за скульптурами китов, в глубокой нише. По ступеням кто-то мчался. Янгред ринулся следом. Теперь он не сомневался, что преследует ту, кого и нужно. В сырой тишине позвякивали браслеты.

Он увидел фигуру впереди, увидел какую-то лёгкую бордовую ткань, развевающуюся от бега. Он почти схватил её, но женщина выскочила на крышу и захлопнула дверь. Янгред снова её распахнул. Солёный ветер ударил его в лицо, и помимо воли он зажмурился, замер. Впрочем, цель была уже близко.

– Имшин! – позвал он, открывая глаза.

Участок крыши был широкий, устланный перламутровой мозаикой и почти пологий. Все окна с этой стороны выходили на плещущееся море; оно дышало далеко внизу и одновременно ощущалось совсем рядом. В нём тонул шар солнца. Его можно было бы увидеть, если подойти к краю крыши. Подойти так, как это сделала Имшин Велеречивая.

– Тебе некуда бежать.

Она стояла – простоволосая, босая, без глухого одеяния благонравной жены. Её смуглые плечи были нагими, как и спина; лишь чёрный лиф прикрывал отчётливо выступающие лопатки. Под тёмными шароварами, перехваченными алым кушаком, виднелись очертания длинных стройных ног. Имшин не двигалась. Она опустила руки, сцепила за спиной, и браслеты тускло блестели в закатном солнце.

– Я добежала. – Она сказала это ровно, не оборачиваясь. – Это тебе ещё далеко.

Янгред приблизился на несколько тихих шагов.

– Я думала, это будет Хельмо.

– Он очень тревожится. И он тебя ждёт не дождётся.

Имшин рассмеялась и сделала странные движения – встала на одну ногу, другую подхватила и, совершенно прямую, подняла к виску, повернулась так вокруг своей оси, будто танцуя, танцуя у самого края… В танце было слишком много подзуживающего бахвальства, чтобы Янгред поддался, – в этот раз он даже не шелохнулся.

– Он не дождётся, – пропела Имшин, снова становясь прямо.

– Он простит тебя. Он, кажется, всех прощает.

Янгред повторил то, что и в зале говорил… себе. Теперь он сказал это громче и твёрже, шагнул вперёд, но расстояние по-прежнему казалось огромным. Сколько было у него времени? И было ли? Что творилось у потерпевшей поражение гордячки в голове?

– Присягни ему. Отпусти людей на помощь царю. И…

Имшин обернулась. На Янгреда уставились мрачные глаза, подведённые кровавым.

– Ты говоришь «простит»? Вы пришли обокрасть меня, я попыталась противиться. Так за что же… – она криво улыбнулась, – за какое преступление вы собираетесь меня прощать?

Она стояла прямо, смотрела остро. Грациозно приподняла голову, и волосы развевались на ветру густой смоляной копной.

– Где твои дети? – вспомнив первый разговор с ней, спросил Янгред и заметил, как дрожь пробежала по её спине. – Твои… мальчики?

– Тебе не достать. Их увёз тот, кому я верю, едва ты объявился со своим сбродом…

Янгред прищурился.

– Кто увёз? Не тот ли, кто, не будучи тебе слугой, зовёт тебя «госпожа» и знает лучше других? Он у нас в плену.

Имшин снова мучительно вздрогнула и отвернулась.

– Интриги твоего двора подарили тебе зоркость. Но это не твоё дело. Мои мальчики не будут разменной монетой в ваших торгах, и он тоже, поверь.

– Послушай…

Янгред помедлил, он вовсе не знал, к чему вести разговор. Возможно, лучше бы эта женщина и сиганула в море: её ум был немало опасен для города, для государства, для всех.

– Хельмо нужны люди. Чтобы сюда не пришли Луноликие. Всё, чего он хочет, – защитить земли. Все земли. Вы можете тосковать по вольной воле, но подумай, не погубит ли вас то, что происходит сейчас? Если бы твой бунт удался, если бы ополчение осталось с тобой, оно всё равно пало бы. Пало бы, когда Самозванка…

Снова Имшин посмотрела на Янгреда через плечо; её глаза лихорадочно блестели. Заговорила она горячо, захлёбываясь, со странными паузами.

– Ты не поймёшь, нет. Они пали бы за то, что имеет смысл. За то, что стоит защищать. А не в проклятом походе, спасая трусливую шкуру царя!

Голос сорвался. Имшин шагнула вперёд. Пальцы её босых ног уже не касались поверхности крыши. Она качнулась. Янгред сделал два шага.

– Так ты ненавидишь Хинсдро? Дело лишь в этом?

Он уже знал, что прав, тем неоспоримее, чем отчётливее вспоминал вышитую золотом статную фигуру на последнем гобелене. Фигуру захватчика или…

– Мы с Карсо любили Вайго, дорожили его доверием. Мы знали, почему он царь, почему нашему городу хорошо под его крылом. Но мы совсем не хотели присягать твари. И если Карсо держала старая память, то меня – нет.

Она опять качнулась. Янгред прикинул расстояние. Было уже не так далеко; в несколько прыжков он смог бы её настичь. Но что-то тревожило, заставляло медлить и впустую выспрашивать.

– За что ты так зовёшь царя? Хельмо ему безоговорочно верен.

Имшин плавно подняла руки, развела в стороны – браслеты зазвенели. Она запрокинула голову и посмотрела в небо, так и замерла – распятая на чём-то невидимом, не на собственном ли горе? Наконец она отчётливо произнесла:

– Хельмо не знает правды о том, как не стало Грозного. Не знает, что в нашей вере – в Небесный Дым, в бога Силу, породившего сущее, – мы, жители Шёлковых земель, все одной крови, а значит, в том лесу подло пролили кровь брата моего, позже, в огне, – кровь его крови, ведь они глядели в одно небо… впрочем, ты не поймёшь. Ты чужой, и ты продался чернокровцу, который погасит скоро твою счастливую звезду. Прощай.

И, точно мышцы и кости её все разом стали тряпичными, Имшин рухнула вниз.

Янгред, сорвавшийся с места ещё до последних слов, настиг её и ухватил за запястье. Браслеты, соприкоснувшись с изувеченной кожей под перчаткой, едва не заставили разжать пальцы, но лихорадочным рывком он втянул градоправительницу обратно наверх. Тут же она, шипя проклятья, полоснула его кинжалом по лицу. Он лишь по случайности склонил голову так, что лезвие вспороло висок и щёку, не задев глаза или горло. От острой боли выучка опередила разум: Янгред ударил Имшин наотмашь, так, что она мгновенно потеряла сознание, и устало замер. Едва получалось дышать. Мир рябил чёрными точками; по лицу текла кровь, но он не находил сил, да и не видел смысла её вытирать.

Переведя дух, Янгред взвалил обмякшую Имшин на плечо. Он здраво рассудил, что если та очнётся, то пусть лучше головой вниз, так будет безопаснее для всех. Впрочем, вряд ли она могла очнуться скоро: случившееся подорвало её силы. Не могло не подорвать, если уж бравшие город мужчины ещё держались на ногах лишь чудом.

Хельмо понуро бродил по холлу, силясь то ли успокоиться, то ли принять какое-то решение. Едва Янгред перешагнул порог, он бросился навстречу, но тут же замер, точно налетел на невидимую стену. От щёк совсем отхлынула краска, глаза обеспокоенно скользнули по тащимой «добыче» и остановились на Янгреде.

– Что случилось? Ты ранен!

Янгред предпочёл не заострять на этом внимания и не вдаваться в подробности. Опустив Имшин прямо на пол, он потёр саднящую щёку и сказал:

– Она жива. Хотя хотела это исправить.

Пленных, кроме служанок, уже увели. Не было и капитана с серьгами-монетами в ушах. Хельмо сказал, всех временно поместят под арест в одном из боярских домов; использовать казематы, откуда только-только вызволили прежних узников – противников Имшин, – он не захотел. Наёмников и пиратов Хельмо вовсе собирался скорее выдворить из города прочь, без наказаний. Вряд ли этот сброд был сколь-нибудь опасен без человека, который управлял им.

– Позаботьтесь о ней, – попросил солнечный воевода испуганных служанок, кивнув на Имшин. Те торопливо обступили госпожу. Помедлив, Хельмо добавил: – Янгред, если можешь, пошли за кем-нибудь из эриго. Пусть…

– Посторожат их? Нет проблем.

Янгред был рад отвлечься от боли и бешеного напряжения, в котором находился даже сейчас. Разговор на крыше не шёл из головы. Что-то было недосказано, тревожило, хотя, казалось, это что-то – тень из истории Острары – не имело к нему отношения.

…правды о том, как не стало Грозного…

…присягать твари…

…кровь брата…

Это касалось Хельмо. Может, потому казалось важным? И…

…погасит счастливую звезду?

Когда они покинули замок, уже раскинулись ясные синие сумерки. Инада отозвалась жёлтыми огоньками; что бы ни творилось днём, вечер знаменовал, что скоро это останется в прошлом. Бунт не сильно отразился на городе: при штурме его щадили, укрепления уцелели, сильно пострадали только порт и казармы, да ещё привратная часть.

Людей встречалось не много; те, кто встречался, не казались особенно испуганными. Они понимали: им ничего не грозит. Большинство жителей – торговцев, ремесленников, мелких чиновников и прислуги – всё время боёв прятались. Кроме иноземцев, оборону в основном вели стрельцы и мелкие дружины бояр, поддерживавших Имшин. Хельмо и с ними обошёлся мягко, никого не заточив в казематы. Янгред объяснял эту глупость нежеланием насаждать в городе, который вскоре предстояло покинуть, тяжёлые настроения. Наверное, Хельмо надеялся, что люди воспримут его милосердие как милосердие государево – ведь именно от лица Всеведущего он совершал каждый поступок. Расположить людей было необходимо как никогда.

Ещё днём, когда всё, кроме Голубого замка, было взято, он снова взывал с лобного места. Сбежавшийся узнать, что же произошло в городе, народ слушал его внимательнее, чем впервые. Зеваки набились даже на крышу храма и большую статую сирены, венчавшую фонтан, чтобы лучше видеть и ничего не пропустить. Хельмо не бросал упрёков, вообще не говорил о междоусобицах. Он лишь показал свои изувеченные руки и сказал, что раны тех, кто попадётся на пути Самозванке, будут страшнее. А если сегодня в город пробрался маленький слабый отряд, то завтра здесь обоснуется враг. Не помогут ни стены, ни союзники. Янгред запомнил и ещё несколько звучных фраз.

«Тяжела судьба вольного града, лишившегося воли. Тяжела судьба великого государства, лишившегося великой династии. Но наша судьба станет в разы тяжелее, если мы не объединимся.

Всех, кто готов защитить общий дом, я жду до завтрашнего полудня там, где ждал с самого начала, – в лагере под стенами. Я никого не тащу силком. Я хочу, чтобы каждый выставленный вами воин примкнул ко мне по доброй воле. Даже если у воина есть лишь храбрость, пусть приходит, оружие найдём. И знайте, инадцы: мне тяжело покидать вас, зная, что следующими в эти ворота войдут людоеды. И тем тяжелее будет покидать вас, если выбор – погибнуть – вы сделаете сами. Думайте. Прощайте…»

Теперь время речей прошло. На ночёвку оставили лишь несколько отрядов в разных частях города: даже Янгред сомневался, что кто-то опять взбунтуется. Инада притихла, погрузилась в раздумье под бархатными сумерками. По этим сумеркам было удивительно приятно наконец уходить в новый, пусть однодневный, лагерь у стен.

– Как думаешь, откликнется хоть кто-то? – спросил Хельмо.

Янгред не знал. Второй раз он слушал речи и второй раз спрашивал себя: а отозвался бы он, если бы кто-то так увещевал его с помоста? Слова Хельмо были точными. Честными. В конце концов, красивыми. Такие действуют на горячие юные головы и будят взрослые сердца, где жива отвага. К тому же Янгред видел: кто-то в толпе записывал речь, чтобы разнести дальше. И всё же он не решился на прямой ответ.

– Ты сделал и сказал то, что должен был. Завтра увидим.

Хельмо глянул в упор – его усталые глаза по-прежнему казались огромными, детскими. Янгред ощутил раскаяние за то, что не обнадёжил, хотя, может, требовалось именно это. Но солнечный воевода вдруг улыбнулся.

– Никаких спешных чаяний. В этом весь ты. Спасибо.

У него был разбитый, запылённый вид, но даже сейчас улыбка словно светилась. Какое-то время Янгред просто вглядывался, зачем-то стараясь сохранить в памяти этот слабый свет. Он успел заметить: острарцы вообще улыбаются иначе, чем огненные, – теплее, безмятежнее. Несмотря на то, что у них сейчас война. Удивительно.

– Что скажешь о том, как действуют мои люди? – спросил он, чтобы заговорить хоть о чём-то. Молчание угнетало.

– Я наконец начинаю верить, глядя на них… – Улыбка померкла, и, кажется, Хельмо не хотел продолжать. Но Янгред понял, что имеется в виду, и почему-то снова вспомнил…

«…присягать твари…»

– Я видел, как некоторые атаковали с крыш, и слышал, что так они прорвали стрелецкий заслон. Нужна немалая сноровка!

– Мы живём в горах, – напомнил Янгред. – Залезаем на спящие вулканы, чтобы добыть снег, куём и прокаливаем оружие на живом огне. Это не сравнить с крышами.

– У меня вот неважно с высотой.

– Боишься? – удивился Янгред.

Хельмо слегка смутился.

– Нет, но вряд ли смог бы бежать и стрелять, видя, что внизу.

– Не думаю, что в ваших землях это полезный навык. Поживи у нас – приобретёшь.

– Что, приглашаешь? – Лицо оживилось.

Янгред весело хмыкнул.

– Почему бы и нет? Когда-нибудь, если выживем.

Они замолчали, возле арки замедлили шаг, потом остановились. До ворот оставалось недалеко, нужно было подождать собирающиеся сзади, стягивающиеся с разных улиц отряды. Хельмо прислонился к стене. Глядя на него, Янгред боролся с собой, чтобы не спросить, и всё-таки спросил:

– Хельмо, кто-то в твоём окружении носил прозвище Грозный?

Второй раз за последние минуты лицо воеводы разительно переменилось: потемнело, и все следы тяжёлого дня проступили заметнее. Хельмо расправил плечи, чуть ли не сложил по швам руки. Они дрогнули, но боль не дала кулакам сжаться.

– Зачем тебе? – глухо спросил он.

– Имшин, кажется, скорбит о нём. Она говорила, что его убили, и… – Янгред помедлил, – что ты тоже его знал.

«И тебе о нём солгали». Но с этим не стоило спешить.

Хельмо вздохнул. Ему явно требовалось время, чтобы подобрать слова. Он уже стал расслабленнее, но лицо не изменило замкнутого, грустного выражения.

– Да, – наконец ответил он. – Это мой наставник. Грайно, царёв воевода и… как у вас говорят, фаворит. Взял много вольных городов, в том числе этот. При нём утихомирились кочевники, и в Осфолате нас боялись. Он был великим. И ещё… весёлым. Добрым. Во всём, что не касалось войны и чести, он был очень добрым. Он научил меня всему, что я знаю. Сделал меня мной. Мои мать и отец… знаешь, они погибли, прямо здесь, под Инадой, они тоже были воеводами. И хотя воспитывал меня дядя, настоящим родителем вскоре стал Грайно. И был им до конца, насколько мог.

Хельмо замолчал. Трудно было различить выражение его глаз, на которые упали светлые кудри. Вряд ли там читалось что-то хорошее.

– Значит, твои родители… – неловко начал Янгред, но осёкся.

– Поэтому я так хочу скорее отсюда уйти. И поэтому же не мог бросить город, за который они отдали жизни.

После недолгой тишины Янгред, вспомнив, что ещё говорила Имшин, хотел задать новый вопрос, но Хельмо опять заговорил сам. Правда, головы он не поднимал, старательно изучал взором грязные носы своих сапог.

– Вайго очень любил Грайно, с детства. Грайно начинал в его личной страже: у нас у каждого царевича есть, кроме взрослых, страж-ровесник. Их готовят с шести лет; им легко, например, потеряться в толпе и присмотреть за наследником, когда тот куда-то идёт. Таким был и Грайно – его пожалел кто-то из бояр, купил на невольничьем рынке в Шёлковых землях, а в Остраре отдал учиться ратному делу. Грайно с Вайго росли вместе, понимали друг друга, словно даже не просто братья, а близнецы, те, которые сросшиеся. Это осталось и потом: Грайно стал среди воевод первым, на пирах сидел, если не с дружиной, то подле царской семьи. Занимался с царевичем, сопровождал в поездках царицу и царевен, давал Вайго советы в обход Думы… Многие завидовали Грайно, обвиняли в том, что он чуть ли не варит колдовские зелья, чтобы царь его привечал…

– Любовные, что ли? – Янгред невольно развеселился, представив грозного воеводу над котлом, с большой деревянной поварёшкой, коварно хохочущим. – И ты мне что-то говорил про мораль, про воздержание!

Хельмо лишь вздохнул.

– Никто не понимал, сколько они прошли. Оба чувствовали себя чужими: Грайно – купленный раб, Вайго – сирота, и оба так хотели свободы… Царица-мать умерла в родах, отец – тоже рано. До четырнадцати лет Вайго окружали регенты, и только с Грайно он мог быть ребёнком, а не куклой в чужих руках. Они, наверное, искали друг в друге убежище… – Хельмо запнулся. – И нашли, и с годами их дружба стала как большой терем, и другим из тех, кого Вайго любил, было там хорошо. А потом всё рухнуло.

Сумерки стали гуще и тяжелее, заблестели первые звёзды. Хельмо в задумчивости поднял голову, зябко поёжился и наконец продолжил:

– Царь стал намного холоднее и к друзьям, и к семье. Я был юн, не всё понимал, но мне казалось, и Грайно что-то тревожит. Между ними что-то шло не так, и царица… она часто плакала. Особенно в дни, когда Грайно приходил к царю обсуждать дела. Так говорила девочка, дочь одного из стрельцов охраны Вайго, я с ней немного дружил. А потом…

– Потом кто-то убил твоего воеводу?

Хельмо наконец опять посмотрел Янгреду в лицо.

– Грайно якобы замыслил заговор против бояр – так они решили, смешно сказать, из-за примирительного подарка, мехового плаща. Царю донесли, и хотя прежде он бы только посмеялся над тем, как они всполошились, тут почему-то взвился. Он не терпел подлостей. Он всегда говорил: «Ударил в спину врага – ударишь друга». И… Грайно самого убили. На охоте, на которой он якобы собирался «случайно» подстрелить моего дядю. Правда…

Янгред услышал чеканные шаги по мостовой. Первые воины должны были вскоре появиться, наверное, уже свернули с большой проездной улицы. Они горланили какую-то песню – судя по тому, что кто-то пел с акцентом, отряд был смешанный, солнечно-огненный.

– Правда… что? Странно сразу убивать друга из-за пустякового навета. Особенно царю.

Мальчишка, обожавший наставника, до сих пор не смирился, что тот сгинул. И Янгреду было трудно смотреть в ответ.

– Да, – Хельмо облизнул губы, – ты прав. Царя с охоты привезли помешанным, в лихорадке. Он твердил, что приказ был лишь задержать. Он хотел допытаться, правда это или клевета, а не убивать. И ведь как убивать, Янгред… – Хельмо горько усмехнулся. – Грайно и двух его товарищей застрелили в спины, побоялись приближаться. А потом у них…

Отряд приближался. Хельмо сглотнул. Его изувеченная рука коснулась стены в поисках опоры, и лицо исказилось от боли. Янгред не знал, куда деться от непрошеной жалости.

– Можешь не говорить. Скорее всего, Имшин бредила там, на крыше.

– Идём. – Хельмо будто очнулся. – Я не хочу…

…Чтобы воодушевлённые ратники увидели его таким. Янгред это понимал и уважал.

Они зашли в темноту арочного выезда и остановились там, где началась сегодняшняя атака, – у стенной ниши, напротив двора-колодца. Хельмо обернулся. Воины пока не появились, но их голоса стали громче.

– Послушай, может… – снова начал Янгред.

Хельмо устало, невыразительно пожал плечами.

– Лучше договорю. Может, ты что-то поймёшь о месте, которое пришёл защищать?

Янгред не видел лица солнечного воеводы – только слабый блеск глаз. Он уже жалел о разговоре, которым задел что-то, что совсем не хотели извлекать на свет из потёмок памяти. Имшин… а не с умыслом ли она говорила то, что говорила? Не плела ли интриг даже там, на крыше, на краю смерти?.. Не была ли это очередная попытка поссорить, запутать союзников?

– Хельмо. Я буду защищать вас и так.

Хельмо больше он не отводил взгляда, и Янгред понял: всё будет сказано до конца.

– У них не было ни пороха, ни пуль. Царь сам их обыскал, а Грайно вовсе застал живым. Они всё растратили на зверей и не собирались никого убивать.

Янгред не удивился. В общем-то, подобного он и ждал.

– Значит, навет. При дворе часто плетутся подобные интриги. Чей бы это ни был двор.

Хельмо промолчал. Он и сам это прекрасно знал, не вчера родился. Одна вещь, правда, не давала Янгреду покоя, и он осторожно уточнил:

– Если царь не передавал приказ об убийстве, то… кто?

Хельмо провёл пальцами по украшению арки и сжал его край – раны на руке наверняка закровоточили. Губы исказила кривая улыбка.

– Стрельцы государева полка, сопровождавшие охотников, сочли это приказом Вайго. Его принесла Злато-Птица, а она слушается лишь царя и некоторых из тех, кто ему особенно люб. Злато-Птица – существо, которое…

– Да, я, кажется, помню. Двуглавая, светится, сопровождает династию и молодеет, пока стареет царь.

– Она ещё и вестница. В сражениях с ней передавали приказы. Она может в точности запомнить несколько фраз и повторить их. Но… Вайго не давал ей приказов. Он не смог бы убить Грайно. Или, по крайней мере, убил бы своими руками, всё выяснив. Я уверен.

Янгред, решившись, пристально посмотрел на Хельмо и отчеканил:

– Имшин… мне показалось, она винит определённого человека. Твоего дядю. В том числе поэтому она не желает тебе помогать. И это немного логично, раз убить хотели его.

Снова пришлось пожалеть о своих словах – Хельмо сильнее выпрямился, до судороги сжались на каменном завитке его пальцы, сверкнули гневным недоумением глаза. Казалось, сейчас он может снова в горячке сказать что-то, о чём пожалеет. Но он лишь устало возразил:

– Чушь. Никого вообще не хотели убивать, я уверен. Да, дядя с Грайно не ладили, но к той охоте как раз примирились. Они оба ценили друг друга, вопреки всему.

«Ага, – заявили в голове Янгреда все Три Короля хором. – Ну совсем как мы – друг друга». Янгред с сомнением хмыкнул, но спорить с воеводой не стал. Он понимал: нехватка сведений не позволит ему доискаться до правды, а вот к ссоре привести может.

– Имшин… – с губ Хельмо снова сорвался болезненный вздох, – слепа. Слишком любила Грайно. Он обучал её языку, просвещал в наших традициях и церемониалах. Она горевала о нём. Даже приезжала. Всё искала, где его похоронили, а могилы-то нет. Говорят, их… и Грайно, и других… оставили прямо там, в лесу, то ли зарыли, то ли бросили в болото. Сам царь это сделал, прежде чем повредился разумом. Я…

– Ты ведь тоже искал, да? – Янгред был уверен, что прав. Задав вопрос, он тронул Хельмо за руку, сведённую судорогой. – Пальцы-то побереги.

Солнечный воевода закусил губу.

– Да. Я ездил туда, где царь охотился, несколько раз. К болоту. Без толку. – Он рассеянно обернулся. – Солдаты приближаются. Идём.

Он первым вышел из темноты арки под слабый лунный свет. Янгред последовал за ним и кивнул своим: во дворе стояла огненная стража, огненные же смотрели из бойниц башни. Рыцари быстро отодвинули засовы, отворили ворота. Хельмо и Янгред глянули вперёд. Вдоль русла речки горели костры, суетились снабженцы и станоставцы.

– Так странно, – тихо произнёс Хельмо.

– Что?

– Прямо сейчас, собираясь в который раз ночевать на улице, я чувствую, будто я наконец дома.

– О… – Невольно Янгред издал смешок, хотя мысли были всё ещё полны досады на себя. – Я полностью разделяю твоё чувство. В конце концов, дом – это то место, где ты можешь наконец смыть кровь.

– Тогда идём домой?

Хельмо улыбался почти без горечи. В его взгляд возвращалось умиротворение, смешанное с накопленной усталостью. Можно было надеяться, что сейчас именно она – целитель, который усыпит прошлое. Особенно если немного выпить.

– Да, идём.

Домой. И они молча начали спускаться с холма.

Обычно привязанность и взаимопонимание не рождаются за считаные дни – они приобретаются ценой множества испытаний. Но иногда множество испытаний приходится всего-то на несколько недолгих дней.

11

Воровская честь

Лусиль крутилась перед большим зеркалом и примеряла кокошник. Расшитый синими самоцветами и золотом, с тянущимися вдоль висков жемчужными нитями, но всё равно дурацкий, убор этот, казалось, неимоверно уродовал её, придавая макушке продолговатую форму. Наверное, если бы на сияющих в небе звёздах жили какие-то не похожие на людей существа, у них были бы вот такие головы – шершавые, вытянутые, словно яйца.

Тем не менее работа была искусная, нельзя не признать: на нитях-ряснах жемчужинка к жемчужинке, самоцветы аккуратно гранёные, сама форма кокошника – точёная, словно храмовое окошко. Хороший подарок. Дорогой. Принимая его от бояр местной Думы, Лусиль даже подарила всем им взамен свою улыбку. Улыбку и, разумеется, пощаду. Адра – город, куда она сегодня вступила, – сопротивлялся мало, не больше, чем нужно, чтобы раззадорить. А затем у него нашлись за душой две вещи, упрощающие любой штурм: ветвистая система ведущих к кремлю тайных ходов и предатели-перебежчики, готовые эти ходы выдать.

Человек двадцать из адрского гарнизона Лусиль всё же повесила, – тех, кто дольше всех не пускал её в ворота, кто лил ей на голову кипящую смолу. Кипящая смола за время походов прочно и по праву заняла место среди ненавистных Лусиль вещей, рядом с косточками в ягодах и тишиной. В целом же это всё-таки была довольно лёгкая победа – очередная из лёгких побед. Основное ополчение Хинсдро не пыталось уже оборонить дальние крепости и жалось к столице, таинственное же Второе ополчение никак себя не являло. Впрочем, даже так настроение Лусиль оно ухитрилось испортить. Неважный знак.

Тамошнему полководцу не чужда была хитрость: встав под взбунтовавшейся Инадой, он споро разослал несколько противоречивых писем. В одном он утверждал, будто со своей горсткой (якобы в жалкую тысячу человек) идёт в погоню за лунными по северо-восточной дороге, – это заставило Лусиль впустую отрядить часть войск в засаду. В другом полководец заверял, что остаётся осаждать мятежников, – это письмо на свою голову перехватил свежий отряд, посланный Сивиллусом, и счёл поводом отдохнуть в пути и опоздать на соединение. А ещё было, видимо, третье письмо, никому не доставшееся. Именно там сообщалась правда, которую Лусиль добыли быстрокрылые разведчики Цу. О том, что Второе ополчение какой-то хитростью взяло Инаду за два дня и уже находится вовсе в другом месте.

Лусиль, конечно, не боялась – людей новый враг вёл мало, не тысячу, но и не десять. А вот быть дурой ей совершенно не хотелось. Одно радовало – собственный «подарочек», оставленный в одном из городов у полководца на пути. Цу постарался. Очень постарался…

Она оправила бело-голубое платье, тоже подарочное, и повыше приподняла кокошник – местная привычка надвигать его на лоб ей не нравилась. Затем она аккуратно подёргала жемчужные нити, уложила их вдоль груди и схватила пуховку вместе со склянкой свекольного порошка, чтобы нарумяниться. Очередная глупость. Лусиль любила свою благородную бледность, но в Остраре румянец был в чести, а перед боярами хотелось казаться своей. Поднося пуховку к щеке, она ещё раз в себя всмотрелась – и опять ничего не откликнулось в груди. Кокошник раздражал, платье казалось слишком свободным, обувь – отвратительно мягкой. Хотелось поскорее снова надеть добротную хлопковую рубашку, поверх – вторую, из плотного льна, и, наконец, – свои начищенные доспехи. Не говоря уже о привычных шоссах и сапогах.

Лусиль вдруг обхватили со спины за пояс и приподняли над полом, – она, не ожидавшая этого, но хватку легко узнавшая, сердито и в то же время не без удовольствия завизжала. Угадала правильно: над плечом её уже маячило в зеркале тонкое, красивое лицо Влади. Ловко же он прокрался вдоль стены, не попался отражению. И шагов его Лусиль, как и почти всегда, не услышала: он двигался мягче кошки.

– Ах ты! – возмутилась она, не спеша, впрочем, высвобождаться. Её и так уже аккуратно ставили на пол.

– Ах я. Охорашиваешься?

Прохладные ладони легли на плечи, и Влади принялся внимательно её рассматривать. Глаза его в ярком освещении нескольких ламп казались почти хрустальными; здешнюю рубашку с красным «птичьим» орнаментом по вороту он не надел, ограничился простой белой, зато отказался от синего отороченного мехом плаща – острарская знать на пиры плащей не носила, предпочитала кафтаны. Волосы Влади аккуратно расчесал, они струились по плечам, и среди них поблёскивала нитка речного жемчуга. Лусиль невольно фыркнула.

– Ты бы ещё косичку заплёл. Здешние мужчины не украшают свои волосы.

– Здешних мужчин впору звать скорее мужиками, – ровно парировал Влади, улыбнувшись. – Ты очень красивая. Хотя и будто бы… другая, что ли?

Он поцеловал её в щёку. Она досадливо сморщила нос.

– Нет, мой королевич. Это просто ужасно. И знаешь, чем больше я смотрю на это, тем чаще задаюсь вопросом…

Он угадал без труда, как и нередко:

– Вопросом, как будешь расхаживать в этом каждый день, когда тебя коронуют?

– Вот именно.

Влади ничего не ответил, зато стал аккуратно поправлять Лусиль волосы. Она не мешала, продолжая мрачно думать всё о том же.

Ничего. Ничего. Ничего. Это слово стало в последнее время для неё определяющим, с подлой лёгкостью отвечало на все вопросы.

«Что вы чувствуете, вернувшись на родину?»

«Ничего».

«Что бы вы хотели попробовать на пиру из наших кушаний?»

«Ничего».

«Что вы желаете в дар от нас?»

«Ничего».

С дарами-то ещё сравнительно просто, их всегда можно было взять деньгами и драгоценностями… С остальным – куда хуже. Нельзя было ответить: «Ничего», а лучше было сказать: «Радость», нельзя было ответить: «Ничего», а лучше было попросить молочного поросёнка. Лусиль говорила ровно то, что нужно. Так, как нужно. Потому что…

Влади поцеловал её снова – в шею, отведя густые золотые локоны вперёд, за плечо. Она довольно приподняла подбородок, любуясь и собой, и королевичем, всё крепче её обнимавшим, в отражении. Она не шевельнулась и когда тонкие длинные пальцы, скользнув по её бедру, приподняли подол длинного платья. Только облизнула губы и позволила ладони двинуться ещё немного дальше.

– Я люблю тебя. Люблю в любом наряде. И без них.

– А я люблю тебя…

Она вся была словно солнце, особенно сейчас, с распущенными волосами, залитая мягким светом ламп. Он же – кажущийся седым, но не седой, в белой аккуратной одежде, нежно к ней склонившийся, – напоминал луну. И эта луна вся была её, и вместе они составляли идеальный герб полузабытой мёртвой империи. Они принадлежали только друг другу. Слишком давно.

Ей вспомнилось: отец, Сивиллус, никогда не пытался ничего с этим сделать. Может, он смирился ещё когда Лусиль к нему только притащили, может, чуть позже. Влади был единственным его ребёнком. Балованным. Любимым. Влади дозволялось иметь всё, что захочется, и всё, что захочется, – делать. Лусиль удивительно легко вошла в это «всё». И только многим позже спохватилась.

* * *

– Он сказал, ты его… а значит, и моя?

Так Сивиллус сказал Лусиль в день её с Влади венчания. Он зашёл к ней в спальню, точно так же встал за плечом у зеркала и широкой рукой поправил струящуюся тёмную фату. Не то уже седой, не то просто беловолосый, с довольно молодым приятным лицом, статный, с более яркими и холодными, чем у сына, глазами… Лусиль ударила его по руке и отступила, положила ладонь на рукоять висящего на стене меча, но не сомкнула пальцев. Она молчала, не краснея, не бледнея, внутренне оцепенев. Она не опускала головы, ждала. И Сивиллус с неожиданным удовольствием, словно бы по-кошачьи, улыбнулся. Точно в чём-то выиграл.

– Молодец. Верная и не платишь чем попало. Впрочем, плата невинностью всё равно была бы дешёвкой, совсем как… вот. Это твоё.

Он вынул из кармана парадного камзола и протянул ей нитку кровавых коралловых бус. Лусиль глядела недоуменно.

– Они тоже были на тебе. В тот день. Не помнишь?..

Она покачала головой. Сивиллус улыбнулся снова.

– Очень дорогие серьги… очень дешёвые бусы. Платье, по которому ничего не понять. Кто же ты, моя девочка?

Бусы всё качались перед её глазами. Лусиль глядела на них и вспоминала свой сон, повторяющийся иногда сон, полный криков, грохающих дверей, угасающего «беги». Во сне нельзя было ничего разглядеть, пространство казалось огромным, высоким, но мазалось сплошными золотистыми пятнами… среди пятен выделялся только человек. Очень большой, очень злой человек. С оружием. И человек этот кричал.

– Я всех вас, грешных, забираю с собой…

– Что? – переспросил удивлённо Сивиллус.

Лусиль поняла, что произнесла фразу вслух, и покачала головой, забрала бусы.

– Так чем же мне заплатить вам… отец? – тихо спросила она.

Сивиллус снова подошёл и на этот раз просто обнял её – так, будто боялся сломать. Как хрупкую куклу.

– Мой сын счастлив. Это уже недурно. А что-нибудь ещё мы придумаем позже…

И они придумали. А на венчание Лусиль просто надела к платью цвета ночи яркую нитку коралловых бус.

* * *

– Ну нет, так не пойдёт, – преодолевая сладкую истому, она с лукавой улыбкой развернулась к Влади. – То есть я буду носить дурацкие наряды, а ты – разгуливать весь такой красивый и беленький?

Он с интересом ждал, не считая нужным даже кивнуть. Лусиль внимательно его оглядела.

– Нет.

Повторив это, она наклонилась, подобрала свалившуюся на пол склянку, отряхнула пуховку и, подмахнув немного розового порошка, мазнула Влади по лицу. Неаккуратный румянец лёг на лунно-белую кожу кричаще ярко, словно след пощёчины. Влади невозмутимо повернул голову к зеркалу и приподнял бровь.

– Как мало надо, чтобы стать похожим на дешёвую женщину из борделя.

Лусиль хмыкнула.

– Добавим ещё это. Сразу превратишься из шлюхи в царевну.

И она, стянув с себя кокошник, нацепила его на Влади. Удивительно, но то ли из-за более изящной формы его лица, то ли ещё из-за чего-то на нём убор смотрелся приятнее. Синие камни оттеняли кожу и волосы, голова не казалась нечеловеческой. И блестел поверх прямых прядей отборный жемчуг.

– У тебя нет совести. – Влади укоризненно вздохнул, но сопротивляться не стал.

Лусиль широко ухмыльнулась.

– Правильно. Вместо неё у меня ты. И мне хватает.

– Может, и платье мне своё предложишь? – Влади щёлкнул пальцами, поднимая съезжающий кокошник повыше.

Лусиль задумалась. Мысль была недурной.

– Как-нибудь в другой раз. Сейчас лучше распорядиться временем поумнее…

Нужно пользоваться запертыми дверями. Пока они есть.

Подступив вплотную и привстав, она поцеловала его – прежде чем зажмуриться, успела поймать, как дико оба они смотрятся в отражении. Она – в расхристанном, сползшем с плеча платье и со вздыбленными волосами. Он – в кокошнике. И оба – с нелепым шутовским румянцем на лицах… но это не мешало. Ничуть не мешало, просто напоминало здешнюю пословицу. Про кобеля, которого не отмоешь, даже нарядив в соответствии с нужными традициями.

Влади поддался ей сразу, снова подхватил, и она обвила ногами его поясницу. Волосы, в которые она запустила пальцы, были не такими густыми, как у неё самой, но куда более гладкими, так и струились. Лусиль всегда по-особому нравился этот контраст меж ними – Влади, казалось, куда лучше за собой ухаживал, а может, просто от природы ему досталось больше естественной красоты… да и, что скрывать, мягкости, здравомыслия, спокойствия ему тоже не пожалели. И притом, хотя Лусиль и дразнила его девчонкой… характера ему хватало, чтобы, например, его слушались в войске, даже чтобы выстоять против Цу с его вечными выходками. А каким Влади становился, когда она делала то, что сейчас, когда шептала ему что-нибудь на ухо, беззастенчиво прижимаясь всем телом…

…На постели он просто поднял на ней и так уже задранное платье – и она закусила губы, отдаваясь этим прикосновениям. Дрожь бежала от внутренней стороны бёдер вверх, охватывала всё тело. Лусиль прильнула в ответ к его шее, то целуя, то кусая, – впрочем, какой-нибудь платок спасёт Влади от позора на вечернем пиру. У них часто всё так заканчивалось: кому-то приходилось что-то скрывать – или следы верёвок на запястьях, или то, что идти едва получается. Влади было, конечно, сложнее. Его виноватый взгляд и чувствительная кожа многое выдавали слишком легко.

Впрочем, сегодня были только лихорадочно пробирающиеся под платье руки, только сбитое дыхание и шёпот сквозь стоны: «Тише, моё солнце…» Лусиль почти покорно вжималась в мягкие, похожие на шёлк ткани, пахнущие не привычными дома розой и жасмином, а какими-то горькими травами. Запах въедался в кожу. Вкрадывался в поцелуи. Невидимое что-то – полынь ли, пижма, зверобой, – незримо цвело, словно бы прорастая сквозь напряжённые, сплетающиеся тела. В сердце не откликалось ничего, никакой памяти… зато плыла перед сомкнутыми веками иллюзия: дикий пустырь. Пустырь, никаких стрельцов за дверьми. В последний раз выгибаясь навстречу Влади и исступлённо стискивая его оглаживающую грудь руку, Лусиль даже вскрикнула – и другая ладонь быстро зажала ей рот. Глаза Влади – сейчас кажущиеся чёрными из-за расширившихся зрачков – не отрывались от неё, и она ухмыльнулась, тоже лишь глазами. Жаркая дрожь била волнами. Лусиль ощущала её отголоски, даже когда уже сама оставляла поцелуи от вздымающейся груди Влади всё ниже, плавно перед ним опускаясь. Он всегда смущался видеть её вот так – и только, зажмурившись, дрожащей рукой отводил длинные пряди с её лица. Она же без всякого стыда наслаждалась тем, как мучительно его желание… но сегодня не могла мучить долго.

– Тише… – в свою очередь шепнула она, быстро выпрямляясь и прикрывая ему рот. – Тут вряд ли принято предварять подобным плотный ужин. Острарцы вовсе какой-то зажатый народ, видел, как потупляют головки их девицы?

– Зато осфолатцы…

– Ничего. Мы ещё научим их плохому.

Ненадолго они улеглись рядом, чтобы перевести дыхание. Влади поглаживал волосы Лусиль, она лениво считала тёмные пятна на его шее. Влади ещё и остался без своей жемчужной нити. А уж румянец стёк с разгорячённых щёк у обоих. Впрочем…

– Ты больше нравишься мне так, – произнёс Влади, вглядываясь в неё. – Тебе не нужна никакая свёкла.

Лусиль была согласна и про себя уже решила отказаться от местного средства. Она не сомневалась: небольшое развлечение и так надолго заставило её светиться, цвести и благоухать. А вот Влади… его, как обычно, румянец не тронул. И только глаза по-прежнему не посветлели.

– Я буду одеваться как здешние мужики, чтобы тебе не было обидно, – сказал он. – Но, уж извини, не буду носить кокошник.

Лусиль рассмеялась и, сев, принялась критически оглядывать платье. Она малодушно надеялась, что запачкалась румянами и сможет по-быстрому переменить наряд на привычный, но увы – белый воротничок был чист.

– Впрочем, вряд ли отец долго станет терпеть чужие обычаи, когда эти земли станут его… и я не знаю, что с этим делать.

Лусиль обернулась. Влади тоже уже пытался привести себя в порядок.

– А зачем это делать? – спросила она. – Пусть принимают наши. Отсталый народец. Половина не умеет читать, нет ни нормальной одежды, ни нормальной медицины, еда жирная, забавы дурацкие. Осфолат – более развитая страна.

Влади хмуро покачал головой. Конечно, жалел дикарей, он всегда был противником насильственного перевоспитания. До настоящих разговоров обо всём этом было ещё далеко, и, совершенно разомлевшая, Лусиль решила пока уступить:

– Впрочем, может, ты и прав, это чересчур – совсем запрещать солнечные обычаи. Должна же быть у нас хоть какая-то воровская честь. Мы и так обманываем их с этим моим чудесным спасением, берём чужое…

– Воровская честь? Хорошо звучит.

Влади усмехнулся, встал и первым пошёл к зеркалу, где принялся старательно расчёсывать волосы. Кокошник остался валяться в изножье кровати, поблёскивая золотой вышивкой. Лусиль опять взяла его, вгляделась в узор синих самоцветов и расправила спутавшиеся жемчуга. Надевать убор не хотелось. Как и прятать под воротником коралловые бусы. Как и вновь вдевать в уши серьги-солнца. Проклятье, зачем, ведь она и вправду берёт чужое. Но ещё меньше ей хотелось думать о том, что Влади раз за разом красноречиво говорил одним взглядом.

«А что если ты всё-таки берешь своё?»

Междустрочье

Пламя и солнце

– Просыпайся. Или, во всяком случае, не спи здесь.

Хельмо похлопали по щеке. Он, вздрогнув, очнулся, приподнялся и сразу поёжился от сырого холода, пробравшегося под одежду. Когда только успел задремать? Костер еле теплился. Янгред уже пытался вернуть огонь к жизни, раздувая и щедро подбрасывая хворост.

– А… где та милая монахиня? – Хельмо осоловело осмотрелся.

Они остались одни. Кажется, изморённые воины разошлись по шатрам: кроме отдалённых силуэтов часовых, никого не удалось рассмотреть в сумерках. Не звучало ни песен, ни разговоров, ни лязга приводимого в порядок оружия. Погасли почти все костры, ещё недавно пылавшие вдоль речного русла цепочкой золотистых бусин.

Янгред полуобернулся. Та половина его рыжей головы, которая была ближе к огню, казалась продолжением этого огня. Хельмо протёр кулаками глаза, избавляясь от наваждения, и сел прямее. Янгред повёл бровью и двусмысленно осклабился.

– Приглянулась? Напоминаю: монахини Святой Матери неприкосновенны. И, к слову, по нашим законам, в походах за их девственность отвечает командующий.

Хельмо, по-прежнему не до конца проснувшийся, попытался осмыслить слова. Вспомнил синие глаза – единственное, что, кроме тонких пальцев, было доступно взору, пока монахиня обрабатывала его раны. Красивая. Да, воображение рисовало молчаливую девушку красивой, может, потому что она милосердно облегчила боль, от которой Хельмо к моменту возвращения в лагерь уже потихоньку сходил с ума.

– Так что никакой воли рукам, – заявил Янгред. – И не рукам тоже.

Хельмо потупился, но, спохватившись, опять вскинулся и возмущённо фыркнул.

– Что ты себе думаешь?! Просто… – он глянул на свои подживающие ладони, – просто она была добра. И снадобье чудодейственно. И она так пела – или молилась, что там они у вас делают? – что, пока она со мной возилась, я… уснул.

– Уснул, пока тебя обслуживала женщина, – протянул Янгред и опять многозначительно вскинул брови. – Часто у тебя так?

Наверняка он отыскал бы подвох в любом ответе, а значит, отвечать было бессмысленно. Хельмо лишь вяло погрозил союзнику кулаком и пробурчал:

– Послушай, ты…

Костер снова занялся, затрещал, потянул языки к небу. Янгред всё с тем же паскудным выражением лица завалился на росистую траву рядом. Хельмо ткнул его локтем в бок и вдруг понял, что спросонок упустил презанятную перемену.

– Где твои доспехи, огнейшество? Я думал, ты с ними сросся.

Янгред не стал отвечать на тычок; теперь он полностью сосредоточился на вскрытии чёрной блестящей бутыли, которую притащил с собой.

– Серьёзно? – невнятно пробормотал он, пытаясь выдернуть пробку зубами.

– Ну… почти.

– Ох уж эти дикари. – Янгред оставил бутылку в покое и задумчиво на неё уставился.

– Кто ещё дикарь! – Услышав раскатистый смех, Хельмо насупился. – Что ещё я мог думать, видя такую бандуру?..

Он и вправду понятия не имел об этой стороне военного быта огненных. Солнечные избавлялись от нехитрых кольчуг всякий раз, как ночёвка предстояла безопасная, о воинах Свергенхайма же судачили, будто они неделями не снимают лат. Хельмо успел поверить байке. Увидеть сейчас простую чёрную сорочку, расстёгнутый кожаный жилет и шнурованные по бокам штаны вроде тех, что носили южные ловцы лошадей, было неожиданно, не удавалось сразу привыкнуть к столь мирному облику. Хельмо даже стал осматривать одежду внимательнее, будто доспехи могли прятаться внизу, как прятались под нарядом купца. От Янгреда это не укрылось; он лениво отозвался:

– Они разъёмные, на них много потайных заклёпок. Их элементы просто снять и надеть быстро, чтобы… да хоть справить нужду. Но… – Он вынул что-то из-за сапога. Это оказался тонкий винтовой стилет. – В чём-то ты прав. Наши доспехи – как вторая кожа. Или, скорее, панцирь черепахи. Видел черепах без панциря?

– Я вообще видел черепах только в книгах, – признался Хельмо. – Они у нас не живут.

Янгред снова принялся за бутылку. Подцепив пробку кончиком клинка и начиная осторожно его вкручивать, он сказал:

– Живой огонь. Это ведь живой огонь, Хельмо, металл доспехов хранит его дыхание. Броня приспосабливается к нам. Ты никогда в ней не вспотеешь. А ещё под ней, к слову, не заводятся никакие… – он дёрнул рукоять вверх, и пробка была с хлопком извлечена, – насекомые. Ну это так, если ты вдруг задавался вопросом…

– Задавался, – сконфуженно признался Хельмо.

– Все задаются. – Янгред с удовлетворённым видом сунул пробку в карман. – Кстати, ты бы знал, насколько вшивы многие наёмники Цветочных королевств и воины Осфолата. С их-то обычными и зачастую почти цельными латами!

И он принялся непринуждённо разливать вино по двум алюминиевым чашам, которые тоже принёс с собой. Поняв, что это не снится и на исходе дня, полного потрясений, они действительно ведут философскую беседу о вшах, Хельмо фыркнул особенно громко.

– Не уверен, что хочу это знать. Достаточно, что ты не заразишь вшами меня.

– Надеюсь, не будет и наоборот, – парировал Янгред и, подавшись чуть навстречу, потянул носом воздух. – Впрочем, судя по тому, что ты пахнешь рекой, вряд ли. Это ведь ваш народ особенно любит мыться? Бани, купания по праздникам и всё такое?

Хельмо понятия не имел, прописано ли обнюхивание в церемониалах язычников, считается ли это дружеским знаком или наоборот. Решив не уточнять, он просто объяснил:

– Наш бог умывал людей из родника, чтобы излечить от слепоты. Вода священна. Даже наши храмы все стоят на ключах.

– Занятно, – отметил Янгред. – Наверное, здорово всегда иметь под рукой воду. У нас во время полевых работ те, кто уходит вниз, могут рассчитывать только на дождь, поэтому бочкари – самые богатые ремесленники. Талую воду с вулканов ведь добывают в достаточном количестве лишь для высокоградов.

Хельмо уставился на огонь. Он не впервые подумал о том, что никогда по-настоящему не сумеет понять людей, постоянно испытывающих нехватку самых простых вещей, вещей, в изобилии существующих в Вестримонской долине, привычных и давно обесцененных. Что значит «нет рек», «нет деревьев», «нет птиц»? Он не представлял. Какая-то часть рассудка даже всё ещё пыталась убедить его, что так попросту не бывает.

– Но, – тем временем бодро продолжил Янгред, ставя бутыль в траву, – мы даже удовлетворяем тягу к выпивке, не спуская деньги на покупку иноземной. Это вино из морошки, каждый год вырастающей на склонах. Наш «огонь».

Вино было не рубиновым, а рыжим, играло и искрилось. Чашу Хельмо тут же принялся вертеть в руках, прикинул на вес – она оказалась действительно лёгкой, самое то для длительных походов, где в обозах надо тащить много утвари. Поймав лукавый взгляд, Хельмо понял, что ведёт себя по-дикарски, и перестал изучать металлический сосуд.

– Что ж. – Он слегка подался вперёд. – За тебя. Наш поход начинается необычно, но не так плохо.

– Хотя бы потому, что мы ещё живы? – подмигнул Янгред.

Чаши звякнули друг о друга; Хельмо поднёс свою к губам и осторожно сделал глоток. Вино, показавшееся поначалу терпким, теплом разлилось по горлу и оставило на языке сладкий привкус. Заметив, что Янгред, осушивший чашу наполовину, снова внимательно за ним наблюдает, Хельмо спросил:

– Что?

– Гадал, полезут ли у тебя глаза на лоб. Не многим иноземцам нравится это пойло.

– Мне по душе. – Он сделал ещё глоток.

Янгред кивнул и стал смотреть на пламя. Он как-то помрачнел, пальцы крепче сжали ножку чаши. Хельмо подождал, поколебался и наконец решился поинтересоваться:

– Почему ты такой смурной? Случилось что-нибудь?

Огненный командующий к нему не повернулся; лицо осталось столь же угрюмым и отстранённым. Провожая взглядом спешащие к небу искры, Янгред всё-таки заговорил – медленно и невыразительно.

– Там, у моря, эриго сожгли соратницу, которая сегодня пала. Удивительно, они для каждой устраивают целый церемониал. И каждую оплакивают как родную сестру. Говорят, так не было при прежних командующих, даже при моей бабке.

– Ты был с ними? – уточнил Хельмо. – Пока я спал?

Янгред покачал головой.

– Эриго не пускают на погребения мужчин. Даже тех, кто делил с погибшей ложе.

– А ты что, и с ней…

Хельмо вовремя осёкся: уж точно не его ума дело. К счастью, Янгред, кажется, не слышал. Он сидел, всё так же отвернувшись; длинный след от удара кинжалом был сейчас отчётливо виден: начинаясь у виска, немного не достигал рта. Шрам останется. И как только глаза не лишился? Это заставляло по новой злиться на себя. Разве Янгред должен был усмирять Имшин? И получить такое увечье?..

– Многих потерял сегодня? – спросил Хельмо.

Янгред мгновенно откликнулся, будто хватаясь за эту попытку перевести разговор на другое:

– Десять убитыми, три дюжины с ранениями. Не так плохо, учитывая, что бои шли по всему городу, даже не верится. А ты?

– Дюжина убитых. Раненых я не считал. Большинство их, кто на ногах, ведь не обратились к твоим…

– Эллинг, – подсказал Янгред. – Монахини Святой Матери зовутся эллинг. И поверь, не стоит пренебрегать их помощью. Если в распоряжении вашего государя наша армия, значит, и та её часть, что не сражается.

– Я понимаю, спасибо тебе, – поблагодарил Хельмо. Он чувствовал досаду от того, что приходится вот так, оправданиями, встречать дельный совет. – Но у нас редко когда есть настоящие лекари при отрядах. Мои люди пока… дичатся, наверное.

– Кто же у вас занимается ранеными? – спросил Янгред, по-прежнему не поворачиваясь, скорее всего, продолжая пребывать в сумрачных размышлениях. – При Вайго ведь много воевали.

Хельмо закусил губу. Теперь, когда он видел, как организована армия Свергенхайма, рассказывать о собственном нехитром укладе было стыдно. Он нехотя объяснил:

– Сами, как придётся. Настоящих лекарей мало при войске; да и вообще мало родов, где дело это передавалось бы от родителей к детям, например. Лекари есть при царе, при боярах. На область – дай бог парочка, да ещё деревенские знахари. Всё потому, что медицина у нас раньше считалась особым искусством. Ею ведало священство ночных культов. Когда мы разделились, они забрали почти все знания с собой. Мы страдаем от нехватки до сих пор.

– Кстати! – Янгред наконец снова повернулся к нему, во взгляде появился проблеск любопытства. – Я не силён в богословии, так что можешь объяснить, почему вы вообще разделились? Насколько я знаю, когда мои предки приходили просить приюта…

– Да. Конечно, могу.

Напоминание о том, как в Империи некогда встретили жителей затонувшего острова, заставило почувствовать стыд. Удивительно, прошли века. Какое отношение он имел к совершённому кем-то другим недоброму поступку? Одёрнув себя, Хельмо отхлебнул из чаши и после промедления начал:

– Мы были ещё Ардарией, Поднебесной империей Солнца и Луны. Наша вера была та же, что сейчас, в Хийаро. Так вот, дело в некоторых столпах этой веры. Для начала… – Стараясь скорее отогнать неприятные мысли, Хельмо шутливо сощурился. – Ты вообще о Хийаро что-то знаешь, о непросвещённый язычник?

Янгред задумчиво поскрёб заросший подбородок. Хельмо уже не впервые невольно обратил внимание на россыпи веснушек у него на запястьях. После пары дней под солнцем пятна проступили ярче, были хорошо видны и теперь. Это напоминало о каком-то животном: если Хайранг походил на лису, то Янгред – на барса или большую рысь. Если присмотреться, почти в каждом из наёмников Свергенхайма угадывался какой-нибудь зверь, и непременно хищный.

– Что это ты так уставился?

Хельмо понял, что в выдумках, простительных разве что ребёнку с буйным воображением, но никак не полководцу, ведущему дипломатически-дружескую беседу, ушёл далековато. Смутившись, он пожал плечами и отполз от костра подальше: вино слишком согрело и сморило. Хельмо зевнул, пробормотал: «Ничего» и откинулся назад, думая теперь о том, как бы опять не уснуть. Янгред, наоборот, сел прямо и с удовольствием потянулся.

– Так что ты знаешь про Хийаро? – напомнил Хельмо, ущипнув себя за руку.

Янгред бросил в костёр ветку, таинственно понизил голос и зашептал:

– Люди самозародились из земли, и были они невежественны и грешны: не щадили других тварей, не щадили друг друга, законом у них служила сила. Грехов накопилось так много, что превратились эти грехи в Полчища Теней; Тени слились в Чудище и проглотили луну, солнце, звёзды. Настала Тьма. Большинство людей умерло от голода и холода, оставшиеся ослепли и стали молить о помощи. Тогда… – Янгред картинно простёр руку к небу и резко бросил вниз, – снизошёл сияющий бог. Победил Тьму, вспорол ей брюхо, выпустил светила. Но, умирая, Тьма из последних сил обрушилась на него. – Лицо стало скорбным. – И убила. Вот так.

Демонстрируя, как это было, Янгред тоже повалился в траву.

– И-и…

Наблюдая и смеясь, Хельмо вспомнил, как в детстве, на занятиях по божьему закону, засыпал, слушая предания. Это же изложение ему определённо понравилось, вот только дальше Янгред, судя по озадаченному виду, не мог ничего припомнить. Хельмо пришёл на помощь. Какими бы скучными ни были детские уроки, пару отрывков из «Солнечной книги о Боге» он знал наизусть.

– «И не смогли люди поднять Его, ведь Бог был так худ, но так тяжёл. Тяжёл, как земная твердь, тяжёл, как мирская скорбь. И оставили они Его во поле, где Он пал, и натащили тяжёлых валунов с морского брега, и оградили тело от взглядов праздных, зверей голодных, ветров холодных. И прошёл день, и прошла ночь. А на рассвете Бог воскрес. Склонились пред ним люди, и во второй раз за своё Пришествие умыл Он им лица. Ведь весь день, всю ночь люди лили слёзы, скорбя по Спасителю. Возрадовались люди. И дал Он им Злато-Птицу. И сказал Он им: свет воскресил Меня и пусть пребудет навеки с вами. И вознёсся Он на небо, откуда пришёл». – На последних словах Хельмо опрокинул в себя остатки вина и тоже лениво поднял руку к звёздам. Вряд ли получилось так же выразительно.

– Красивое предание. – Янгред уже снова потянулся за бутылью. – Поэтому вы почитали свет?

Хельмо протянул ему свою чашу.

– Солнечный – днём, лунный – ночью. Священники творили разные молитвы для разных людей. Солнечные отвечали за «явные сферы» – полевые и ремесленные работы, семью, войны. Лунные ведали «тайными сферами» – наукой, медициной, дипломатией…

Янгред негромко присвистнул и стал наполнять чаши.

– Иными словами, лунные забрали всё, с чего можно поиметь деньги и власть, а к солнечным спровадили простой люд, не видящий дальше сохи и топора?

Хельмо кивнул. Он уже перестал удивляться поразительной проницательности огненного командующего в политических вопросах. Судя по всему, что тот рассказывал, при дворе Свергенхайма иначе было не выжить.

– Ты приметил это сразу, а они поняли лишь спустя века. – Хельмо забрал алюминиевый сосуд обратно и устроился на траве удобнее. – Они были пастырями народа. На них держалась страна. Но их храмы были нищими в сравнении с храмами лунных, куда ходили богачи, учёные, бояре. Они не получали таких щедрых пожертвований и не вправе были вмешиваться в государственные дела. Солнечные священники зароптали. Тогда их богословы, опираясь на какие-то хроники, нашли спорное место в истории Хийаро. И страна в конце концов погрузилась в междоусобицу.

Янгред подсел к нему. Они чокнулись, Хельмо отпил из чаши. По второму кругу он уже вовсе не заметил кислого привкуса; правда, начали путаться мысли. Собираясь с ними, Хельмо возвёл глаза к небу, отыскал пару знакомых созвездий и продолжил:

– «И сказал Он им: свет воскресил Меня». Какой это был свет?

Янгред снова потёр подбородок.

– Какая разница?

– Прошёл день. Прошла ночь. Солнечные утверждали: бога воскресило рассветное солнце. Лунные спорили: это загадочная луна вернула Ему жизнь. За Церковью раскололся на два лагеря и народ, раскололась династия: наследники как раз не могли поделить трон и использовали разборки священников, чтобы возвыситься. В конце концов солнечные, которых было больше, изгнали лунных из столицы. Те ушли и по образу Цветочных земель возвели королевство, отреклись от нас и запретили солнечный культ. Были войны, попытки всё вернуть, многое было. Но пришли мы к тому, к чему пришли: долина разделена пополам. Разделены и мы. Единый Бог больше не соединяет нас. Изменилось всё. – Хельмо вытянул из-под ворота подвеску на шнурке. – Даже символ веры. Раньше он состоял из месяца и солнца. Теперь они носят лунницы, мы – солярисы.

Янгред с интересом вытянул руку, обвел резные лучи пальцами и выпустил шнурок.

– А мы не носим ничего, что роднило бы нас с нашими богами.

– Носите, – возразил Хельмо, пряча солярис. Янгред поднял брови. – Ну, точнее, вас кое-что с ними роднит. Ваши волосы.

Он запоздало подумал, что это звучит глупо. Янгред, скосив глаза на собственные локоны, миролюбиво усмехнулся.

– Интересная теория. Но на самом деле не все мы рыжие; когда выдвинемся в путь, ты заметишь. Я тоже могу, видя тебя, сказать, что вы носите свет бога в волосах. Но среди вас много черноволосых. Вряд ли они носят в волосах тьму.

Хельмо согласился. Правда, вспомнилась Имшин, – она в своих волосах носила беспроглядный мрак моря и студёный ночной ветер. Хельмо торопливо отсёк эти мысли.

– Ещё вина?.. – спросил Янгред, проницательно глянув ему в глаза.

– Завтра нужны ясные головы, – грустно напомнил Хельмо.

Вино ему нравилось, нравился и неспешный разговор. Но время неумолимо бежало, и только уверенность, что кто-то вряд ли явится на призыв спозаранку, позволила просидеть подольше, вместо того чтобы со всеми уйти ко сну.

– От этого вина она не болит. К слову, оно даже не сшибает с ног.

– И всё же.

Янгред, не споря, сел, вкрутил пробку обратно в горлышко и от души ударил поверху кулаком.

– Тогда с него можно будет начать утро.

– Мы не начинаем утро с вина! – Хельмо шутливо нахмурился.

– Здраво. Им надо заканчивать. А теперь… пойдём, что ли, навестим эриго?

Интересно, его силы хотя бы иногда заканчивались? Время для утех было не лучшее.

– Янгред, я же дал понять, что я не сторонник… – укоризненно начал Хельмо.

На него посмотрели даже с упрёком.

– Не для этого. Просто так. В конце концов, они сегодня скорбят, надо ободрить.

Хельмо, опять досадуя на себя, согласился.

Янгред черпнул в одну из чаш речной воды и притушил костёр. Хельмо помог ему; они оставили лишь несколько угольков, в свете которых уже почти ничего было не рассмотреть. Их Янгред забросил в нутро переносной лампы, и там ярко вспыхнул чёрный сгусток лавы. Проснулся живой огонь. В Свергенхайме использовали именно такие – не масляные, не свечные, а магматические фонари. Они сияли тепло и мягко.

Эриго раскинули новый лагерь подальше, но опять под сенью леса. Хельмо точного места не знал, а вот Янгред шёл уверенно: неужели успел до сумерек наведаться к девушкам? Впрочем, как оказалось, он просто сам предложил им встать именно там, подальше от чужих глаз. Прежнее место эриго случайно заняла личная дружина самого Хельмо, первой разбила несколько шатров у реки.

Еловые лапы нависали зелёно-голубым колючим пологом, тянулись густо и буйно до самой земли. За ними не различить было ни звуков, ни огоньков. Может, девушки не вернулись от моря, а может, расстроенные, не стали праздновать победу и рано легли спать. Янгред вздохнул.

– Ну вот. Интересно, они даже часовую не выставили? Для Инельхалль это…

Он начал было отводить в сторону особенно массивную ветку, чтобы пройти вперёд. Но вдруг его рука замерла, и сам он тоже окаменел.

– Что? – поинтересовался Хельмо. Из-за спины и копны рыжих волос Янгреда ему ничего не было видно.

Янгред молчал. Он только опять вздохнул.

– Эй! – Хельмо, не придумав ничего лучше, стукнул его по плечу. – Они спят?

– Спят…

Да что такое? Хельмо сердито обошёл огненного командующего, встал рядом и, потянувшись к другой ветке, тоже осторожно сдвинул её вбок. Молодые иглы тут же укололи пальцы, но Хельмо почти не обратил на это внимания. Он всё понял.

Лагерь эриго спал – здесь действительно царили тьма и тишь, задёрнуты были пологи шатров. Только один костерок уютно, почти магически горел – недостаточно близко, чтобы сидевшие подле него заметили гостей, но достаточно, чтобы узнать полуночничающих и рассмотреть их лица. Хельмо, по крайней мере, рассмотрел. И снова случайно укололся ветками, когда рука дрогнула.

Инельхалль сама осталась на часах. А Хайранг только недавно, видимо, вернулся из города, где следил за размещением солдат. Она промывала ему раны; он молча, устало и с невыразимым чувством за ней наблюдал – за каждым движением бледных рук. Его гладкие длинные волосы падали на веснушчатые плечи, её – короткие, жёсткие – ловили жаркие блики костра, к которому главнокомандующая эриго сидела совсем близко.

– Почему ты не пошёл к монахиням? Они в этом искуснее.

– Потому что хотел увидеть тебя.

– И откуда же ты знал, что я не буду спать?..

Инельхалль насмешливо, но тепло улыбнулась, принимаясь накладывать повязку. Рыбка на её запястье казалась сейчас особенно тёмным, словно угольным росчерком.

– Я не знал, но надеялся. Зато я знал, что ты будешь грустить, Ледяной Клинок.

Он осёкся, явно смутившись. Она тоже не ответила, опустила голову, сосредотачиваясь на бинтах. Кажется, она покусывала губы – прогоняла ту самую улыбку, от которой стиралась вся строгость и появлялись на щеках ямочки. Хельмо покосился на Янгреда. Тот тоже кусал губы, но с иным выражением лица. Становилось неловко, стоило одёрнуть его и уйти, но что-то подсказывало: не пойдёт.

– Можешь не переживать. Больше я не грущу. Всякой скорби отмерено время, мы проводили сестру и пройдём за неё остаток пути. – Инельхалль закрепила повязку и отсела немного, но Хайранг тут же потянулся за ней, и пламя высветило два обращённых друг к другу профиля, сверкнуло в двух взглядах – синевой и зеленью. – Что?..

– Инельхалль. – Хайранг подался ещё чуть ближе, но почти сразу опять отстранился. – Нет. Ничего. Извини. И спасибо.

– Ничего? – медленно повторила она.

Он кивнул. И тогда сама она коснулась его голого плеча, потянулась к лицу, приподнялась и прижалась губами ко лбу. Хайранг зажмурился.

– Так делает один знакомый молодой полководец из армии наших союзников… – Инельхалль наклонилась. – А так – я. Спасибо, что ты выжил сегодня. Я боялась. Я теперь боюсь каждый раз.

И она поцеловала его в губы.

– Пойдёмте, Хельмо. Не будем мешать.

Его потянули за рукав, заставили выпустить ветку, и только тогда он очнулся, отметив отрешённо, что Янгред сбился на «вы». Подсмотренная сцена что-то всколыхнула, и не сразу Хельмо осознал: то была тоскливая, но тёплая горечь. Ему представилось почему-то, что родители – воеводы, чьи подвиги он знал лучше, чем лица, – точно так же могли сидеть после походов у костра. Перевязывать раны друг другу, шёпотом говорить какие-то трогательные глупости и благодарить за простые вещи.

«Спасибо, что выжил».

– Забавно выходит. А я вообще-то должен был делить с ним сегодня шатёр. Помнишь ведь, что в мой угодил снаряд? Хм. Как бы они не заявились вдвоём…

Голос Янгреда, когда они пробирались прочь, звучал преувеличенно бодро. Хельмо покосился на него и тут же отвёл глаза. Его переполняло непрошеное сочувствие, и только одно радовало: огненному командующему хватило выдержки – или гордости? – удалиться, а не ринуться, возмущённо треща ветками, к… влюблённым? Кажется, так. В свете этого многое становилось яснее. А другое запутывалось совершенно.

– Пойдём ко мне, – предложил Хельмо, кивая в сторону виднеющейся за дальними деревьями реки. – Я не делю шатёр ни с кем, и так, вероятно, будет, пока мы не соединимся с Первым ополчением.

– А этот твой ушастый?

– Цзуго? – Хельмо позабавило описание. – У него полно приятелей, он почти никогда не спит с нами. Меня порой терзает подозрение, что у него вообще нет своего шатра, и его это устраивает. Кочевник и есть кочевник…

Янгред рассмеялся, но это был не очень весёлый смех.

– Пошли, – повторил Хельмо, гадая, как его отвлечь и надо ли. – Такой обычай, кстати, тоже раньше был, если интересно. Воеводы разных полков ночевали вместе, это потом недоверие взяло своё. Грайно ещё принимал приглашения моего отца.

Янгред обернулся к елям. У него не получилось сделать это небрежно и незаметно.

– Спасибо. Думаю, ты прав. Раз уж Хайранг… – тон стал колючим, – нашёл себе дело, к другим командующим я не пойду. – Он слегка воспрянул, подмигнул и выразительно дохнул себе в ладонь. – Не стоит смущать их хмельным духом, им-то я запретил сегодня пить.

– Ханжество! – хмыкнул Хельмо.

Янгред невозмутимо поправил:

– Это зовётся другим словом. Дисциплина. Ладно, веди.

Свой шатёр Хельмо приказал разбить на опушке, в стороне от дружинников. Неподалеку, на откосе берега, находился лишь пост часовых. Хельмо надеялся, что выспится под шум отдалённого моря и деревьев: на время природа заглушит утренний гомон лагеря.

Шелесты и шорохи обступили, едва ниспадающий лапник остался позади. В ночное дыхание леса вплелось птичье пение. Янгред замер как вкопанный, повесил лампу на ветку и запрокинул подбородок.

– Какие же непривычные звуки.

Для Хельмо звуки были обычными, но он тоже остановился и вслушался, заодно разглядел получше лампу – сосуд такого же чёрного, как бутыль, вулканического стекла, внутри которого бесновались рыжие искры. Живой огонь сжирал умирающие угольки – примерно так Янгред ещё в прошлую ночь объяснил принцип работы светильников. Хельмо тронул стекло пальцем. Оно было холодным.

– Можешь не ждать, – услышал он. – Я ещё немного послушаю.

Хельмо обернулся. Янгред прислонился к дереву, сел меж широких корней, как в тот раз, когда наблюдал за забавами эриго. Он закрыл глаза; слабый свет приплясывал рядом, выхватывая волосы и половину лица. Поколебавшись, Хельмо отступил от полога шатра и присел рядом. Уходить не казалось правильным. Надумает ещё вернуться к эриго, наворотит дел, посеет ненужные раздоры…

– Лучше посвяти ночь сну, – попытался он воззвать к разуму Янгреда, старательно делая вид, что ни о чём не подозревает. – Наслушаешься, когда вы получите земли.

– Жизнь и смерть непредсказуемы. Кости не слышат птиц. Что тогда?

Невидимые соловьи, невидимое море, едва различимые в сумерках листья продолжали петь. Хельмо попытался поставить себя на место Янгреда, но не смог. Что он слышал? Точно не то, что различит привычное ухо. Хельмо скользнул взглядом по отрешённому лицу союзника. Свет в очередной раз упал на кожу; тень беспощадно зачернила кровавый след. И слова обрели не просто смысл – тяжесть.

– Ты прав.

Янгред неожиданно и прозаично зевнул, приоткрыл один глаз.

– Конечно, я прав, – философски изрёк он. – Я почти всегда прав. В чём именно?

– Ты получил много ран для боя, которого вовсе не предполагалось соглашением. – Хельмо произнес это вслух и осознал, что хотел произнести долго. – Половина должны были стать моими. И вообще… – перебарывая себя, он быстро прибавил: – Надо было вести вас прочь.

Губы Янгреда дрогнули в усмешке – рассеянной и блёклой. Интересно, слушал ли он вообще или по-прежнему мыслями был у чужого костра? Янгред поднял руку, коснулся резкого росчерка на лице и поморщился: выступила капля крови.

– К счастью или к сожалению, раны наносят, не уточняя, кому они предназначены.

Хельмо понуро кивнул. Легче не стало. Самым правильным, наверное, было всё-таки пожелать доброй ночи и уйти, не превращая разговор в пересчёт горестей – случившихся и грядущих. Да и что-то из себя выжимать, отвлекая союзника от другого предмета, тоже не стоило. Придя к этому решению, Хельмо начал подниматься.

– Эй. – Янгред, о чём-то догадавшись, вздохнул и вдруг глянул на него в упор. – Да забудь это, Хельмо. Забудь. Что может быть лучше знатной заварухи? Шрамов у меня довольно, одним больше, одним меньше. Что поделать? Хотя…

Тон был ровный. Хельмо снова присел и повторил:

– Хотя?..

Янгред продолжал смотреть на него – как-то странно.

– Хотя эриго сегодня повезло. Тем, кто удостоился твоего благословения. И… ей тоже. Может, ты колдун?

Он упомянул Инельхалль сам. А Хельмо вспомнил вдруг, как по пути из Инады Янгред спросил о Грайно. Разговор получился слишком личным для свежего знакомства и не сказать, что от чего-то освободил. Но случилось иное: называя союзнику знакомые имена и мыслями возвращаясь на ставшее чужой могилой болото, Хельмо понял, что раны – невидимые раны памяти – пусть не зажили, но покрылись коркой. С ними можно жить.

– Вряд ли… – задумчиво протянул он и, решившись, спросил: – Ты любишь её? Почему тогда не борешься? Мне показалось, вы могли бы…

Он запнулся. Янгред наклонил к плечу голову и после промедления отозвался:

– Мы уже всё смогли, Хельмо. А точнее, не смогли ничего. Она моя жена, и я её предал. Хайранга я тоже предал, но ещё раньше и по-другому. Я не останавливаюсь на достигнутом, правда? Может, и тебе лучше держаться подальше?

Хельмо уставился на него во все глаза. Янгред наоборот отвернулся и стал смотреть куда-то на полог шатра. Рана на его щеке всё ещё кровоточила.

– Инельхалль с детства нравилась мне… – начал он, тоже на что-то решившись. – Ну а Хайранг был моим лучшим другом. По сути, – угол рта дёрнулся в подобии улыбки, – он был единственным моим другом. Ты рос при дворе и, наверное, легко научился дружить, а вот меня привезли из далей, где общался я только с простым людом. Мне не давались условности, я был как булыжник среди огранённых самоцветов. Булыжник, который каким-то образом получился от любовных утех самоцветного короля…

Хельмо усмехнулся. Образ ему понравился.

– С Хайрангом меня подружила ёрми, – продолжил Янгред. – Мы с ним учились военному делу, довольно долго. Но через какое-то время…

Вспомнились уже другой странный разговор и иноземное имя – Марэц.

– Ты сбежал, – легко закончил Хельмо. – Почему?

– Я понял, что не нужен отцу, – сухо ответил Янгред. – У него своя семья, а я был так, зверушкой. Зверёнышем.

Хельмо невольно вздрогнул. «Да что же ты под ногами у нас всё время вертишься?» – прошептала в его голове мёртвая дядина жена. Ему тоже захотелось тогда сбежать, вот только некому было забрать его с собой. Он потёр веки.

– И я так озлился, что порвал разом со всеми. С Хайрангом я даже не попрощался. Он долго ничего обо мне не знал и, видимо, не простил. У него тоже не было, кроме меня, друзей. Я был слишком плохим для этого, а он – слишком хорошим. Все вечно садились ему на шею.

Хельмо только понимающе кивнул и, почувствовав озноб, подтянул колени к груди.

– Инельхалль, – Янгред наконец повернулся к нему, – была дочерью какого-то королевского фаворита. Её готовили во фрейлины. Она приглянулась мне, ещё когда я только приехал, но, конечно же, я был в том возрасте, когда любить девчонку – просто стыд. – Янгред рассмеялся, но мгновенно помрачнел. – Когда я уже присоединился к Марэцу, её родители попали в опалу: их обвинили в покушении на короля. Их казнили, её постригли в монахини… – Всё так же мрачно Янгред осклабился. – Отца потом, кстати, всё равно отравили. И, как оказалось, подозревал он не тех, кого стоило. Но неважно.

Соловей запел особенно звучно. Казалось, птица порхнула совсем близко. Хельмо и Янгред подняли головы, но в тёмном кружеве кроны никого было не разглядеть.

– Я случайно узнал об этом из сплетен при чьём-то дворе. – Янгред сорвал травинку и стал крутить в руках. – Я подбил нескольких приятелей, уговорил Марэца, и мы похитили Инельхалль из монастыря. Ну, точнее, Марэц назвал это похищением. Ледяной Клинок назвала это спасением… – Янгред улыбнулся теплее. – Я ведь знал: она там пропадёт. Она всегда была нравной, ей и во фрейлины-то не хотелось, она рвалась в солдаты. У Марэца и так были женщины под началом, он оставил её с нами. Так прошло ещё около двух лет – я обучал её, мы воевали вместе, постепенно влюблялись друг в друга уже по-настоящему, а не как дети… ну а потом нам захотелось вернуться: отец умер, опалу с рода Инельхалль сняли, и мне показалось, мы можем там что-то начать. Начать, как все. Знаешь, Хельмо… – тон изменился, стал колючим, – что скверно в маленьких странах, где земли больше, чем людей? Тебе с детства вбивают: нужно продолжать род, обязательно заводить семью, ребёнка, желательно не одного… – Янгред опять отвернулся. – Я тоже так думал. Догадаешься, что случилось дальше? Это не сложно, если вспомнить, из кого состоит женский легион.

Хельмо помотал головой. Предмет был слишком щекотливый.

– Мы вернулись. Обручились. Стали жить вместе. Вот тут-то и выяснилось, что в походах у нас не было проблем не из-за травяных сборов, которые от этого предохраняют. Оказалось, ещё до опалы она сошлась с тем, с кем сходиться не следовало, – с одним из священников. Кажется, она вправду его любила, потому что, спасая от позора и смерти, – у нас это запрещено, – избавилась от последствия, даже раньше, чем он узнал. Сейчас я понимаю её, тем более она была совсем юна и боялась, но тогда…

Янгред бросил травинку. Его голос зазвучал тише:

– Она увидела, как я среагировал, сказала, что всё понимает, что должна была рассказать раньше и что не держит меня, если я не могу это принять. И… я ушёл.

Хельмо молчал. Янгред опять посмотрел на него, и ему захотелось потупиться.

– Это не совсем предательство, – всё же сказал Хельмо.

– Это предательство, тем более что я быстро понял, насколько не прав. – Янгред горько усмехнулся. – Продолжение рода… продолжение рода – это прекрасно, Хельмо, но ребёнок – далеко не единственная ценность, которую можно оставить после себя миру. Кто-то ведь оставляет книги, музыку или картины. Кто-то – рецепты лекарств или надёжные дома. Кто-то – спасённые жизни или открытые земли. Одно не мешает другому, иметь семью нужно, иметь семью хорошо, но если вдруг с ней что-то не сложилось… с этим ведь можно справиться. Это не делает тебя изгоем, не делает ущербным. У Марэца тоже не было родных детей, но был я и ещё несколько таких же мальчишек и девчонок. Думаю, он выбрал это для себя, когда понял, что просто не усидит на месте. И его путь был лишь одним из вариантов, какой-то нашли бы и мы с Инельхалль… но глупый молодой я этого не понимал.

Хельмо сцепил руки на коленях. Он вдруг понял, что сам – в свои двадцать – ещё вовсе не думает о том, что после себя оставит. И оставит ли? Будет ли это что-то действительно нужное? Он встряхнул головой: не думал – и пока не будет. Не погибнуть бы. А если погибнет, вдруг получится оставить людям хоть один освобождённый город?

– Ты спас уже несколько королевств, насколько мне известно, – произнёс он, не зная, ободряет ли. – И спасёшь еще многих. Я уверен. Нас, например…

Янгред всё глядел на него – теперь это был потеплевший, благодарный взгляд. Тем не менее он ничего не ответил, а только, собравшись, закончил:

– Я завёл несколько связей без особого удовольствия. Потом, уверившись, что зря, пытался вернуть Инельхалль. Но она уже примкнула к эриго, а скоро и возглавила их. Я знаю, ей было очень больно поначалу. Но жизнь боевых подруг ей быстро понравилась. Она заполучала одного любовника-офицера за другим, блистала при дворе, очаровала моих недалёких братцев. – Это прозвучало уже с ноткой гордости. – Она стала просто великолепной. Но моей уже не была. Да и я с течением времени понял, что любил её другой… – Янгред опять неопределённо возвёл глаза к кронам, будто ища поддержки у невидимого соловья. – Менее… наглой, что ли? Менее сильной. И менее независимой. Мы виделись, мы даже не совсем отказались друг от друга, но… – Он махнул рукой. – Не то. Ну а потом я начал замечать, что Хайранг, мой старый друг и ныне подчинённый, проявляет к ней слишком много интереса. И с этим тоже не просто жить, учитывая, что с Инельхалль я хотя бы примирился по-настоящему и могу дружить, а он…

– Он зовёт тебя на «вы» почти всё время и избегает, – сказал очевидное Хельмо.

Воспоминание о том, как Хайранга защитили от него угрожающе вскинутым мечом, резануло, и Хельмо нахмурился. Впрочем, теперь Янгреда хотя бы можно было понять. Он просто сорвался, осознав, насколько всё запуталось между его старыми и новыми друзьями и союзниками.

– Но когда он злится, снова говорит «ты». – Янгред вдруг коснулся его плеча. – Спасибо хоть, ты говоришь мне «ты» просто так. И не злись. Ладно?

Догадался, что именно Хельмо вспомнилось. Тот торопливо уверил:

– Я не злюсь. А вы, надеюсь, помиритесь. И ещё… – Это его не касалось, но он решился высказаться: – Эти двое кажутся очень счастливыми рядом. Ты же понимаешь?

Он осёкся, припомнив, что в начале разговора что-то ляпнул про «бороться». Но Янгред никак по этому поводу не сострил.

– Да. Я понимаю. И понимаю, что Хайранг никогда не поступит как я, потому что он всё знает. У них уже сейчас всё лучше, чем было у нас. И пусть так продолжится. Я даже думал, не попросить ли тебя… ну… благословить моего командующего?

И, ухмыльнувшись, он выразительно постучал себе по голове пальцем. Хельмо насупился. Если это была шутка с очередным намёком на нелепость солнечных обычаев, то стоило хорошенько вдарить по веснушчатому лбу кулаком.

– Инельхалль справилась лучше, – отрезал он и, понимая, что замерзает, встал. – Так уж и быть, как-нибудь могу благословить тебя самого, если станешь относиться к этому серьёзнее. Всё-таки это священный ритуал нашей веры, а не какая-то пошлая ерунда, в которую по твоей милости всё превратилось.

Он вспомнил, как его отдали на растерзание – точнее, целование, – эриго и опять сердито фыркнул. Янгред, поглядывая снизу вверх, уже вовсю хохотал.

Хельмо на самом деле не было так уж смешно. За шутками, – особенно когда взгляд натыкался на изувеченное лицо Янгреда, – не переставала сумеречно скалиться тревога. Дядя, прощаясь, даровал благословение самому Хельмо. Даровал, желая уберечь. Назначил командующим, вверив ответственность – не только за трон и народ, но и за этих чужеземцев. И, что бы Янгред ни сказал про «заваруху», его азарт вряд ли разделяли, например, эриго, потерявшие свою. Только бы не повторить ошибок…

– Пойдём, – сказал он. – Твои новые друзья-пичужки уже подают тебе пример.

Вокруг действительно стало тихо: ни единого чирикающего голоска, только вдалеке шуршало море. Хельмо глубоко вдохнул его запах и первым направился к шатру. Он не знал, нужно ли Янгреду время, чтобы окончательно выкинуть из головы свою правду, и решил не ждать. В конце концов, он не нянька.

Скрипнула ветка – с неё сняли фонарь. С небывалым облегчением Хельмо услышал за спиной шаги.

* * *

Вулканический фонарь рядом с маленькими, но яркими масляными лампами светил совсем тускло. А ещё он обладал забавным свойством: его нельзя было погасить, пока живой огонь не съест последние угольки. Так что перед сном пришлось просто накинуть на него походный плащ Янгреда – тот принёс его с частью прочих своих вещей.

Когда Хельмо гостеприимно позвал его, он находился в полном оцепенении и даже и не задумался о бытовой стороне смены места ночёвки. Лишь на вопросе, чем ему предпочтительнее накрываться – покрывалом на шкуре медведя или покрывалом на шкуре более старого медведя, – он вспомнил о собственном походном одеяле из грубой, зато непромокаемой шерсти какого-то труднодобываемого северного зверя, не говоря о прочих насущных вещах вроде гребня и зубного порошка. Нужно было забрать и обмундирование. Забывать, что ночью может что-то случиться, не стоило.

В части Хайранга все уже спали, а сам он не пришёл. По пути обратно Янгред осознал, что это к лучшему, отпал риск наговорить лишнего, особенно если бы Хайранг оказался не один. Хельмо был прав: двое у костра выглядели счастливыми, такими, что от этого счастья никуда не деться. Как Инельхалль сказала, прижимаясь своими холодными – всегда холодными, точно впрямь русалка, – губами ко лбу Лисёнка?

«Я теперь боюсь каждый раз». Зверёнышу она такого не говорила.

Янгред поборол желание прихватить бутыль с вином, удержался и от вопроса, нет ли у Хельмо местного. Не стоило ничего глушить, лучше было просто заночевать с увиденным и осознанным, а завтра проснуться как ни в чём не бывало. Тем более Хельмо его не осудил, в чём-то понял. Потому что «всех прощает»?..

– Прошло три дня… – раздалось вдруг в темноте где-то в стороне.

Янгред рад был отбросить обрывистую мысль-вопрос, насколько всё же страшны его прошлые ошибки с расстояния минувших лет. В тишине он едва улавливал даже дыхание Хельмо, голос тоже прозвучал глухо.

– Что?

– Мы с тобой знаем друг друга три дня. Забавно.

Три дня, а уже говорят о сложном. О нужном ли? Мёртвый воевода. Живая жена. Мёртвые родители. Живые друзья. Янгред усмехнулся.

– Знаешь древнюю мудрость, что на войне всякое время множится на два?..

Хельмо задумался. Янгред открыл глаза, вгляделся в черноту невысокого потолка и крепче смежил веки. Спать не хотелось. Удивительно.

– Шесть, – сокрушённо сказал тем временем Хельмо. – Тогда шесть дней. Тоже немного. И такие… – прозвенел его смешок, перешедший в зевок, – слезливости расточаем друг другу. Про несчастное детство и всё такое…

Янгред невольно улыбнулся. Он замечал уже не раз, даже по самому себе: молодости свойственно стыдиться чувств, самых, казалось бы, простых и естественных, вроде доверия и расположения, тем более желания выговориться. Так и тянет поскорее прикрыться, запорошиться едкой насмешкой, глупой бравадой или напускным холодом. Обозвать всё словом вроде вот… «слезливости». Но Марэц говорил: с годами желание что-то прикрывать уйдёт. А вот людей, с которыми можно этого не делать, не останется.

– Это не слезливости, – сказал Янгред. – Прошлое… это скорее что-то вроде цепей. И не нужно много времени, чтобы понять, с кем ты готов их тянуть.

Тянуть, разделяя раны и пытаясь помочь. Совсем как сегодня у ворот. Много ли кто стал бы вместе с ним ранить в кровь руки? Хельмо промолчал, может, тоже вспомнив штурм.

– Я определённо не жалею, что тяну её с тобой, – просто сказал Янгред, но, ещё подумав, прибавил: – Впрочем, если тебе будет проще, давай исковеркаем мудрость под новые времена. Будем множить время на десять. Десять это…

Хельмо издал негромкий смешок.

– Десять – это слишком много!

Ночь уже украла последнее тепло из земли и воздуха. Проникающий за полог холод заставлял кутаться в одеяло. Янгред по-прежнему почти не слышал дыхания Хельмо, но чувствовал: тот тоже не задремал. Может, не надо было отказываться от ещё одной чаши вина?

– О чём думаешь? – спросил Янгред.

– Ни о чём. Просто не могу уснуть. Наверное, тревожусь. Это ещё что?..

Зашевелился полог. В полоске света мелькнул приподнявший его массивной башкой косматый силуэт, и раздалось сопение.

– Бум пришёл, – констатировал Янгред, слушая тяжёлую поступь. – Он у нас совсем как твой Цзуго. У него нет шатра.

Хельмо рассмеялся. Пёс неуклюже протопал, принюхиваясь, и, учуяв людей, поспешил улечься у них в ногах. Хельмо и Янгред устроились друг от друга даже не на расстоянии вытянутой руки, дальше, но Бум был такой большой, что с лёгкостью придавил ступни им обоим.

– Лучше бы вы завели кота, – сквозь смех сказал Хельмо, но всё же, кажется, сел, чтобы потрепать пса по холке.

– Увы, кошек у нас нет. Если кого и покупают, то собак. Те хоть не гуляют сами по себе, и нет риска, что потеряются и запекутся заживо, когда сойдёт огонь.

– А у нас мало домов, где не было бы кошки. – Хельмо, судя по шуму, опять лёг. – Они отпугивают бесов.

– Бесов?..

– Это тени, которые откололись от Полчищ и до сих пор скитаются по миру.

– Бесприютные создания?

– Вроде того.

– Тогда мне их жаль.

Хельмо наверняка попытался его рассмотреть, понять, сколько на самом деле горечи в шутливых словах. Но хотя к темноте удалось привыкнуть, она была слишком густой даже для самых зорких глаз, спасительно густой. А звучное сопение пса больше не делало её располагающей к какой-либо философии. Хельмо только сказал:

– Не стоит их жалеть. Они злы: ютятся там, где случилось горе, вселяются в вещи, в дома, даже в людей… хотя это, конечно, байка. Ну и работа для попов-бесогонов.

Байка звучала жутко. Удивительно, сколько странных ужасов вместил культ Хийаро. Хотя… многим богам лишь бы запугать последователей. Янгред помнил, например, Вудэна, Короля Кошмаров – гигантскую осьминогоподобную тварь, повелевающую дурными снами и смертью, носящую на щупальцах мелких демонов. В неё верили в Цветочных королевствах.

– А хочешь, расскажу о Боге с той стороны? – предложил Янгред, чтобы переменить тему на что-то менее кровожадное и печальное. – Раз не спим?

– Давай! – Хельмо опять оживился. Бум, наоборот, зевнул во всю пасть, лязгнув челюстями. Хельмо продолжал скрести ему загривок. – Расскажи. У тебя хорошо получаются странные истории. Эта ведь странная?

– Да. – И Янгред, вытянув руку, сдёрнул плащ с фонаря. Он едва мерцал, но выхватил силуэт Хельмо, склонившегося над псом. – Очень. Слушай…

* * *

«Эмельдина – императрица Алого пламени. Иларван – император Рыжего пламени. Принцесса Анни, принцы Яно и Йери – три маленьких цветных огонька, Жёлтый, Голубой и Зелёный. И все они – Святое Семейство, боги Земного огня.

Как-то они сотворили людей: Эмельдина и Иларван слепили их из глины, как кукол для детей. А Анни, Яно и Йери, играя, случайно вдохнули в кукол жизнь, и вот уже у глиняных существ появилась душа. Не всякий ли ребёнок мечтает, чтобы ожили игрушки? Не всякий ли взрослый дивится такому? Куклам отвели огромный прекрасный дом – целую планету, а сами поселились на её самом укромном, Безымянном, острове. Так и появился мир. Боги заботились о кукольном доме: игра по нраву была и взрослым, и детям. Семья эта всегда была счастливой и нерушимой, так написано в каноничных текстах. Но есть среди славных сказаний о Семействе одно не всеми признанное.

Однажды ночью Иларван увидел падающую звезду, огромную и ослепительную. Бог встревожился за людей и полетел к звезде навстречу, но не успел. Упав, звезда ничего не разрушила, а, погаснув, обратилась в мужчину с сияющими золотом волосами. Он был без сознания, и, не зная, кто он, – светило ли, бог, человек, – Иларван забрал его в свой дом.

Очнувшись, мужчина назвался, но звучало имя так странно, что ни император, ни императрица не сумели его повторить. Незнакомец был богом, повелевал Небесным пламенем: молниями и звёздами, радугами и северным сиянием, кометами. Звал он себя Скитальцем и вскоре снова собирался в путь. Но боги уговорили его задержаться.

Скиталец рассказывал Святому Семейству о мирах, населённых разными существами, о битвах, которые пережил, о том, как рождаются и умирают цветные всполохи над северным небом. У него был удивительный голос – приходя в храмы, он подпевал служителям, и слушать его можно было вечность. Мудрая Эмельдина опасалась незнакомца, но он был так добр, что она не могла не тянуться к нему. Иларван опасался тоже, но тоже был очарован. Всей жизнью этих богов была Земля, и редко они вскидывали взоры к небу. Теперь небо спустилось само, и трудно было не потерять разум от чудес, соприкоснувшихся с привычным укладом. От удивительных историй, рассказанных завораживающим голосом.

Они много времени проводили вместе. Охоты и людские сражения, долгие странствия и пиры… Эмельдине Скиталец дарил самые красивые метеоритные дожди, Иларвану – самые ослепительные молнии. Дети, каждому из которых незнакомец достал с неба по звезде, полюбили его чуть ли не сильнее, чем любили своего вечно занятого, далёкого отца. И вопреки этому отец тоже – привязался.

Однажды, – когда северное сияние над Безымянным островом было особенно ярким, – Иларван устроил празднество, и Эмельдина танцевала не с ним, а со Скитальцем. На том же празднестве устроил Иларван шуточный поединок, где сошёлся со своим гостем. Огонь Земной против Небесного… Небесный уступил. Уступил и улыбнулся, бросая к ногам Иларвана меч, преклоняя колени. В том танце, в том поединке, в том празднике всё открылось. Ведь Эмельдина страшно закричала и бросилась вперёд, когда решила, что муж – прежде он никогда не щадил проигравших противников – отнимет у Скитальца жизнь. А тот наоборот, оттёр с лица того, кого звал уже братом, кровь своей рукой, и из упавших капель выросла первая на свете морошка.

Бог Небесного огня увидел и почувствовал, какой внёс разлад. Подлинной сутью его была гармония, и он поспешил исправить ошибку. Он покинул Семейство, не попрощавшись ни с Эмельдиной, ни с Иларваном, а лишь подарив им в ту ночь последний подарок – светлячков, чтобы сопровождали богов в странствиях. После этого Скиталец исчез с Земли. Но боги всё ещё его помнят. Ведь он чуть не расколол их сердца».

* * *

– Интересно. Знаешь, мне вдруг вспомнилось кое-что, один…

Хельмо осёкся.

– Один что? – уточнил Янгред.

Он с удовлетворением ощущал, что теперь-то клюет носом, нельзя ведь столько болтать и не утомиться. И всё же ответ хотелось услышать, потому что тон у Хельмо стал странный.

– Неважно, глупость.

Янгред не поверил. Важно. Но и настаивать не рискнул.

– Как-нибудь расскажешь, – сказал он, устраивая левую руку под головой.

У него у самого были с легендой свои отождествления: в Иларване он видел порой себя, в Эмельдине – Инельхалль, а в Скитальце… впрочем, очевидно. Думать о подобном не хотелось. А ещё, покосившись на Хельмо, он вдруг подметил, что на Бога с той стороны, и внешне, и нравом, похож скорее он – русый, оживлённый, не совсем взрослый и одновременно – взрослее иных мужей в годах. Хайрангу, чтобы напоминать незнакомца с неба, не хватало лёгкости духа. А то, что именно он увёл жену… что ж. Не всегда ведь история повторяется в точности. Занудам тоже иногда везёт.

– Ты чего? – одёрнул его Хельмо, и Янгред понял, что уже полминуты таращится в одну точку – куда-то между сопящим Бумом и примятой травой.

– Ничего. – Он опять набросил плащ на фонарь. – Пора всё-таки спать. Как-то мы перебрали сегодня: я что-то несу, ты слушаешь… Хватит. Доброй ночи.

Хельмо, прежде чем сгустилась темнота, всё-таки успел подозрительно или скорее с любопытством на него зыркнуть. Тоже не поверил. Впрочем, к лучшему.

Нельзя ведь тянуть цепи бесконечно.

* * *

Утром снова светило солнце. Колокола Инады разносили мирный прощальный звон. Ворота распахнулись, выпустив несколько отрядов; отряды эти – три хорошо экипированных для похода и один, состоящий из наспех прихвативших какое попало обмундирование добровольцев, – встали под знамёна Дома Солнца.

К полудню стянулись из окрестностей ещё люди – наспех снаряжённые и не снаряжённые вовсе рекруты. В общей сложности к ополчению присоединилось около шести с половиной сотен человек.

Слова Хельмо всё же были действительно золотыми.

А страх погибели от рук Луноликой царевны – чёрным, как кромешная ночь.

И наконец Второе ополчение двинулось в путь.

Часть 2

Успеть пройти

1

Вера и скверна

– Ты хотя бы понимаешь, что наделал? Понимаешь, что может теперь быть?..

– Понимаю! Я всё-всё понимаю. И я сразу, сразу решил, что так сделаю!

– Сразу – это когда, солнце моё?..

– Сразу – это прежде, чем ты меня услал!

Редко Хинсдро наказывал сына. Тсино рос одним из немногих счастливцев, не знавших не то что розги – даже громкого родительского крика. Конечно, Тсино, как любой мальчишка, проказничал: и дерзил, и удирал от стражи, и подражал ненаглядному «братцу» в некоторых глупых забавах. Иногда он заслуживал строгости, но умеренной. Тсино был умницей: всегда знал, где лёгкие шалости переходят в серьёзные проступки; отличал советы и наставления, которые можно пропустить мимо ушей, от тех, которым необходимо незамедлительно и, не задавая лишних вопросов, последовать. По крайней мере, Хинсдро Всеведущий так думал. Пока стрельцы не привели Тсино к нему в кабинет. Пока не понял, что обоз, на защиту которого он отправил из столицы дюжину лучших людей, уезжает в Цветочные земли без престолонаследника. Точнее, скорее всего, дружинники уже никуда не едут, потому что в ужасе ищут царевича по округе. Кстати, об округе…

– Когда ты сбежал? – Хинсдро выпустил узкие плечи Тсино и устало потёр висок. – Как ты сбежал?

Тот шкодливо заулыбался, сверкнул глазами.

– Я умею быть бесшумным и хитрым. Ведь меня учил…

– Да-да, Хельмо, – покорно подтвердил Хинсдро. – Наш герой освобождения, который всё никак к нам не придёт. И именно поэтому ты должен – слышишь? – должен был уехать в безопасное место. Так как же ты…

– Когда мы остановились на ночлег на полустанке!

– А часовые?..

– Они не такие умные, как ты думаешь.

– Ты, что ли, умнее?

Хинсдро пришлось закашляться, чтобы подавить непрошеный смешок. Тсино кивнул с забавной, но неколебимой твёрдостью. Взор его скользнул по кабинету в поисках каких-нибудь знаков, что что-то важное переменилось за минувшие дни. Но все знамения – донесения от ополчений, письма Трёх Королей, союзные договоры и хроники времён смерти Вайго – Хинсдро спрятал. Он чувствовал неладное в последнее время… неладное прямо здесь, в надёжных стенах дворцового терема. Более он не оставлял бумаг на чужое обозрение.

– Ты что же… – Хинсдро обернулся, кидая взгляд в окно. Внизу толпились стрельцы, удерживали рвавшийся на двор народ. – Ты что же, лошадь украл?

– Я оставил за неё свой смарагдовый перстень. Государи не воруют, не обманывают и…

– Ты умница, Тсино. – Оживлённую речь пришлось прервать. – Хорошо помнишь уроки. Но скажи, что же ты, зачем…

Тсино сделал к нему пару шагов. Хинсдро решил, что сын напрашивается на ласку, надеясь так умерить отчий гнев. Он даже готов был уступить, потрепать царевича по волосам; готов был, взяв обещание более не дурить, отправить его обратно с ещё парой стрельцов… но Тсино не обнял его. Тонкие пальцы лишь крепко, почти до боли стиснули его запястья.

– Это мой город, отец. Я не побегу. Единственный, с кем я ушёл бы, далеко, и он…

Руки были влажными и горячими. Тсино волновался, заикался, поблёскивали из-под спутавшихся вихров его глаза. Хинсдро обречённо вздохнул. Злоба боролась в нём с тоской.

– Мне что же, надо было посадить Хельмо на цепь во дворе? Чтобы ты слушался?

Глаза Тсино блеснули особенно упрямо.

– Я всё равно не уехал бы в Цветочные королевства. Я пошёл бы воевать!

– Воевать? – вскинулся Хинсдро. – Солнце моё…

– Ведь Хельмо было тринадцать! – пылко заговорил Тсино. – Ему было всего тринадцать, когда Грайно впервые взял его в поход! И он сражался!

– И Грайно носился с ним как нянька, чтобы кто-нибудь не снёс его голову, – мягко оборвал Хинсдро. – Пойми, всему своё время, навоюешься ещё, а ныне лучше поберечься. Времена тогда были другие. То были завоевательные походы, и…

Он помедлил, закусил губу. Он не был уверен, что слова, которые рвутся с языка, честные. Что-то в них самому ему виделось лицемерное… И всё же он пояснил:

– Грайно и Хельмо не защищали дом. Все те города, походы – это было… как если бы ты пришёл к кому-то из боярских детей на двор и отнял игрушку. Да, Вайго укреплял границы, чтобы показать свою мощь Осфолату, я тебе уже об этом говорил. Да, его воеводы объясняли это необходимостью защититься от возможных – возможных, солнце моё! – врагов, хотя в действительности на нас никто не нападал, кроме кочевников и пиратов. Так что порой, когда я вдумываюсь, мне кажется, что по сути своей это всё же были… царские забавы, Тсино. Лишь забавы. Сейчас же…

Слушая, Тсино успел обойти его и достигнуть стены – участка, где висела большая карта Острары. Карта была трехлетней давности и отражала примерно то, что и было в действительности. Не отражала она лишь лунной заразы, неумолимо расползавшейся от границ. Тсино ткнул пальцем в какую-то точку. И ещё в одну. И ещё. Обернулся:

– Если мы получили всё это царскими забавами… почему ты не отдашь это Самозванке? Пусть отберёт наши игрушки и отстанет. Мы ведь взрослые.

– Тсино…

Ему не по душе пришлась шутка, если это была шутка. Заложив руки за спину, Хинсдро тоже прошёл к столу, обогнул его и остановился возле карты.

– Что ты говоришь такое? Это теперь наши земли. На них исповедуют нашу веру, мы получаем с них налоги, города вроде Инады – наши порты. И…

– Так прошлый царь брал игрушки или нет? – Палец сына задумчиво водил по границе с королевством Сивиллуса. – Грайно и прочие воеводы… играли вместе с ним?

Тсино вряд ли представлял, насколько двусмысленно высказался. Играли. О да, они много играли, и никому от этого не было здорово. Хинсдро вздохнул особенно тяжело.

– Ну что ты за ребёнок.

– Я не понимаю.

Он говорил и смотрел серьёзно, больше не улыбался. Как же ловко он загнал Хинсдро, Всеведущего государя, в ловушку собственных неосторожных суждений. Куда отступать?

– Чего ты хочешь от меня? – покоряясь, спросил он. – Чего?..

«Признать, что даже мальчишеские поступки твоего ненаглядного Хельмо на вес золота? Признать, что я дурак и запутался? Признать, что…»

– Я хочу остаться, отец, – просто сказал Тсино. – И я останусь. И ещё я хочу, чтобы, если сюда придёт враг…

– Враг придёт, не сомневайся.

– Когда сюда придёт враг, я буду оборонять Ас-Ковант. Как все.

Хинсдро показалось, будто кто-то ударом вышиб пол из-под его ног, но он не позволил этому отразиться на лице.

– Ты ведь понимаешь, что я не переживу твоей гибели? – только и спросил он.

– Я не буду трусом, отец.

Трусом… Юность удивительно падка на громкие речи, а трусость и благоразумие для неё – одно. Только напомнив себе эту простую истину, Хинсдро поуспокоился. Он знал, чьи это мысли, и знал, чьи слова вырываются у Тсино изо рта. Ох, племянничек…

– Что ж. – Хинсдро склонил голову. – Можешь остаться. Я не стану больше высылать тебя, тем более каждый воин в столице ныне – бесценен.

Конечно, он велит ни в коем случае не выпускать царевича из дворца. И ни о какой обороне города речи не пойдёт. Но пусть хоть поверит, что ему уступили, дальше проще.

Тсино благодарно улыбнулся и на этот раз всё же обнял его, уткнулся в шитое золотом серое одеяние.

– Ты веришь в Хельмо, отец? – невнятно, но горячо пробормотал он. – Верь. Он никогда никого не подводил. Там, где мы проезжали… и на постоялом дворе… о, я слышал, говорят о его инадском манёвре и победе. Он ведёт иноземцев. Некоторые города уже…

– Знаю, – откликнулся Хинсдро и потрепал сына по волосам. – Всё знаю. Но не привык я размениваться на спешные надежды.

Тем более – верить восторженным россказням тех, кто отчаялся.

О продвижениях Хельмо он знал следующее: войска, получив у Инады подкрепление, двинулись на северо-восток. Когда кампания обсуждалась, племянник надеялся успеть в столицу даже раньше, чем Самозванка. Хинсдро хвалил это желание, но постепенно мысль о входе в Ас-Ковант – сердце государства – иноземных, даже союзных частей стала его пугать: при таком раскладе необходимость отдать огненному командованию ключи от городов станет неизбежной. Теперь Хинсдро рассчитывал на иное развитие событий: что Второе ополчение соединится с Первым, встретив Лжедимиру по дороге, и что побольше язычников, включая желательно командиров, героически падёт где-то там. Тогда можно будет отсрочить передачу долины. Судя по полученному сегодня пылкому письму, Три Короля уже роняли слюну на обещанные территории. Они вовсю расхваливали отправленные к Хельмо части, особенно – того, кто вёл их, некую «легендарную личность с невероятным стратегическим опытом». Эта личность Хинсдро заранее не нравилась, хотя бы потому, что и Хельмо посвятил ей в последнем послании семь строк, отмечая «удивительную слаженность в помыслах и действиях», «железную волю» и «невероятное добросердечие». Проклятье, его послали не заводить себе дружков!

– Отдохни, Тсино, – сухо предложил Хинсдро. – И никаких больше побегов. Пошлю к дружинникам гонца, пусть возвращаются, пока дорога ещё свободна.

– А сколько наших городов Хельмо освободил за время, что меня не было?

Тсино спросил это, уже отступив, и снова требовательно глянул на карту. Хинсдро тоже шагнул назад и плавно провёл по нескольким южным областям серебряным кинжалом.

– Они были вот здесь. Здесь. И здесь, здесь Самозванка оставила самый большой гарнизон, но после трех дней боёв солдаты обратились в бегство.

– А у него уже были настоящие сражения?! – Тсино чуть вытянул шею. – Ну, в чистом поле, чтобы выстраивать полки, и…

– Настоящие сражения пока ведут те, кто встречает Самозванку на дорогах к столице, – прохладно сообщил Хинсдро. – Проливают кровь и теряют людей каждый день. Хельмо и иноземцы же преимущественно осаждают города и сносят всё на своём пути. Поэтому я, откровенно говоря, недоволен. Он не слишком спешит.

Тсино понурился, но тут же вскинулся и со знанием дела сказал:

– Копит силы. В пути я слышал, что в каждом городе к нему присоединяются.

– Как же чутки твои уши, когда речь о Хельмо, – почти беззлобно рассмеялся Хинсдро. – Но да, ты прав. Даже те, кто не спешил в Первое ополчение, ныне идут во Второе.

У него самого это вызывало раздражённое недоумение. Дурное чувство, тем дурнее, что порой оно теснило положенные радость, гордость, надежду. Ведь, судя по вестям от Первого ополчения, проигрывающего Самозванке бой за боем, ополчение Второе превращалось из отчаянной авантюры во что-то значимое. О Хельмо и союзниках действительно говорили, что их продвижение стремительно, действуют они слаженно, а речи воеводы так сильны, что под Инадой толкнули в поход даже шёлковых мятежников и, прости Господи, пиратов!..

– Я бы тоже за ним пошёл. Как славно, что ты ему доверился!

Тсино опять обнял его, отпустил и выскочил прочь. Хинсдро некоторое время бессмысленно смотрел на закрывшуюся дверь, потом, собравшись с духом, тоже вышел из кабинета.

Его путь лежал в церемониальную палату, на балкон. Оттуда он уже вскоре оглядывал набившуюся во двор, кое-как сдерживаемую толпу. Толпа не гневалась, но волновалась: шумела, шептала, гомонила. Толпа требовательно задирала десятки голов и разевала десятки ртов. Пестрели шали женщин и кафтаны мужчин, светлели рясы священников, кое-где алели плащи ратников. Хинсдро прекрасно знал: более всего людей терзает одно. Далеко ли враг?

Хинсдро говорил недолго. Он лишь обобщил прочтённое в письмах, напомнил, что Ас-Ковант укреплён и запасов хватит на долгую осаду, и пообещал: доблестное воинство изгонит Лжедимиру прочь. Скоро ли? Какой ценой? На эти вопросы он ответить не мог и постарался на них не задерживаться.

Он говорил, а Злато-Птица сидела на плече. Обычно её тёплая тяжесть и яркое сияние успокаивали и проясняли мысли, сегодня – необъяснимо давили и ослепляли. Хинсдро вздрогнул, когда чутким слухом уловил внизу новые волны шёпота.

«Так похожа на настоящую царевну…»

«Говорят, она раздавала драгоценные камни…»

«Государь почему здесь? Почему не бьётся?..»

«Она говорила, это он погубил прежнего царя и прогнал воевод. Сыч…»

Невзирая на эти слова и на то, что толпа казалась разом встревоженной и оцепенелой, Хинсдро горделиво вскинул голову. Прочертив в воздухе благословляющий солнечный знак, он закончил речь простым напутствием:

– Не забывайте Бога. Государя. И, прежде всего, себя. Вместе мы сильнее.

Немногие откликнулись одобрительными криками. Большинство промолчало, и всё те же понурые взгляды кололи тупыми иглами. Хинсдро дал знак стрельцам, и толпу стали спроваживать со двора.

В палате он изнурённо опустился на трон. Злато-Птица, тяжело хлопая крыльями, подлетела и села на подлокотник. Хинсдро глянул на неё. Птица ещё немного помолодела за последнее время, когти на её кожистых крупных лапах блестели красной медью. Она подставила правую голову. Хинсдро почесал оперение под клювом.

– Ты ведь понимаешь речь, верно?

Птица молчала – лишь, склоняясь вбок, поглядывала на него круглыми, выпученными красными глазами. Конечно, понимала, раз испокон веков носила царские приказы именно тем, кому они предназначались. Сам Хинсдро ничего с ней не передавал. Откровенно говоря, птице как гонцу он не доверял. Пусть она была неуязвима для стрел и пуль, пусть умела быстро летать, птица – лишь птица. Где ей участвовать в человечьих делах?

– Может, вспомнишь, моя хорошая, – помедлив, без особой надежды проговорил Хинсдро, – что ты сказала в лесу, семь лет назад, одноглазому человеку в красном кафтане, ведшему других таких же людей? Или вспомнишь, кто велел тебе это сказать? Государь?..

Птица продолжала таращиться на него, издавая тихие гортанные звуки от каждого почёсывания. Поводила крыльями, елозила, удерживая равновесие на полированном подлокотнике. Мягкое масляное сияние лилось с её перьев. Хинсдро вздохнул.

– Конечно, нет.

Он поднялся и пошёл прочь. Нужно было вернуться в кабинет, что-то ответить Трём Королям, чтобы выиграть время, и в очередной раз потребовать от Хельмо торопиться. Мальчишка зарвался. Наверное, слава уже кружила ему голову.

– Враг наш воевода Грайно должен быть умерщвлён. Он не достоин суда государева. Такова наша воля.

Хинсдро обернулся. Птица перелетела на спинку трона и спрятала правую голову под крыло. Говорила явно левая.

«Враг наш воевода… суда государева… Государева…»

Вайго, отдавая приказы, не пользовался церемониальными языковыми нормами, по которым ему полагалось говорить о себе либо «мы», либо в третьем лице. Нет, всегда «я», всегда «моего», слишком он себя любил и превозносил.

Бессмысленно вертя мысль в голове, разглядывая со всех сторон и содрогаясь, Хинсдро пошёл прочь. Неужели он был когда-то прав? И… неужели Илана, пошучивая, не просто так в последние месяцы своей короткой жизни пугала его одной и той же присказкой?

– Не обижай меня, муженёк, – мурлыкала она, ластясь. – Не обижай, люби покрепче да не гляди налево. Страшна женская месть.

* * *

– Мне это не нравится.

Влади, полулежа в траве, смотрел на костёр. Пламя плясало в блёклых глазах, подсвечивая их, и лицо казалось непривычно мрачным. Таким оно осталось, и когда королевич, полуобернувшись, кивнул себе за спину. Туда, откуда доносились чавкающие урчащие звуки, к которым примешивались другие – более глухие, ни с чем не сравнимые.

Такие слышны, когда кто-то ломает кому-то рёбра.

– Это священный город.

…И с удовольствием вонзает зубы в ещё тёплые шматы сырого мяса.

– Не наш, – напомнила Лусиль.

Она предпочла не оборачиваться туда, где командиры железнокрылых сжирали два притащенных с крепостных стен человечьих трупа. Аппетит ей и так уже отбили.

– Но был нашим. И снова будет, – настаивал Влади. – Озинара – особое место.

Лусиль дёрнула плечом, ухватила с травы пустую бутылку и, сев, швырнула одному из людоедов в голову. Она попала, но вряд ли причинила мужчине вред: он только бестолково хлопнул крыльями, выронил кость и в пустоту щёлкнул челюстями. Зато Лусиль определённо привлекла внимание: на неё вскинулись три окровавленных лица, уставились три пары пылающих глазищ.

– Мой супруг, – мстительно произнесла Лусиль, – желает выразить недовольство.

Она могла осадить недоумков и сама. Но ей стало интересно, стушуется ли тихоня Влади, готов ли к чему-то, кроме брюзжания и нытья. Королевич не стушевался. Тоже садясь и прямо обращая на союзников взгляд, он сказал:

– Летите пировать подальше отсюда. В двадцати шагах храм, и я запрещаю такие… ужины под его стенами.

Людоеды зарычали и заклекотали между собой на своём наречии. Лусиль заметила, как рука Влади нервно ухватилась за рукоять пистолета на поясе, но холодное лицо не выдавало страха. Её королевич. Её мальчик. Молодец.

– Мой отец, – возвышая голос и щурясь, Влади прервал разговор железнокрылых, – желает эти земли неосквернёнными. Убирайтесь со своей трапезой в рощу.

– Да, убирайтесь, – поддержала Лусиль. – Что я за солнечная царевна, если даю вам глодать солнечные кости у солнечных храмов? Глодайте их там, где я не вижу.

Людоеды не ответили. Двое переглянулись, ушибленный бутылкой потёр макушку. Лица выражали крайнее недовольство. Один вздыбил крылья. Лусиль подобралась.

– Что вам наказал командующий Цу?

Молчание.

– Что. Вам. Наказал. Цу? – чеканно повторила Лусиль. – Рты забиты?

– Цу приказал слушаться вас, – невнятно, с сильным акцентом процедил старший командир, тот, чья седина блестела в свете пламени.

– Вот именно. Прочь!

Трое железнокрылых, подхватив ошмётки ужина, убрались, но за собой оставили обагрённую траву и солоноватый запах в воздухе. Кровью несло так, что Лусиль в непонятном ей самой отвращении прижала край плаща к носу. Именно теперь, когда людоеды исчезли, ей вдруг стало по-настоящему дурно, хотя такие трапезы наблюдать уже случалось.

– Влади… – Спохватившись, она заставила себя улыбнуться и придала голосу бодрости. – Ха, а это ведь почесть для тех двоих острарцев. Они бились столь мужественно, что железнокрылые пожелали ими поужинать! Не так уж многих они сожрали за время нашего похода, если не считать…

Она осеклась. Влади слушал и смотрел, и то, как он смотрел, заставило безнадёжно замолкнуть. Конечно, он видел её насквозь. Знал цену её улыбке и отличал настоящую от фальшивой, всегда. Сейчас он нисколечко не верил, и правильно. Лусиль досадливо потупилась, легла на спину и уставилась в небо.

Озинара не была столицей, даже находилась ещё не близко к столице. Город имел узловое значение потому, что ни в одном другом не было столько родников и столько храмов. Озинару звали душой долины, ещё во времена Империи. Потом душа досталась Дому Солнца.

Теперь душа, укрывшись за белокаменными стенами, никак не сдавалась. Озинару осаждали третью неделю. Впервые пришлось задержаться так надолго, и задержка люто злила. Вдобавок Лусиль отчего-то начала прескверно себя здесь чувствовать: потеряла не только аппетит, но и сон и покой. Что-то в, казалось бы, мирном месте будило её гнев и досаду – возможно, несгибаемое упрямство тех, кто прятался за укреплениями. И никаких поблажек: ни предателей, ни тайных ходов!

– Давай оставим это, – предложил Влади.

– Разговоры о еде? – осклабилась Лусиль, прекрасно понимая: он ведёт к другому.

– Зачем нам этот город? Сам сдастся, когда возьмём столицу.

Лусиль фыркнула.

– Учебники по истории не читал? Именно после таких решений враг обретает надежду на победу. Мы не можем уйти ни с чем, мой королевич. Это будет наше первое поражение.

– Может, и пусть оно останется единственным? – ровно и всё так же уверенно предложил Влади. – Торча здесь, мы тратим время, практически дарим его…

– Они сдадутся, – перебила Лусиль. – Рано или поздно сдадутся.

– У них в достатке воды, надолго хватит пищи. Лу, здесь живут монахи и священники, изнуряющие себя голодом даже в мирное время. Ты думаешь, осада…

Лусиль снова села и тяжело уставилась на Влади.

– Может, им не грозят жажда и голод. Но то, из чего можно отливать оружие, рано или поздно закончится. Ядра. Порох. Они не вечны. И мы этого дож…

– Если хочешь знать моё мнение, это неправильно.

Влади теперь бормотал под нос, избегая на неё смотреть. Это усугубило раздражение, Лусиль нервно выдрала пучок травы и принялась мять в пальцах.

– Что ты имеешь в виду?

Откинув несколько светлых прядей со лба, он всё-таки глянул ей в лицо.

– Всё. Начиная с того подарка, оставленного Второму ополчению.

Лусиль сжала траву в кулаке.

– Ты ещё не видел плодов. А они будут.

– Это был поступок, недостойный…

– Кого?

Он молчал.

– Кого? – на полтона выше спросила Лусиль и брезгливо вытерла руку о край плаща. – Ну давай, кого?

– Солнечной царевны, Лусиль. Ты поступила жестоко.

Она желчно усмехнулась и посмотрела на травянистые следы, оставшиеся на ладони, а потом снова взглянула на Влади.

– А я не солнечная царевна. Я ― твоя жена. Я верна Луне, а всё вот это… – она вяло повела рукой вокруг, – я получу, лишь чтобы отец был горд. Чтобы не подложил под тебя кого-то другого.

Влади порывисто подался ближе и накрыл её ладонь своей.

– Ты не обязана ничего доказывать. И я никогда тебя не брошу.

– Давай оставим это, – повторив его собственную фразу и почувствовав, как жжёт в глазах, Лусиль пару раз моргнула. – Влади, в конце концов, отец дал добро. Он хочет увидеть нас в деле. И пока у нас всё неплохо. Люди открывают мне ворота, значит, верят.

Они сидели плечом к плечу, по-детски держась за руки, соприкасаясь лбами. Наверное, расположившиеся вокруг командующие наблюдали, как они «милуются», но Лусиль, как всегда, было наплевать. Она и не такого не стеснялась.

– Почему ты по-прежнему думаешь, что я Димира? Царь говорит, семья Вайго мертва.

Влади ответил незамедлительно:

– Ты выглядишь как солнечная. В тебе есть что-то от царевны. И ты ничего не помнишь. Если не помнишь, значит, с тобой случилось что-то страшное. Например, твой отец пытался тебя убить, и ты выбралась из пожара.

– Или на границе Осфолата меня похитили и изнасиловали какие-нибудь разбойники, а потом бросили на дороге? – хмыкнув, предположила Лусиль.

Влади обнял её за плечи и, приблизив губы к уху, шепнул:

– О нет. Тебя не насиловали. Ты была девственницей, я ведь сам это исправил.

Она рассмеялась, заметив, что он всё-таки покраснел, излагая этот здравый довод. Пихнула его локтем в бок, потом уточнила:

– А синяки? Ссадины?

– Ничего такого не было. Порванная одежда, стоптанные башмаки, ноги сбиты. Тебя вряд ли куда-то тащили. Скорее ты бежала сама.

– Ожогов тоже не было? – Лусиль вынула из кармана коралловые бусы и принялась перебирать их на манер чёток. – Ну вот видишь. Подумай сам. Я могла, например, быть воровкой. Стащила те серьги у купцов, я ведь помню, что ехала какое-то время в обозе.

Видимо, Влади понял, что переубеждать её смысла нет.

– Что ж, воровка, так воровка, – изрёк он. – Всё лучше их нынешнего царя.

Лусиль прищурилась, продолжая вслушиваться в умиротворяющий стук красных шариков.

– Кстати, надо обязательно взять Сыча, Гнилого, или как его ещё зовут, живым, народ оценит красивую казнь. Я ещё слышала, у него есть сын.

– Да. Лет двенадцати.

Лусиль удовлетворённо улыбнулась.

– Совёночек? Приятно, когда слабые места врага не надо нащупывать.

– Так, здесь поподробнее… Ты что, собралась убить и его?

Лусиль обернулась и снова наткнулась взглядом на окровавленную траву. В стороне темнело несколько перьев, там же что-то блестело золотом. Убрав бусы, Лусиль поднялась, дошла до этого места и нашла солнечный знак на перегрызенном шнурке.

– Лу? – окликнул Влади. Его голос звучал напряжённо. – Ты серьёзно? Это ребёнок.

– Не будем загадывать. – Она не повернулась. – Я пойду прогуляюсь.

– Хмм. – Он неохотно уступил, не полез за выяснениями. – Составить компанию?

Лусиль склонила голову к плечу, колеблясь: позволить себе очередную скабрёзную шутку или нет. Устоять было невозможно, тем более хотелось его отвлечь.

– Глупый королевич, – нежно пропела она, – а если я иду облегчиться?

Влади потупился, но тут же фыркнул.

– Ты заявила бы об этом прямо, как и подобает невоспитанным девчонкам-воровкам. А то и присела бы в паре шагов от меня.

– Быстро учишься, девица, – одобрила Лусиль, наступая на маленькое золотое солнце и вдавливая его сапогом в землю. – Не вздумай засыпать. У меня ночные планы на тебя, иначе завтра я совсем обозлюсь.

Через лагерь она шагала быстро, пряча лицо под капюшоном. Разговаривать с командующими и солдатами ей не хотелось. Ею всё ещё владело дурное настроение, хотя Влади, конечно, сумел его слегка поднять. Она старалась и не прислушиваться: знала, что многие у костров шепчутся не слишком-то воодушевлённо, бранятся. Солдат, избалованных быстрыми победами, утомила осада. Не нравилось им и то, что защитники города сражались яростно и мужественно, поэтому железнокрылые теперь слишком часто пировали, вынуждая соратников это видеть. Конфликты между солдатами Гнездорна и Дома Луны множились. Вчера, например, два офицера из разных отрядов – осфолатец и дикарь – повздорили так, что схватились за оружие. Кто в итоге сожрал чьё сердце, было очевидно. Командование вмешаться не успело.

Удручали и вести с покинутых фронтов. Второе ополчение шло от Инады, и быстро. Присягнувшие Лусиль города они освобождали, гнали её гарнизоны прочь, меняли правящие верхушки и оставляли свои части. Осфолатцы, догонявшие Лусиль, сообщали: огненные наёмники отлично организованы, вооружены, ведёт их кто-то, кто знает в войне толк.

Впрочем, Лусиль была пока сравнительно спокойна по поводу язычников, так как не забывала простую вещь. А именно – что вся эта сила куплена за деньги, а деньги не растут на деревьях. Исходя из предполагаемого состояния казны Гнилого, подточенной Безвластьем и оскудевшей за последние годы, он не сможет сполна оплатить свою войну. Нужно только набраться терпения. Да и потом…

Лусиль обернулась и огляделась. Лагерь тянулся далеко. Вокруг города расположилось около шести тысяч солдат, и это не считая местных, тех, кто примкнул к «царевне», поверив ей. Так что победа была близка. Даже ближе, чем казалось.

Храм светлел огромной сахарной глыбой. Чёрными были только купола на его боковых колокольнях. Маяковых костров не горело, не было света и в центральном, сердечном приделе. Священники укрылись в городе, когда лунные части пришли сюда.

Стоя на нижней ступени крыльца, задирая голову, Лусиль в очередной раз задавалась вопросом: как эти люди, служители Господа, так долго держат оборону? Недавно Цу сообщил, что кто-то из молодых монахов придумал мудрёную конструкцию – то ли тряпочные, то ли бумажные крылья на каркасах. Таких уже сделали с пару десятков, и теперь, когда крылатые воины бросаются в атаку, их встречают такие же крылатые воины… а ведь это не должно было работать! Люди не летают, у них слишком тяжёлые кости, наука давно это доказала! Колдовство? Или защита Бога?

Лусиль поднялась по ступеням и приоткрыла массивную дверь; её встретили сумрак и прохлада. Сердечный придел составляло одно помещение – круглое, высокое, сужающееся кверху. Крыша и потолок, как и во всех храмах Хийаро, были из чистейшей слюды. Так повелось издревле, ничто не мешало свету проникать под своды.

Лунные блики гуляли по поверхности округлого пруда. Пруд был огромен, зарос бледно-розовыми кувшинками. Зрелище – такой водоём не в лесу, а в камне, – завораживало дикостью. Большинство родников, на которых возводили храмы, были беднее: вода лишь струйками бежала в маленькие чаши. Её никогда не хватило бы, чтобы разлился такой омут.

На противоположной стороне источника высился каменный Хийаро. Как всегда, его расположили так, чтобы он смотрел в душу каждому, кто переступит порог. Доспех облегал его ладный стан, а сам облик соединял два противоположных начала: во вскинутой правой руке был меч, левая бережно прижимала к груди птицу. Милосердный воитель.

Обычно идолы высекались небольшими, но водружались на постаменты. Этот же был в три-четыре человеческих роста, а босыми стопами касался пола. Сделав несколько шагов, Лусиль почувствовала, что совсем не хочет приближаться к исполину.

Она подступила к пруду и опустилась на колени. Она могла бы воззвать здесь к Богу: храм мало отличался от лунных, та же вода, тот же свет. Но Лусиль не была уверена, что сердце и ум её сейчас достаточно чисты для молитвы. Скорее ей просто хотелось одиночества.

Лусиль погрузила кончики пальцев в воду, их тут же закололо. Здесь, кажется, не жило ничего, кроме кувшинок: ни единого движения в тёмной глубине. Рыбы, жуки-плавунцы или головастики вряд ли вынесли бы такой холод. Лусиль намеренно задержала руки в ледяной толще и стиснула зубы.

Она подумала о Влади – именно к нему мысли всегда тянулись в минуты тоски, из-за него же тоска вообще накатывала. Первопричиной тоски был страх – не изжитый с детства страх в любой миг быть вышвырнутой. Удивительно… Сивиллус принял Лусиль в семью, долгое время не напоминал ей о происхождении, никогда не попрекал, – а страх раз за разом просыпался, и никакие доводы и достижения его не усмиряли. В минуты желчной самоиронии Лусиль сравнивала этот страх с отрыжкой: как ни старайся, иногда сдержаться не получается.

Надев деревянное кольцо ей на палец, Влади повторил старое обещание: никогда от неё не отступиться. Обещанию Лусиль верила, не верила другому – уступчивости отца. Конечно, Сивиллус, зная упрямство сына, не стал бы принуждать его к разводу. Но кто гарантировал, что Лусиль чем-нибудь не отравится? Не сломает на охоте шею? Сивиллус звал её дочерью. Королевной. Радостью. Это он произносил вслух. Как он называл её мысленно?

«Он мой отец. Он меня любит. Любит. Любит. И он хороший».

Она повторяла это как заклинание, часто. Повторила и сейчас, добавив кое-что.

«Полюбит ещё больше, когда ступит в Дом Солнца как в свой».

Она улыбнулась отражению в воде. И в этот миг её запястье крепко сжали.

Странно, она даже не вздрогнула. Дрожь овладела ею позже, уже когда она медленно и оцепенело подалась назад, увлекая за собой чужую руку. То была рука мужчины, судя по сильным, грубой формы пальцам. Пальцы украшали перстни с сияющими самоцветами, запястье – браслеты. И струпья… струпья испещряли молочную кожу, напоминая что-то среднее между пенкой на молоке и рыбьей чешуёй. Лусиль не смогла вскрикнуть. Она только прикрыла рот, давя жалобный щенячий визг.

Хватка не разжималась. По мере того, как Лусиль дёргалась яростнее, рука больше выступала из воды. Спустя несколько мгновений в тёмной глубине замаячило ещё какое-то приближающееся светлое пятно.

Лик.

Лусиль поняла это, когда её выпустили, а рука тяжело оперлась на край каменной кладки. Показалась вторая, так же отвратительно разложившаяся. Вода пруда пошла волнами. Заблестели перстни. Существо захрипело, тяжело наваливаясь на камни, а потом молниеносно – одним рывком – выбралось из омута и двинулось вперёд. Лохмотья одеяния: осклизлый мех, раскисшая ткань кафтана – оставляли влажные следы на полу. Движения не были человеческими – судорожные, угловатые, неотвратимые. Какие-то паучьи.

Длинные угольные патлы, в которые вплетались золотые и серебряные нити, не скрывали лица – не тронутого разложением лица красивого мужчины. Это была отталкивающая порочная красота: точёный нос, полная нижняя губа, раскосые глаза под густыми аккуратными полукружьями бровей. Лицо могло бы казаться женственным, если бы не тонкие усы, жёсткий подбородок и сам взгляд – не обволакивающий, а пронзающий. Сидя на полу, Лусиль смотрела. Как заворожённая, часто и сбивчиво дыша.

Он приблизился. Он тоже дышал. При каждом выдохе на губах вспенивалась кровь, а из горла исторгались плотные дымные сгустки.

– Ты.

Алое облако, пахнущее илом, вылетело к лицу Лусиль и растаяло. Звякнули серьги в ушах мертвеца – кольца с крошечными подвесами-мечами. Лусиль дёрнулась, захлебнулась воздухом. Пальцы жгло: она так сжала собственную лунницу, что уже изрезала их в кровь. И как ни сжимала, что ни шептала, взывая к защите высших сил, – оно не исчезало.

– Я тебя вижу…

Голос был сильный, чистый, горло словно и не заполняла студёная вода. Голос был живым, в отличие от разлагающихся рук, бескровных губ, горящих глаз. Лусиль не шевельнулась, даже когда ладонь потянулась к ней и погладила по щеке.

– Ты пришла. Хорошо, что ты пришла…

Вот почему монахи держатся. Что-то защищает их, и сегодня это до неё добралось.

– Скажи ему…

Добралось, чтобы увести, уволочь, чтобы…

– Попроси… попроси их, чтобы…

Лусиль очнулась, прянула назад, с силой ударила по бледным пальцам. Она вскочила и зайцем рванула прочь, упав лишь один раз, на середине пути до дверей. Её не держали, за ней не гнались, ей не кричали вслед. Когда на пороге Лусиль обернулась, в храме никого не было. Лишь Хийаро.

На ступенях крыльца она споткнулась ещё раз и наверняка что-нибудь бы разбила, если бы её не поймали. Руки были слишком большими и крепкими для рук Влади, слишком жёсткими для вообще любых человеческих рук. Поэтому, ещё не обретя равновесия, Лусиль принялась вырываться из непрошеной хватки. Её отпустили и позволили свалиться.

– Доброй ночи, королевна.

Ненавистный голос заклекотал над головой. Унизительное положение: упираться руками в траву, ощущать, как правая ладонь – та, которой сжимала лунницу, – полыхает мелкими порезами. Да вкупе со всем этим отвратительное осознание: из десятков командующих, из тысяч солдат к храму занесло именно его.

– Вам того же. Что не спите, Цу?

Лусиль спросила ровно, не меняя положения, а только вскидывая голову и отбрасывая с лица мокрые спутавшиеся пряди. Командующий железнокрылых внимательно, со сдержанным любопытством за ней наблюдал. Помедлив, он протянул руку, но Лусиль проигнорировала жест и встала сама, принялась отряхиваться.

– Любуюсь ночью. Видимо, как и вы.

Лусиль не собиралась болтать о том, что осталось за дверями храма, о чём угодно, только не об этом. Поэтому она сразу ринулась в атаку:

– Да? Что ж, этот ответ устраивает меня больше, чем «решил перекусить на ночь глядя». Знаете ли, Цу, ваши люди здорово портят привалы моим, а сегодня испортили и нам с королевичем. Они… они пожирают трупы при нас!

– Опять? – без удивления уточнил Цу. Худое, золотисто-смуглое скуластое лицо нисколько не переменилось. – Я уже просил их есть подальше от нежных глаз, ушей и носов бескрылых людишек.

Замечание здорово помогло Лусиль: она почти забыла, что лишь уводит командующего от темы своего внезапного появления. В бешенстве она шагнула ближе.

– Бескрылых людишек?

Цу был всё так же невозмутим.

– Между собой мои солдаты зовут вас так. Я ничего не могу с этим поделать. У нас не придают значения вежливости.

– Давайте не будем забывать, – мрачно одёрнула его Лусиль, – что благодаря «бескрылым людишкам» вы покинули дыру, в которой живёте. Дышите воздухом, вольно летаете, сытно жрёте… – Она скривилась на последнем слове. – Можно быть и благодарнее.

Командующий с лёгкой насмешкой постучал себя кулаком по груди.

– О, я благодарен, королевна. Сам я не позволяю себе подобных оскорблений.

– Так и не повторяйте их за другими, словно крылатая макака. – Лусиль дёрнула плечом. Именно теперь она поняла, что продолжает мелко трястись.

– Что с вами?

Цу спросил это быстро и тревожно, но хотя бы не сделал попытки, например, прикоснуться к плечу. Так и возвышался, скрестив жилистые руки у груди. На нём сейчас не было доспехов, кроме панциря, но даже так он не производил впечатления человека, с которым хочется долго беседовать. Лусиль фыркнула, пригладила волосы и ответила:

– Ночь холодная. Но муж согреет. Счастливо, и устройте выволочку своим обжорам.

Развернувшись, она пошла прочь. Колени подгибались, озноб разливался по телу от щеки, где касались мокрые пальцы. Пальцы, унизанные сверкающими перстнями и, кажется, принадлежавшие кому-то, кто мог как ласкать, так и душить.

– Не заходите больше в храм, королевна, – донеслось в спину. – Тот, кто томится там, вряд ли рад таким гостям, как мы.

Лусиль замерла и обернулась. Цу стоял на том же месте, безмятежно сложив крылья.

– Что вы имеете в виду, командующий? – Лусиль прищурилась. – «Томится»? Ничего не путаете? Это храм. Здесь не томятся, здесь находят успокоение.

– Не ищите успокоения в тихом омуте.

Лусиль мысленно выругалась. Крылатые выродки часто несли что-то, что понять было невозможно. Может, всё потому, что они не знали нормально языка? Но Цу знал его сносно, мог, как Лусиль уже убедилась, даже переходить с осфолатского диалекта на острарский. И сейчас он прекрасно осознавал, что говорит.

– Так. – Лусиль снова подошла, стараясь держать спину прямо и пряча порезанную руку за спиной. – Хорошо. Буду откровенной. В этих стенах… – она помедлила, – я кое-что видела. Прямо сейчас. Кое-что странное. Не знаю, что, но эта тварь может быть опасной для солдат, моих и ваших. Так что если вы что-то знаете…

Цу улыбнулся – это была обычная человеческая улыбка, смягчившая выражение глаз. Командующий переменил и позу: повторяя за Лусиль, заложил руки за спину. Она нахмурилась.

– Не вижу поводов для кривляний.

– А я не вижу поводов для страха, – откликнулся Цу. – Встреча с ним – тревожный знак. Скорее всего, он явился вам не просто так. Но он не выйдет за стены.

– Кто он? – тихо спросила Лусиль. – Его… – она вспомнила страшные истории, которые они с Влади и другими детьми любили рассказывать, – его что, утопили там? В пруду? Или он монах, который охраняет храм? Или…

– Я не могу этого раскрыть, королевна. Мы держим свои клятвы.

– Клятвы? – возмутилась Лусиль и почти уже наступила Цу на ноги. – Вообще-то сейчас вы служите мне. И все клятвы даёте мне. Одной из них, перед походом, была клятва верности королевской семье Луноликих!

Но лицо командующего снова было непроницаемым и, как обычно, казалось по-птичьи упёртым и тупым. Доводы и упрёки разбивались, достигая лишь ушей Цу, но едва ли совести.

– От прежних клятв меня это не освобождает. Лишь повторю: не ходите сюда. И повторю: не бойтесь за солдат. Он безобиден и обречён.

– Да откуда вы знаете? – всплеснула руками Лусиль, привставая на носки, даже подпрыгивая. – Какие гарантии дадите, что он не перебьёт нас, не проклянёт? Он… – она вздрогнула, – знаете, командующий, у нас есть миф о Полчищах. О Тьме, которая превратилась в большое чудовище и сожрала солнце. Так вот, Цу, не все чудовища огромны, они могут иметь разные облики. То, что я там увидела, определённо было монстром.

– Страх сделает монстра из чего угодно, королевна, – ровно откликнулся Цу. – Из тени, из солнца, из кошки, из трупа…

Лусиль с маху стукнула кулаком по его металлическому нагруднику и ушиблась.

– Я не прошу вас учить меня, надо мне чего-то бояться или нет, – отрезала она. – Я требую объяснений.

– Хорошо, – отозвался он и пошёл прочь.

– Куда вы? Я вас не отпускаю! – взвизгнула Лусиль.

Цу обернулся.

– Отрадно слышать, что вы наслаждаетесь моим обществом. Я лишь зову вас присесть. И тогда поделюсь тем, что не входит в пределы моей клятвы.

Бурча проклятья, Лусиль пошла следом. Они опустились на нижнюю ступеньку крыльца, и командующий раскинул крылья, предупредительно заслонив вид на храмовые двери, – пожалуй, это был учтивый жест. Размениваться на благодарности Лусиль не стала, но не стала и отодвигаться. Чужое крыло за спиной успокаивало. По крайней мере, можно убежать, пока мертвец из озера будет его обгладывать.

– Итак, – заговорила Лусиль, когда молчание, как ей показалось, затянулось. – Что вы знаете о том ходячем трупе? Может быть… – она криво усмехнулась, – это ваш недоеденный ужин? Может быть, вы и притащили его сюда?

Повернув голову, она поняла, что угадала что-то: у командующего слегка, самую малость, приподнялись брови. Крыло за спиной шевельнулось. Лусиль поморщилась.

– О боже, это отврат…

– Это не мой ужин, – наконец отозвался Цу. – Но я действительно принёс сюда… человека и оставил в воде. Много лет назад.

Лусиль недоверчиво сощурилась.

– Вы бывали здесь раньше?.. – переспросила она. – Вы не упоминали об этом. И что-то не демонстрируете чудес ориентирования на местности.

– Учитывая обстоятельства, я предпочёл бы не бывать здесь, – туманно ответил Цу. – И это было недолгое путешествие.

Он прервался. Лусиль испытала непреодолимое желание врезать ему под рёбра или куда-нибудь ещё – только бы не было этого многозначительного молчания, этого направленного на неё странного взгляда. Она ощущала его, даже глядя в траву под ногами. Сейчас Лусиль зря тратила время – и злилась.

– Ну, вы… – начала она.

– Погодите. Слышите? Звонницы поют.

– Что за…

Какой-то звук лился сверху, с маяковых площадок. Там, видимо, ветер гулял меж колоколов, пробирался в их нутро. Что-то тяжело, низко посвистывало; это впрямь напоминало печальную, беспокойную песню. Лусиль случалось ночевать близ храмов. Раньше она такого не слышала.

– Мило, – процедила она. – Но давайте к делу.

– Вы всегда очень спешите, королевна.

Лусиль равнодушно кивнула, решив не пререкаться.

– Как и всякий занятой человек. Мне, знаете ли, надо бы захватить по-быстренькому эти земли и выпотрошить тут кого-нибудь для острастки.

– Чтобы захватить какие-либо земли, лучше для начала узнать, чем они живут.

– О да, я всегда узнаю что-то новое. И прямо сейчас хочу знать, что вы здесь делали. Сколько раз мне повторить?

Если Цу надеялся провести с ней время в философских беседах, то ему предстояло разочароваться. Лусиль даже хотела отодвинуться, но ветер усилился, и под крылом было теплее. Она осталась сидеть.

– Хорошо…― заговорил Цу и усмехнулся. – Всё равно история коротка и проста. Тот, чьё место вы хотите занять, – Вайго – воевал на границах, наших тоже. Мне случалось сталкиваться с его войсками, не раз. Однажды царь бился со мной лично. И я проиграл.

– Вы? Проиграли? – фыркнула Лусиль. – У вас же есть… – она помахала руками, изображая куриный полёт, – эти штуки.

– Если бы крылья решали исход любого поединка, – ровно отозвался командующий, – мы не влачили бы жалкое существование в горах. Я уже сидел бы, например, на троне Сивиллуса, а вы…

Он осёкся. Лусиль с опаской покосилась на него и опять перехватила взгляд. Взгляд птицы… и птица завидела рядом хорошенькую аппетитную мышку.

– Дайте угадаю, – мрачно предложила Лусиль, стараясь сохранить невозмутимость. – Я бы ублажала вас, как вам захочется. Лежала либо под вами, либо на тарелке с яблоком во рту.

Такого она ещё не добивалась: командующий потупился. На его коже не выступило румянца, но можно было не сомневаться: стыдно ему стало. Мысленно Лусиль расхохоталась, вслух только уточнила:

– Верно?

– Вообще-то я лишь хотел сказать, что вы были бы моей королевой. Но ваши варианты тоже недурные.

– Нет уж, для утех любовных берите лучше королевича, – хмыкнула Лусиль. – Он куда притягательнее. И нежнее.

Она дразнила его, дивясь собственной смелости. Впрочем, возможно, то, что сидело с ней рядом, просто больше не казалось и вполовину таким страшным, как то, что пряталось в храме. Командующий Цу с неудовольствием дёрнул крылом. Понимая, что лучше вернуть разговор в прежнее русло, Лусиль выразительно кашлянула.

– Итак. Царь чуть не снёс вам голову. И…

– И пощадил, назвав меня храбрым воином. Это было унижение, но мы не из тех, кто гордо отвергает милость врага. Мы ценим нашу жизнь выше, чем честь. Бережём её для мести.

– Так вы увязались за моей армией, чтобы отомстить?

Но в этот раз командующий не стал отходить от своей истории, словно не слышал вопроса. Сцепив руки в замок, он продолжил:

– Ещё один важный обычай – помиловавшего одного из нас нужно отблагодарить. Поэтому я дал Вайго кое-что, связавшее нас. Своё перо, обагрённое его кровью.

– Как романтично, – не отказала себе в остроте Лусиль. – Но у вас не было шансов. Он же был женат, да вдобавок у него имелась всякие фаворитки и фавориты…

– Если вы дорожите своим временем, не стоит меня перебивать.

Лусиль всё же двинула ему локтем в бок и опять ушиблась. Сдавленно зашипев, она потребовала:

– Продолжайте.

Командующий не поведя и ухом кивнул.

– Божественная Боль, Дева-Птица Камэш, дала нам крылья. Она же прокляла нас: тот, чья кровь попадёт на перо и кому мы это перо отдадим, получит право единожды призвать нас на помощь. По мановению ока мы окажемся рядом и исполним любое веление. Вайго принял дар, хотя и сказал, что не воспользуется им. Он ошибся.

Лусиль зябко повела плечами, покосилась вбок – на крупные серые перья раскинутого крыла. Ветер играл с ними, и от этого тоже шёл тихий свистяще-шелестящий звук, вливавшийся в сонный звон колоколов.

– Когда он призвал меня, я попал в тёмный лес. Была ночь, бушевали разом гроза и снег. Вайго сидел над телом человека. Человек был мёртв. Царь приказал мне отнести тело сюда, точно описав местоположение. – Цу кивнул на храм. – Его нужно было погрузить в воду, как можно быстрее. Я ни о чём не спросил. У меня была возможность отдать долг… и я отдал. Сделал всё как велено. И в тот же миг оказался дома.

И он замолчал.

– Вам совсем не было интересно? – удивилась Лусиль, поняв, что рассказ окончен. – Вас часто просят топить трупы?

– Вайго был безумен, – равнодушно ответил командующий. – Мой народ верит, что безумие – зараза. Им можно надышаться.

– Безумен? – переспросила Лусиль.

– Безумен и сам едва жив. – Цу слегка склонил голову к плечу. – О, если бы у меня было больше времени…

– Угадаю: вы сразились бы с ним ещё разок и сожрали?

Когтистые пальцы сжались в кулаки, глаза сверкнули ярче.

– А вы неплохо меня знаете.

Тон Лусиль не понравился. Она поспешила подняться, отряхнуться и отойти.

– Всегда лучше знать тех, кто тебе служит. Меньше неожиданностей. А вы не скажете… – она помедлила, – кто всё-таки это…

Словно очнувшись, Цу разжал кулаки и поглядел на неё снизу вверх.

– Это уже не имеет значения. У мертвеца нет иного имени, кроме как «мертвец».

– А если мертвец восстаёт из могилы и беспокоит живых?

Но командующий не ответил. И, кивнув скорее самой себе, Лусиль произнесла:

– Ладно. Надеюсь, что вы правы, и этот бедолага так и останется тут. Хорошенько допытаем какого-нибудь священника. Благодарю за занятную беседу.

– Мне было это в удовольствие, королевна.

Он всё так же сидел и смотрел ей в лицо. Она отвернулась и пошла прочь, стараясь не обращать на этот взгляд внимания.

– Ваш бог, по некоторым легендам, воскрес именно здесь, – тихо произнёс Цу. – И появился здесь ключ. Ключ мёртвой воды. Ключ ко всякой двери, даже небесной.

Лусиль обернулась.

– Что вы несёте?

– Это были последние слова безумца. Прежде чем он потерял сознание.

Холод необъяснимого страха пробрался под кожу. Лусиль гордо вздёрнула подбородок.

– Тогда повторю: отучите солдат глодать здесь кости. Для их же безопасности. Доброй ночи.

Влади она нашла в шатре. Лампа горела, но, не дождавшись своей блудной супруги, он уснул, и сейчас это было в радость: никаких утех уже не хотелось. Лусиль задула свет и легла королевичу под бок. Влади был таким хрупким, мирным… но нигде и никогда она не чувствовала себя такой защищённой, как с ним рядом.

Даже сейчас.

* * *

Через два дня священные стены Озинары не пали. Самозваная царевна Лусиль Луноликая более не могла осаждать их сама, слишком быстро продвигалось вперёд Второе ополчение.

Оставив несколько гарнизонов, она подняла войска и двинулась на столицу, обещая взять её до солнцестояния.

Для неё самой торжественное продолжение кампании было скорее торопливым бегством. Но никто об этом не подозревал.

2

Запах падали

По лагерю разносились трубные звуки побудки, голоса и конское ржание. И, как ни хотелось растянуть утро и отодвинуть очередной виток пути, нужно было наоборот, спешить. Ринара – один из городов на предполагаемом пути Самозванки – ждала помощи. Ринара, по словам Хельмо, всегда была верна царю; наверняка до сих пор героически защищалась. Промедление могло её сгубить, оттуда и так давно не было вестей. Потому, заразившись тревогой союзников, Янгред и сам, как мог, торопил сборы своих частей.

Пока всё складывалось удачно: гарнизоны, оставляемые Самозванкой в захваченных землях, были слишком малочисленными, чтобы долго обороняться. Под напором наёмников они обычно уступали и бежали. Тревожило лишь то, что бежали многие не к границам, а вглубь государства, к той, что привела их.

Второе ополчение встречали по-разному: одни как спасителей, но другие – как врагов. Многие успели принять Лусиль и, наглядевшись на её нежный лик и наслушавшись сладких обещаний, поверить в неё. Портреты златовласой «царевны» часто встречались на городских гобеленах, попадалась даже пара её изваяний. Слушая разумные речи Хельмо о том, как хитра Самозванка, некоторые только хмуро качали головами; неслось по толпе злое «Брешет…». Случалось, на «освободителей», оставшихся на ночлег, нападали во имя государыни. В одном городе было покушение на Хайранга, в другом толпа чуть не растерзала отряд эриго.

Боевые потери становились серьёзнее, оборона яростнее, но так было не всегда. Имеющие уши – слышали, на сторону Хельмо тоже вставали. Иные, как Янгред замечал, принимали воеводу за царевича: не за сына Вайго – слишком блёклой была внешность, – но за какого-то другого. Царевича-спасителя.

Сейчас царевич-спаситель наблюдал, как забегавшийся и остановившийся передохнуть у его шатра Янгред поправляет заклёпку брони на локте. Как и всегда, у Хельмо процесс вызывал нешуточное любопытство. Доспехи всё-таки очень отличались от принятых в армии Дома Солнца.

– Как насчёт того, чтобы найти похожие тебе? – спросил Янгред, когда, подойдя совсем близко, Хельмо коснулся ладонью золочёного наплечника и принялся рассматривать собственное отражение в начищенном металле. – Это понадёжнее твоих. А ну как пальнут со стены…

Он со скрежетом провёл по кольчужному рукаву Хельмо. Тот лишь улыбнулся.

– Наше облачение не меняется веками, и, как видишь, живём. Мне трудно будет привыкнуть к другому, да и едва ли мои люди поймут перемену. Некоторые и так уже подозревают, не затеял ли я с тобой какой сговор…

– Сговор? – хмыкнул Янгред.

– Больно мы спелись. – Хельмо скорчил рожу своему отражению и отошёл на шаг.

– Как забавно. Нет, извини, я не буду свергать с тобой царя, он мне платит.

Хельмо опять усмехнулся, тут же, спохватившись, укоризненно нахмурился и умчался раздавать кому-то указания. На прощание он бросил: «До встречи, мой друг-заговорщик». Янгред расхохотался.

Самому ему было не до болтовни за спиной. Ему-то всё виделось чистым: быстро притёрлись – слаженно действовали. Они всем казались схожими, это Янгред слышал даже от Хайранга. Что же удивительного, что поняли друг друга, заканчивают друг за друга мысли? Почему обязательно подвох? Впрочем, вспоминая интриги при дворах, подозрительность окружения можно было понять. Если кто-то сильный дружит с кем-то тоже сильным – дружат они, скорее всего, против кого-то третьего. И в таком выборе друзей, кстати, есть резон. Но пока Янгреду и в голову не приходило использовать дружбу, она просто стала естественно нужной. В мире её составляли простые вещи: болтовня у костров, периодические совместные охоты, пиры и ночёвки, тренировочные поединки. В войне всё накалялось, как металл. Например, недавно они освободили город, который штурмовали четыре дня и на подступах к которому потеряли несколько сотен людей. Там легион людоедов обрушился с неба подобно Полчищам из мифов, и там ратники впервые применили тактику, которой обучили их Янгред и пара других командующих: быстро строиться «черепахой», поднимая щиты, слаженно перемещаться в таком положении и из брешей в «панцире» палить по крылатым тварям из мушкетов. Манёвр удался. Когда город пал и удалось найти друг друга, Хельмо едва держался на ногах, Янгред тоже – оба как всегда предпочли не командовать со стороны, а находиться в гуще. И когда они обнялись, подумалось вдруг: что, если однажды останется один? Долго удастся дружить под пулями? Вот и весь сговор.

…Сегодня они начали путь порознь; каждому требовалось поговорить со своими. В отрядах, как Янгред мог заметить, тоже происходило братание: солдаты с интересом приглядывались друг к другу, перенимали слова и обычаи. Некоторые части уже перемешали. У таких, правда, чаще возникали склоки, но смешение было неизбежно: кто-то погибал, от боевой единицы могло в одночасье не остаться ничего. Самый большой такой смешанный блок недавно возглавил Хайранг. Двигаясь на лошади рядом, Янгред слушал его наблюдения.

– Невероятные характеры. Никогда таких не встречал.

– Чем они тебя так удивили?

Хайранг слабо улыбнулся.

– Учатся вроде бы охотно. Слова поперёк не скажут. А черепаху всё равно потом строят по-своему. Всё время нарушают мои правила.

– Не нарушают. – Янгред рассмеялся. – Совершенствуют.

– «Черепахой» не бегают! Она для быстрого строевого! Если кто-то упадёт…

– А если врага упустят?..

– И всё же лучше бы…

Хайранг обернулся. Люди пели какую-то маршевую песню, помесь традиционной огненной и солнечной; слова так спутали, что Янгред разбирал где-то треть. Хайранг потёр ухо, скрытое длинной рыжей прядью, и безнадёжно махнул рукой.

– Отдай им должное, – мирно утешил его Янгред. – Много ли наших, даже хороших солдат могут бежать «черепахой»? Может, пусть поучатся у местных?

Хайранг воззрился на него с удивлённой досадой.

– Мы не учиться на эту войну пришли. И скорее бы её закончить.

Солнце обожгло. Или просто кровь прилила к голове? Янгред рассеянно посмотрел вперёд, на отряд хорошо обмундированных, явно вышедших из большого города острарцев. Мелькнул Хельмо, говорящий с их предводителем, тут же его заслонили.

– Да. Скорее бы, – наконец отозвался Янгред, вновь поворачиваясь к Хайрангу. – И всё же ты не прав. Никогда не упускай возможности получить урок, даже горький. Я знаю, за кого ты боишься больше, чем за себя. Но она не любит пустого страха. Не разочаруй её.

– Я…

Хайранг отвёл глаза. Янгред знал, кого он ищет, но эриго двигались далеко, на левом фланге. Невольно он почувствовал раскаяние: долго ведь после той ночи сдерживался, не лез, делал невозмутимый вид… И вот, опять. Поучает, намеренно подчёркивает, что знаком с Инельхалль дольше. И намного ближе.

– Может, ты и прав, – сказал наконец Хайранг. – Мне надо брать пример с тебя.

– Нет. – Это стоило усилий. – Не с меня. С того тебя, которого я знал. В детстве ему очень нравилось читать об иноземных тактиках. Помнишь его?

Он не произнёс «Лисёнок», вообще зарёкся вспоминать прозвище, но Хайранг, точно угадав неска́занное, задумался и закусил губы. Янгред, стараясь скорее избавиться от тоскливого наваждения, шутливо посоветовал:

– Только не учись у наших союзников петь. Земля дрожит.

Неловкость сгладилась. Они рассмеялись и замолкли. Янгред привычно запрокинул лицо, посмотрел на облака из-под полуопущенных ресниц. Он успокаивался. Даже о том, что бои под Ринарой будут жаркими, думалось без тревоги. Может, всё и обойдётся малой кровью? Хайранг снова окликнул его и сказал:

– Ты всё же удивительный командир. Быстро с ними сошёлся. Я не думал, что они так просто тебя примут, ты для них почти свой.

Янгред осклабился.

– Я привёл не только умелых воинов, но и прекрасных женщин. Трудно меня не полюбить хоть за это.

Хайранг, конечно же, смутился, опять завертел головой, но, подметив усмешку Янгреда, поспешил сесть прямо и слегка переменить разговор.

– Стыдно… Сначала Хельмо ведь казался мне совсем ребёнком. Я был уверен, что нам не миновать раздоров, потом – что мы застрянем на месте встречи. Но…

– Раздоры случаются, – спокойно отозвался Янгред. – Но терпимо. Я не ошибаюсь в людях, я всё сказал тебе ещё под Инадой. Хельмо поставлен на эту должность не просто так и для своих лет справляется. Даже могу сказать, что в чём-то восхищён им.

Хотелось, чтобы слова разнёс ветер: в последние дни Хельмо постоянно тревожился, много говорил о столице, о том, что недостаточно быстр. Может, подобное воодушевило бы его.

– Война у него прямо в сердце. Не знаю, как шёл бы за кем-то другим. А ты?

Хайранг с небывалой серьёзностью кивнул.

– Тоже. Порой меня это даже пугает, я как… заколдован? Пожалуй, – он потёр подбородок, – назову это первым серьёзным уроком, который тут получил. Внешность обманчива, годы тоже.

Янгред улыбнулся уголком рта, но увидел, что Хайранг снова хмурится.

– И всё же что-то тебя беспокоит.

На этот раз Хайранг посмотрел вбок, в сторону правого фланга. На лице появилась брезгливая гримаса. Он колебался.

– Хельмо добр, – наконец заговорил он, – но иногда излишне. Этот сброд…

Не нужно было договаривать. Янгред с ходу всё понял и напомнил:

– Решение мы приняли вдвоём, не забывай. Те люди не так дурны, как тебе думается. В конце концов, что плохого в солдатах удачи? Я сам таким был.

Хайранг кивнул, но лицо осталось встревоженным. Янгред, щурясь, тоже посмотрел вправо. Где-то там, за белыми и гнедыми, двигались изящные вороные скакуны.

* * *

…Наутро после инадской победы войска выдвинулись не сразу. Люди из окрестностей подтягивались до полудня, их записывали, обмундировывали, знакомили. Казалось, всё пройдёт без внезапностей. Но помимо острарцев, откликнувшихся на призыв, к армии пожелали присоединиться те, кого не ждали.

Первым среди чужаков стал черноволосый пират с серьгами-монетами в ушах. Заявившись, он настойчиво потребовал разговора с предводителем ополчения. Янгред и Хельмо вышли к нему вместе и, услышав просьбу, подумали о сходном.

– Лучше вернись туда, где тебе место, – сказал Хельмо, пытливо вглядываясь в смуглое обветренное лицо. – Я же вижу, твой дом – море, и ты не служишь никому, кроме себя и команды. Это не твоя родина, не твоя война. Если ищешь прощения, зачем? Не ты вынашивал план и сеял бунт. Иди на все четыре стороны, тебя не держат. Только привези назад мальчиков Имшин… я ведь знаю, ты укрыл их.

– Дети не должны видеть безумие матери, – хрипло возразил пират, склоняя голову, но тут же опять вскинулся. – И не нужно Чёрному Псу прощение. Нужно время.

Янгред прищурился. Хельмо снова заговорил раньше него:

– Оставайся в Инаде. Так и быть, я не изгоню тебя, подожди тут, пока она поправится. Если не будешь смущать народ…

– А вернётся ли к госпоже разум, князь? – чеканно спросил тогда пират.

Хельмо ничего не стал обещать, вид принял печальный. И сам ведь переживал.

– Ты не тому задаёшь вопросы. Я не Господь. Имшин блуждает во тьме.

– Да, и ей нужен свет.

Имшин Велеречивая, едва очнувшись в заточении, вновь попыталась свести с собой счёты: по страшному родному обычаю откусить себе язык. К счастью, одна из эриго вовремя заметила неладное, и градоначальнице помешали, прежде чем та захлебнулась бы кровью. Но после этого она перестала говорить вовсе, взор её опустел. Она почти не спала, не ела. Такой – полумёртвой – Янгред видел её в последний раз, такой её показали народу, провезя по улицам в паланкине, после чего передали на милость священников и лекарей. Править городом Хельмо оставил доверенных бояр.

– И что? – Янгред не удержался, вмешался. – Ты знаешь, где найти такой свет?

Тяжёлый взгляд обратился на него. Пират не улыбнулся, но в лице его что-то переменилось, прояснилось. Это был проблеск решимости, скорее даже упрямства.

– Чёрный Пёс поговорит про свет с князем. Наедине. Коли вернём столицу.

Янгред вопросительно покосился на Хельмо. Тот велел:

– Говори сейчас. У нас нет секретов, мы равны в этом походе.

– Нет, повременим, – гордо отозвался пират. – Поверь, много Чёрный Пёс не попросит. Если угодно, поклянётся в верности. Верность Чёрного Пса дорого стоит.

– Ты настолько любишь её? – резко спросил Янгред.

Пират лишь мельком, как на беспробудного дурня, на него зыркнул.

– В языке морского народа нет слова «любить».

– Но ты выучил её язык.

– Есть «спасать», «быть рядом» и «не предавать». Возьмите Чёрного Пса. Вдобавок к прочему… – Он приподнял левую руку. Мизинец и безымянный палец отсутствовали. – Ненавижу людоедов. Буду рад выпустить кишки парочке. И поживиться лунным добром.

– Это уже честнее, – одобрил Янгред.

Они отошли и переговорили. Колебались, но в конце концов решились и, всё ещё сомневаясь в решении, вернулись.

– А твой корабль? – спросил Хельмо. – Поход немало займёт, тебя могут и убить.

Пират усмехнулся.

– Место займёт сын. Пора на ноги крепче встать, давно пора. А дальше… не загадывай, юный командир. Похороните труп Чёрного Пса – так похороните. Или же Чёрный Пес похоронит ваши. Ну, возьмёте Чёрного Пса?

Мимо медвежьей рысцой пробежал Бум. Янгред проводил его глазами и буркнул:

– Как бы не пожалеть. Мне казалось, нам и одного пса многовато…

И всё же Чёрный Пес присоединился к ним. Он привёл несколько десятков человек – шёлковых наёмников и морских разбойников; многие были неплохо вооружены. Все наперебой говорили, что воодушевились речами Хельмо, но Янгред не сомневался: воодушевились лихие люди скорее богатыми обозами королевны и возможностью избежать позорного изгнания. Но даже такой силой – вороватой, зато выносливой и неглупой, – не стоило пренебрегать. Армия Самозванки превышала численностью Второе ополчение. Каждый человек мог на что-то повлиять. А наёмники отлично бились и были горазды на хитрости. Несколько тех, кто проявил особое мужество и ловкость, уже вошли в ертаул.

* * *

Чёрный Пёс попался Янгреду и теперь – когда, покинув Хайранга и поговорив ещё с парой командующих, он подумывал разыскать Хельмо.

– Доброго утра, огненный. Потолкуем.

Это не был вопрос. Пират показал в улыбке крепкие зубы, ярко блеснули серебряные клыки. Янгред настороженно кивнул, вслушиваясь в рубленый, картавый акцент.

– Что тебе?

– Услышал. – Чёрный Пёс подъехал ближе. Янгред постепенно привыкал к его манере опускать некоторые местоимения: в наречии пиратов они отсутствовали. – Послушаешь?

– Доносишь на кого-то в полку, что ли?

Пират осклабился ещё выразительнее. Янгред в который раз задумался, сколько ему. У Чёрного Пса был сын шестнадцати лет; лицо капитана прорезали морщины, но взгляд, ловкость, сила выдавали человека ещё сравнительно молодого. И он определённо считал себя мудрее тех, кому взялся служить, к чему сейчас имел основания: Янгред не скрывал необъяснимого нерасположения к нему. Понимал, что зря, но ничего не мог с собой поделать.

– Предупредить надо, огненный. Так предупредить?

– Весь внимание, – уже миролюбивее согласился Янгред.

Чёрный Пёс глянул себе за плечо.

– Вели белокурому дружку отсыпать золота вперёд. Твои болтают…

– Болтают? – вкрадчиво переспросил Янгред.

Пират кивнул:

– А ещё больше смотрят. Тяжела дорога.

– Что ты имеешь в виду?..

– От взглядов таких до бунта на корабле малый путь.

– Мои люди ничего мне не говорили. Все довольны оплатой, да и трофеями…

– Поосторожнее будь. – Чёрный Пёс как не слышал.

Янгред почувствовал возвращающееся раздражение.

– Условия договора соблюдены. Мы получили деньги вперёд, ещё часть получим чуть позже, ещё часть в столице и…

– Огненный, не слышишь? «Чуть позже», вот. Правда ли просто позже?

– А ты не подстрекаешь ли меня? – нахмурился Янгред. – Если кто из солдат и недоволен, ни во что это не перерастёт. Недовольные всегда есть, везде.

Чёрный Пёс хмыкнул, но его глаза досадливо блеснули.

– Да что, правда… Чужой корабль. Командовать не Черному Псу.

Янгред пытливо в него вгляделся. Нет… каким бы странным ни был этот человек, ни к чему он не подстрекал. Да и какой резон у него, воевавшего даже не за монету, а за случайную добычу да загадочную награду, которую он желал стребовать с Хельмо? Янгред оглянулся. Сзади солдаты оживлённо переговаривались; кажется, у них было неплохое настроение. «Бунт на корабле»… Янгред про себя усмехнулся. Да ну? Он не дурак, не вчера родился. Увидел бы.

– Что ж, – решил он не сгущать и не углубляться. – Спасибо тебе. Я присмотрюсь к людям. И обдумаю. Мы оба обдумаем.

– Два капитана у одного корабля. Занятно. Отродясь не встречал.

Чёрный Пёс улыбнулся мягче; что-то было в улыбке… жалостливое? Будто корабль, несмотря на неплохих моряков у штурвала, шёл прямиком ко дну. Янгред отчего-то ещё сильнее встревожился, но не успел ответить: широкие ноздри пирата вдруг затрепетали, густые брови сильно сдвинулись.

– Смердит в воздухе, – пробормотал он и закрутил лохматой головой.

– Ничего не чую, – удивлённо отозвался Янгред, но ему не ответили. Пират продолжал беспокойно тянуть шею.

– Ветер, что ли, переменился… не понять… смердит гнильцой.

– Поговоришь с тобой – всякий покой потеряешь, – сердито сказал Янгред, принюхиваясь снова. – Землёй тянет. Лесом. Ну и конями. Ты просто в море не привык.

– Как знать, – туманно пробормотал Чёрный Пёс. Теперь он выглядел по-настоящему обеспокоенным. – До встречи, огненный. Дела…

Распрощавшись с пиратом, Янгред объехал несколько отрядов. Он заводил разговор то с одним, то с другим рыцарем и, силясь ничем себя не выдать, приглядывался, прислушивался. Действительно ли кто-то недоволен? Устал? Сомневается? Вроде бы ничего такого, настроение царило ровное. Но впервые за долгую, очень долгую службу Янгреда терзали подозрения: что появляется на этих лицах, что вспыхивает в этих глазах, когда он отворачивается? Проклятый Чёрный Пёс…

– Ты мрачен. – Хельмо сказал это, едва завидел его приближение.

Он ехал невдалеке от ертаула, ждал вестей: в Ринару послали разведку. Ветер ерошил его волосы, трепал плащ. Солнце делало цвет гривы инрога особенно тёплым, да и самого Хельмо опять окутывало почти иконным сиянием. Янгред предпочёл соврать:

– Ничего.

– Вымотался? – Ему точно не поверили.

– Что ты. Это малый переход. – Пришлось спешно отвлечь его. – Как твои люди?

– Рвутся вперёд… – продолжая поглядывать с сомнением, ответил Хельмо. – О, если бы только Ринара держалась. Я верю, держится. Даже когда здесь кишели орды кочевников, она всегда выстаивала. Так много храбрецов.

– Ждать их в ополчение?

– Надеюсь…

– Снаряжение осталось. На храбрецов – точно хватит.

Хельмо встретился с Янгредом глазами. Тот снова прочёл в них неизъяснимую, так и не ставшую привычной благодарность и вздохнул.

– Не благодари, тем более пока не за что. Я это не люблю.

Они замолчали. Солнце поднялось уже высоко, пространство стало совсем открытым, а дороги – необыкновенно пыльными. Запершило в горле; вспомнились отчего-то слова о гнильце, и невольно Янгред опять принюхался. Тут же закашлявшись, он разозлился на себя за пустое нагнетание. Нет. Ничего такого он в ветре не уловил.

– Да что стряслось? – Хельмо поглядывал теперь совсем уже хмуро.

Янгред снял с луки седла флягу, дёрнул пробку и жадно глотнул воды.

– Жарко, ерунда.

Лоб Хельмо вроде немного разгладился.

– Да, правда… для таких ледышек, как вы, наверное, вовсе губительная духота.

Янгред торопливо протянул флягу, и солнечный воевода тоже сделал глоток. Блеснуло чеканное золото стенки, вместе с ним – такое же золото у Хельмо на пальце: там было царское кольцо с гербом Острары, один из знаков власти. И свет, свет этот, чистый, сверкающий в волосах… впору любоваться, будто рядом – мистическое какое-то существо.

– Спасибо. И всё же что-то с тобой не то сегодня.

Забирая флягу, Янгред хотел было уверить его, что всё в порядке, но не успел. Хельмо замер, потом торопливо выпрямился в седле и прищурился, глядя вдаль. Он опять хмурился.

– Ертаульные едут.

Навстречу действительно мчались всадники. Хельмо, пришпорив инрога, выехал вперёд. Янгред остался ждать, оглянулся на отряды и снова невольно начал присматриваться к лицам.

– Ну, как настроение? – зычно крикнул он.

Нестройно ответили: «Неплохо!» Голоса звучали бодро и не успели стихнуть, когда…

…Он увидел: конь Хельмо вздыбился. Увидел, что солнечный воевода, весь вытянувшись в струну, трубит в рог. Услышал крик: «Конница, вперёд!», прозвучавший попеременно на двух наречиях. Но вблизи не было врага, к атаке на которого Хельмо мог бы призывать. А приказ уже, подхватываемый офицерами, разносился дальше.

Что-то происходило. Авангардные конные пришли в движение. Замыкающие, до которых зов едва ли дошёл, скорее всего, просто смешались и встревожились – лишь мысль об этом удержала Янгреда на месте. Он попытался остановить промчавшегося мимо Хайранга – тщетно. Построение нарушилось. Ведь звук рога знаменовал немедленный бросок.

Заклубилась пыль, полезла опять в горло; Янгред закашлялся, прикрывая глаза и нос. Лошади мчались, люди на ходу вскидывали оружие, хотя стрелять было не в кого. Когда всё улеглось, несколько отрядов были уже далеко – мчались к Ринаре, острые башни которой едва маячили на горизонте. Командиры успокаивали и заново строили оставшихся конников, пехоту, обозных, мортирных. Янгред развернул лошадь и предостерегающе рявкнул:

– Стоять!

Его приказ тоже подхватили. Люди подчинились, но неосознанно многие всё равно спешили, сбивали марш. Янгред осмотрелся. Впереди никого не осталось, кроме…

– Беда с кораблём.

Чёрный Пёс и полтора десятка его наёмников не рванули за Хельмо. Пират уже поравнялся с Янгредом.

– Кого он атакует?

– Не знаю. – Чёрный Пёс мрачно смотрел на удаляющееся войско. Густая борода, волосы, лицо были в пыли, которую он даже не пытался смахнуть или соскрести. – Но принюхайся, огненный. Переменился ветер. Теперь-то чуешь?

И Янгред действительно учуял.

В воздухе – отяжелелом, грязном, душном – расползался запах человечьей плоти.

Плоти, гниющей уже очень давно.

3

Две Ринары

Кровь и дождь, камень и грязь. Невидимая, но осязаемая вездесущая смерть смеялась над ним нежным, звонким девичьим смехом. Смерть торжествовала снова, второй раз за этот похожий на пытку день, ведь теперь Хельмо стоял уже под другими стенами и считал свежие трупы. Огненные. Солнечные. Мужчины и женщины, разных возрастов и званий. И это он, их командир, стал их убийцей.

Хельмо рухнул возле чьего-то коня и закрыл руками лицо. Как? Как он мог так поступить?.. Они ведь были обречены. Обречены с первого звука рога.

* * *

…Ворота Ринары уцелели, но были распахнуты, как дверь разорённого кочевниками дома. Уже тогда Хельмо всё чудился, чудился звонкий смех Самозванки, её сладкое «Заходите, будете гостями!» Хельмо явственно слышал этот смех, хотя над улицами висела мёртвая тишина.

Ринара издревле звалась Храбрая; здесь жило много отважных людей. Именно от этого гордого города, со всех сторон ощетиненного низенькими, но мощными краснокирпичными крепостями, кочевники, и осфолатцы, и лесные разбойники нередко убегали побеждёнными, бросая убитых. Некоторые верили: сам Бог особо благоволит ринарцам. Отсюда был отец Хельмо, отсюда была Рисса, боярская дочь, супруга Вайго. Но больше здесь никто не родится, лишь вырастет сорная трава, горькая полынь.

Мёртвые лежали на мостовых, виднелись в выбитых окнах. Тех, кто бился на крышах, подобно шматам мяса, нанизали на острые шпили храмов и домов, так что по золоту куполов и зелёному мху крыш натекли красные, теперь уже почерневшие струйки. И то и дело взлетало с трупов каркающее вороньё. Стоял смрад, невыносимый, как кровавые лужи в сточных канавах; как руки и головы, лежавшие отдельно от тел; как собаки и крысы, раздиравшие те останки, которые не приглянулись птицам. И как кости, обглоданные уже почти дочиста. Сколько горожане так? Сколько их мучают, не предав земле?

Хельмо казалось, он оглох: почти не слышал тех, с кем проскакал разорённую Ринару насквозь. Ни молитв на двух языках, ни возгласов ужаса, ни божбы и брани – а только смех, смех, кровавый смех. Окутанная этим смехом конница просто мчалась через город; никто не останавливался. Улицы были так замараны кровью, что от копыт не поднималось пыли.

Хельмо видел: воины потрясены и напуганы. Умом он понимал: нужно сказать что-то, чтобы безумие, принесённое падалью, поутихло. Но слов не нашлось даже для самого себя, не нашлось сил разомкнуть пересохшие губы и тем более – помедлить, позвать младших командующих, поговорить с ертаульными. Там, в той безмолвной скачке, Хельмо не увидел последнего рубежа, когда мог ещё не допустить хоть чего-то. Если бы он знал.

Но он не знал; казалось, он потерял рассудок. Вылетев через северные ворота, войско помчалось дальше, мимо разрушенных крепостей. Хельмо всё гнал и гнал конницу, напрочь забыв о брошенном арьергарде, о пушках и обозах, о Янгреде. Ничего не существовало, кроме грохота копыт, кроме вырвавшегося из саднящей глотки вопля и воплей тех, кто нёсся вослед. А ещё была она, ближняя к Ринаре точка на карте – Басилия. Мирная, намного более беззащитная, чем наказанная за отвагу, лежащая в крови старшая сестра.

Басилия, в отличие от Ринары, не так давно перестала быть просто огромной деревней, обросла укреплениями. Прозванием её было Житница, туда свозили урожаи с окрестных полей. Сейчас засеянные поля светлели окрепшими побегами ранних злаков. Враги ничего не потоптали, не выжгли. Хельмо подумал: может, они свернули, может, Басилия в безопасности, но может… Может, она захвачена. Может, там убивают прямо сейчас. Может, время прийти на помощь есть. И вместо того чтобы остановиться, Хельмо помчал ещё быстрее. И за ним снова последовали. Господи, почему они последовали за ним?..

Он ошибся. Басилия не пала. Басилия безропотно впустила захватчиков, увидев, что некоторые несут на пиках мёртвые головы. В Басилии дорожили жизнями намного больше, чем в Ринаре. И привыкли потчевать, а не биться.

Ворота, когда к ним прибыли силы Второго ополчения, тоже не были заперты. Здесь не пахло давней погибелью, но вновь висела странная, будто ненастоящая тишина, и в тишине этой Хельмо тоже чудился смех. «Поиграем? – подначивала невидимая царевна. – Найди меня. Найди… Нет, подожди, я сама тебя найду. Нашла!»

Люди Самозванки ждали здесь врага, с минуты на минуту. Ждали именно таким – разъярённым и отчаявшимся – и были готовы. Тех, кто вышел из распахнутых ворот; тех, кто появился с флангов; тех, кто обрушился с неба, раскрыв огромные крылья, – всех вместе было меньше, чем конников Хельмо. Теперь он понял: намного меньше.

Но они выиграли этот бой – и не просто выиграли. Потому что никто не успевал отстреливать железнокрылых: они не использовали мушкетов, но разили незащищённых лошадей стрелами или, без страха пикируя, вышибали из сёдел всадников прямо под копыта. Потому что на укреплениях стояли пушки, и там, за бойницами, канониры подчинялись чьим-то уверенным приказам. Потому что сама здешняя земля, раскисшая от дождей, была не лучшей опорой для конницы. Но прежде всего – потому что вражеские командующие прекрасно сознавали, что делают и почему это будет так легко сейчас. Головы и сердца их были холодны, а головы и сердца тех, кто захлёбывался в атаке, пылали. К тому же Хельмо не хватало манёвренной пехоты, способной выстраивать боевые фигуры против крылатых противников. Не хватало орудий, которыми можно было прорвать оборону. Не хватало остужающих, увещевающих слов.

Он забыл, кто он. И пришла расплата.

Впервые с Инады Хельмо пришлось отступить, хуже – бежать. Бежать под начавшимся дождём, чьи струи разили острее клинков. Затем, когда ворота снова затворились и за стенами настала тишина, он вернулся подобрать мертвецов и, если такие будут, раненых. На этом настояли эриго. Он не посмел отказать, да и не хотел.

* * *

…И теперь он сидел, бездумно глядя на огромную рану в нежно-белом боку огнегривой лошади. Кровь, льющаяся густо и быстро, уходила в землю. От раны поднимался лёгкий пар, а вокруг рваных краёв её разбивались десятками крошечных искр падающие дождевые капли.

Никто не осудил Хельмо за губительную атаку, и потому было ещё хуже. Острарцы и наёмники молча, почти не приближаясь, подбирали тела, несли в дальнюю рощу: там, в укрытии леса, собирались встать лагерем, ждали тех, кто остался позади. Они уже недалеко, как доложили ертаульные. К их прибытию необходимо было убраться от проклятых стен.

– Они… людоеды… забрали нескольких наших подруг.

Хельмо вздрогнул. Инельхалль – окровавленная, с липнущими к лицу рыжими прядями, – стояла над ним и держала грязное знамя с солнечным знаком. Чужое знамя. Его знамя. То, которое совсем не обязана была спасать и уносить с поля боя.

– Забрали… мёртвыми? – Только это Хельмо сумел выдавить. И он не сомневался: командующая женского легиона точно так же молится своим богам, чтобы ответ был «да».

– Я не знаю.

Её голос, поначалу подрагивавший, окреп. Инельхалль расправила плечи и выше подняла знамя, стряхивая с алой ткани чёрные комья земли.

– Мы отомстим. За каждую свою девочку я возьму по десятку этих выродков. А вы?

Хельмо молчал. Пока все силы уходили на то, чтобы выдержать взгляд. У Инельхалль были синие глаза, чуть светлее, чем у Янгреда; они горели гневом, но не упрёком. Почему, проклятье, она его не упрекала? Она скорее тревожилась о нём, словно не из-за него кого-то недосчиталась. Она протянула вдруг руку, обвитую чёрным рисунком. И тогда Хельмо очнулся. Еле поднимаясь, понимая, как невозможно жалок, он произнёс:

– Да. Я отомщу. Мне нет прощения, но молю: прости. Я…

В горле встал ком. Хельмо осёкся, заставил себя опять оглядеться. Людей и знамён не осталось; только лошади – гривы тех, что принадлежали огненным, ярко пылали даже сейчас, в пелене дождя. Басилия – серо-коричневая, нахохленная – лежала в мареве тумана. Дома здесь лишены были всякой свойственной окрестным городам красоты, напоминали хлева и амбары. И именно среди хлевов и амбаров он проиграл, подарив врагу несколько сотен жизней. Хельмо зажмурился. Инельхалль подошла вплотную, и он почувствовал: его погладили по волосам.

– Кто бы не разгневался? – спросила она, когда их взгляды встретились. – Не казните себя, хватит. Кто выдержал бы такое зверство, целый город мертвецов?

Хельмо закусил губу. В ответе он не сомневался.

– Янгред. Он догадался бы, что это не только зверство, но и хитрость.

Инельхалль вдруг усмехнулась – но будто спрятала за усмешкой тяжёлый вздох.

– Не равняйтесь на него. Мне иногда кажется, он просто давно уже не совсем человек, в дальних походах где-то перековал сердце. Чтобы не совершать неверных поступков.

– А где его так можно перековать? – сдавленно спросил Хельмо. Последние трупы уносили с землистого склона. – Я бы…

Инельхалль покачала головой. Она сейчас глядела очень тепло.

– Не всякое сердце вообще можно перековать, не всякое – нужно. Идёмте. Пора отдохнуть, набраться сил… и попрощаться.

Закинув знамя на плечо, она первой пошла прочь. Хельмо, хоть и последовал за ней, не задержался с людьми надолго. Он лишь проследил за тем, как расставляют посты, сказал пару пустых утешений отрядам, где подметил особенно тяжёлые настроения, и договорился с Хайрангом созвать совет, как только войско соединится. Слова давались с трудом, горло саднило от крика среди крови.

Дождь продолжался, невозможно было жечь костры. Нечем было рыть землю на откосе, чтобы хоронить мёртвых; в обозах остались и шатры. Хельмо видел: солдаты ломают ветки для шалашей, громоздят шаткие навесы из плащей и попон, пытаются устроиться хоть как-то, и многие стучат от холода зубами. Но сам он давно перестал замечать режущие капли. Может, он просто уже умер? Впрочем, нет, мертвецам не бывает так плохо. Счастье мертвеца в том, что все мучения его – позади.

Хельмо трясло, но не от холода. Он понимал, что не готов, – и это было унизительно, отвратительно, неправильно. Да, он не готов был смотреть в глаза тем, кто вот-вот присоединится к жалкому лагерю, что живые делят с убитыми. Тем, кому придётся что-то сказать. И кому будет что ответить. И Хельмо убрался прочь. Он ощущал себя как никогда ненужным. Усталым людям было бы лучше, если бы сегодня его убили, и если так не считали ещё те, кто прошёл с ним путь от столицы, огненные союзники наверняка уверились в этом.

Хельмо не знал, сколько пробыл на краю леса, стоя недвижно, тяжело опираясь о ствол старой ели. Отсюда он видел стены Басилии, но никто не мог видеть его: ни свои, ни чужие. Хотелось уйти дальше. Вернуться на окровавленный холм. Пустое безумное желание разбередить рану тянуло его туда, но благо Хельмо растерял ещё не всё благоразумие. В окрестностях наверняка кишели лазутчики, выясняя, атакует противник повторно или отступил. У стен могли поджидать железнокрылые. Да и не стоило соратникам видеть, что их воевода зачем-то идёт к вражьему стану, вместо того чтобы планировать новый штурм.

– В Ринаре остались живые. Мы разыскали их в подвалах. А трупы погребли до того, как начался дождь.

Хельмо не обернулся, хоть мгновенно узнал голос. Дрожь пробежала меж лопаток – наверное, туда Янгред смотрел. Губы растянулись сами. Улыбаться было больно, даже больнее, чем кричать.

Конечно, Янгред не спросит: «Всё ли в порядке?», не станет жалеть. Не станет и корить, хотя имеет полное право. Хельмо погубил стольких в его армии. Эти люди пришли сюда, чтобы за помощь получить землю, где могли бы вырастить детей и обрести дом. Но не будет ни детей, ни дома, лишь потому, что они беспрекословно подчинялись приказам глупого мальчишки. Плохого командира.

– Ты не обязан докладывать.

К чему это? Пальцы свело судорогой; мокрая еловая кора их царапала; по не до конца зажившим ранам скребло. Но боль хотя бы не давала окончательно потерять самообладание, а возможно, и сознание.

– Я не докладываю, – отозвался Янгред. – Лишь довожу до твоего сведения. Чтобы… – он помедлил и, кажется, сделал шаг, – ты не тревожился хотя бы об этом.

Хельмо вздрогнул снова. Янгред говорил ровно, но вопреки этому наверняка был в гневе, не мог не быть. И как держался?

– Ты не обязан… – опять начал он и подавился воздухом.

Горло сжало. Хельмо с трудом стал поворачивать голову, но корпусом так и не развернулся. Глядя из-за плеча, он видел Янгреда смутно: уже смеркалось, воздух продолжали рассекать острые полосы дождя. Сгущался туман.

– Ты не обязан хоронить моих мертвецов. – Сиплый смешок или всхлип вырвался из груди. – А я добавил к ним твоих собственных. Видишь, каким благодарным я умею быть?

Под ногой Янгреда хрустнула ветка. Хельмо снова уставился вперёд. В мокрой мгле в городе зажигались желтоватые огни. Захватчики праздновали победу. А те, что были крылатыми, кроваво пировали и возносили молитвы своей краснопёрой богине-птице.

– И ты точно более не обязан считать меня равным, – прошептал Хельмо и наконец обернулся. – Видно, боги наказали вас, столкнув со мной.

Янгред был бледен. Кожа и волосы запылились, запачкались, разводы крови смешались с грязью и землёй. Даже дождь не смыл ни следов тщетных попыток догнать конницу, ни следов прикосновений к тем, мимо кого она проскакала в губительном призыве то ли спасать тех, кого можно ещё спасти, то ли мстить за тех, кого спасать поздно. Шедшая следом армия безропотно рыла могилы другим, пока конники рыли их себе.

– Сколько? – Губы Янгреда едва разомкнулись.

– Три сотни, – так же тихо ответил Хельмо и сжал кулаки. – Твоих. А моих…

– Значит, не ошибся, – перебил Янгред. – Давно примерился точно оценивать количество трупов, когда их складывают в горы.

Хельмо тщетно попытался расправить плечи под этим лихорадочным взглядом. Стало только хуже, ноги задрожали. Нужно было собраться, но…

– Твои. Мои. Этого сейчас нет. Это неважно. Почти пять сотен, Хельмо. Там пало четыре с половиной сотни. И кого-то ещё забрали, мне сказали.

– Да. Эти…

– А что было бы… – снова перебил Янгред, по-прежнему глухо, – если бы план был похитрее?

Сейчас Хельмо не мог ни просчитать, ни вообразить, какой более гибельный план мог родиться у Самозванки. Он не ответил, продолжал пусто смотреть в лицо Янгреда. Тот поднял руку, чтобы смахнуть подтёки дождевой воды, но только размазал грязь по лбу.

– Что было бы, – продолжил он, – если бы, зная, как ты сорвёшься, они ещё оставили засаду в Ринаре? С пушками и мушкетами? С людоедами? Ты помнишь, что не у всех твоих пехотинцев есть даже щиты? Понимаешь, что мы, скорее всего, остались бы без орудий, обозов, инженеров и монахинь? Что нас расстреляли бы в упор?..

Он говорил, не повышая голоса, не жестикулируя. И именно поэтому Хельмо увидел всё особенно ясно. Так, что на миг заслонил дрожащей рукой глаза.

– Так поступил бы я, – закончил Янгред и блёкло улыбнулся. – Зная, что ополчение ведёт молодой командир. Но Самозванка, думаю, побоялась отпускать разом столько сил. Или побоялся Влади Луноликий: насколько мне известно, он очень осторожный стратег.

– Янгред…

Нет, Хельмо не нашёл слов. Он лишь хотел убедиться, что вообще может ещё назвать союзника по имени, назвать – и избежать молний, вспышки которых мелькали в дальних тучах, но не снисходили до земли. Одна опять ударила плетью, отдалась громом.

Янгред стоял недвижно. Хельмо глубоко вздохнул и сделал навстречу шаг, потом ещё, пока не подошёл почти вплотную. Он не отдавал себе отчёта в этих качающихся, будто пьяных шагах, как и в том, что не сводит взгляда – наверняка горящего, словно у одержимого, – с застывшего лица.

– Я… Пожалуйста…

Ноги будто подрубил чей-то милостивый бердыш. Хельмо ничуть не гнушался упасть на колени, как когда-то не счёл зазорным первым поклониться при знакомстве. Тогда он молился, чтобы союзник оказался достойным; теперь не смел молиться, чтобы достойного союзника – да просто союзника, а не подколодную тварь, – ещё видели в нём.

Он не успел рухнуть – его схватили за плечи и рывком дёрнули обратно вверх. Болезненная, злая хватка окованных бронёй пальцев Янгреда ощущалась даже сквозь кольчугу. Хельмо не воспротивился, не смог вернуть и голос. Просто замер.

– Молчи, слышишь? За смерть не извиняются. Это бессмысленно.

Янгред должен был оттолкнуть его и, казалось, собирался сделать это. В последний момент, начав разжиматься, руки всё же дрогнули и просто соскользнули на предплечья, потом опустились, точнее, безвольно упали. Повисла тишина. Янгред дышал часто и с трудом, плечи его подрагивали то ли в судороге, то ли…

Но глаза были сухими. В них горела тёмная ясная ночь.

– Я знаю, каково тебе было, – хрипло прошептал вдруг он, преодолевая что-то. – Знаю, ты не был готов. Я мог подобное предвидеть.

– Ты не обязан… – начал Хельмо и услышал смешок.

– Как мерзостно, оказывается, звучат эти три слова. Да. Я не обязан понимать тебя, Хельмо. Но я понимаю. И пожалуйста… не бойся меня. Я не стал сегодня твоим врагом.

– А я – твоим?

Хельмо знал: если помедлят, если отведут взгляд, ответ будет ясен. Но Янгред снова положил руку ему на плечо, в этот раз – осторожно, безболезненно. Перчатка была очень тяжёлой. Как земная твердь. Как мирская скорбь.

– Тоже нет.

Янгред опять попытался стереть грязь со лба. Глаза по-прежнему были сухими и тусклыми, а появившаяся улыбка леденила всё внутри. Он собрался. И уже строил планы.

– Возьмём город в кольцо и расправимся с ними. К Самозванке никто не вернётся. В этот раз ни один солдат не сбежит и… – это был уже вовсе оскал, – не улетит. Как ты на это смотришь, добрая душа? Позволишь хоть раз полютовать?

Хельмо сглотнул и уставился себе под ноги. «Щади врага, не лей впустую крови». Так говорили заповеди Хийаро Милосердного. Хельмо всегда предпочитал взять в плен, нежели убить; дать сбежать, нежели застрелить в спину. Истребление сдавшихся – вот что было для него «кровью впустую». Но…

Но Хийаро Воитель истребил Полчища, укравшие у людей свет. И Хельмо кивнул. Он хотел лютовать и сам.

– Оставим лучших стрелков в окрестных лесах. Тогда точно никто не уйдёт.

…Они возвращались под утихающим дождем, уже не в сырой сумрак чащи, но в сумрак, постепенно начинающий теплеть. Кому-то удалось разжечь огонь, кто-то разбил шатры. Лица чуть прояснились. И не было больше мертвецов; их погрузили на телеги и увезли.

На совет решили собраться завтра. Хельмо видел: командующие неразговорчивы. Скверное предчувствие сдавливало грудь, но он уже лучше владел собой и больше не шептал, про себя или вслух, слово «простите». Янгред был прав, за такое не извиняются. Лучшее, что Хельмо мог сделать, – взять город и отомстить за тех, кто умер в соседнем, и тех, чьей могилой стал вместо ледяной пустоши лесистый склон.

– Поверь, многие рады покоиться здесь, – тихо сказал Янгред.

Он заглянул в шатёр к Хельмо и вяло пытался вытащить его на общий ужин у костра. Но кусок не лез в горло, и Хельмо даже не поднялся с ложа, не повернулся. Он глянул на Янгреда через плечо только сейчас, переспрашивая:

– Рады?..

– У нас, – Янгред переступил с ноги на ногу, – верят, что душа перерождается. Но перед этим какое-то время дремлет, привязанная к месту, где погибло тело. И, наверное, приятнее слушать ваших птиц, чем вой вьюги. Впрочем… – он помедлил, – ты знаешь моё к этому отношение. Я это учение не признаю. Но вдруг я не прав?

«Кости не слышат птиц». Так он сказал много дней назад?

– А сколько времени можно дремать? – Хельмо вздохнул.

Янгред, кажется, рад был, что разговор хоть как-то клеится, и тут же отозвался:

– У каждого свой срок. Кому хватает недели, кому нужны годы. Старики, говорят, отдыхают дольше. А мои люди…

Они были молодые, почти все. В который раз подумав об этом, Хельмо отвернулся, закусил губу и выше натянул покрывало.

– Недолго будут слушать наших птиц.

Ему не ответили. Он уткнулся в свёрнутый плащ.

– Так ты идешь? – в который раз спросил наконец Янгред. – Хельмо, ну хватит…

– Нет. Спокойной ночи.

Он не сказал «доброй» по своему обыкновению: доброй ночь быть не могла. То, что ложе сырое, ощущалось щекой; то, что завтра всё рискует повториться, а возможно, нападут и до зари, – висело в воздухе; то, что угрызения не оставят, – предчувствовалось. Хельмо покрепче зажмурился. Он надеялся, что его оставят в покое, но Янгред не ушёл. Теперь он с кем-то разговаривал у полога – кажется, с Инельхалль. Этого ещё не хватало: никак подсылает приглашать, уговаривать, а то и с ложки кормить? Впрочем, как и всегда, предугадать взбредшее Янгреду в голову не удалось, он оказался намного хитрее.

– Хельмо-о! – опять позвал он, довольно зычно.

– Ты не мог бы… – начал было Хельмо, но осёкся: по полу что-то гулко, знакомо забухало. И вместо «оставить меня» Хельмо сказал: – …не пускать сюда Бума?

Но пёс уже был рядом, вот и запах его мокрой шерсти заполнил воздух. Странно, что не раздался громогласный лай.

– Посмотрите, что он нашёл! – раздался голос Инельхалль.

Хельмо неохотно перевернулся на другой бок, лицом к пологу – и Бум тут же разжал пасть, уронив с ним рядом небольшую полосатую кошечку. Ужасная догадка, что он сломал ей хребет и преподносит как добычу, а Янгред с Инельхалль сочли это трогательным и забавным, к счастью, не оправдалась. Кошка была живая, разве что тощая. Её сверкающие голубые глаза взглянули прямо в глаза Хельмо, а потом она мурлыкнула и ткнулась носиком ему в нос. Бум, вывалив розовый язык, безмятежно отряхивался и сопел рядом.

– Это, между прочим, он её из подвала вытащил, – сказал Янгред, снова откидывая полог и заходя; Инельхалль шла за ним. – Мне казалось, эти звери обычно не дружат.

– Наши страны тоже обычно не дружат, – напомнила Инельхалль. Она улыбалась Хельмо. – Но ведь случается по-разному…

Кошка всё пыталась потереться худым боком о кольчугу Хельмо; её мотающийся из стороны в сторону хвост задевал его по лицу. Янгред и Инельхалль наблюдали за этим с видом умилённых родителей, подаривших своему чаду удачный подарок.

– Видно, она тоже пойдёт с нами, – задумчиво произнёс Янгред.

– Не со мной. – Хельмо поднял руку и всё же провел по гладкой короткой шёрстке. Кошка тут же села и задрала голову, жмурясь – Если я не могу позаботиться о людях, то…

– Это собственность Бума, он за ней и присмотрит. – Янгред оборвал его прежде, чем прозвучало бы то горькое, что рвалось с губ. – А ты… ну, просто назови её. Как-нибудь. Всё-таки местное животное.

Хельмо невольно улыбнулся, даже не понял, в какой миг. Как бы глупо всё ни выглядело, эти двое просто делали всё возможное, чтобы его, Хельмо… оживить? Чтобы дать понять, что не держат зла, что, как бы чудовищно он ни ошибся, они рядом. Она, несущая солнечное знамя. Он, не давший упасть на колени. А имя…

– Ринара, – тихо сказал Хельмо. Он не думал ни секунды.

Янгред улыбнулся.

– Так и знал. – Он подмигнул Инельхалль. – Могли и сразу пойти есть.

Она толкнула его, но Хельмо рассмеялся. Смех вдруг не отозвался прежней болью, даже получился глубокий незатруднённый вздох.

На этот раз Бум не схватил кошку за шкирку, а вежливо тронул её лапой, будто намекая, что пора и честь знать. Ринара, выскользнув из-под руки Хельмо, грациозно запрыгнула псу на спину и там разлеглась. Хвост продолжал мотаться, блестели в полумраке голубые глаза.

– Привыкли уже, – хохотнул Янгред. – Он её так весь путь сюда тащил!

– Прямо муж с женой, – задумчиво, даже мечтательно сказала Инельхалль.

Янгред тут же красноречиво на неё покосился и отпустил замечание:

– Тебе на загривке у Хайранга не покататься! Ты, мне кажется, толще него!

Инельхалль на него шикнула, и Хельмо понял, что всё ещё улыбается. Неужели тревога за него наконец хоть немного сгладила острые углы меж этими двоими? Казалось, именно так. Удивительно поворачивается порой судьба, как умещает и жестокость, и мудрость?..

Инельхалль ушла первой и забрала с собой зверей. Янгред задержался, спросил ещё раз про ужин, и Хельмо снова отказался. Ему стало действительно лучше, но ни есть, ни разговаривать по-прежнему не хотелось. Янгред сдался.

– Тогда постарайся отдохнуть, – напутствовал он, уходя. – Это сейчас нужнее прочего. Ты по-прежнему ведёшь всех нас.

Хельмо опять лежал спиной ко всем. Незаметно он сжал кулаки.

– Если так пойдёт дальше, если я настолько глуп, то скоро мне некого будет вести.

Янгред вздохнул. Хельмо отчётливо услышал слова, сказанные уже не шёпотом – громче, отчетливее, словно так, чтобы их слышали невидимые боги или тени.

– Кто-то обязательно останется. И я тоже. Слово чести.

Хельмо не знал, заслуживает ли такого обещания. Скорее всего, не заслуживал и никогда не заслужит. Но сейчас оно помогло дышать чуть глубже.

Вскоре он уснул.

4

Пыль в глаза

Было непривычно отдыхать в подобном месте – под надёжной крышей, в богатой комнате, где в приоткрытое изразцовое окно прилетают свет и ветер. Взгляд Янгреда, редко на чём-либо задерживаясь, скользил по витиеватому узору сосновых стен, по добротной резной мебели, по ликам Хийаро, светлевшим во всех четырёх углах и убранным в золотые оклады. Колебались от сквозняка белые кисейные занавески – будто дышали.

Басилия сдалась, умылась кровью и смолкла, а в солнечном воздухе её ещё кружились кое-где отблёскивающие сталью перья. Здесь не осталось ни одного вражьего солдата, и в храмах сейчас молились, благодаря за это. Туда стёкся почти весь народ, многие из армии, в том числе отправился на службу Хельмо. Поэтому было так безмолвно на улицах, на площадях, во дворах. Полки отдыхали в пронизывающей, сонной, казалось бы, безмятежной тишине отгремевшей битвы. Но для Янгреда тишина не была безмятежной. В ней он слышал свои слова, сказанные в другом месте, в другой день, совсем недавно. И так опрометчиво.

«Слово чести».

Он попросил Хельмо зайти к нему после молебна – и тщетно готовился к разговору уже битый час. Он не смог ни поспать, ни написать письма, которые и так откладывал, а вскоре обнаружил себя меряющим шагами просторную комнату, по бесконечному кругу. Он понимал: просто не будет. Разговор казался тем отвратительнее, чем отчётливее представлялся. Конечно, существовала крохотная надежда, что говорить не придётся, но Янгред, предпочитавший мыслить здраво, отказал себе в ней заранее. Пытался отказать.

Снова взгляд метнулся к колеблющимся занавескам. Небо за ними было ярким, беззаботно-синим, тёплым. Таким оно, наверное, бывает очень редко.

Только перед тем как обрушиться на голову.

* * *

…Он всё заметил ещё во время военного совета. Да, именно там, среди елей, сквозь сень которых струилось солнце, Янгред вспомнил туманные предупреждения Чёрного Пса. Вспомнил и понял. «…До бунта на корабле малый путь».

Младшие командующие кивали Хельмо, обсуждали штурм, почти не прекословили, но на деле… казалось, они вовсе не слушали, во всяком случае, не как раньше. Что-то в их поведении Янгреду не нравилось; ещё меньше нравились взгляды, которые он ловил на себе. У него словно молча испрашивали дозволения. На что? Долго гадать не пришлось.

– Найдётся немного времени, Янгред?..

Хайранг спросил это, когда все уже расходились. Янгред, качнув головой, попросил Хельмо не ждать, и тот скрылся меж деревьев с ближней дружиной. На удалённой от лагеря опушке Янгред остался с четырьмя офицерами – кроме Хайранга были Дэ́мциг, Лафанце́р и До́рэн. Эти трое командовали большими соединениями; каждого Янгред выделял, хотя старался и не показывать лишний раз своего расположения: Дэмциг невероятно заботился о солдатах, Лафанцер был очень сметлив и практичен, а Дорэн – бесстрашен. Но сейчас что-то в соратниках настораживало. Ещё больше настораживал прячущий глаза Хайранг.

Удивительно, но мужчины, – хотя двое из четверых были старше Янгреда, – мялись, явно не зная, как начать разговор. Они переглядывались, точно подталкивая друг друга, но никто не раскрывал рта. Наконец Янгред, опустившийся на поваленное дерево, нетерпеливо и насмешливо одёрнул их:

– Что с вами, господа? Мне, несомненно, не хватает вашего общества, но сейчас не время праздно любоваться друг другом. Близится бой.

Это вывело их из замешательства. Хайранг с трудом вскинулся и сделал шаг.

– Ваше Огнейшество. Вы не могли не заметить, что последний… виток кампании… был не очень удачным и заставил…

Он старался говорить предельно кратко, а главное – отстранённо. Надо отдать должное, он не бросал обвинений, хотя, возможно, пара горьких слов просилась с языка: в бою накануне он потерял пятьдесят человек. Янгред не перебивал. Он вглядывался в знакомое лицо, невольно замечая, как за последние недели оно осунулось, какие тени легли под глазами. Остальные трое тоже выглядели неважно: пусть солнце и свежий воздух оживили их взоры, кожу и волосы, но усталость брала своё.

– Я ни в коей мере не говорю, что мы собираемся…

– Поднять бунт?

Янгред угрожающе прошипел это наперёд Хайранга и сразу заметил: двое из остальных – старшие – потупились. Только молодой Дорэн наоборот уставился наглее, не демонстрируя ни тревоги, ни смущения. Хайранг тоже пока держался.

– Знаете, скольких мертвецов мы похоронили вчера?

– Благодарю, – сухо откликнулся Янгред, вставая. – Все цифры мне прекрасно известны.

– Числа, – вкрадчиво поправил Дорэн. Его зелёные глаза были сейчас словно иглы.

– Что?.. – Янгред прищурился.

– Числа. Цифрами исчисляются величины до десяти.

– И снова благодарю. – Янгред поклонился в его сторону, почти не стараясь скрыть раздражения от неуместности замечания. – Вне всякого сомнения, мне известно, что вчера мы потеряли больше, чем десять воинов.

– Возможно, вам также известно, что могилы рыли я и мои солдаты. Мои уцелевшие солдаты.

Это не был вопрос. Дорэн по-прежнему смотрел пря-

мо и казался спокойным, только ерошил пятернёй короткие жёсткие волосы – чуть более светлого оттенка, чем у большинства жителей Свергенхайма. Янгред кивнул и попытался смягчиться.

– Я благодарен, что вы взяли на себя эту обязанность. И мне жаль, что пришлось.

Дорен, вероятно, ждавший крика или грубого совета не дерзить старшим по званию, смутился на пару мгновений, но тут же опять решительно поднял голову.

– Не для такого мы пришли. Это должна была быть…

– Ммм… дай угадаю, увеселительная прогулка с осмотром достопримечательностей? – предположил Янгред, реагируя на резкий тон.

Он понимал, как это прозвучало в сочетании с шагом навстречу. Дорэн не отшатнулся, но прикусил язык. Янгред окинул взглядом остальных командующих и выбрал одного из ранее не говоривших – плотного, заросшего, рябого от веснушек Дэмцига. Тот сцепил за спиной руки и будто погрузился в какие-то посторонние мысли. От его отчуждённого вида брала злость.

– А ты? – вкрадчиво обратился к нему Янгред. – Ты ведь тоже зачем-то здесь? Может, именно ты наконец будешь говорить по делу? Что? Вы не хотите брать Басилию?

Дэмциг, не вынимая из-за спины рук, глянул на него водянистыми, но живыми серо-карими глазами снизу вверх. Ростом он едва доставал Янгреду до груди, тем не менее даже так всегда умудрялся смотреть со степенным, свойственным многим дородным людям достоинством.

– С такими потерями, – хрипловато, видимо, посадив на холоде голос, заговорил он, – мы хотели бы получить ещё часть оплаты вперёд. Мы знаем точно… – Дэмциг пожевал губами, – у острарцев есть с собой золото. И меха, и камни – тоже сойдёт.

Лафанцер, последний из четверых, самый высокий и худой, с аккуратно выбритыми висками, при этих словах кивнул и деловито прибавил:

– Они везут всё это в одном из обозов. Мои люди видели. И, к слову, теперь, когда мы стольких потеряли, наша доля должна бы увеличиться…

– Разговоры о доле пока вести рано, – торопливо, слишком торопливо, чтобы Янгред поверил в искренность, оборвал Дэмциг. – Для начала важнее другое.

– Что же? – уточнил Янгред. – Помимо того, что вы и так получили часть денег вперёд, хотя никто на это не рассчитывал. И царски забираете все трофеи осфолатской армии, хотя должны делиться с союзниками.

Ему крайне не нравилась мысль, что его солдаты шныряли вокруг чужих обозов, что-то вынюхивая. Такое он считал недопустимым, а вот неглупый, но скользкий Лафанцер, знавший деньгам цену и с особым азартом считавший чужие, думал иначе. Он и прежде любил обсудить стоимость чьей-то лошади, меча, дома. Но спорить ещё из-за этого было не время.

– Важнее другое, – повторил за Дэмцигом Хайранг.

Он обернулся в сторону лагеря и тут же снова тускло, замученно посмотрел на Янгреда. Он мялся перед каждым словом, пару раз даже попытался погрызть ноготь – прежде за ним такого не водилось. Разговор был ему явно противен. Но он продолжил:

– Лафанцер сказал: «В одном обозе». Даже с учётом суммы, что они заплатили вперёд при встрече, возникает вопрос… – Хайранг помедлил и, вздохнув, закончил: – Сколько денег дал им царь? Получим мы вообще то, что по договору причитается нам до столицы?..

– Или, – подхватил Дорэн, – мы подыхаем зря? Если у них нет при себе суммы, которая должна быть сейчас, под вопросом и остальные деньги, и…

– Другая плата. – Хайранг жестом попросил его подождать и особенно пытливо, тревожно глянул на Янгреда. – Нечестный в одном обманет и в другом. Я боюсь…

– Чушь, – отрезал Янгред. Он слабо верил тому, что слышит; казалось, спит и видит кошмар. Подойдя к Хайрангу ближе, он привычно взял его за плечо и с трудом поборол желание встряхнуть. – Послушай, друг мой. Я всё понимаю. Вчерашнее сражение…

– Бойня, – поправил холодно Лафанцер. Янгред предпочёл не спорить.

– …Вчерашнее сражение было ошибкой с ужасными последствиями. Но, как ты можешь вспомнить, это первая наша ошибка. Мы блистательно вели кампанию. Многие встречали нас как освободителей, и не лги, что тебе это не нравилось. Мы…

Губы Хайранга скривились так горько и недоверчиво, что Янгред недоуменно осёкся.

– Наша ошибка, Зверёныш? – повторил Хайранг, и прозвище, которое ещё недавно хотелось хоть раз услышать вновь, ударило под рёбра. – Это была ошибка Хельмо. Никто из нас не пошёл бы на Басилию без разведки и прикрытия, никто…

– Так зачем вы пошли?! Впрочем, я-то знаю, ты пошёл за Ледяным Клинком! А она, если тебе интересно, пошла, потому что в отличие от тебя верна командиру, и у неё есть совесть!

Уже произнося, а точнее, рыча это, Янгред понимал, что сорвался, что не прав, да ещё выставляет на общее обозрение вещи, которые щепетильный Хайранг предпочёл бы скрыть от товарищей. Краснея то ли от стыда, то ли от злости, Лисёнок глядел уязвлённо, хватал ртом воздух. Дар речи он потерял, зато Дорэн тут же с торжеством напомнил:

– Люди пошли, потому что вы приказали подчиняться солнечному полководцу как себе. И заметьте, сами вы с ним не…

– Дорэн! – Хайранг одёрнул его, но одновременно сбросил руку Янгреда с плеча и попятился, точно от сумасшедшего. – О боги… я никого из вас не узнаю, да и себя тоже.

Облизывая губы, он принялся вертеть в пальцах фибулу. Янгред вздохнул. Намёк Дорэна был ясен и, может, не беспочвен. Не стоило ли попытаться догнать Хельмо? Вразумить? О да. И дать смешавшимся, взбудораженным арьергарду и центру затоптать друг друга. Сколько бы полегло? Янгред не раз видел: при отступлениях и бестолковых манёврах гибнет куда больше людей, чем в самом бою. Быстро обдумав всё это и немного успокоившись, Янгред оглядел четверых командующих снова и подтвердил:

– Я приказал подчиняться Хельмо, потому что мы служим ему. И приказ в силе. – Он чуть повысил голос, но не до крика, а потом снова смягчил: – Давайте так. Вы идёте на Басилию. Я оговариваю вопрос денег, прошу заплатить вам ещё немного, но…

– Сейчас? – перебил Лафанцер. – Мы хотим не меньше половины. Сразу.

В том, как его тонкие мозолистые пальцы постепенно, по кусочку ломали поднятую с земли сухую ветку, было что-то раздражающее. Янгред ненадолго зажмурился, стиснул зубы. Образ – как сам он ломает собственному офицеру хребет – не уходил.

– Хельмо, – наконец заговорил он, – встревожен. У него достаточно бед и дум. Ему предстоит довести нас до столицы, и ему сейчас не до базарных торгов.

– Не могу не отметить, что это его проблемы, а не ваши, – опять прокашлявшись, подал голос Дэмциг. Он говорил ровно, но взгляд давил. – Я не отрицаю ценности товарищеского духа, товарищество и крепкая армия суть едины, но так о нём печься…

– Может, дело в том, что… – Дорэн криво усмехнулся, – вы с ним что-то задумали? И награда у вас будет какая-то своя? Что там, в столице, так вас манит? Или это дела не черни вроде нас, но царственных особ, к коим вы прибились?..

Хайранг открыл рот, видно, чтобы опять одёрнуть товарища. Янгред вскинул ладонь в запрещающем жесте. Слова не стоили брани и были лишь продолжением предыдущих.

– Что ж.

Шагнув вперёд, он вперился взглядом в Дорэна. Помолчал, давая шанс извернуться, хотя бы извиниться, но тот в свою очередь вызывающе расправил плечи. Янгред одобрительно ухмыльнулся. Смело. Эту смелость следовало направить в правильное русло, прежде чем она по-настоящему заслужит кары.

– Если тебя так интересуют мои цели, – медленно начал Янгред, – то нет. Хельмо нечего мне дать, я защищаю его потому, что дал обещание, и на мне оно лежит в большей степени, чем на вас: на договоре моя подпись. Он племянник царя и должен уцелеть. Если тебе интересно и другое… вспомни, что помимо слова «выгода» есть слово «привязанность».

– Вот только привязанности никогда не позволяли вам так закрывать на чьи-либо ошибки глаза, – откликнулся Дорэн. И прибавил: – Раньше.

– Мы просим, – быстро вмешался Дэмциг, чуя бурю. Голос зазвучал заискивающе, – не так много. Но после вчерашнего, да и в свете всего сказанного мы вправе сомневаться.

– Во мне?

Янгред позволил себе снисходительно наклониться к лицу командующего. Именно сейчас ему захотелось напомнить, кто здесь карлик и должен быть поосторожнее. Это сработало: Дэмциг не отступил, но нервно сглотнул. Не мог он не заметить и того, что Янгред положил ладонь на рукоять меча.

– Что вы, Ваше Огнейшество! Ни в коей мере не в вас, но наш юный Хельмо…

– Сомневаясь в моих союзниках, – перебил Янгред, – вы сомневаетесь во мне. Я уже сказал: мы поговорим о деньгах. И я, конечно, приложу все силы к тому, чтобы вчерашнее не повторилось. Но я приказываю подчиняться Хельмо. И…

– А ты готов, – вдруг тихо оборвал Хайранг, – не прикрываться нами? Готов пойти и самолично приказать это людям? Тем, кто оставил семьи за лучшей участью. Тем, кто лежит раненый или ляжет сегодня, если Хельмо снова поставит своё горе выше, чем…

Янгред не осознал, в какое мгновение выхватил меч из ножен и вскинул – так, что Хайрангу пришлось задрать подбородок. Не сразу понял он и то, что повторяет свою же давнюю отвратительную ошибку. Там, под Инадой, защищая Хайранга, он поднял на Хельмо оружие. Здесь, под Басилией, он поднял оружие на Хайранга, защищая Хельмо.

Лисёнок даже не дёрнулся, дал клинку оцарапать горло. Он и не отвёл глаз; взгляд был спокойный, упрямый, как в детстве, когда он проигрывал в драке. Там, в том детстве, Янгред сразу протягивал другу руку, помогал встать, и они сражались по новой или бежали заниматься чем-то другим. Здесь рука тоже была уже протянута – но в ней было оружие.

Остальные командующие мгновенно выросли у Хайранга за плечами. Все четверо теперь стояли против Янгреда; никто – рядом. На лицах Дэмцига и Лафанцера читались ужас и беспомощное непонимание, на лице Дорэна – угроза.

– Хочешь заставить меня предать союзников и поступиться честью? – сдавленно прорычал Янгред. – Тогда сражайся.

– Что?.. – выдохнул Хайранг и сглотнул.

– Сразись со мной, – повторил Янгред отчётливее. Рука с мечом дрогнула. – Один мой приятель, пират, говорит, что именно так на кораблях сменяют капитанов. Новый должен убить старого. Вот и всё. Убей меня, Лисёнок. Давай, я же так тебе мешаю…

И он засмеялся, сам не зная, над чем, и слыша: смех звучит дико. Хайранг тоже это услышал и именно теперь – а не когда в его горло упёрся меч, – вдруг побледнел.

– Янгред, нет, подожди… – забормотал он. – Я не это имел…

Всё ещё на «ты», надо же. И глядит уже потерянно, робко. Плевать. Янгред оборвал его:

– Есть идея получше. – Он отвёл оружие от Хайранга и поочерёдно нацелил на каждого из других. – Вы все. Против меня. Сейчас. Вместе или по очереди, неважно. Тот, кто выживет, может забирать себе всю армию и принимать любые решения. И…

– Ты болен, – теперь перебил Хайранг. Его голос подрагивал. – Ты не понимаешь, что говоришь. Никто не сможет быть… капитаном. Армия подчиняется только тебе. Наёмники подчиняются тебе. Тебя любят. Слушают. И мы…

– Не болтай за всех.

Говоря, Янгред глядел на Дорэна. Выражение его лица, особенно глаз, сейчас интересовало больше всего. Этот воин возраста Хельмо, выходец из обнищавшего баронского рода, крутой нравом, всегда позволял себе больше, чем соратники. Янгреда обычно не задевали его дерзости, а прямота по-своему располагала. Он отчего-то ждал, что Дорэн согласится на поединок, вполне мог. Но тот вдруг, пусть с неудовольствием, пусть хмуро, кивнул, прикусив губу, и поддержал Хайранга:

– И мы тоже. Мы лишь просим вас оставаться прежде всего нашим командиром.

Все они понурились. Никто больше, казалось, не собирался накалять ссору, но молчание было почти осязаемо давящим. Янгред понимал: нужно собраться, ответ решит всё.

– Что ж… – медленно начал он, тоже избегая глядеть им в глаза, не то стыдясь, не то злясь, уже не понимая сам себя. – Хорошо. В таком случае, если вы не можете сами удержать в повиновении ваших недовольных солдат, напомните им об этом. Что они меня «любят», «слушают» и прочее. Ваше жалование, – он въедливо посмотрел на вскинувшегося Дэмцига, – ведь не случайно выше жалования мальчишек, носящих снаряды? Вы ведь не случайно, – меч задел вызолоченный, богатый плечевой доспех Лафанцера, – носите свои знаки отличия? Я останусь вашим командующим, несомненно. Но, надеюсь, и вы останетесь моими соратниками, а не крысиным сбродом. Знаете, что делают с крысами на кораблях?

– Что? – спросил Дэмциг не без любопытства и потёр залысину.

– Заколачивают в бочку и топят.

– Должен сказать, не стоит вам якшаться с разбойниками, – открыл было рот Лафанцер. – Дурное влияние, оно…

Его остановили сразу три выразительных взгляда. Спор был исчерпан.

– Время не ждёт, господа. – Янгред отступил первым. – Готовьтесь к бою. Я поговорю с Хельмо о золоте, ныне же отдаю вам свою трофейную долю. Лунные плотно встали в городе, знати много. Будет, что взять, главное не перепутать с местным добром.

– Нам не нужны ваши… – запальчиво начал Дорэн и осёкся. Кулаки его сжались. – Я же уже сказал, мы лишь просим, чтобы вы…

– И опять: не говори за всех. Видишь, твои друзья уже истекают слюной?

И, криво усмехнувшись, Янгред ушёл в лагерь. Он не оборачивался, но показалось, Хайранг поначалу хотел его догнать. Впрочем, Лисёнок так и не приблизился, и стоило немалых усилий отказаться от мстительного желания пойти рассказать Инельхалль, во что ввязался её новый ненаглядный. Интриги, денежные склоки… о боги. Он никогда таким не был, не боялся трудностей, привязался к Хельмо не меньше Янгреда и уважал его, он…

Пришлось себя осадить. Деньги? Они были важны Дэмцигу и Лафанцеру, разменявшим по четвёртому десятку; может, и Дорэну, мечтающему выбиться из грязи в блестящий свет, но не Лисёнку. Лисёнок действительно боялся за людей и, мягкотело не решившись обсудить опасения наедине, просто примкнул к тем, кто, казалось, мог помочь ему повлиять на Янгреда. Образумить. Надавить. Вот только это не утешало.

…Басилию взяли довольно быстро, трофеи оказались впрямь богатыми, досталось даже энное количество неплохих пушек. Правда, немалыми были и потери, и недовольны остались те, кому не хватило ночлега в маленьком городе. Янгреду пришлось пустить в ход уйму увещеваний, чтобы избежать беспорядков. К счастью, в этом командующие – и те, с кем состоялся неприятный разговор, и остальные, – помогли. Но общие настроения не поменялись. Более того, можно было не сомневаться: ситуация усугубится. Об этом сказал и Хайранг, когда, уже заняв с прочими офицерами гостевой терем и передохнув, Янгред позвал его на пару слов. Вообще-то он собирался переступить через себя и извиниться, но не успел.

– Люди болтают разное, – произнёс тогда Хайранг, глядя в окно узкой деревянной галереи. – Некоторые из пехоты, когда конница умчалась, подходили к солнечным обозам. Золота действительно мало. Не хватит на всех. А они хотят его сейчас.

– Ты не веришь Хельмо? – вместо ответа спросил Янгред. – Вот так переметнулся?

Хайранг поморщился, как от боли.

– Речь не о вере, Янгред. А о том, что некоторые устали ночевать под стенами, предлагают поживиться у местных, занять их дома без спросу – как сегодня. Или вовсе повернуть назад, в Свергенхайм, а по пути…

Последнее совсем выбило из колеи и заставило вспылить:

– Повторяю! Для дисциплины есть командиры. Включая тебя!

Хайранг молчал. Он опять крутил в пальцах застёжку плаща.

– Что долина? Она уже нас не прельщает? – воззвал Янгред. – Её не отдадут, если кто-то будет разбойничать!

Хайранг только ещё мрачнее вздохнул.

– Объясню прямо. Всё хуже. Многие отчаянные головы желают идти прямо на неё, отправить туда часть войск сейчас. Формально всё по договору: мы выгнали войска Луноликих с немалой части территории Хинсдро. Мы в своём праве. Долина уже наша.

– Не говори мне о таком. – Янгред едва ли не оскалился, вовремя спохватился. – До столицы ещё идти и идти. Все те, кого мы «выгнали», – там. Никаких интервенций, мы не уподобимся поганым осфолатцам.

– Тогда вот тебе мой совет, – ответил Хайранг. Он сбился с сухого «вы» и даже не заметил этого. – Поговори с Хельмо, но если не утрясётся… помни. Нельзя отпускать наших солдат гулять по этим землям одних. Нельзя. Они слишком глубоко вмёрзли в лед и не вернутся туда просто так.

Собственные опасения, озвученные человеком, чьему здравомыслию он прочно доверял, ввергли Янгреда в ещё большее отчаяние. Он ничего не сказал Хельмо, радующемуся победе. Ссылаясь на усталость, Янгред скрылся от всех, едва начались молебны. И здесь, в комнате, окончательно почувствовал себя в клетке.

* * *

…Взгляд не отрывался от пляшущих на ветру занавесок. Казалось, они мечутся так же тревожно, как мысли в голове. Янгред вздохнул и сомкнул ресницы. Пространство перед веками окрасилось в красно-рыжий. Цвет солнца. Нет. Пламени. Пламя жгло, вместо того чтобы греть, и заставляло задавать пустые вопросы. В пламени все горели, горели и никак не могли сгореть собственные слова. «Слово чести». Чести. Чего стоит честь?

– Я знал, что что-то не так.

Голос рядом заставил болезненное марево дрогнуть. Янгред открыл глаза, с усилием повернул голову и понял, что больше не один. Сколько он вот так простоял, прислонившись к подоконнику, пытаясь ветром выдуть из мыслей тревогу а на деле увязая в ней лишь глубже? Хельмо, незаметно вошедший, пристально на него смотрел; возможно, даже давно.

– Что-то не так, – тихо повторил он, не здороваясь. – Ты ведь не выпить меня позвал, не поболтать? Прости, если долго, я пришёл как смог, спешил… что случилось?

– Нет, не долго. – Почему-то стало хуже от этих извинений.

Янгред попытался улыбнуться, начал искать нейтральные слова – что-то, чтобы начать издалека. Но серые глаза, сейчас не кажущиеся детскими, не изменили требовательного выражения. Хельмо не любил ходить вокруг да около. Это пора было понять.

– Тогда говори. Твои все гадают, почему тебя нет. Я тоже. Мы беспокоились.

Беспокоились… Янгред сделал вдох и произнёс:

– Мои… в таком случае они лицемеры, Хельмо. Знаешь, младшие командующие на днях доложили мне о волнениях в рядах войск.

Он не говорил много, не назвал имён – только признался, что волнения пошли от людей, пользующихся безоговорочным доверием. Его, никогда не чуравшегося насущных денежных вопросов, сейчас удивительно отвращала необходимость постоянно произносить «золото», «деньги», «плата»; отвращала просто потому, что он не сомневался: Хельмо не может обманывать, не может темнить, не такой человек. Но говорить приходилось. Хельмо слушал не перебивая и продолжал молчать, когда Янгред почти умоляюще закончил:

– Я надеюсь, и они, и солдаты ошибаются, и вы просто прячете это золото надёжнее.

Хельмо устало зажмурился, но только на секунду. Спасибо, что хотя бы не заюлил.

– Они не ошибаются. – Ровно, утомлённо. – Увы. Всё действительно непросто.

Ему же послышалось? Янгред даже мотнул головой.

– Что?..

Хельмо прислонился к подоконнику рядом и, ссутулив плечи, посмотрел вниз. Ветер тут же заиграл белокурыми волосами, кидая пряди на лицо, скрывая его выражение. Что там было, досада, страх, стыд? А впрочем… не плевать ли? Нет. Не плевать. Это и плохо.

– Казна была почти пуста, но мне отдали всё, что осталось. Дядя предложил заплатить не половину суммы, а меньше, зато вперёд; не в середине пути, как указал в договоре, а при встрече. Чтобы никто из вас не усомнился, чтобы…

Янгред усмехнулся. Он и не представлял, что Хельмо в принципе способен складывать такие простые, ничем не окрашенные слова в такие мерзкие, тошнотворные предложения.

– Чтобы пустить мне пыль в глаза?

– Не тебе! – Хельмо уязвлённо повернулся к нему, и гневное отвращение – от одного только сверкания глаз – сцепилось в груди с другим чувством, сцепилось, как драная псина со снежной лисицей. – Он пообещал, что всё недоплаченное вы получите в столице. Пообещал даже больше. Вы…

– Значит, ты пошёл на обман сознательно.

Хельмо дёрнулся, как от оплеухи, но не заспорил. Он только чуть понурился, и лисица – безнадёжная тоскливая жалость – дрожащей лапой нанесла псине удар.

– Не думал, – ровно, как только мог, заговорил Янгред, – что ты смыслишь и в политических хитростях. Оказывается, смыслишь. Но мой тебе совет на будущее: чтобы проворачивать такое без проблем, не подрывай к себе доверия. Атаки с массовой гибелью солдат, которым не суждено увидеть обещанные деньги, его определённо подрывают.

Звери в груди грызлись до визга. Янгред знал, что бьёт, не хотел бить и всё равно бил – точно по незажившей ране. Но и в этот раз Хельмо выдержал и взгляд, и слова. Лицо осталось непроницаемым, лишь глаза по-прежнему ярко блестели, выдавая подступающую злость.

– Я ничего… – Он запнулся, облизнул губы, прикусил верхнюю. – Я ничего не проворачивал. Я просто должен спасти свой дом. Почти любой ценой.

Янгред, в первый миг вспыхнувший, вдруг наоборот почувствовал озноб.

– «Почти»? – вкрадчиво переспросил он, борясь с нервным смехом. – Как Имшин? И что же удержало бы тебя от великого спасения родины нашей кровью?

Хельмо опять вздрогнул, но смотрел всё так же прямо и решительно.

– Будь у меня малейшие сомнения, что дядя – пусть с отсрочкой – выплатит вам всё, что обещал, я не стал бы так поступать. Но…

Янгред не выдержал и всё-таки засмеялся. А в ушах звенел, звенел звериный вой.

– У тебя были гарантии? Или ты не сомневаешься лишь потому, что он пообещал?

Хельмо без колебаний кивнул.

– Он государь, Янгред. Он всегда держит…

Доверие. Ах да, тут всё на доверии. Как же глупо. И он сам играл по этим правилам?

– Государи держат где-то треть обещаний в среднем, – осклабился Янгред. – Наиболее незатратно выполнимые. Пора тебе это уяснить.

Хельмо выпрямился и отступил от окна. Больше Янгред не видел его лица.

– Ты его не знаешь.

– Ты, возможно, тоже. Хинсдро Всеведущий – умный политик, но ты не думал, почему в народе некоторые зовут его Гнилым? И о том, как славно два прозвания работают вместе?

Когда Янгред развернулся, кулаки Хельмо сжались. А вот глаза стали спокойными, как и голос.

– Ладно, довольно. Завтра мы снимаемся и идём на Озинару. Это богатый монастырский город, он осаждён больше месяца. Он очень важен, за ним главная дорога на столицу. В договоре указано, что именно после Озинары вы получите свою половину денег. Там…

– Сколько Басилий мы будем штурмовать в пути? – перебил Янгред. Хельмо осёкся. – Посмотри вокруг. Просто посмотри. И очнись.

Хельмо молчал – но именно от его молчания, кричащего молчания, дробящегося в блеске усталых глаз, полурастерзанная лисица всё же впилась псу в глотку и сбросила его с себя. Жалость победила гнев. Янгред сделал к Хельмо шаг, ощущая босыми ногами прогретый солнцем дощатый настил. В Свергенхайме пройтись по какому-либо полу босиком было немыслимым. Даже в тёплое время.

– Люди встревожены, – снова заговорил он, борясь с ощущением, будто стоит на раскалённых углях. – Сегодняшняя победа подняла их дух, но ненадолго. Мы очень выносливый народ, Хельмо. Привыкли ко льду, к пламени, к пеплу, которым дышим несколько недель в год. Нам не страшно ночевать без крыши и идти двадцать часов без перерыва. Но мы не хотим умирать просто так. – Янгред помедлил и всё же шагнул ближе, совсем близко, ещё чуть-чуть – и коснулся бы лбом лба. – Страх слепит тебя, я знаю, ответственность – торопит. Но попытайся понять, почему всё упёрлось в деньги. Во что ещё?.. – Губы невольно скривились. – Мы действительно на многое готовы, Хельмо. Но мы наёмники. Солдаты хотят однажды вернуться, а если не вернутся, – чтобы их семьи что-то получили. А мой долг… – Янгред запнулся. Он стоял точно против Хельмо и видел его опустевшие глаза, – привести домой побольше живых. И защищать их в походе. Даже от тебя.

Он уже был мёртв – пёс гнева. А лисица тоскливой жалости выла над его трупом.

– Я понимаю. Всё понимаю. Ведь долг у нас один.

Ответ, казалось, унёс ветер – так тихо он прозвучал, но головы Хельмо не опустил. Янгред в очередной раз лихорадочно подумал: они одного роста, почти одного возраста, так похожи и так сдружились… но разделяет их что-то, что не преодолеть. Никак. И вместо того чтобы промолчать, подождать, он неожиданно для себя заговорил снова, оправдываясь:

– Я пытался. Я уже остановил их после совета. Они готовы были бросить тебя раньше. Готовы были прямо из леса свернуть домой. Я не смогу удерживать их вечно. Я…

Хельмо бесшумно отступил.

– Не можешь. И не нужно. – Он бросил взгляд за окно и снова – на Янгреда. Глаза по-прежнему ничего не выражали. – Уходите. Если веры нет, воевать вместе бессмысленно. В Басилии тоже нашлись добровольцы. И пришли уцелевшие из Ринары. Мужчин мало, больше женщины и юнцы, но тоже неплохо. Мы идём дальше одни.

Янгред молчал: просто не верил. Он ждал уговоров, обещаний, угроз, в конце концов – увещеваний, что их связывают обязательства, не говоря о другом, напоминавшем о себе шрамами на руках, теплом походных костров, мягким кошачьим мехом. Нет. Ничего.

– Когда всё закончится, мы пересмотрим договор. Возможно, хоть часть земель вы получите. И «золотой» обоз вы можете забирать. Полной доли каждому не выйдет, но кое-что наберётся.

Хельмо говорил о том, о чём вроде бы и должен был, – о деньгах. И теперь это приводило в бессильное бешенство. Янгред оборвал его:

– Вот так просто? Ты поведёшь свою горстку на смерть, вот так?

Из Хельмо будто за минуту выпили все силы. Потирая лоб, он ответил:

– Я не вижу выбора. Бог поможет.

– Тебе обещал помочь я.

Хельмо отвёл глаза. Ему словно стало ещё стыднее, вот только… за себя ли? Он усмехнулся, и Янгред понял этот смешок. Повисла тишина. В ней Янгред повторил про себя собственную фразу. Боги… и он назвал лицемерами своих людей? Он, который сначала дал обещание, потом обвинил, а теперь даже не знает, чего хочет добиться?

– Янгред. – Хельмо опять посмотрел на него – с пониманием, от которого замутило. – О таком думать точно не стоит. Честь и дружба ни к чему не обязывают. Мы на войне. С армией этим не расплатишься. Ты и так сделал многое, а мне не стоило начинать с обмана.

И Хельмо улыбнулся, тепло и, казалось, совершенно спокойно. Янгред не нашёлся с ответом – ему просто хотелось провалиться сквозь землю. Они молчали, казалось, минуту, но на самом деле занавески на окне за это время взлетели и качнулись всего пять или шесть раз.

– У меня только одна просьба… – медленно начал Хельмо.

Янгред кивнул, не зная, надеяться ли на что-то. Может, найдётся выход из тупика?

– Амуниция, оружие… То, что мы взяли у вас. Позволишь оставить?

Не на что. Всё. Хельмо продолжил:

– Эти доспехи и оружие не раз уже побывали в битвах, они не в лучшем состоянии и…

Стало совсем тошно. Янгреду опять показалось, он ослышался.

– О боги, Хельмо… – Он совладал с собой и ничего не сказал о том, как эта просьба ничтожна, как мало спасёт её выполнение. – Да. Можно, конечно.

– Спасибо. И давай не будем держать обид, если это возможно. Хотя бы между нами, про дипломатическую сторону я не говорю. – Голос дрогнул. – Прости. За всё.

И Хельмо неуверенно протянул руку. Янгред молча пожал её. Заныли шрамы.

– Это… – размыкая пожатие, выдавил наконец он, – не всё, чем я могу помочь. Давай поступим чуть мудрее, чтобы дядя не снёс тебе голову. Он не одобрит твой выбор.

Если, конечно, уцелеет хотя бы чья-то голова, Хинсдро или Хельмо.

– О чём ты?

Янгред поспешил объяснить. Ещё когда ему сказали о количестве золота, у него появился план, но прежде он его отверг: мысль была слабовата, учитывая, перед каким рубежом расходились дороги. Но… так был шанс хоть чуть-чуть помешать краху кампании, который виделся сейчас, а ещё избежать внутреннего раскола: Янгред понимал, что не все, далеко не все офицеры думают так, как мятежная четвёрка. Есть те, кто принял войну как свою. Есть те, для кого решение Янгреда уничтожит всё уважение к нему. Есть те, для кого слово «честь» звучит громче слова «награда». Так пусть сохранят первое и получат второе.

Но кое-чего, к сожалению, план не отменял.

«Нельзя отпускать их гулять по этим землям одних. Нельзя».

5

Взаимно бесчестно

Король Сивиллус Луноликий придирчиво разглядывал в зеркале своё отражение – белые волосы, светлые глаза, крупные поры на тонком носу. То ли ему казалось, то ли за последние недели он раздобрел, начал оплывать. С этим пора было заканчивать. Конечно, всему виной то, что в королевстве царит выжидательная тишина, занять себя нечем, а сонная праздность – друг и предвестник круглого живота.

Когда Влади и Лусиль жили в замке, всё виделось иным. Дети любили охоты, военные смотры, балы. Они не скучали; Влади всегда чем-нибудь занимался, завершив ту часть государственных дел, что возлагалась на его плечи. На него, неизменно всё успевающего и со всем справляющегося, всех успокаивающего и всем раздающего советы, любо-дорого было смотреть, да и самому сидеть сиднем не хотелось. Сейчас же Сивиллус откровенно тосковал.

Вести с полей были разными, последние определённо обнадеживали. Дети, пусть потеряв часть захваченных окраин, осадили Ас-Ковант – встали там плотным кольцом. Конечно, царь Хинсдро готовился заранее и пока держался, но сдача города была вопросом времени. В столицу больше не привозили продуктов, воды, дров. И если переждать сравнительно лёгкое время Зелёной Сестрицы и Краснощёкой Красавицы…

Сивиллус поморщился. Живые названия времён года – простецкие, вульгарно-крестьянские, – всё ещё ходили в Осфолате, оставшись едва ли не последним наследием общей культуры. Красивые прозвища из языков соседей – Снежие, Листвие, Цветие, Ветрие – приживались плохо. Людям чем-то милы были прежние. Но это ненадолго.

Сивиллус уже более дружелюбно улыбнулся отражению, поправил волосы и вернулся за стол. Нужно было написать ещё пару писем – всё туда же, в Цветочные земли; связи следовало поддерживать. И, конечно, не мешало отослать весточку детям. Они её наверняка ждут. Особенно девчонка. Да, конечно, Лусиль ждёт даже больше, чем родной сын.

То, что Лусиль так беззаветно привязана к нему, наполняло Сивиллуса сразу двумя тёплыми чувствами. Первое – вполне естественное удовольствие; второе – крепкая уверенность: всё, что он захочет, Лусиль достанет. Сейчас, как и испокон веков, Луноликие хотят Острару. И здорово, что кто-то пустился даже на такую авантюру! Всё-таки не зря он завёл целых двоих детей. Один Влади бы не почесался. У него отличные задатки, но ему нужна эдакая «искорка» – чтобы всё работало, а не погрязало в высоколобом добродушии.

Сивиллус взял лист и, размашисто написав обращение к детям, – имя Лусиль первым, чтобы порадовалась, – начал выводить формальные напутствия, перемежая их с рассказами о скучных событиях при дворе. Он писал и представлял её – невысокую, но гармонично сложенную, златовласую, синеокую. Прекрасно видел, как она гарцует на кобыле, красуясь перед войском. Ему действительно чрезвычайно с ней повезло: Лусиль сочетала в себе именно те наивные обломки вековой истории, которые так подкупали и простой люд, и даже тех, кто выше. Лусиль была бойка, обаятельна и наделена живым умом. Идеальная царевна. Идеальная королевна. А королева?.. Да, пожалуй. Не была бы ещё бесприданница. Но как раз это она и пытается исправить, и, если исправит, приданое будет великолепное. Правда, если вдруг всё окажется не так, как видится, с Лусиль вскоре случится неприятность: Злато-Птица выклюет ей глаза и раздерёт когтями глотку. Тварь не подпускает кого попало, всяких самозванцев. А Лусиль может всё-таки оказаться самозванкой, кто её знает. Сивиллус не видел никого из приплода Вайго, не пришлось, зато знал, что в дворцовом тереме – среди нянечек, дружинников, царской дворни – жило немало златовласых и голубоглазых. В древности многие имперцы были такими. Сейчас эта кровь пусть смешалась с грязью, но уцелела, особенно в столице. Так что не вызнать уже, чья Лусиль дочь. Знала бы она сама – многое бы было проще.

Увы, осталось только ждать. Вернётся ли девчонка царевной или мёртвой, третьего она для себя всё равно не видела. Сивиллус тоже склонялся к этому, но не мог решить, что устроит его больше. Всё-таки слишком Влади сходил по ней с ума, как начал мальчишкой, так и не перестал. И не отказать было: единственный ребёнок. А потом и сам… сам ведь тоже по-своему привязался, старый дурак. Как мог.

Конечно, и Влади, и солнечный народ будут в ужасе, если девочка погибнет. И самому сложно будет смириться. Но как-нибудь уж удастся уверить всех, что виноват Гнилой Хинсдро, попутавший птице разум. А там и деваться некуда, земли-то уже у Осфолата под пятой… Земли. Купленные кровью. Кровью… дочери? Сивиллус вздохнул и пробурчал:

– Пусть всё обойдётся.

Он едва не добавил «как-нибудь». Но «как-нибудь» не было его любимым словом. Он предпочитал определённые местоимения, так как неизменно знал, что делать.

Вот только не сейчас.

«Я всем сердцем скучаю по вам, дети. Возвращайтесь поскорее. С любовью, ваш отец».

Прибавив последнее, вполне искренне, Сивиллус задумчиво усмехнулся и начал запечатывать письмо. Можно было надеяться, что доставят его уже в покорённый Ас-Ковант.

* * *

В прорезях нависших веток синело ночное небо. Хельмо вглядывался в сверкающие точки, но не мог сложить знакомые созвездия. Время от времени он вспоминал: «Однажды Иларван увидел падающую звезду…» Но все звёзды были неподвижны, лишь безмятежно подмигивали. Хельмо повернулся на бок и закрыл глаза.

«Янгред.

Как ты и просил, пишу, пока могу застать тебя в Инаде или по пути к ней; надеюсь, ваши корабли ещё не отбыли.

Всё идёт хорошо. Осада с Озинары снята. Завтра выступаем на столицу. Путь должен быть спокойным, мне уже доложено, что под Ас-Ковантом с нами соединятся части Первого ополчения. Вместе мы прорвём оцепление и после этого погоним Самозванку прочь, уже по-настоящему, без пощады – как в Басилии.

Благодарю за здравую мысль заплатить причитающуюся половину хотя бы части солдат – самым верным – и взять их с собой. Настроения в той твоей тысяче разительно переменились к лучшему, впрочем, я ни в коей мере не упрекаю их в меркантильности. Это правильно, речь ведь о наёмниках, как ты и напомнил. И мне всё это только на руку. Могу полагать, тебе тоже, ведь ваше участие в финальных военных действиях ставит под вопрос пересмотр договора. Подумав, я и вовсе решил настаивать на сохранении большинства условий. Твои солдаты сыграли сегодня значимую роль. Не буду повторять, какую роль сыграл прежде ты.

Последнее. Хайранг. Определённо, он заслуживает отдельных слов благодарности; возможно, это повлияет на его продвижение по вашей службе. Его помощь бесценна. Он продолжает обучать ратников, и это даёт плоды. У него дар наставника, совсем как у Грайно Грозного, хотя нравом они ничуть не похожи. Не говоря о том, как он покладист и разумен. Я рад, что из всех командующих именно он остался со мной.

Надеюсь, ваш путь спокоен. Надеюсь – и верю – что вы не причиняете никому вреда, впрочем, я бы об этом уже знал. Ещё раз благодарю за твоё благоразумие, да и за всё прочее, и прощаюсь. Счастливой дороги по морю, надеюсь, как можно больше раненых вы довезёте до Пустоши живыми.

Берегите себя. Я никогда вас не забуду. Тёплый привет Инельхалль.

Хельмо»

Отправлено на закате. Правдивое по содержанию, но насквозь неискреннее письмо, такое показательно отчуждённое, что наверняка Янгред рассмеётся. Зато вряд ли о чём-то и догадается.

Ему и не нужно знать, что, по данным дальней разведки, Самозванка собрала уже почти двадцать тысяч человек. Не нужно знать, что части Первого ополчения измотаны, практически обезглавлены, да и рядовой их состав сильно поредел. Не нужно знать, что два дня назад от дяди пришло дышащее гневом письмо, в котором он даже не молил племянника торопиться, а лишь спрашивал, ждать ли его вообще. И точно Янгреду не нужно знать, что всё время, когда не должен что-либо делать и не во что уйти мыслями, Хельмо прощается с жизнью.

Почти не было шансов снять осаду – он это понимал. Сегодняшнее сражение лишило его шести мортир и почти трёхсот человек, а пустота внутри лишала и воли. Даже яркий закат на куполах храмов не придал ему сил. Сияние напоминало размазанную кровь. А зычные, красивые певучие голоса монахов, пусть восхваляли свободу и храбрость воинов, походили на вой. Монахи были совсем худые, осунувшиеся, лихорадочно сверкали их запавшие глаза. Слишком долго они сражались, осталось их мало – в основном, самые старые; молодёжь почти всю перебили, многих сожрали людоеды. Хельмо не выдержал службу в главном храме. Он вышел на середине какого-то псалма.

Он даже не остался ночевать в монастыре, хотя ему щедро предлагали келью, где останавливались обыкновенно государь с семейством. Он предпочёл вернуться за ворота, туда, где хотя бы сейчас мог побыть один.

– Пустишь к костерку?

Два запылённых сапога оказались точно напротив. К квадратному носу левого прилипло нежно-серое окровавленное пёрышко. Поморщившись, Хельмо скользнул взглядом выше и увидел Чёрного Пса.

– Хорошо у тебя горит, у Чёрного Пса-то с сухопутным огнём не вяжется. Ненадолго я.

Хельмо невольно подметил: в речи целых два местоимения, смягчился акцент. Пират постепенно перенимал солнечный язык у тех, с кем путешествовал. Понимать его становилось проще.

– Да, я рад. Оставайся, – позволил Хельмо, покривив душой: рад он не был, впрочем, не обрадовался бы и кому-либо другому. Но особо и не возражал.

Чёрный Пёс присел к огню. Тот действительно трещал бодро, хотя Хельмо совсем про него забыл, давно не подбрасывал щепок. Ему было холодно вовсе не от сырости ночи, и вряд ли от такого холода хоть что-то бы спасло.

– Славно сегодня повоевали. Хороший из тебя командир.

Хельмо с усилием приподнялся, сел. Пират цепко вглядывался в него чёрными чужеземными глазищами, теребя толстый верёвочный браслет на запястье. Казалось, слова были искренними, не попыткой подольститься. Хельмо улыбнулся, но возразил:

– А вышло бы опрокинуть врага, если бы сами озинарцы не вдарили из-за стен? Полумёртвые, изморенные, а всё равно помогли. Я же…

– Увидели – ты идёшь. И воспрянули. За этим ведь нужен капитан. Команду воодушевлять – первее прочих дел. Первее даже честной делёжки добычи.

Хельмо вспомнил: старые и юные служители в ризах, с клинками – простыми, одинаково грубо выкованными в единственной озинарской кузнице. Вспомнил: в воздухе – тени воинов-защитников с крыльями – каким-то изобретением местных умельцев. На этих крыльях, то ли из плотной бумаги, то ли из тонко выделанной прочной кожи, летали самые тощие, самые лёгкие, с почти прозрачными руками, лицами, рёбрами, – видно, те, кто отдавал другим свои пайки. Потом, когда всё закончилось, когда выжившие спустились с неба, Хельмо посмотрел каждому в глаза, и из тех глаз тоже глянула на него близящаяся погибель.

– Нет, – чуть резче, чем хотел, выпалил он.

– Чего «нет»? – Чёрный Пёс прищурился.

– Капитан без хорошей команды – никто.

– Тоже правда, – покладисто согласился пират. – Разве же спорю?

Они замолчали. Хельмо подумал, что надо бы выпить воды, в горле совсем пересохло. Он полез в дорожную сумку, нашёл флягу, потом – свою деревянную чашу. Одновременно пальцы задели что-то твёрдое, холодное; блеснул округлый обод. Хельмо вздохнул и затолкал иноземный алюминиевый кубок подальше, убрал и свою чашу. Пить расхотелось.

– Чахнешь ты что-то и сохнешь, победе не рад. Нехорошо.

Хельмо не ответил, но и не потупился. Он через силу улыбнулся и заговорил о другом.

– Не надумал повернуть, как ещё под Басилией сделали некоторые ваши? Сегодня была удачная битва, но дальше… людей у Самозванки много. Очень. Полчища.

– Знаешь же. – Пират махнул левой рукой, изувеченной, но всё равно огромной, – Чёрный Пёс не за побрякушки воюет. И доползёт до царева дворца, до пташки, один или с тобою – плевать. Не пробуй Чёрного Пса гнать, Хельмо, подохнет – так подохнет. Да и… – сквозь бороду пират улыбнулся с внезапной теплотой, – главное-то Чёрный Пёс помнит. Главное, чтоб тебя не бросить. Обещания держишь. Всегда.

Хельмо вздрогнул. Только сквернее стало от решительных этих слов из уст отпетого головореза, почему-то доверявшего ему свою просоленную шкуру. Тоже доверявшего. И пусть это обещание было исполнить куда легче, лишь бы дойти до дяди, но…

– Не всегда, Чёрный Пёс, – прошептал Хельмо. – Увы. Но тебя не подведу.

Пират снова въедливо на него глянул и повторил:

– Чахнешь и сохнешь. Брось это. Всё обойдётся.

– Я сделаю всё, что обязан, и ничто этому не помешает. – Хельмо сжал губы. – Давай оставим лишнее.

Снова они замолкли. В отдалении раздался нежный колокольный звон.

– Отпевают погибших? – спросил Чёрный Пёс. – Красиво подвывают…

Хельмо бездумно кивнул. Пират, почесав затылок, вдруг заявил:

– А забавно… похож ты. На второго, рыжего капитана, ушедшего своей дорогой. Ну совсем будто братья, одной крови. Или «одного неба», как верит госпожа.

Хельмо снова лёг, закутываясь в плащ плотнее. По-прежнему знобило, да и вообще самочувствие и настроение становились всё сквернее. Не то от самого упоминания Янгреда, не то оттого, как ожил в памяти последний разговор, а с ним осознание: оба они – «братья» – поступили взаимно бесчестно. Даже не сказать уже, глядя, сколько положено жизней, чья бесчестность страшнее – обманувшего или бросившего на полпути. И хоть были причины и для вранья, и для предательства, легче ли?

– Нет. Не похож.

– И ещё… на этого, наверное. Другого. – Чёрный Пёс точно его не слышал. – На брата госпожи.

– Брата?..

Хельмо не сразу сообразил, о ком речь, – слишком туманился рассудок. А когда сообразил, в груди закололо. И до спрятанного добрались, тронули грязными пальцами.

– Грайно Грозного? Нет. На него я не похож тем более. Он всех мог бы уберечь.

– А себя-то не уберёг, говорят. Госпожа, случалось, плакала. Оттого, что умер, да ещё и непонятно где захоронен…

– Это что, будило в тебе ревность?

Хельмо не знал, зачем спросил именно так. Впрочем, к нему лезли в душу с насмешливо-сочувственным «чахнешь», почему не отплатить? Настроение всё портилось: вдруг вспомнилось недавнее письмо, а точнее, целый абзац о Хайранге, с которым Хельмо на самом деле тяжело было даже говорить. Он не знал, но подозревал: разумный и добрый лис не просто так лезет из кожи вон, уча рекрутов, не просто так не садится есть за общий стол и постоянно отводит глаза. Поначалу думалось: тоскует по Инельхалль, но потом пришли другие догадки: искупает что-то. Видно, с Хайрангом тоже связаны были волнения в ещё единой армии. Разлад. Будущее, точнее, его отсутствие.

– Нет, – ровно отозвался Чёрный Пёс. – Связь госпожи и Грозного была другой. Знаешь, на море – в крепко сколоченной команде – тоже зовут друг друга «братья», «сёстры». Но это значит куда больше. Многое…

И он многозначительно замолчал. Хельмо кивнул, в который раз удивляясь невольно, как же может существовать язык, где нет слова «любовь»? Что вообще может быть без любви, семейной ли, дружеской, к верному коню, дому или Богу? Снова тихо запели храмовые колокола. Хельмо, вглядываясь в пламя, попросил зачем-то:

– Расскажи мне… а как у вас хоронят мертвецов?

Пират покосился на него теперь с удивлением.

– Хороши ли такие разговоры к ночи?

– Я не буду спать, мне неважно.

Теперь даже в том, как Чёрный Пёс оглаживал бороду, был тревожный упрёк. «Чахнешь», – снова прочиталось в глазах, полуприкрытых тяжёлыми веками. Но пират этого не произнёс, видимо, пожалев, а только пожал плечами.

– Нечего особо рассказать. Если человек хороший, сжигаем и развеиваем прах над водой, выбрав время, когда ветер дует к его родине. А если плохой и труп свеженький, пускаем кровь да сбрасываем акулам. Пусть лакомятся. Душа-то после этого тоже не соберётся, не вернётся, вся в клочки. Не только тело.

Какой дикий обычай. Но кто такой Хельмо, чтоб судить? Для большинства союзников – тоже дикарь. А теперь ещё и дикарь, не держащий слово.

– А если и человек нехороший, и труп закостенелый?.. – вяло спросил он.

Чёрный Пёс хрипло, раскатисто рассмеялся.

– Да кто таскает с собой закостенелые трупы врагов? Это так была, присказка. Всем успеваем пустить кровь, всех акулам. Акулы – твари благодарные. Всё сжирают.

Хельмо невольно усмехнулся. Пират, подавшись вперёд, доверительно глянул сверху вниз.

– Ну, не печалься. Тебя бы развеяли по ветру. Что ж. Пойду. Я-то собираюсь покемарить. И тебе советую. Вон, смотри, животина бредёт, греть тебя.

Бум, на котором важно возлежала Ринара, действительно трусил к Хельмо. Он вздохнул. Несколько раз по пути он уже пытался оставить кому-нибудь двух сдружившихся питомцев, боясь, что однажды – например, при внезапной атаке на переходе, – они попадут в самую бойню и погибнут. С приближением к столице опасность росла, но пёс неизменно бежал за отрядами, догоняя Хельмо, и кошка тоже, кажется, была против перемены хозяина. Может, они послушались бы Янгреда или Инельхалль, но тем, когда уходили, было не до животных.

Бум лёг подле Хельмо, лизнул его и шумно задышал в ухо, кошка осталась на своём троне, но даже она глядела словно бы жалостливо и немо вторила пирату: «Чахнешь».

– Поспи, – настойчиво повторил Чёрный Пёс и вдруг отечески потрепал Хельмо по волосам. – Бедовый… сколько тебе ещё бед?..

Хельмо не ответил. После недолгого оживления накатила ещё более гадкая пустота. Чтобы от него наконец отстали, он закрыл глаза и не открывал их, пока шаги не удалились, а потом стал смотреть на белеющий вдалеке, за костерками и шатрами, храм. Единственный храм, где почему-то не было вечернего молебна.

Опустилась ночь.

* * *

Никто не видел этого: как шла меж спящих воинов богато обряженная фигура. Никто не замечал: жемчужным блеском сияет некогда смуглая кожа. И совсем немногие поняли бы: нет дыхания, лишь звенят серьги и подвески, постукивая о просвечивающие сквозь натянутую кожу кости. Тёмно-алый дым вырывался изо рта. Он не сразу таял – летел и будто чадил.

Человек ступал мягко, не оставляя следов – никаких, кроме кровавых капель и капель чистой ледяной воды. Он знал, куда движется, знал, кого ищет, и все силы тратил на то, чтобы не как тогда, не уподобиться образине, от которой без памяти убежала златовласая девушка. Он держал спину. Вышагивал, а не корчился. Только дойдя, он упал.

– Хельмо…

Мальчик – всё ещё мальчик, ничуть не изменился, – открыл светлые глаза. Нет, изменился, не было в глазах этих столько боли. Не было, даже когда бессердечный Хинсдро отдалился. То была другая боль. Взрослая. Знакомая.

– Узнаёшь меня, Хельмо?..

С пустым выражением мальчик смотрел на него, а может, сквозь него.

– Ты спас город. Спас нашу душу. Я очень горд тобой. Хельмо, ты узнаёшь меня?..

Времени были крупицы; он не полагал, что сможет вообще уйти настолько далеко. Что-то ему помогло, что-то в воздухе, напитанном колокольным звоном, разреженном верой. Бог простил? Пусть так.

– Мне не хватает тебя, Грайно. Как никогда.

Проснулась спавшая рядом кошка, зло зашипела, но Хельмо словно не слышал.

– Если бы… – он запнулся, – если бы ты был жив, я спросил бы тебя…

– И я бы ответил. На всё ответил.

Мальчик думал, что он где-то на грани сна. Может, и к лучшему.

– Пожалуйста, Хельмо. Помоги мне хоть ты. Пусть…

Кошка зашипела опять и оскалилась, но он произнёс несколько простых слов, – те, что не пожелала выслушать девочка, от которой тоже пахло кровью, смертью и потерей. Пахло так знакомо, так остро, словно… Ведь он так и подумал, увидев её. Но не ошибся ли?.. Царёва малышка Димира ударила бы, сбежала? Она же знала, любила, любовалась перстнями….

Хельмо выслушал без страха, но не кивнул.

– Ты лишь снишься, – тихо сказал он. – Жаль. И жаль, даже во сне ты несчастен.

– Пожалуйста, Хель…

Он знал: последний слог уже не получится. Кошка наконец прыгнула на него, но упала в траву, ведь он уже обращался в сгусток дыма, и его неотвратимо оттягивало назад. К воде.

Вскоре она обступила его со всех сторон. И он снова захлебнулся.

* * *

Хельмо всё же сумел уснуть: может, пригревшись со своими непутёвыми животными, а может, просто совсем измаявшись. Так или иначе, ему даже что-то пригрезилось. Сон был такой же промозглый и тоскливый, как явь, а проснувшись, Хельмо нашел на рубашке пятно тёмной крови. Чужой крови? Раны о себе не напоминали. Или Ринара лакомилась ночью птичкой?..

Воины просыпались, проходя мимо, здоровались. Хельмо отвечал рассеянными кивками, щурясь от света, всё думая… Почёсывая шею под бородой, к нему приблизился Чёрный Пёс.

– Скверная ночка. Покойники вот снились.

Хельмо глянул ему в лицо. Оно не отражало ничего особенного.

– Похоже, и у тебя тоже. Что, акул видел?..

Хельмо покачал головой. Он заметил кровавую цепочку следов на росистой траве. Да, определённо Ринара никого ночью не ловила и не ела: следы человечьи.

– Не акул.

Теперь он вспомнил. Да, он действительно вспомнил.

6

Дороже золота

После разговора в тереме они прощались ещё раз, но сухо, через силу. Казалось, столковались, не всколыхнулось меж ними обиды, какая могла всколыхнуться. Не расстались они врагами, не затаили камней за пазухой, даже соблюли часть условий договора. Да. Вроде всё решили верно, но было погано. Дружба? Предал, опять. Слово чести? Не сдержал, отправил сдерживать другого, зная: Лисёнку, в отличие от остальных троих, хотя бы совестно за то, к чему всё пришло.

Даже сейчас, думая об этом, Янгред стискивал зубы. Его душила злоба на себя – не настоявшего, не переломившего, а потом, при объяснении, ещё и припомнившего Хельмо всё, что можно и нельзя. И ни ясное небо, ни яркие лазурные стены Инады, ни ласковый ветер с моря не помогли с той злобой совладать.

Полученное письмо Янгред бездумно сворачивал раз за разом, пока не превратил в крошечный квадратик. Бумага была дешёвая, мялась и рвалась по сгибам. Такая же тусклая, как и текст. Безжизненные благодарности. Нелепые восхваления Хайранга – подстрекателя! Упрямые уверения, что всё в порядке и будет только лучше. Напутствие… «Берегите себя». Янгред швырнул письмо в воду, оно тут же начало размокать и вскоре утонуло. Тоска не отставала. Наоборот, казалось, она сильнее выпускает когти, чтобы впиться наглухо и обрушиться гневом на всех, кто рядом. Кого нужно вести, словно малых детей, а ведь треть старше него самого!

Конечно, будь у него выбор, он отослал бы домой Хайранга и поступил бы так, как велели честь и сердце. Свою тысячу он как нельзя лучше вдохновил бы биться до конца и победить, он не раз побеждал и с меньшей численностью. Но Хайранг был прав: армию нужно вернуть самому, ведь она обозлилась на обман, дом её уродлив и скуден, а дорога туда полна соблазнов. Янгред не сомневался: не будь его, Дорэн уже подстегнул бы остальных действительно аннексировать долину. Поэтому – с ними, следя за каждым шагом, пресекая каждый опасный разговор, принимая на себя всё недовольство. До Свергенхайма. Или…

Янгред напряжённо всмотрелся в городские ворота. Вести, которых он с постепенно угасающей надеждой ждал, должны были принести оттуда. Только бы успеть. Только бы впервые эти недоумки сделали то, что он от них потребовал, и сделали правильно. Не размениваясь на вопросы. Не разнюхивая. Не отнимая у него последний шанс.

– Тут дошёл слух, Ваше Огнейшество. От местных или ещё от кого-то… желаете знать?

Поморщившись от предупредительно-сладкого тона, Янгред устало обернулся, но даже не вынул босых ног из реки, возле которой сидел.

– Да, Дэмциг. Как ты мог заметить, я стал ещё внимательнее к слухам, особенно из уст моих благородных, храбрых, верных офицеров.

Если в начале кампании он держал себя так, чтобы младшие командующие чувствовали себя с ним не только спокойно, но даже вольготно, то теперь это ушло. Янгред не старался ни смягчить тон, ни совладать с хмурящимися бровями. Наверное, он очень неприветливо смотрел, потому что Дэмциг напряжённо вздохнул и, возможно, в который раз вспомнил о своем скромном росте. Переступив с ноги на ногу и передумав садиться рядом, Дэмциг наоборот встал попрямее и сказал:

– Самозванка почти все войска стянула к столице. У неё… тысяч пятнадцать.

– Двадцать, – равнодушно поправил Янгред.

Внутри всё опять перекрутило. Водянистые глаза уставились на него.

– Так вы знаете?

– Я же сказал. Ни один слух больше мимо меня не проскользнёт. Всё знаю. – Янгред вынул из воды одну ногу и поджал к груди. – Интересно, дружище. Зачем ты мне душу травишь? Вроде бы не я тебе не доплатил, не я сгубил твоих солдат.

– Ваше Огнейшество… – Дэмциг поморгал, облизнул губы и вдруг зачастил: – Да нет же. Нет! Ничего я такого не… просто… поразило это меня! Пятнад… двадцать тысяч. Двадцать. А там ведь наши остались. Да и мальчик, Хельмо. Своих-то у него…

– Может, тысячи четыре с половиной сейчас набежало. Может, пять – если присоединился кто из защитников Озинары. Будет, дай Семейство, десять: от Первого ополчения мало что уцелело, воевод, говорят, убили всех. Сам будет командовать боями.

Дэмциг опять переступил с ноги на ногу, нахохлился, словно престарелая птица, досадливо засопел. Янгред не пытался увидеть его глаза, только приглядывался ко всей полноватой, но осанистой, крепкой фигуре, к начищенному мечу, к новёхоньким сапогам. Дэмциг был старше в два раза, честно и спокойно нёс службу, по головам не лез. Воины его всегда были лучше всех обмундированы и в походах едва ли не первыми получали жалование. За своих он стоял горой, да и к чужим был добросердечен. И, к слову, крысиных повадок прежде не имел. Так что легко было представить, каково ему ныне.

– Что, жалко тебе их? Что, правильно мы ушли? – желчно спросил Янгред.

Дэмциг тоскливо, невнятно забормотал:

– Если бы не та глупая проволочка. Не хитрость дурацкая с деньгами. Да можно было же сказать заранее, отсрочку попросить! Да разве бы я… да разве бы мы…

Янгред молчал. Он отстранённо думал о том, что в отрядах – несмотря на неплохие трофеи, на то, что по крайней мере часть денег получена, и на то, что близко возвращение домой, – царят отнюдь не радостные настроения. Не поют, мало разговаривают, даже костерки едва полыхают. Более того – почти все солдаты отказались от щедрого предложения временного боярского правительства ночевать в Инаде. Ощущали вину?

– Так что же? – вернув голосу некоторую сердечность, спросил Янгред и наконец решился глянуть Дэмцигу в глаза. – Если бы нашлись вдруг деньги – повернул бы? Пошёл бы Хельмо на помощь?

– Где же им найтись…

– Повернул бы?

Младший командующий вздохнул, вытер потный лоб и, не отводя взгляда, кивнул. Янгред слегка улыбнулся и отвернулся, снова опуская ногу в ледяной поток.

– Славно, если не врёшь. И я бы повернул. Но эскадра уже скоро, так что ничего не сделать. Ты прав. Что-то ещё сказать имеешь?

Секунды три Дэмциг медлил и, казалось, колебался, наконец откликнулся:

– Нет, Ваше Огнейшество.

– Ну так и иди.

Дэмциг ушёл. Даже его спина выглядела виноватой, и от этого Янгред испытал бессмысленную, едкую радость. Стыдно не ему одному. Интересно, а каково Лисёнку?

Он посмотрел на своё отражение в водной ряби. Забавно: река эта видела и встречу с Хельмо, и сбитень у костра, и ссору, и примирение – все первые вехи долгого пути. Так почему отражается в ней сейчас кто-то совсем другой? Янгред зажмурился и вслепую поднял ногой брызги, чтобы незнакомый рыжий подлец исчез.

Пять тысяч. Пять тысяч человек идут на убой. Да ещё четыре-пять тысяч тех, кто сбежится по столичным дорогам, кто не истекает кровью в канавах, не попал в плен, не потерял веру и не присягнул Самозванке. Что сделают эти десять тысяч против двадцати? И ведь двадцать – не последнее число. Самозванка, пока до неё доберутся, подтянет ещё, и ещё людей. А дальше? Десять тысяч падут. Среди них – тысяча воинов Свергенхайма, и Янгред не знал, что предпочёл бы: чтобы эта тысяча была верна солнечному воеводе до конца или чтобы хоть часть выжила, бежав с поля боя. Он должен был желать второго, как командир на чужой войне, но надеялся на первое. Тогда он утешит себя тем, что хоть попытался что-то сделать.

Янгред всё не открывал глаз. Так он просидел две или три минуты, слушая шум реки, лёгкий шорох ветра в траве и отдалённые голоса. Молчали птицы. Молчал весь мир. Пока…

– Корабли, Зверёныш. Кажется, прибыли.

Лёгкая ладонь дотронулась до плеча; Янгред сразу узнал прикосновение, очнулся. Инельхалль стояла рядом, рассеянно смотрела в сторону – на городские ворота, только что распахнувшиеся, выпустившие гонца на огнегривой лошади. Уже звонили в Инаде колокола, разносился по округе гулкий стук копыт.

– Спасибо, – проговорил Янгред с усилием и не шевельнулся.

– Ты не рад. А что скрывать, и я не счастлива. Я предпочла бы остаться с ним.

– С Хайрангом? Или?..

– С обоими. Как и ты. Ты ведь отправил… отпустил… они ведь не вернутся.

Весь путь до Инады они не говорили, с тех пор как Янгред запретил женскому легиону оставаться при Втором ополчении и отдал Хайрангу в подчинение другой. За это он прилюдно получил от бывшей супруги оплеуху и по армейским законам мог, даже должен был ударить в ответ, но, конечно, не ударил. Он просто бросил: «Собирайтесь» и ушёл, не слушая, какие там проклятья Ледяной Клинок орала ему вслед. И, конечно, весь последний вечер он предпочитал не замечать, как Инельхалль и Хайранг держатся за руки и шепчутся со старшей среди монахинь. Алые матери-настоятельницы имели право проводить обряд венчания.

Сейчас Инельхалль избегала его взгляда и словно окаменела. Ветер развевал отросшие волосы; кулаки, как и у самого Янгреда, были крепко сжаты. Инельхалль все силы прикладывала к тому, чтобы выглядеть спокойной и решительной, но получалось неважно.

– Что ж. Вот и всё, – пробормотала она хрипло.

Сейчас, когда гонец приближался, Янгред почти перестал его видеть. Мысли, раздробленные и накалённые, метались от одного воспоминания к другому. Казалось, память обо всём этом походе очень хочет умереть, но не может.

– Ваше Огнейшество, честь имею!

…Инада. Ворота. Цепи. Они всё-таки лопнули. Их тянули слишком сильно.

Гонец торопливо спешился, подскочил, поклонился. Это действительно был посланник Свергенхайма, кто-то из новоприбывших: лицо выглядело бледным в сравнении с подзагоревшей кожей Инельхалль. За плечом реяло знакомое серое знамя.

– Суда готовы! – распрямляясь, доложил юноша. – Можно погружать раненых. Командор просил торопиться, отплытие на заре, вскоре в этих водах обещают шторм.

Янгред кивнул. Он едва сосредоточился на том, что до него пытались донести, куда яснее слышал грозу над Басилией. Именно там, когда перед ним едва не упали на колени, он впервые по-настоящему понял Хельмо, понял, в чём проклятое «колдовство», о котором говорил даже Лисёнок. Не в иконном сиянии, не в живом нраве, не в умении строить безумные планы. Всего-то в том, что он вечно принимал чужую боль как собственную, каждую боль, и только свою загонял поглубже. Он – и этим мужеством, и весёлостью – очень понравился бы ёрми. Ёрми… знала бы она, какую глупость, а может, наоборот, самый здравый поступок за всю жизнь её наследник сейчас пытается совершить.

– Да, мы всё сделаем, – резко, может, слишком резко сказал Янгред и наконец поднялся на ноги. – Скажи, а нет у тебя послания для меня? Какого-нибудь… – он приблизился и пристально глянул юноше в лицо, – особого? И… – Янгред помедлил, чувствуя удивлённый взгляд Инельхалль. – И не везёте ли вы для меня какой-то особый груз?

Да или нет. От «да» или «нет» зависело всё, до «да» или «нет» мир сузился и…

– Да. Вам письмо от Его Величества.

Гонец ожидаемо не уточнил, от какого именно «величества». Янгред тоже не адресовал письмо кому-либо конкретно из Трёх Королей. Он знал: кто бы ни получил послание первым, другие братцы непременно сунут туда носы в поисках интриг между строк. Не найдут, и хотя бы один, хотя бы наперекор другим, может решиться…

– Что касается груза, – продолжил тем временем гонец, кашлянул и красноречиво покосился на Инельхалль.

– Собирай своих и вели другим офицерам делать то же, – распорядился Янгред, но когда она, кивнув, пошла прочь, прибавил: – Но передай, что я пока никого не отпускаю в порт. Сначала я буду держать речь. Слышать её должны все.

Инельхалль обернулась, её глаза сверкнули, но, ничего не спросив, она лишь прибавила шагу. Едва она скрылась среди шатров, гонец подступил к Янгреду ближе.

– Командор крайне недоволен и требует объяснений, – быстро заговорил юноша, понизив голос. – В его распоряжение отдали девять транспортных фрегатов. И он чуть не отказался вести их, когда в последний момент король изменил указ и появился десятый корабль, гружённый огромным количеством…

– Серебра? – нетерпеливо перебил Янгред.

– Именно.

– Славно. Я непременно всё ему объясню. Скачи, передай, что я скоро буду. И ещё…

Гонец, явно удивлённый тем, что разговор так обрывают, предупредительно уточнил:

– И ещё?..

– И ещё передай, что ему не стоит бояться. За серебром будет кому присмотреть.

Юноша по-прежнему недоумевал. Рассмеявшись, пусть даже прекрасно понимая, что рано ещё смеяться, Янгред потрепал его по узкому плечу.

– Полно моргать. Полно, друг мой, вперёд. Время сейчас намного дороже золота.

И серебро тоже.

Не успел гонец снова вскочить в седло, как Янгред уже сорвал с письма сургуч.

«Братец!

Должен сказать, ну и задал ты задачку! Если б не прослышал о твоей хитрости, о том, что ты, даже выведя Свергенхайм из солнечной кампании, ухитрился оставить Свергенхайм в солнечной кампании, вряд ли я стал бы тратить на тебя бесценные силы. Знаешь, как я сначала испугался за свой гениальный план?! Впрочем, к дельцу. Хотя ты загнал меня ну в очень узкие временные рамки, я его провернул. Должен сказать, у меня получилось выдоить из продажи твоего домена даже больше заявленного тобой, но это «больше» я сложил в казну. Должен же я был что-то поиметь, и, заметь, мне хватает мужества признаться, потому что я самый честный король! Ох, я увлёкся. С армадой отправляю то, что ты затребовал, если наш вздорный командор Ореанг, конечно, не придёт в ужас от тучи денег, которую вынужден будет тащить через океан почти без стражи. Впрочем, погрузку совершили инкогнито, тут уж я расстарался, так что командору нечего опасаться пиратов. Да и я всегда могу пригрозить, что отрублю ему голову, если что!

Ты вряд ли будешь отрицать, что управиться с таким, имея в запасе менее недели, почти невозможно, но ты ведь меня знаешь, я всё для тебя сделаю. Ты в неоплатном долгу передо мной, но так и быть, ладно, мудрые короли прощают долги своим лучшим вассалам. Ты стоишь этого, братец, я-то знаю, ты хитёр и настаивал неспроста. Едва ли тобой владеют какие-то там сантименты или, не дай Семейство, желание сбежать в Неизведанное, куда так рвался тот твой сумасшедший наставник из Ойги, как бишь его? Ладно, неважно, так или иначе, я жду от тебя блестящих результатов и скоро сообщу народу, что часть его в ближайшие месяцы сможет перебраться на наши новые, чудесные, уютные территории. Не разочаруй людей. И меня.

Здесь можно закончить, но я, выполняя братский долг, скажу. Не то чтобы мне было дело, но твоё решение меня тревожит. Оно скороспело. Ты такие не принимаешь. Могу только гадать, для чего тебе внезапно потребовались деньги и почему ты просто не попросил их в долг у нас, своих сюзеренов и кровных родственников. Пусть то, с чем ты расстаёшься, давно тобой заброшено. Но мне казалось, ты бережёшь это как память. Нет, я не стал разбрасываться препонами и уговорами, и всё же уже сейчас, когда сделанного не воротить, я настоятельно советую тебе подумать. Ты действительно поступил по уму? Ты знаешь, куда тебе возвращаться? И… вернёшься ли ты вообще, Янни? Если ты захочешь по прибытии выкупить домен назад, обратись ко мне. На этом благословляю тебя на добрые свершения, прощай.

Богами коронованный

Его Величество

Твой брат»

Три абзаца написаны были разным почерком, разными чернилами, явно с перерывом. Так же странно выглядели три подписи, раскиданные на существенном расстоянии друг от друга. Янгред усмехнулся, вчитываясь, определяя последовательность. Ритрих, Эрнц, Харн. Скорее всего, именно так. Первый, грубоватый и помешанный на самовосхвалении; второй, особенно нудный и силящийся упрочить власть победами, и третий, пекущийся о незаконнорождённом брате чуть больше остальных. Харн вообще отличался от близнецов: глубже во всё вникал, писал грамотнее, да и нравом был тише. В заботливых словах его было здравое зерно, и эти же вопросы мешали окончательно смириться. По уму? Кто знает.

Видя, что полки собираются, Янгред пошёл людям навстречу. В роще заходились трелями птицы. Под босыми ногами приминалась каждая травинка, а запах близкого моря всё крепнул. И, как и бегущее время, как и серебро, заполнявшее корабельный трюм, как и оставляемая за спиной река, это казалось сейчас намного дороже золота.

7

Прятки

Ей снилось, что ей восемь, снилось, что она – чья-то дочь. Снилось, что длинные волосы её заплетены в две косы неуклюжими руками отца. Он всегда заплетал их сам. Женщины из дворни не очень-то жаловали вёрткую девчушку, смотревшую всегда прямо и таскавшуюся больше с оборванными уличными бродяжками, чем с детьми своего круга.

Ей снилось, что она всё же пошла играть с теми, с кем делила кров: дочками прислужниц, и сыном садовника, и тройняшками царского конюха – двумя мальчиками и девочкой. Они устроили большие прятки, потому что терем пустовал. Вайго с боярами, воеводами и двумя третями стрельцов умчал на охоту; дворня бездельничала. Из господ осталась только царица Рисса. Но крыло, где она жила с детьми, просто исключили из игры.

Девочка никак не могла придумать, где спрятаться, и в поисках места забежала наверх, туда, куда редко поднималась, где было особенно пусто, где жили в основном царские ловчие и псари. Все они уехали. Сумрак особенно сгустился по углам.

Она лихорадочно заозиралась, понимая, что вернуться вниз уже не успеет: вот-вот кончится счёт, и Зилько, один из мальчишек конюха, пойдёт искать. Но ведь можно было остаться. Нырнуть в какую-нибудь тень, в закуточек, а может, найдётся гобелен, или…

Проскакав по узенькому коридору вдоль галереи распахнутых окон, она наконец приметила огромный, украшенный каменьями ларь. Ларь приютился в округлой стенной нише, и рядом с ним осталось местечко. В самый раз.

Ей снилось, что она, в восторге от находки, забралась в это убежище, забилась поглубже, но так, чтобы видеть коридор. Она стала ждать; она даже подумывала выскочить и напугать Зилько, когда тот появится…

Но пришёл не Зилько.

Ей снилось: золотистые всполохи ослепили издали, из-за поворота, заставили сердито заморгать и потереть глаза. Почти сразу она поняла: птица! Царская птица тоже зачем-то прилетела на этаж, может, потерялась? Девочка хотела даже высунуться, но…

– Подожди, моя хорошая. Подожди.

Царица!

Царица появилась следом – высокая, худая, как и неизменно, в белом одеянии, расшитом яхонтами и чёрным жемчугом. Она величественно протянула руку, и птица вспорхнула туда, наклонила головы. Девочка отпрянула, дальше забилась в нишу. Замерла и перестала дышать, разглядывая тяжёлый узел царицыных волос. Только бы не заметила! Разозлится! Не понравятся Риссе такие игры, и пусть даже это не её крыло… она же жена царя, ей-то можно бродить где угодно.

– Передашь кое-что стрелецкому воеводе Ерго, мой свет? – тем временем ласково заговорила царица с птицей. – Тому, у которого один глаз. Помнишь его?

Девочка знала: птица понимает речь. Понимает, пусть сама повторяет лишь заученные приказы. Сейчас птица тоже повела левой головой. Это похоже было на кивок.

…Ей снилось, что царица горько и страшно улыбнулась. Что шире распахнула окно, у которого стояла, и взглянула в серое небо. Что ветер отчётливо донёс сказанное:

– Враг наш воевода Грайно должен быть умерщвлён. Он не достоин суда государева. Такова наша воля.

Царица выпустила птицу, постояла, провожая её взором, и, запахнув одежды, точно враз продрогнув, быстро ушла прочь. Кажется, она плакала, по крайней мере, то и дело подносила дрожащие руки к лицу и шептала не пойми кому: «Поберегись своего солнца…»

В коридоре остался гулять только ветер.

…Ей снилось, что она никак не могла вылезти из стенной ниши. Она не знала, сколько там просидела, а Зилько всё не появлялся, да она уже и забыла про Зилько. Неясный ужас сковал её. А потом началась гроза.

И она проснулась.

* * *

Лусиль тошнило и знобило. Такое в последнее время часто случалось с ней под утро, сегодня же недомогание разбудило до рассвета. Некоторое время она лежала неподвижно, глядя вверх, на потолок шатра. Сердце постепенно успокаивалось.

Проклятые сновидения. Странные вещи часто грезились ей в последнее время. Иногда это были кошмары с пожирающими её чудовищами, иногда долгие падения в бездну, но нередко приходило и что-то более осознанное, чёткое, вполне поддающееся толкованию и вроде бы даже не такое ужасное. Ужасным было иное.

Лусиль иногда казалось, будто сны про неё. Как сегодняшний.

Она ухватила себя за волосы, пропустила пару прядей меж пальцами. Косы… она никогда не носила кос. В Доме Луны они были не в моде, даже у прислуги. Только у крестьянок Лусиль случалось видеть заплетённые колоски, украшаемые иногда шишками.

Лусиль спохватилась, что вознёй разбудит Влади: сколько она его знала, королевич спал беспокойно, особенно в походах. Чтобы помешать его сну, довольно было громкого вздоха. Удивительно, что сейчас он ещё не забормотал, не заворчал, не обрушил на голову жёнушки пару проклятий… Лусиль осторожно повернулась влево. Ложе рядом пустовало.

– Влади? – шёпотом окликнула она, подумав, что он мог перелечь. Не получила ответа, села, стала озираться. Но даже в темноте она прекрасно видела: шатёр пуст.

Не было причин беспокоиться. Влади могли срочно разбудить по какому-то делу, он мог захотеть подышать воздухом – в конце концов, уйти справлять нужду. Ещё недавно Лусиль бы успокоила себя всем этим. Но в последние дни – дни затянувшейся осады, вечных тревог, ночных вылазок врага и собственных кошмаров – она стала куда мнительнее.

Лусиль встала, и ноги заныли – отекли, хотя с чего бы? Это быстро прошло, и она направилась к выходу из шатра, уже ощущая лёгкие дуновения ночного ветра. С ними долетело кое-что ещё, заставившее опустить потянувшуюся к пологу руку. Снаружи говорили. Один голос принадлежал Влади, второй…

– Я чувствую. Не стоит ей идти в город. Особенно – к этой…

– Ваше «чувствую», командующий, видится мне малодушием. А может, и чем-то хуже.

Влади говорил с Цу на повышенных тонах. Всё-таки потянув осторожно краешек полога, Лусиль увидела: двое стояли шагах в шести, друг против друга, стояли почти зеркально: одинаково прямо держа спины, одинаково скрестив руки. Цу криво усмехнулся.

– Не надумывайте лишнего, королевич. Просто королевна не должна…

– Королевна – единственный смысл похода, – возразил Влади. – И единственная, кому откроют ворота. Более того… – он помедлил, явно прилагая усилия к тому, чтобы смягчить интонацию, – королевна вложила в это предприятие очень много сил. Я, может, и хотел бы убрать её из первых рядов, но не могу. Всё, что я могу, – быть рядом и защищать.

– А вы всё же действительно любите её.

Цу произнёс это тоже тише и мягче, чем говорил раньше. Почему-то Лусиль вздрогнула.

– Конечно, люблю. Вам следовало уяснить это давно, командующий. То, что я закрываю глаза на ваши поползновения…

– Я убил бы вас, королевич, – зло прозвенело в воздухе.

Влади издал совершенно спокойный смешок и отбросил со лба белую прядь.

– Очаровательно. И всё-таки я прошу вас не забывать, что она моя жена. И что в последнее время она немного больна. Не стоит лишний раз тревожить её, её желаниям лучше потворствовать по мере сил.

В этот раз засмеялся командующий железнокрылых.

– О нет, она не больна.

Влади настороженно шагнул ближе.

– А что же с ней? Вы знаете?

Командующий молчал. Королевич побледнел.

– Кто-нибудь травит её? А может, её прокляли в том священном городе? А не из-за того ли… – Влади сощурился, – что ваши люди посмели осквернить его?

Говоря, он подступил совсем вплотную. С Цу они были почти одного роста, Влади пришлось лишь чуть привстать на носки, и даже это он сделал с королевским достоинством. Командующий окинул его снисходительным, каким-то усталым взглядом.

– Птенец… Нет. Эти тревоги вам лучше оставить. Они пусты. Но королевна ослабла, я догадываюсь, отчего, и тем более прошу вас не пускать её…

Потеряв терпение, Лусиль отдёрнула полог и вышла из шатра.

– Командующий? – окликнула она. – Куда вы не хотите меня пускать?

Оба, Влади и Цу, повернули к ней головы, на лицах отразилось одинаково нелепое замешательство. Испугались ведь! Как забавно. Лусиль хмуро приблизилась.

– Милуетесь? – Она не стала ждать ответа на предыдущий вопрос и желчно усмехнулась. – Позволите присоединиться? Может, вы обсуждаете что-то важное?

Они молчали. У Влади на щеках выступили пятна румянца, Цу поджал губы. Лусиль бесцеремонно ткнула его пальцем в грудь.

– Вы, как я успела услышать, сомневаетесь в успехе кампании? Сейчас, когда осталась пара незначительных усилий? Я разочарована.

Командующий уставился на неё своими желтоватыми глазами. Это опять был тот тупой, упрямый птичий взгляд, который Лусиль страшно раздражал. По таким глазам ничего нельзя было прочесть, да один их вид вызывал отвращение.

– В Ас-Кованте вам грозит опасность, королевна. Не приближайтесь к птице.

– Опасность? – Лусиль подняла брови. – Птица? То есть вы? С превеликим удовольствием буду держаться от вас подальше.

Цу глупо заморгал, открыл рот, но осёкся. Лусиль хмыкнула и продолжила:

– Вы правы, командующий. Опасность, несомненно, есть. И в связи с ней – а также с вашим неустанным желанием совать нос куда не надо – у меня есть к вам дело.

– Лу… – предостерегающе начал Влади.

Она оборвала:

– Первой моей мыслью было взять столицу побыстрее, а для этого выкрасть мальчишку, ребёнка Сыча. Но… – Лусиль заметила, как побледнел Влади, и успокаивающе улыбнулась. – Я передумала. Вдруг ты не будешь любить меня такую подлую, а, мой королевич?..

Её снова почему-то затошнило, она сделала паузу. Влади хмуро поглядел на неё, потом на командующего и, не ответив на вопрос, быстро спросил:

– Что ты собираешься ему поручить?

Лусиль подступила к Влади поближе и ухватила за руку, сдавила пальцы в своих и осклабилась.

– Как справедливо заметил командующий Цу, нам грозит опасность. Полагаю, прежде всего, от полководца, который ведёт сброд со всех концов страны. Мне докладывали о нём не раз, и меры стоило принять раньше. Он молод, но не так глуп, как оказалось, и быстр. Вне сомнения, нужно прежде всего с ним покончить, а потом падёт и город.

– Лу, я не уверен… – снова подал голос Влади.

Она нетерпеливо топнула ногой и исподлобья глянула на командующего Цу.

– Принесите мне… например, его голову. Или сердце, но голова кажется мне более убедительным трофеем.

– Велите лететь искать их войска сейчас?

Цу откликнулся невероятно живо, подобрался. Эта кровожадная готовность заставила Лусиль улыбнуться более дружелюбно. Правда, то, что он так ничего и не понял, её огорчило. Неужели это всегда такой выбор: либо крылья, либо мозги?..

– Нет, – возразила она. – Мне давно доложили, где их войска находятся. Скоро он сам появится. У него мало людей, он устал, но я не сомневаюсь…

Она посмотрела на Влади. Тот молчал, более не вмешиваясь, словно онемев.

– Но я не сомневаюсь: он не боится. И после боя я не возражаю против вашего ужина, командующий. Вы меня поняли?

– Да, – коротко ответил он. – Благодарю. Это честь.

– Тогда оставьте нас. И не попадайтесь мне в ближайшее время. Я нескоро прощу вам…

– Будьте осторожнее, королевна.

Бросив это, Цу взлетел. Едва он скрылся, Лусиль повернулась к Влади.

– Сколько ты услышала? – тихо спросил он. – До того, как вмешалась?

Лусиль неопределённо пожала плечами.

– Пару фраз о том, что я, с его точки зрения, сдаю и что он готов тебя убить. Даже не знаю, что смешнее.

Влади улыбнулся в ответ. Они по-прежнему крепко держались за руки.

– Я, как ни противно, вынужден за него вступиться. Он тревожится за тебя. Ты сама не своя.

Лусиль раздражённо вздохнула: на сквозняке, после знатной перепалки, она снова чувствовала себя нормально – полной сил, здоровой и готовой действовать.

– Я неважно сплю, Влади. Беспокоюсь оттого, что осада затянулась. Мне не нравится, что Озинара потеряна. У меня достаточно причин унывать и таять. Но я не сдамся.

– Ты не таешь, – неожиданно рассмеялся Влади. – Ты наоборот стала как-то покруглее на местном воздухе и квасе.

Лусиль в бешенстве наступила ему на ногу.

– Что за дерзости, мой королевич? Доспехи на мне по-прежнему прекрасно сидят!

– Ладно-ладно. Может, мне кажется. Но на квас ты налегаешь.

Они помолчали. Все стояли, и обоих, кажется, не тянуло назад в шатёр. Лусиль задумчиво подняла голову к звёздному небу.

– Лу, я очень рад, что ты не стала красть царевича. Это, конечно, уберегло бы нас от многих потерь, но…

– Я уничтожу царевича, – ровно перебила Лусиль, не опуская голову, хотя и чувствуя вперившийся в нее тяжёлый взгляд. – И царя. Но только после того, как умрёт последний, кто мог бы за них отомстить. Нам не нужны бунтующие провинции, Влади. Ты как никто должен это понимать.

– Я понимаю.

Лусиль с некоторой неохотой опять посмотрела на него.

– Ты будущий король, – произнесла она. – Я ценю некоторые твои благородные порывы. Но лучше бы ты учился у отца.

– И у тебя?

– А ты… – свободной рукой Лусиль стукнула его по плечу, – хоть сам понимаешь, хвалишь ты меня или хулишь? Я хочу лучшего для нашей страны, мой королевич. И для нас.

– Лучшее для нас – это мы сами.

– Мило. Но, увы, недостаточно.

Влади вздохнул. Лусиль поняла, что перестаралась, да и душой покривила: что ей было надо, кроме её королевича, если так подумать? Да ничего, остальное было не совсем её собственными желаниями. Потянув Влади за руку, она предложила:

– Идём спать. Надо отдохнуть. А что потом… потом и решим.

Они вернулись в шатёр и очень быстро уснули.

Но для Лусиль это снова не был спокойный сон.

* * *

Ей снилось, что она вытирает слёзы златокудрой девочке, своей ровеснице, но одетой куда лучше – в платье цвета тёплых утренних лучей. Девочка только что подралась с братом и сестрой, которые, сговорившись, всегда её обижали. Да ещё папа с мамой ссорились с утра, кричали до хрипоты, голоса и теперь раздавались из дальней комнаты.

– Не плачь. Ну не плачь… – бормотала Лусиль, чувствуя горячие мокрые дорожки под пальцами. – Ты же ничем не хуже! Ты тоже солнце!

Девочка – Димира – слабо улыбнулась, но плакать не пе-

рестала. Царь и царица через две или три двери от покоев продолжали кричать.

– А в следующий раз дашь брату в нос!

– Ты такая храбрая…

Она самодовольно улыбнулась: как тут не будешь храброй, когда перед глазами всегда храбрец – папа. Впрочем… ведь и у этой плаксы перед глазами храбрец, ничуть не хуже. И что? Младшие брат с сестрой дразнят её – родительскую любимицу, отбирают вещи, портят одежду. Конечно, баловство, но всё равно…

– Не смей плакать. Перестань, – потребовала она.

– Ещё мама и папа…

– А это вовсе не твоя беда. Взрослые всегда из-за ерунды брешут.

– А вдруг и я виновата?

– Да при чём тут ты?

Она и сама не знала, в ком или в чём теперь дело. Это прежде были вездесущие любимцы, особенно Грайно, на которого почему-то ополчилась царица, хотя ещё недавно и сама любила его компанию. Лусиль вспомнила вдруг, как по глупости сболтнула это мальчику, который ей нравился. Мальчик был её старше, красивый… Он тогда смутился, огорчился, возразил, что Грайно хороший, и больше с ней не разговаривал, дурак. Впрочем, сейчас это всё в прошлом, ведь…

– Они скоро перестанут ругаться, я уверена. У них всё пойдёт на лад.

…Ведь Грайно не стало. Погиб после того, как Злато-Птица взмыла из деревянного терема в серое небо. Прочих любимцев царь от себя удалил. Казалось, с этой переменой должны были кончиться ссоры, но нет.

Царь и царица перестали кричать. Димира перестала плакать, опять неуверенно заулыбалась, поднесла зачем-то ладони к ушам.

– Может, и так. Дай бог так! А ты такая добрая! Можно… можно я тебе подарю?.. – И доверчиво протянула руки навстречу.

Лусиль снилось: она почувствовала незнакомую тяжесть. Сразу поняла: подруга сняла красивые серёжки, сняла и вдела ей в уши. Два золотых солнышка сияли теперь по обе стороны лица, их можно было потрогать, погладить, погреметь их подвесками…

– Дорого. Не надо!..

– Бери, бери! Я бы тебе всё подарила. Что есть. И платья, и лошадь, и… свою корону.

– Что ты! А я… я…

Ей нечего было отдать, не папины же дешёвые дарёные бусы, и потому она вложила в чужую ладошку свой солярный знак на шнурке, вложила не думая… и вдруг раздался грохот, от которого обе взвизгнули, прижались друг к дружке.

Захлопнулась первая тяжёлая резная дверь: царь запер в светлице жену. И пошёл прочь, на ходу сбрасывая с крючьев масляные лампы. Они бились. И загорались. Легко им давалась дорогая древесина.

…Ей снилось: двери грохают по всему терему, звук преследует зверем. Царь – огромный, страшный, с перекошенным лицом – идёт по коридорам, запирает всех, кого находит. Кого-то он бьёт. Убивает в коридоре стрельца. Второго. Третьего спускает с лестницы и ломает ему шею. Этот третий – папа.

А потом всюду начинает пахнуть дымом.

…Ей снилось: она бежит прочь, как зайчонок, в ушах звенят чужие серёжки. Горло щиплет, в глазах горячо: она не успела утащить за собой свою подружку. Та ринулась к царю. Позвала: «Папа, папа!» Может, даже обняла, хотя этого уже не удалось увидеть. Наверное, думала, что так его успокоит. Остановит. Спасёт. Не спасла. Хрупкая была…

…Ей снилось: она выскочила через какой-то из чёрных ходов. Неслась по двору и голосила на всю округу. Никто не понимал ещё, чего она так кричит, но многие уже бежали к царскому терему, а она – прочь, как можно дальше. За воротами было людно. Там застрял в заторе купеческий обоз. Туда она и забралась.

В обозе везли шубы. Красивые башмачки. Фарфоровую посуду. Обоз направлялся в Осфолат, на ярмарку. И почти всё время до этих земель она провела в тяжёлой дремоте, постепенно стирающей ей память и иссушающей слёзы.

«Я отдам тебе даже свою корону».

Не помня об этом обещании Мёртвой Царевны, Самозванка явилась за подарком.

8

Серебряная клятва

– Мы не смогли. Прости, Хельмо. Нам пришлось уйти.

Хайранг опустился перед ним на одно колено, но это не был знак верности, – лишь жест изнеможённости. Окровавленные волосы липли к лицу, на шлеме, который Хайранг прижимал к груди, виднелась вмятина.

– Сколько? – тихо спросил Хельмо, хотя хотел спросить другое. Но привычно услышать цифру и как можно скорее добавить к прежним потерям было важнее.

– Я не могу пока сказать точно, но несколько десятков пленных. И не меньше трёх дюжин убитых. Раненых… Хельмо, там была картечь. Так что их тоже немало. Но все готовы идти снова. Как и я. Мы почти прорвались к северным воротам, там брешь в обороне лунных, свежие части быстро не подтянутся…

Хельмо глубоко вздохнул.

– Не сейчас. Действуем по плану. Пока… – он уверился, что Хайранг просто не может встать, и подал ему руку, – отдохни. Как твоя голова?

Пальцы в железной перчатке уцепились за его ладонь. Хайранг выпрямился и попытался улыбнуться.

– Чугунная. Но не из-за атаки. Сам понимаешь.

– Понимаю… – медленно отозвался Хельмо.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Ненастное небо над ними распухло, словно труп утопленника; к ночи можно было ждать беспощадного ливня. Плохо. Очень плохо. Если ещё и гроза, неверные вспышки молний…

– Хайранг, – заговорил снова Хельмо. Он думал над словами несколько часов и окончательно пришёл к тому, что должен их произнести. – Я дам тебе некоторые… указания. Наперёд.

– Я слушаю. Сделаю всё, что смогу.

Он говорил слишком пылко, слишком внимательно глядел. Ну… хотя бы глядел, это лучше, чем прежняя упорная, виноватая отстранённость. Хельмо больше не сомневался: с Хайрангом действительно как-то связан бунт наёмников. Возможно, он что-то сказал Янгреду. Интересно… а потом? Знал он, что его самого отправят умирать?

– Я лишь хочу, – Хельмо следил за малейшими переменами на его лице, – чтобы, если… когда… станет ясно, что мы обречены, ты попытался хоть кого-то увести и ушёл сам. Разумеется, я не говорю о бегстве раньше; я знаю, ты так и не поступишь, но…

Хайранг молчал.

– Но ты понимаешь. В последнюю атаку я бросаю все силы и иду до конца, каким бы он ни был, иначе смысла нет. Отдадим столицу – отдадим всё. Но тебе… – Он увидел, что Хайранг ещё больше побледнел, и коснулся его плеча, – гибнуть просто за компанию незачем. Когда меня убьют, подхвати командование с оставшимися из моих воевод, возглавь их, они предупреждены. Но потом, когда и их не останется…

– Тебя не убьют, – прошептал Хайранг. Хельмо вымученно улыбнулся.

– Мне бы твою веру.

– Нет, – упрямо повторил Хайранг. – Мы их переломим. Или…

– Или твоя молодая жена будет плакать о тебе, если ты меня не послушаешься, – мягко прервал Хельмо.

Хайранг вздрогнул, но ответил без промедления:

– Инельхалль скорее будет плакать, если я тебя послушаюсь.

Его глаза горели, особенно ярко горели в тёмных кругах залёгших теней. А вот губы тряслись и посинели от холода. Хельмо глубоко вздохнул. Этого он и опасался. Он пересилил себя и, понимая, что неискренен, но нельзя иначе, сказал:

– Я не держу на тебя зла. Не за что. Ты обучал людей, ты давал мне хорошие советы. То, что тебя отправили сюда, не значит, что ты должен платить жизнью за…

Хайранг вдруг улыбнулся, но это не была обычная его робкая улыбка, скорее злая усмешка. Так смеются те, кто сами просят закапывать свои могилы.

– Отправили? Я сам выбрал, чем и за что платить; Янгред не слишком настаивал. Не заблуждайся, Хельмо, мы оба… – голос дрогнул, но Хайранг с собой справился, – не подлецы. Во всяком случае, на поле боя.

Хельмо почти опешил.

– Я и не говорил, будто ты…

– Тогда не гони меня. – Хайранг отступил. На его золочёный наплечник упала капля дождя. – Я буду рядом. И поверь, я прослежу, чтобы тебя не убили. Ты нам нужен. А сейчас советую тебе тоже отдохнуть.

– Хайранг, то, что я тебе велел, это…

– Нет. Не приказ. Приказать предательство нельзя. Во всяком случае, не мне.

И младший командующий нетвёрдо пошёл прочь. Дождь всё усиливался. Хельмо опять вздохнул и, поколебавшись, направился к своему шатру. Хайранга он пообещал себе вразумить чуть позже: может, передумает, увидев, сколько у Лжедимиры людей?

…Ас-Ковант пока стоял. Неколебимы были его стены, не поддавались осадным орудиям врага. Крылатых били с укреплений царёвы стрельцы. Никто, кажется, не думал сдаваться, тем более воспрянули теперь, когда подошли освободители. Да только хватит ли сил у защитников белокаменного города? Они и так держались очень долго. Ас-Ковант – не Озинара. Не столь крепок здесь дух, слабее люди. Сколько им ждать, пока к ним прорвутся?..

Хельмо отступал уже трижды. Между отдельными частями бой продолжался даже сейчас, хоть уже не так яростно. Хельмо не слышал стрельбы и лязга стали, но чувствовал их всей кровью, сердцем. Обуревавшее его отчаяние только поэтому не захлестнуло с головой: войско не сдавалось. Все, кто не вернулся из сегодняшнего наступления, остались лежать на земле. Люди Хайранга – тоже.

Задёргивая полог, Хельмо понимал, что сейчас находится не там, где нужен. Он должен объезжать и напутствовать ряды. Решающую атаку определили ночью, если захлебнётся она тоже… нет, лучше не думать. Опустившись на ложе, не позволив себе приклонить голову, а только привалившись к собственному круглому щиту, Хельмо обессиленно смежил веки.

Из его одиннадцати тысяч воинов осталось восемь. Из двадцати двух – около того – тысяч солдат Самозванки уцелело девятнадцать. Равные потери… но каким страшным это число было для армии Острары и каким смешным для лунных. Впрочем, Самозванка, кажется, не ждала и этого, не ждала, что такими яростными окажутся бои под столицей и что осаждённые всеми силами будут помогать из-за стен. Где-то там был дядя. Тсино. Бывшие соратники Грайно, его ученики, те, с кем Хельмо рос.

Прежняя тоска уже отступила. Хельмо не победил её, но она обессмыслилась. Мёртвые не знают печали. Хельмо до смерти оставалось две-три атаки. Может, лёжа на поле боя с развороченной картечью грудиной, он ещё раз вспомнит какие-то свои подвиги и надежды, вспомнит солнце на знамени и дядино благословение, вспомнит лихую улыбку Янгреда или поцелуй Инельхалль и её рыбку-мурену. А может, не успеет, – тем лучше.

Жаль, ещё кое-что не вышло… Чёрный Пёс. Когда Хельмо погибнет, некому будет исполнить обещание. Удивительно, что, чуя это, пират ещё не сбежал, не пробрался в город окольными путями, не перешёл на сторону Самозванки и, более того, лично застрелил двоих из отряда, попытавшихся так поступить. Что-то держало его рядом. Держало всех. Сколько непостижимых верных душ обрёл Хельмо за свой поход. Первый. Последний. Некоторые души он под конец потерял, конечно, свою тоже, но тут – сам виноват.

Незаметно он увяз в топкой дрёме; ноющие раны не смогли помешать этому. Путались мысли, ускользали звуки. Прошлую ночь он не спал, до этого спал пару часов. Близился настоящий сон, вечный. Надо было только подождать.

А он не смог.

* * *

Ему снилось: плечи придавил груз, тряслись губы. А знакомый палаш дрожал в руках, играл серебром на стылом уличном свету.

– Я думаю, он был бы рад отдать это тебе. Может, мы не ладили, но он тебя любил. За то я ему благодарен. Пусть спит с миром, а ты – владей.

Дядя стоял напротив – осунувшийся и хмурый. Хотя о чём ему было горевать? Не оплакивать же Грайно, впору скорее смеяться. Размышляя так, Хельмо впервые в жизни не радовался ласке, от которой отвык, а до тошноты хотел оказаться подальше, забиться в угол, заткнуть уши. Но ведь палаш… дядя принёс палаш. Хоть какую память.

– Я бы… только если бы он сам отдал… – запинаясь, начал Хельмо и попытался вернуть оружие. Но дядя уже спрятал руки за спину.

– Хочешь, чтобы я у царя спросил разрешения? Так я ведь спрошу. Царь наверняка знает, чего бы твой наставник хотел. Он о нём всё знает, всё.

Нехорошо он сузил глаза, будто рассердился, только складки в углах рта были не гневные, а горестные. Хельмо догадался: Вайго, конечно, Вайго. Не думал дядя, что гибель Грайно Грозного станет не освобождением от прежних бед, а началом новых. Бранил, называя растратчиком и безумцем, и не понимал, не мог предугадать, что, как отберут у врага жизнь, сам дядя вместе с большинством любимцев окажется в опале, под подозрением, отлучён от царя. Да где же ему понять?

– Так берёшь?

– Беру, – отозвался Хельмо, только чтобы поскорее всё кончилось.

– Славно. Носи с честью.

Он прижал оружие к себе, бережно убрал в украшенные бирюзой ножны. Рукоять хорошо лежала в руке, будто палаш был родной, будто ковался для Хельмо. От этого сделалось только хуже. Не ребёнок, нельзя плакать, но… первая слеза побежала по щеке и обожгла.

– Пойду я, свет мой. – Хинсдро, кажется, понял, потрепал по плечу. – Царь меня к себе наконец зовёт… может, смягчился.

Хельмо снилось: когда дядя уходил, он сказал в укутанную чёрным плащом спину:

– Грайно не отпели! Я знаю, не отпели и на болоте оставили. Почему? Ведь выяснили, что никакого заговора он не устраивал, это против него кто-то…

Хинсдро резко обернулся, колюче зыркнул. Вокруг его ярких глаз особенно хорошо видны сейчас были болезненные тени. Точно болотные огоньки глядели из трясины.

– Царь сам решил. Царь так решил, слышишь? Не я, где мне? Или хочешь, чтобы и это спросил?

Хельмо не отступил, но потупился, крепче прижал к себе ножны. Он не ощущал себя на свои тринадцать лет. Он словно стал снова ребёнком, едва научившимся ходить и говорить.

– Нет… нет, дядя. Не надо.

Царь едва оправился от лихорадки – почти всё время молчал, не устраивал пиров и смотров войскам, не принимал послов, редко выходил к народу. Теперь никто и сам не хотел говорить с царём лишний раз. Хотя Грайно Грозный умер, Вайго Властный словно забрал себе его прозвище. Боялись его как никогда прежде.

Хельмо во сне прижался подбородком к рукояти чужого палаша.

* * *

Хельмо наяву очнулся, когда холодная сталь коснулась его щеки.

– Я пришёл за твоей головой.

Удар был таким, что раскроил мятые покрывала на месте, с которого Хельмо шарахнулся прочь. В ушах зазвенело: лезвие широкого меча наскочило на червлёный щит с солнцем. Закололо в висках, но, превозмогая дурноту, Хельмо перекатился по траве в поисках хоть какого-то оружия. Враг – железнокрылый – заставил его прянуть в сторону, противоположную той, где были палаш и пистолет. Прежде чем его бы настигли, Хельмо схватил знамя на длинном металлическом древке. Клинок лязгнул по железу. Хельмо изо всех сил напряг руки, вскочил, опять отпрянул, выпрямился, выставил оружие вперёд. Дикарь смотрел на него пристально, исподлобья – широко расставленные жёлтые глаза на лице цвета золотисто-красной меди.

– Не кричишь… – протянул он на вполне чистом солнечном наречии. – Не зовёшь своих.

Хельмо, лихорадочно оценивавший его сложение и наличие или отсутствие другого оружия, ответил не сразу, начал подступать. Железнокрылый, явно насмехаясь и играя, шагнул назад.

– Раз ты здесь, в лагере кипит бой, – наконец произнёс Хельмо. Немигающие глаза с кривыми зрачками буравили его. – Так к чему звать тех, у кого полно своих забот?

За мгновение до последнего слова дикарь взлетел и обрушился сверху. Рубящий удар срезал Хельмо прядь волос, задел кожу на темени. Даже не это, а сама близость смерти – свист клинка подле уха, рычащий выдох рядом – заставила дыхание сбиться. Но удар снова удалось отразить, удалось устоять и, отступая, ударить самому – ногой, кованым каблуком прямо по раскинутому крылу. Хельмо не приходилось биться с железнокрылыми врукопашную ни разу, но он почти не сомневался: крылья чувствительны к боли. Он не ошибся. Дикарь зашипел. За секунды, что он приземлялся, возвращал равновесие, распрямлялся, Хельмо успел метнуться в сторону. У него был выбор, что схватить – разящий наповал пистолет, в котором мог отсыреть порох, или палаш, с которым он мог просто проиграть. Он выбрал второе, дёрнув сталь из ножен. Тут же волна острой боли в боку заставила покачнуться.

– Зря не кричал. Я пришёл один.

Конечно, железнокрылый настиг его быстрее, чем он просчитал, и только порывистость собственных движений не позволила клинку пронзить насквозь. Но кровь хлынула, участок кольчуги, принявший основной удар, разлетелся звеньями. Сшибаясь в атаке снова, Хельмо закусил губы. Боль мешала стоять, дикие судороги разбегались по телу. Знобить стало сильнее. Не первая рана за этот день. И кровоточила она очень обильно.

– Она велела убить тебя, – прошептал дикарь, на мгновение подаваясь ближе. – И разрешила сожрать. Ей нужна только твоя голова.

– Меньше болтай, – огрызнулся Хельмо.

Он вспомнил, что на поясе кинжал. Но прежде чем мелькнула мысль, железнокрылый левым кулаком ударил его в бок, прямо по ране, и отшвырнул вторым ударом в корпус. Хельмо встретился затылком с собственным щитом и рухнул. Перед глазами поплыло, в следующее мгновение дикарь был рядом.

– Меньше?..

Рука впилась в волосы, вздёргивая с земли. Хельмо рванул с пояса кинжал и попытался вонзить железнокрылому под рёбра. Сталь лязгнула о броню – знакомую, слегка мерцающую броню лёгкого нагрудника. Лезвие сломалось, как кусок льда.

– В наших горах есть пара похожих вулканов. И мы украли у твоих огненных дружков этот секрет давно… тебя ещё не было.

Железнокрылый произнёс это почти с жалостью, а спустя миг ударил Хельмо рукоятью меча по лицу. Казалось, в голове что-то треснуло, но сознание не погасло: в последний момент он чуть вывернулся, и удар обрушился слабее, чем мог. Рот всё равно наполнился кровью, шум в висках стал сильнее. Превозмогая себя, Хельмо уставился на противника и усмехнулся:

– Бегаешь на привязи у Самозванки… так ты птица или псина?

То, на что он пусть мало, но рассчитывал, не сработало. Железнокрылый лишь встряхнул его за волосы, поднимая выше, и осклабился.

– Что дурного в хорошей привязи? Это не то, что колдовские дела твоего прежнего царя…

Слова что-то значили, что-то, от чего ещё пуще пробрал озноб. Хельмо в очередной раз рванулся и исхитрился вскользь ударить дикаря по зубам. Хватка не разжалась, но ослабла достаточно, чтобы вырваться, отскочить, опять схватить палаш. Разогнуться до конца уже не получилось: бок всё нестерпимее саднил. Там словно не хватало куска плоти.

– Да… – вытирая кровь из угла рта, с удовлетворением произнёс железнокрылый. – Я точно тебя сожру.

За его спиной снова раскрылись крылья. Он бросился и опрокинул Хельмо на землю. В дыхании ощущался смрад крови, тяжёлая волна, от которой замутило сильнее. Тем не менее Хельмо каким-то отчаянным животным усилием скинул с себя мощное жилистое тело и успел ударить палашом. Клинок бы вонзился прямо в живот, если бы дикарь не извернулся и не откатился в сторону. Рана всё же была нанесена: ткань грубой рубахи окрасилась алым, лицо исказилось, и железнокрылый не сразу сумел встать. Хельмо, помня, что это существо, пусть могло, но не убило его спящим, дал ему подняться, прежде чем атаковать.

Колдовские дела твоего прежнего царя…

– Что ты знаешь про Вайго? – прохрипел Хельмо.

Удар. Второй. Он отступил на подгибающихся ногах, упал на колено.

– Он не отпускал тех, кем дорожил, – ухмыльнулся дикарь, сильнее пригвождая его к земле. – Такой же раб слезливой чуши, как ты. Понравилось в Ринаре? Было весело.

За скрестившимися клинками Хельмо видел окровавленное лицо, с которого не сходил оскал. Трепетали ноздри. Кривые провалы зрачков вгрызались в сознание, и без того расплывающееся от ярости и боли. Дикарь словно собирался вбить противника в землю.

– Так это ты… – выдавил Хельмо.

– Всё худшее, что ты видел, – это я, – донёсся до него вкрадчивый, почти шелестящий шёпот. – И моя королевна.

От крови уже сделался липким подкольчужник, раны жгло. Хельмо чудом увернулся от очередного удара кулаком, призванного, видимо, окончательно выбить дух из его уже едва подчиняющегося тела. Но слова были хуже. Намного болезненнее. Острее.

– Твоя самозванка, хочешь ты сказать!

И, воспользовавшись тем, что в попытке ударить дикарь подался корпусом вперёд, Хельмо отпрянул, извернулся и с силой всадил палаш ему в спину.

Казалось, он упустил единственный свой шанс: клинок прошёл неточно, едва ли должен был задеть серьёзно. Но железнокрылый вдруг хрипло охнул и вмиг осел на колени. Рука с оружием разжалась. Когтистые пальцы схватились за воздух. Хельмо выдернул палаш из окровавленной плоти и отступил; алая лужа стала удивительно быстро натекать к его сапогам. Он ничего не понимал. Не ждал, что вот так закончится бой. Но бой…

– Твоя взяла. Добей.

…Но бой кончился.

Сердце и лёгкие этого существа едва ли пронзила сталь, но безжизненно повисли огромные крылья. Больше они не двигались, даже не трепетали – казались уже не частью могучего тела, но нелепой деталью плохо скроенного скоморошьего костюма. Дикарь упал набок. Всё его залитое кровью и потом лицо исказилось страшной судорогой.

– Добей, – пусто повторил он. – Моя богиня… она отвернулась…

Хельмо приблизился, внимательнее пригляделся. Огромный корпус, жёсткие тёмные волосы с тем же странным железным отливом, что и перья. Расфокусированный мертвеющий взгляд. Накатило полубезумное, совершенно не ко времени ощущение. Хельмо замер. А человека ли он только что ранил? Не птицу ли? Не птица ли лежит перед ним с недвижными крыльями, несколько тончайших сухожилий которых он, видно, перерубил?

– Как… тебя зовут? – хрипло спросил он. Просто чтобы морок отступил, чтобы всё снова стало правильным. У птиц нет имён.

– Цу, – донеслось до него.

– В каком ты звании, Цу? – так же сдавленно задал он новый вопрос. У птиц нет и званий.

– Я командующий легиона железнокрылых.

…Имена и звания есть только у людей. Хельмо сглотнул. Ноги его едва держали.

– Я не стану убивать тебя просто так, Цу. Я…

– Тем хуже для тебя! Да восторжествует Боль-Птица, Дева-Птица!

Зажглись затуманенные глаза – отблеском последней собранной силы. Дикарь взвился, левой рукой схватился за клинок и начал заносить его. Хельмо понимал: враг слишком близко, не хватает реакции, не слушаются руки – не то что не парирует атаку, но даже не уклонится. И, не защищаясь, он лишь глядел, как приближается окровавленная сталь, глядел и думал: неужели теперь всё кончится? Славно. Не страшно. И чего он боялся, чего…

Ударил гром. В нём прогремел выстрел. Пуля вонзилась дикарю в плечо, клинок упал в траву, и заскрежетали стиснутые острые зубы. С губ слетел крик. Не человеческий. Птичий.

Железнокрылый опять рухнул и наконец обмяк, закрылись его пылающие глаза. Хельмо медленно обернулся, не в силах даже отступить от распростёртого тела, – казалось, при первом же движении повалится рядом. Янгред стоял у входа в шатёр и перезаряжал пистолет. Взгляда он не поднял, пока не закончил.

– Ты?

Огненный командующий не откликнулся. Казалось, он вовсе не видел ни того, в кого стрелял, ни того, кого спас. Длинные мокрые волосы закрывали почти всё заросшее, осунувшееся лицо; руки подрагивали. Но не узнать его было невозможно.

Хельмо не ринулся навстречу, не смог, хотя почти хотел. Он даже не улыбнулся; рот свело, из ссохшегося горла не шёл самый тихий крик, не шло ничего. Зачем? Он ведь понял, что грезит наяву. Что мёртв, дикарь отправил его во Тьму и пожирает плоть. Янгредом же либо обернулись Полчища, либо Тьма поглотила его раньше, поглотила и дала в последний раз поговорить. Как удивительно, если так, и как несправедливо, подло, поздно, как…

Ноги всё-таки предали. Хватая ртом холодный влажный воздух, Хельмо начал оседать рядом с поверженным противником. Но, как и когда-то, ему не позволили даже опуститься на колени. Янгред был уже рядом. Руки сжали плечи, подняли, поддержали.

– Нет. – Ближе, почти объятие. – Не смей умирать.

Умирать? Снова? Или он не знает, что тоже мёртв? С губ слетел сначала горестный вой, потом задушенный вскрик и снова – вой. Хельмо попятился, бормоча:

– Ты… послушай, прежде чем исчезнешь… прости, я ведь обманул вас, я…

Померкшая ложь вспыхнула в сознании по новой. Хельмо попытался поднять раскалывающуюся голову. Янгред всё держал его за плечи, но руки казались очень тяжёлыми и тянули вниз.

– Нет. – Голос звучал будто издалека. – Забудь. Я сейчас приведу кого-нибудь. Мы все здесь, и больше мы не уйдём.

– Моя клятва…

– Есть ещё моя. Не забывай и… держись. Прошу тебя. А пока отдохни.

Ладони – всё тяжелее. Ровное дыхание. Голос, слишком настоящий. Это не смерть, нет, её снова отсрочили. И пусть нарушенное слово солнечного воеводы было золотым, сдержанное слово огненного командующего – серебряное – оказалось дороже. Хельмо наконец позволил ногам подогнуться, покорно опустился на траву. Он смежал залитые алым веки и больше не глядел на того, кто возвышался над ним и даже в кромешном мраке опять походил на огненного – чужого, но отчего-то смилостивившегося – бога.

– Я же говорил. Я дойду с вами. С тобой. До конца. Слово чести.

Янгред ещё раз ударил зашевелившегося железнокрылого по голове рукоятью пистолета и, торопливо выйдя из шатра, кликнул часовых. Тьма сомкнулась. И в ней Хельмо остался один.

* * *

В ту же ночь закончились бои под столицей. Семитысячное войско Острары и три с половиной тысячи огненных наёмников обрушились на превосходящую их почти в два раза армию Осфолата. То последнее сражение длилось до полудня следующего дня.

Побагровели все окрестные канавы, реки и болота. Два командира, солнечный и огненный, мчались впереди. Были в битве по обе стороны крылатые: людоеды с дальних гор сражались за Самозванку, а монахи озинарских храмов – за царя.

Армия Осфолата не могла оттеснить врага. И тогда подали свои голоса, бросили свои силы люди из столицы. К полудню, когда от мертвецов некуда уже было ступить лошади, Самозванка бежала. И преследовали её до дальних границ.

Видя это, новые и новые люди со всего царства находили силу и мужество. Нескончаемыми ручейками-притоками вырастало Третье ополчение.

Царь Хинсдро защитил свою столицу.

Царь Хинсдро сберёг свою страну.

Слава царю Хинсдро!

Часть 3

Дом Тьмы

1

Боярское посольство

Хельмо мрачно, невидяще смотрел на свои сложенные на коленях руки. Когда Янгред, заглянув в приоткрытую дверь, окликнул его, он не поднял головы. Он был где-то в своих мыслях, и явно глубоко. В воздухе, казалось, витало то же напряжение, какое Янгред испытывал, пока в Басилии ждал скверно окончившегося объяснения. Даже занавески так же качались, и таким же безмятежным казалось небо. Вот-вот упадёт.

Приезжавшие по «срочному делу» государевы бояре только что отбыли; Янгред, столкнувшийся с ними в одном из коридоров терема, долго ещё слышал гулкую сердитую поступь. Глянув в раздосадованные лица гостей, он прибавил шагу, почти не сомневаясь: разговор выдался малоприятный. Не потому ли гости не пожелали остаться на пир?.. Какое «срочное дело» не могло ждать до послезавтрашнего утра, когда войско, почти очистившее страну и вернувшееся из похода, торжественно войдёт в столицу? Что могло быть не так? Хельмо для Острары стал героем. Его блестящее сражение под Ас-Ковантом и последующее изгнание врага, его смелое заявление, что ему известна личность Самозванки, его отчаянное мужество – всё наконец снискало ему славу и поддержку, которых он заслуживал. Чем могли быть недовольны бояре? Когда эти статные, разодетые в парчу и бархат мужчины едва приехали, они лучились любезностью. Уходя же, они буквально кипели, а один – высокий, рыжий, с квадратным породистым лицом – на ходу рвал какую-то бумагу, шипя: «Щенок…». Для Весенней слободы – уютного перевалочного пункта перед столицей – такие умонастроения были странными. Горожане, раздуваясь от гордости за шанс приютить победителей, постоянно находили поводы для улыбки или бодрого тоста.

– Забыл? Городской голова ждёт нас, – снова нарушил тишину Янгред, уверившись, что его игнорируют. – Прощальный пир. Дары, гостеприимство, всё такое…

– Помню. Я не иду.

Хельмо произнёс это не поднимаясь: он сидел на краю своей небрежно застланной постели. Да что там, он и одет был не для праздника – только рубашка и штаны, ноги босые. Под ослабленным воротом поблёскивал острыми лучами солнечный знак, который Хельмо вдруг поймал, выпростал и нервно затеребил, точно желая сорвать вместе со шнурком. Янгред выразительно кашлянул, привлекая его внимание.

– Эй. Я уже знаю, что, когда ты не хочешь есть, всё плохо.

Хельмо наконец вскинулся. Глаза его лихорадочно загорелись.

– Я лучше выехал бы в столицу прямо сейчас. Как ты на это смотришь?

И он опять понурился. Окончательно сбитый с толку, Янгред переступил порог и приблизился, всмотрелся в обычно мягкие, а сейчас ожесточившиеся черты, в резко обозначившиеся на лбу морщины. Хельмо скрипнул зубами и с силой взъерошил себе волосы пятернёй.

– Что с тобой?.. – Янгред помедлил. – Я же вижу. Не дури.

Правый кулак Хельмо сжался. Блеснуло золотом гербовое кольцо.

– Я должен увидеть дядю.

– Скучаешь, что ли?.. – Янгред через силу улыбнулся. Не в этом дело, он не сомневался, хотя и сделал вид, что поверил, и, не дожидаясь ответа, напомнил: – Людям мы обещали отдых и время на перевязку. До столицы всего день пути. Послезавтра повидаешься с дядей, а сегодня идём пировать. Может, к утру прибудет ещё пара смешанных отрядов, с севера. Инельхалль с Хайрангом должны приехать, они соскучились по тебе.

– Я…

Хельмо осёкся, скрестил на груди руки, а потом и вовсе обхватил себя за плечи, будто замёрз. Невольно Янгред в очередной раз уцепился взглядом за широкий шрам меж его носом и губой. След от рукояти меча железнокрылого, не такой длинный, какой оставила самому Янгреду Имшин, зато шире и темнее. Лицо из-за этого увечья стало казаться старше, грубее, но прямо сейчас оно снова напоминало лицо ребёнка – то ли испуганного, то ли…

– Иди один. Кто-то же должен там быть. Передай, что мне неможется.

Янгред присел рядом, ухватил с кровати покрывало и набросил Хельмо на плечи. Пошутил про царский плащ, но, кажется, зря: Хельмо вздрогнул, ещё сильнее нахмурился и скинул ткань. Янгред начал беспокоиться по-настоящему.

– Что сказали тебе эти люди?

Молчание.

– Что сказали тебе бояре? – Янгред сцепил руки в замок: захотелось встряхнуть Хельмо, а тот вряд ли бы это потерпел. – Они в чём-то обвинили тебя, опять в сговоре или…

Хельмо издал негромкий безрадостный смешок. Янгред осёкся.

– Нет? Тогда почему и ты, и они мрачнее тучи? Может, это ты был с ними неласков? Неужели… – он оживился и снова пошутил: – побил их за трусость?

– Стоило бы, – отозвался Хельмо. – Только не совсем за трусость.

Он повернул голову, и глаза опять лихорадочно засверкали. Янгред наконец понял: Хельмо не огорчён, не напуган. Он зол, что-то сжигает его изнутри и чадит, не находя выхода. Теперь злость прорвалась, взметнулась тёмным дымом в сдавленных, отрывистых словах:

– Янгред, они привезли грамоту, в которой предложили мне стать царём. Продолжить Вторую династию. Свергнуть Хинсдро, ведь «не он наш спаситель; прошло его время». В таком случае на пути останется только Тсино… его сын.

Хельмо, сглотнув, принялся тереть лоб. Он дышал поверхностно и часто. Янгред молчал, понимая: это не всё. Хельмо, совладав с собой, продолжил; губы его взрезала особенно едкая, желчная улыбка.

– Эта грамота подписана не ими одними. Я же герой, Янгред. Видел, как народ тянет ко мне руки за благословением в каждом городе? Слышал, что они говорят? Они видят…

– Они видят правду, – резонно напомнил Янгред. – Ты сделал для страны то, на что никто не надеялся. Привёл войско. Разоблачил обманщицу. Ты…

– Нет. – Хельмо пытливо посмотрел на него. – Янгред, это мы видим правду. Я погубил больше, чем спас, и не спас бы даже этого, если бы не ты.

Опять он запнулся, будто налетев на преграду, хотел встать, и Янгред удержал его за плечо. Хельмо остался сидеть, но отодвинулся и снова уставился в пол.

– Ты продал домен своей бабушки и заплатил войску, которое нанял я. Ты спас столицу, которую отправился спасать я. Один я бы не справился. Так, может…

Взгляды столкнулись. В глазах Хельмо всё ещё клубилось злое отчаяние. Снова непривычная, отталкивающая и такая жалобная улыбка появилась на лице.

– Так, может, будешь нашим царём? Если это право меряется подвигами, ты заслужил его больше.

– Хельмо, ты несёшь…

– Они не понимают, – запальчиво продолжил он. – Если бы дядя не рискнул всем, ничего бы не было. Если бы он не попросил помощи, мы бы не встретились. Я и остатки дружины сгинули бы, обороняя дороги. И сколько бы я ни говорил об этом, народ слеп. Бояре тоже не хотели меня слушать; видел бы ты, как они усмехались в бороды. А ведь это они помогали дяде со дня воцарения; один из них – тот рыжий, Лябро – крёстный Тсино. Они были рядом с Хинсдро столько лет, видели все его жертвы…

…Но возможно, жертвы казались им недостаточными, а стареющий правитель, всю войну просидевший в столице, – ненадёжным. Янгред выдохнул. Проблемы он не находил.

– А чего ты ждал? Народ не видит царя в своих рядах, хотя, судя по Вайго Властному, привык, что царь всегда в пекле боя. Хинсдро нарушил ваши вековые традиции и расплачивается за это. За это всегда приходится платить. А вот ты их воплощаешь.

Может, зря он пытался донести такие вещи. Пусть всё виделось ясным, Хельмо с его самоотверженной сыновней любовью предпочитал слепоту. Янгред ждал, что он разозлится сильнее, станет спорить. Но неожиданно он лишь улыбнулся, уже светлее, увереннее.

– Мой дядя мудр. Он всегда берёг нашу страну, даже не беря в руки оружие. Он не так силён как Вайго, да. Но он заслуживает трона. С ним пришёл покой.

Янгред заставил себя кивнуть. В конце концов, что он знал о человеке, носившем имя Хинсдро и прозвание Всеведущий? Братья считали его дальновидным политиком. Часть острарского народа, пусть не вся страна, приняла его. Приняла и Злато-Птица, а это создание вряд ли потянулось бы к совсем дурному человеку. И, главное, Хельмо любил его. Но было ли его доверие ошибкой, как с Имшин, или верным выбором, как с Чёрным Псом?

– И что ты сделал с боярами? – спросил Янгред.

– Прогнал и велел не помышлять о подобном.

Янгред нахмурился.

– Думаешь, они так просто отступятся?

Хельмо кивнул.

– Они явились не с планом. Лишь ходили вокруг да около, льстили да спрашивали меня, а верю ли я дяде, а не кажется ли мне, что стране нужен царь посильнее, а что если я, да ещё и с поддержкой моих «славных огненных друзей»… – Хельмо махнул рукой. – Нет, Янгред. Может, я не так умён, как ты, может, повидал недостаточно придворных интриг. Но могу сказать тебе: заговор пока лишь зреет. Бояре обманываются нашими успехами и тем, что я молод, думают, мной можно будет управлять. И чем скорее я прибуду в столицу, чем скорее выкажу верность дяде, тем скорее помыслы развеются. Мы с ним едины. И верны друг другу.

– Возможно… – отозвался Янгред.

Хельмо уловил сомнение в его голосе и прибавил:

– Я дал понять, что ни при каких обстоятельствах не займу трон. Даже если он случайно освободится.

Янгред почувствовал омерзение, просто вспомнив: три его брата, отец, отравленный неизвестно кем из них, а может, и всеми по очереди. Та смена власти не принесла Свергенхайму ничего особенно хорошего. Обрисованная Хельмо картина повторяла её.

– Они намекали, что убьют царя, если ты согласишься? Они ведь наверняка понимают, что ты не стал бы пачкать рук.

Хельмо, вновь помрачнев, кивнул.

– Не прямо, но достаточно ясно. У них у всех есть свои ратники.

Янгред вздохнул. Хельмо покосился на него и ершисто усмехнулся:

– Не укоришь, что отказался? Ты ведь у нас принц крови…

Янгред покачал головой, вызывающе, но добродушно ухмыляясь в ответ.

– Я бастард – это раз. И два – я знаю, как тяжела корона, тем более чужая, тем более на бедовую голову. Поверь… – он помедлил, посерьёзнел. – Я всегда поддержу тебя, а значит, того, кого поддержишь ты. Хинсдро, значит, Хинсдро.

«Главное, чтобы и он поддержал нас, когда вернёмся». Но этого Янгред не произнёс.

– Ты поступил мужественно и верно, – после промедления продолжил он, поднимаясь. – Но, возможно, тебе стоило задержать гостей за такие речи. Заковать в колодки или даже…

Хельмо страдальчески поморщился.

– Это старейшие сторонники дяди, они никогда ему не вредили. Он не простит мне их убийство без его ведома. Он может не поверить, решить, что я погорячился, перепугался, не так что-то понял. Я не политик, он это знает. Да я и не судья боярам, у меня нет такой власти. Я, конечно, расскажу про их кривотолки, когда прибуду, вот только…

Он устало сомкнул ресницы. Ветер из приоткрытого окна растрепал его волосы.

– Скорее всего, я прав: они раскаются сами. Доносительством я могу сгубить их. Дядя жесток к тем, в кого теряет веру, особенно сейчас. Какие времена – такая и расплата.

Янгреда невольно передёрнуло.

– Это ведь не твои слова? Последние.

– Да. Его.

– Опасное воззрение, злое. Пусть и вполне верное для государя в беде.

Хельмо неожиданно опять слабо улыбнулся и предостерёг:

– Не ляпни такое при встрече с ним. Именно с этими словами он подписывал соглашение, где обещал вам землю. Он ведь скажет: «Не надо – так не надо!»

Янгред рассмеялся, но Хельмо его не поддержал. Улыбка угасла, и повисла тяжёлая тишина, в которой испуганным псом прильнул к полу даже ветер. Солнце едва грело.

Они молчали, думая каждый о своём, и неизвестно, чьи мысли были безрадостнее. Янгред вдруг вспомнил, как там – в шатре, после нападения крылатого дикаря, алая монахиня обрабатывала Хельмо раны. Наблюдавший и помогавший с перевязкой Янгред гадал тогда, не опоздал ли, и клял себя на чём свет стоит. Кровь из одной раны, у Хельмо на боку, хлестала так, что поначалу показалось, что он, лишившийся чувств, и не выживет. Но он очнулся довольно быстро, сразу поднялся и уже скоро принялся раздавать указания вопреки протестам побежавшей за ним девушки-целителя. Оказалось, ночью он запланировал атаку, и из города её должны были поддержать. Ни минуты передышки. Ни капли пощады себе.

На железнокрылого, оказавшегося командующим, они выменяли отряд. Удивительно, но Самозванка не поскупилась. Именно во время обмена, глянув впервые в лицо девчонки, Хельмо окликнул её по странному имени. Сира, так он её назвал, а она побледнела и метнулась в толпу своих. Не прошло и часа, как она сама обрушила войска на врага, нарушив краткое перемирие. Начался решающий бой, в котором Лусиль бежала.

Хельмо не стоило участвовать, но, конечно же, он не послушал ничьих увещеваний. Было непонятно, как он держится, но держался он, словно и не ранен. Он преобразился в те мгновения и – распалённый, смертоносный, – неуловимо напоминал зверя. Кого-то из безымянных хищных зверей, что бродили, наверное, по тропам Острова и с ним утонули. У зверей была светлая шерсть, светлый взгляд, лёгкая поступь. И наверняка они становились неистовыми, когда защищали то, что любили. Дважды под Хельмо убивали коней, и позже, когда неприятель отступил, он надолго задержался возле тела первого, своего верного инрога. Несколько раз ласково повторил его имя, прежде чем подняться с колен. На утешения лишь горестно покачал головой. А пройдя ещё с полдюжины шагов, наконец упал, потеряв сознание. Он не очнулся до рассвета, а утром, когда встретил Янгреда у костра, сказал вдруг:

– Ты и вправду вернулся.

В какие-то мгновения Янгреду самому казалось, что возвращение – морок воспалённого рассудка, а на деле корабль давно увозит его в Свергенхайм. Но судя по тому, как болели свежие раны и какой разгром стоял в лагере, всё случилось наяву. Горы трупов, заметные издали, тоже на это намекали. Он кивнул, подошёл, сел рядом и поинтересовался:

– Вино? Или сбитень? Хоть что-то? Мне кажется, я умираю.

Но как выяснилось, поблизости была только дождевая вода.

Воспоминания укрепили унылое понимание: кто-то из богов старательно, одну за другой, обрушивает на их головы – преимущественно на голову Хельмо – беды. И если поначалу опрометчиво казалось, что здесь, в предместьях столицы, они наконец закончились, то теперь от надежды приходилось отказаться. Янгред решил, что молчание затянулось, опять кашлянул и уже почти выдумал, что бы сказать ободряющего, но Хельмо, тоже поднявший по-прежнему угрюмый взгляд, заговорил первым:

– У тебя нет теперь даже дома. И всё из-за меня.

Опять он собрался посыпать голову вулканическим пеплом?

– Плевать, – вполне искренне откликнулся Янгред, потягиваясь и взъерошивая себе волосы на макушке. – В домене ёрми я давно не живу, он напоминал мне о её смерти, не говоря уж о том, что там ничего интересного, кроме голых камней да круглогодичного мороза. Пусть хоть потонет. Его так дорого продали только благодаря рыбному богатству и соли. Мы же вечно хотим есть.

Хельмо недоверчиво покачал головой; он, кажется, расстроился только больше.

– И куда же ты пойдёшь, когда всё кончится?

Янгред прошёлся вдоль кровати, потом, остановившись, зыркнул на Хельмо из-за плеча. Поразмыслив, он позволил себе хитрую ухмылку.

– А вы сразу прогоните меня? «Сослужил службу, – ступай со двора»?

Вопрос был шутливым, подводил к другому. Но Хельмо, не способный сейчас оценить шутки, мгновенно рассердился по-настоящему, ответил резковато:

– Я не это имел в виду! – Он спохватился и вдруг добавил робче: – По мне так лучше всего было бы, если бы ты… впрочем, ладно. У тебя у самого точно есть план, я же знаю. Так куда ты собрался?

Он не стал заканчивать, но Янгред понял. Три Короля, конечно, не оценят подобные поползновения, да только кто их спросит? Им он службу точно сослужил, а как они вымотали его своими распрями… Янгред прошёл к окну и прислонился к подоконнику.

– Вообще-то, – начал он, – я как раз подумывал сменить сюзеренов, друг мой, и пока выбрал вас. Мне кажется, я вам не помешаю. Ну а если твой дядя не согласится нанять иноземца, просто устроюсь в долине. Она-то теперь наша, и там точно нужен будет гарнизон.

Он помедлил: подметил краем глаза, что Хельмо перестал наконец хмуриться. На лице появилась хоть какая-то радость, впервые за весь разговор. Казалось, ему не терпится перебить, но он ждал, опять теребя солнечный знак. И даже вроде дыхание затаил.

– Я серьёзно. Не сочти за дерзость, но в военном плане тут всех надо переучивать, вы очень отстали со времён этого вашего Вайго. И…

– Это замечательно! – выпалил Хельмо, хлопнул в ладоши и, тут же устыдившись своего оживления, прибавил поровнее: – И если ты действительно хочешь остаться, я попрошу за тебя дядю. Просто я-то даже не надеялся…

– Хочу, – ровно отозвался Янгред. – Очень. Спасибо.

Только придя в Острару и впервые подняв голову к здешнему небу, он спросил себя: «Дом?» Теперь он почти мог ответить «Да». Его дом точно будет именно где-то в Доме Солнца. Кто знает, может, даже это то самое место, а точнее, то самое время? Настоящий дом ведь не на божественных островах. Он где-то внутри, и находишь ты в нём на самом деле лишь себя. Но именно после этого тебя перестаёт швырять из стороны в сторону, от человека к человеку и от разочарования к разочарованию. Прямо сейчас невидимый дом осветил яркий солнечный свет. Янгред приложил к груди ладонь.

– Что это с тобой? – подозрительно и тревожно уставился на него Хельмо. – Болит?

– Считай, выражаю тебе признательность, – нашёлся Янгред. Ощущение и самого его слегка сбило с толку. – Сердечную, как говорится.

– Да не надо. – Хельмо улыбнулся, тоже встал, пошёл навстречу. К счастью, он ничего не понял, впрочем, Янгред вряд ли смог бы объяснить. – Я же рад. Правда. Это самое малое, чем я могу… Только у нас тут диковато, и не уверен, что тебя устроит жалование, а уж то, что я не дам тебе насадить совсем свои порядки и придётся меня слушаться…

Да. Он не хочет никуда идти. Точно не дальше города, где он поклонится царю и где будут выполнены последние обязательства подписанного его рукой договора. А братья… братья найдут кого-нибудь ещё, на чьем загривке смогут ездить. Или поумнеют.

– Пожалуй… – Янгред оглядел городские крыши и подмигнул Хельмо, – я приживусь.

Негреющее солнце светило слишком ярко, чтобы хоть немного в этом сомневаться.

2

Плохие друзья

Стрельцы, столько времени защищавшие Ас-Ковант от внешнего врага, сегодня боролись с врагом внутренним, не менее огромным: встав цепью у главных ворот, они отгоняли галдящий люд, который всё пёр и пёр.

Взбудораженные горожане едва ли не с ночи пытались прорваться за городские стены, столпиться подле них, окружить въездную дорогу. Многие тащили невесть где добытые цветы и ягоды, и свежевыпеченный хлеб, и пёстрые ленты, и колокольчики – кто что считал достойным торжества. Каждый старался пролезть вперёд или хоть чуточку ближе, лишь бы пораньше увидеть защитников Острары, армию, снявшую осаду и вернувшуюся с уже почти безоговорочной победой. Воодушевлённый народ не тревожила даже оговорка «почти»: последние отряды Самозванки, она сама и её супруг затворились в Ольяне, приграничном городе. Часть ополчения по-прежнему пыталась выдворить их оттуда или пленить. Впрочем, вероятнее всего, задержавшиеся осфолатцы лишь зализывали раны, не в силах двигаться дальше. Хинсдро уже решил через какое-то время отправить – в обход Хельмо, тайно – пару послов с приказом снять осаду. Пусть Самозванка и королевич убираются прочь, не станут же они напрашиваться снова. Как бы выгодно ни было пленить подобных пташек, пусть лучше вшивый мерзавец Сивиллус оценит жест доброй воли от почти павшего, но в конце концов победившего противника. Оценит и утрётся.

Жаль только, это – представлять себе перекошенную, раздосадованную рожу Луноликого короля, – в последние дни осталось чуть ли не единственным, что возвращало Хинсдро Всеведущему хотя бы тень хорошего расположения духа.

Он должен был торжествовать: столица, страна, трон спасены. Должны были улетучиться малейшие тревоги: народ более не приходит толпами к дворцовому терему, не жалобится, исчез замаячивший было риск массового голода. Покладисты, тихи, даже слишком, стали думные бояре. Всё уладилось быстрее и лучше, чем Хинсдро мог мечтать. Стало спокойно. «И слава! Слава царю Хинсдро!» – так завершили очередную главу хроники, где скрупулёзно велось описание тяжёлых дней Смуты.

Слава царю Хинсдро! Разве нет?..

Земля уже дрожала; даже находясь на наспех сколоченном помосте, Хинсдро это чувствовал. Чувствовал и Тсино, стоявший рядом: весь подался вперёд.

– Едут… – прошептал он, тщетно привставая на носки, точно надеясь заглянуть за стены. – Они едут!

Толпа будто откликнулась: в едином порыве, с оханьем и шепотками нахлынула на ворота. Снова стрельцы удержали людей, предостерегающе завопили, шустро побежали и рассыпались, оцепив всё пространство на въезде и расчистив путь. Тсино, ненадолго отвлёкшись от попыток посильнее вытянуть шею, взволнованно ухватил Хинсдро за руку, подался к нему, заглянул в лицо.

– Ты расскажешь ведь Хельмо? Что на Царской башне я из пушки стрелял…

Хинсдро нервно, принуждённо рассмеялся.

– Раз уж я даже не надрал тебе уши… что ж, почему не рассказать?

И сын, просияв, о нём забыл. Глухая досада всколыхнулась с новой силой.

Тсино, как его ни запирали и ни вразумляли, дорвался до того, чего хотел. Не сразу Хинсдро Всеведущий узнал, что сын, вопреки наказу, сбегает из терема: меняется одеждой с кем-то из детей стряпухи, дурачит стражу и мчит на оборонные башни. Тамошние пушкари успели полюбить ловкого быстрого мальчика и, наверное, не только ужаснулись, но и огорчились, когда однажды юного царевича от них увёл отряд стрельцов. Состоялось разоблачение прямо во время последней битвы под столицей.

Тсино ревел белугой, не сумев сбежать за стены, к «братцу». Непросто ему оказалось примириться с этим. Может, и не примирился, обиду затаил. Хинсдро вздохнул и сжал узкое плечо сына: будет так вертеться – точно свалится. А земля уже дрожала так, что сомнений не осталось: армия идёт.

Она приближалась без барабанного боя, без любой другой музыки. Были только бодрый грохот, и лязг брони, и нестройные маршевые песни. Слух Хинсдро сразу резануло: к солнечным словам примешивались чужеродные – рычащие, отвратительно дисгармоничные. Они иногда целыми фразами вплетались в привычные куплеты, так ловко, будто наличествовали там всегда. Можно было не сомневаться: Хельмо не мешал брататься с дикарями. Неизвестно, какие ещё ухватки приобрели воины.

Ворота распахнулись. Стрельцы бросились в стороны, с новой силой начали теснить народ, чтобы никто – совсем в исступлённом восторге – не сиганул под копыта. Но пока можно было не опасаться: люди притихли. Благоговейные взгляды, все как один, устремились вперёд, туда, где колыхались красные и серые знамёна. Сияли доспехи. Стройно вышагивали лошади – в первых рядах сплошь белые, ладные, огнегривые. Тсино ахнул. Завизжали в толпе дети, да и не только. Хинсдро усмехнулся: хоть что-то недалёкий племянник обставил зрелищно. Кони чужеземцев выглядели впечатляюще, удивительно подходили к золотым солярным знакам на щитах и флагах.

– Хельмо! – вдруг выдохнул Тсино. – Вон, вон!

Поначалу, когда люди и лошади появились, казалось, их никто не возглавляет. Но стоило первой шестёрке всадников ступить в ворота, как двое, что были в самой середине и единственные не держали знамён, выехали вперёд. Шёпот прокатился по толпе.

Племянник где-то потерял инрога, которого берёг с малых лет. Во всяком случае, он красовался на снежном огнегривом создании с богатой сбруей. Не сказать, что Хельмо выглядел наилучшим образом: бледный, осунувшийся. Говорили, он получил серьёзные раны и не отдыхал достаточно, чтобы их залечить, – подобная опрометчивость на нём сказалась. Но, скорее всего, лишь Хинсдро, повидавший немало воевод, заметил это; остальные видели лишь, с какой гордостью и изяществом Хельмо держится в седле, как развеваются его волосы, как светло он улыбается. Он повзрослел, возмужал. Шрам на лице его только облагораживал. Да, за недолгий поход он превратился в настоящего воина. Хинсдро не мог этого отрицать.

Хельмо выехал вперёд не один, и, силясь совладать с некоторым волнением, Хинсдро отвлёкся на его спутника. Он ожидал узнать кого-то из ближней дружины или хотя бы ушлого плюгавого кочевника, которого племянник по каким-то причинам привечал. Но нет. Человека, с даже более величественной статью гарцевавшего подле Хельмо, Хинсдро не знал.

Это был хорошо сложенный молодой дикарь – белокожий, рыжий, с тяжёлыми волнами длинных распущенных волос. Броня на нём сияла золочёными элементами, поверх накинут был чёрный плащ, удерживаемый скрещёнными поперёк груди цепями, тоже жёлтого металла. Незнакомец держал спину; в выправке его виделось что-то от… Вайго? Впрочем, тень мёртвого царя померещилась Хинсдро во всём облике дикаря – в том, как он обернулся, обласкав взглядом коротковолосую рыжую воеводу из первой шестёрки; как приподнял руку, приветствуя народ; как заулыбался, говоря что-то Хельмо. Хинсдро охнул, потёр лоб. Наваждение пропало, пришло здравое объяснение: вероятно, это и есть знаменитый полководец из Свергенхайма, а о нём ходили слухи, будто он ублюдок, сводный брат Трёх Королей. Возможно, вырастили его, дав соответствующее воспитание. И соответствующий гонор.

Двое двигались вперёд. Ряды конников втекали следом в ворота. Хинсдро бездумно считал их и ждал, пока Хельмо достигнет помоста. Условлено было, что там он остановит шествие. После того как царь приветствует его и благословит, армия продолжит торжественный ход по городу. А когда настанет время заняться её расселением, высший состав отбудет на Царёв двор. Хинсдро обеспокоенно подумал, что племянник может опьянеть от внимания и забыть весь церемониал, но Хельмо не забыл. Перед помостом он окликнул своего спутника. Оба остановились. Солнечный воевода снял с луки седла рог и протрубил.

Ряды начали замирать. Звук рога покатился назад: младшие командующие подхватывали его. В этой по-своему мелодичной, низкой волне гула утонули крики, перешёптывания, вздохи толпы. А когда рог стих, настала вдруг пронзительная тишина. Теперь слышен был даже свист ветра.

– Папа!..

Тсино уже дёргал его за рукав. Хинсдро впервые за долгое время ощутил настоящее раздражение: тринадцать скоро, а ведет себя не лучше пятилетнего! Но, не ругаясь, Хинсдро лишь крепче удержал сына за плечо и прошептал:

– Погоди немного. Дай же им хоть остановиться. Сейчас пойдём.

Хельмо начал спешиваться. При первом же резком движении судорога пробежала по лицу, рука, сжимавшая поводья, дрогнула. Раны явно напомнили о себе. Это заметил и рыжий спутник: соскочил с лошади – и вот уже протягивает руку, окованную металлом. Хельмо принял эту помощь, слегка опёрся, спешился, выпрямился как ни в чём не бывало – будто и не выказал прилюдно слабость, неужели настолько больно, что не мог сам слезть с коня! И ведь толпа его жалела, а не презирала, судя по сочувственному шёпоту. Какой-то молодой священник подскочил, поднес золочёную чарку ключевой воды, которую Хельмо с поклоном выпил. Юноша скрылся в толпе. Новая улыбка озарила лицо Хельмо, переведшего дух. Он открыл рот, сделал шаг…

Это произошло в то же мгновение. Подобно звуку рога, разнёсшему приказ остановиться, это напоминало волну. Во всяком случае, с помоста Хинсдро почудилась именно волна, покатившаяся складно, стройно, без промедлений…

Народ склонял головы. Люди потупляли взоры, падали на колени. Их словно побуждало что-то невидимое, что-то в застывшей тишине. Хельмо оцепенел, а Хинсдро видел: волне поддались и стрельцы. Они опустились не так низко, но каждый припал на колено, опершись на бердыш. Последним медленно, с достоинством склонился и рыжий командующий. Но не это было худшим. Хуже – другое.

«Спаситель… Освободитель… Государь…» Хинсдро слышал эти слова и прекрасно понимал, к кому они обращены. Все, включая последнее.

– Идём!

Он не противился сыну. Его словно что-то оглушило, у него застучало в висках. Одно успокаивало: Злато-Птица по-прежнему сидела на перильцах помоста, чистила перья. Кинув на неё взгляд, Хинсдро последовал за Тсино.

Народ не двигался, когда они спустились. Какая-то часть рассудка спросила: может, люди поклонились всё-таки не племяннику, а ему, царю, просто заранее? Но у Хинсдро никогда не получалось себе лгать; он прекрасно понимал: люди начали кланяться, когда лёгкая, обутая в червлёный сапог нога Хельмо сделала шаг. И в тот миг едва ли празднично разряженная масса вообще помнила, что у неё есть правитель.

Хинсдро и Тсино подошли. Хельмо глядел на них испуганно, его впалые щёки теперь горели румянцем. Он опять шагнул вперёд, прижал руку к груди, попытался что-то сказать…

– Ты вернулся! – выпалил Тсино.

Беря с собой сына, Хинсдро опасался, что тот позволит себе какую-нибудь ребячью выходку: завопит с помоста, или побежит навстречу со всех ног, или – вовсе потеряв остатки воспитания – бросится «братцу» на шею. Но Тсино сделал хуже. Намного хуже.

– Ты нас спас. Спасибо тебе.

И он опустился на колени.

Стало ещё тише. В этой тишине, слыша изредка чьи-то покашливания и всхлипы, Хинсдро понял, что только они и остались стоять, лицом к лицу. Он и Хельмо. Государь и воевода. Государь и…

Племянник таращился молча, точно проглотив язык, глупо моргал. На него хотелось закричать, ещё больше хотелось закричать на Тсино: «Ты с ума сошёл? Кем ты нас выставляешь? Кто мы ему, но главное, кто он нам?» Но поздно. Сын уже склонился. Что теперь, демонстративно поднимать его за шиворот? Что подумает народ?

– Спасибо тебе, – овладевая собой, принимая иное решение, повторил Хинсдро. – Ты нас спас. И я даже не знаю, чем тебе за это отплатить.

Пусть все увидят величие своего царя. Пусть запомнят его, а не пустую торжественность, с которой вступил в город мальчишка со своим странным рыжим дружком. Хинсдро тепло улыбнулся племяннику и последним преклонил колени.

Его едва не перекосило, когда Хельмо, склонившись, поцеловал в лоб и поднял на ноги сначала Тсино, потом его самого. Встретившись взглядом с внимательными, полными ожидания и нелепой сыновней трепетности глазами, Хинсдро заставил себя улыбнуться снова, не вырвал рук из изувеченных, покрытых шрамами ладоней. Когда Хельмо, прошептав: «Здравствуй, дядя», сам покорно наклонил голову, он вернул благословляющий поцелуй и громко, отчетливо произнёс:

– Добро пожаловать домой, мой свет. Скоро мы отметим твоё возвращение и устроим пир в честь твоих новообретённых друзей. Пока же продолжи путь, покажись людям.

Лицо Хельмо словно осветилось. Он особенно крепко стиснул Хинсдро пальцы, прежде чем отступить, вернулся к лошади и взлетел на неё, напрочь забыв о ранах. Ещё более гордо, уверенно, радостно он выпрямился и помахал толпе. «Слава царю Хельмо». Ха.

Народ уже вставал. Расправил плечи и рыжий язычник. Но ещё когда он стоял коленопреклонённый, Хинсдро видел: тёмные глаза неотрывны от него и Хельмо и не выражают того, что должны выражать. Никакого почтения. Другое. И это другое – звериная настороженность – не исчезло, когда царь и племянник рассыпались в нежностях.

– Вы главнокомандующий Свергенхайма? – спросил его Хинсдро. – Как ваше имя?

– Да. Янгред, – отозвался незнакомец и склонил голову – очень сухо, это напоминало скорее деловитый кивок. Уязвлённый Хинсдро всё-таки пообещал:

– Я отблагодарю и вас тоже. Любыми дарами.

Надменное лицо с тяжёлыми веками и полными губами хранило невозмутимость.

– Вы знаете, за каким даром я пришёл. Более ни в чём мы не нуждаемся, разве что во временной крыше над головой и в скромной пище.

Вежливо улыбаясь, Хинсдро прищурился. Внутри он просто кипел. Королевский бастард? Принц? Да пусть так, но он не вправе держать себя подобным образом, въезжать в чужой город с видом едва ли не… хозяина? Хинсдро невинно, даже не зная, чем пытается уколоть, каким домыслом, уточнил:

– Неужели? И вам или вашим людям не приглянулось в пути ничего больше?

Они пару мгновений смотрели друг на друга. Хинсдро показалось, он всё же задел этого человека, во всяком случае, намекнул на нечто нечестное. Но язычник не позволил увериться в правоте: расплылся в непринуждённой ухмылочке, даже хохотнул, разом превратившись из особы королевской крови в простака-солдафона.

– По чести сказать, так мне приглянулись все ваши земли! Но я умею вовремя останавливаться. – Он всё посмеивался, а глаза оставались холодными. – Чего бы это ни касалось.

Располагающая улыбка и отличная выдержка. Хинсдро ничего не оставалось, кроме как уступить и поощрительно кивнуть:

– Славное качество. Благодарю ещё раз. Вы получите всё заслуженное. Скоро.

Очень скоро.

Дикарь опять кивнул. Хельмо окликнул его, и он пошёл прочь, более не утруждаясь даже кивнуть. Хинсдро осклабился и потрепал подскочившего Тсино по волосам.

– Какие у нас важные гости… правда?

– Да, папа! – не понял желчи сын и заговорил о другом: – Инрога Хельмо жалко… убили его, представляешь? Зато новый конь… а как думаешь, он сахар ест?

Снова протрубил рог. Командующий язычников кинул острый взгляд через плечо и тронул лошадь одновременно с Хельмо. Хинсдро проводил их глазами.

– Представляю. Да. Новый…

Огненный ублюдок. Гордый, губа не дура, а какие замашки… совсем как тот, кого он так напоминает. Страстолюбец. Всё с размахом.

От ушей этого человека, конечно же, не ускользнула ни одна сказанная во время церемониального приветствия фраза. Так и должно было быть. Но… не увидели ли что-нибудь лишнее его ледяные глаза?

Мысли Хинсдро, пока удалялось войско, становились лишь тяжелее. Именно сегодня, в светлый день возвращения героя, их окончательно заполонила какая-то мутная, липкая, тёмная дрянь. Первые её сгустки подкрадывались и ранее: когда победил Хельмо, когда славили Хельмо, когда ваяли его статую и служили в храмах службы за его – не государя – здравие. Но тогда Хинсдро старался бороться. Заслуженно, твердил он себе. Всё заслуженно.

Теперь же стало горько. Дурно. Как никогда он понимал: его шаткий мир стал ещё шатче. А ведь, казалось, сгинула та, кто хотел лишить его трона. Последняя тень прежней династии. Но кто пришёл на её место? Не тот ли, кто долго ластился, а ныне возгордился? Не Самозванец ли? Было у них общее: светлые глаза, и стать, и удаль. И кое-что страшнее: оба привели иноземцев. Первая – с войной. Второй – с миром. «Козёл в огороде», глупое безобидное животное… Да? Иноземцы Лусиль ушли ни с чем, эти же смогли отнять… нет, не отнять, а получить в дар!.. большой, почти безлюдный, но плодородный кусок земли. Так от кого в конечном итоге сильнее пострадает страна? И не будет ли жадным Трём Королям мало подачки? У них тысячи подданных, голодных и гордых, готовых побороться за лучшую участь. А какая у Трёх Королей карающая длань… рыжая… наглая… и ведь едва ли принц Янгред такой один.

Смурная тревога шептала: «Хельмо не тот, что прежде». Шептала: «Ему вскружила голову слава». Шептала: «Он слишком близок с новыми соратниками, и если он о чём-то их попросит и что-то новое пообещает, они вылезут из кожи вон…» И тревога эта, почти осязаемая, спрашивала Хинсдро: «А нет ли тут какой измены, царь?»

Он ещё не ведал ответа, но знал: если измена есть, хоть малейшая её тень, дикари не получат свой подарок. А значит…

Значит, измену он отыщет. Но почему же от этого тоже – погано? Ах да…

* * *

Сестрица была пьяна, едва передвигала ноги. Она всегда пила и бузила на пирах не меньше, а то и больше мужчин-воевод. Её голос зычнее и мелодичнее всех пел песни во славу царя, а когда её совсем заносило и она лихим прыжком взлетала на стол, чтобы там сплясать, остроносые сапоги её – красные, большинство воевод предпочитали этот цвет, – превращались в два язычка пламени. Элия невероятно танцевала. Это она любила не меньше, чем убивать.

Что в бою, что на пирах она всегда была великолепна, на неё глазели восхищённо. От женихов, как расцвела, отбою не было, а иногда с ней танцевал сам царь, в которого она ещё до замужества была, как и многие, слегка влюблена.

…А теперь сестрицу рвало прямо на сапоги Хинсдро.

– Дурная голова, – прошипел он. Куда хуже испорченных сапог была боль в ноге: сестрица ведь на нём висела. – Ты же только родила, куда тебе плясать?..

Он вывел её во внутренний дворцовый сад проветриться, прежде чем кто-либо, даже Ксильро, что-либо заметил бы. Конечно, ему не хотелось, чтобы она опозорила его, этим он старался всё объяснить. Родная ведь кровь, одно семейство…

Элия повалилась в траву, лицом прямо в густые заросли лекарственной ромашки. Хинсдро не стал её поднимать, а только присел рядом и положил руку на горячую спину. Он делал так в детстве, когда она из-за чего-нибудь плакала. Так она сразу успокаивалась.

– Хи-и-инсдрик, – протянула она. Вечно вот так поганила его имя, лепила туда ласковый, а на самом деле презрительный суффикс.

– Ну что тебе?..

– Я тебя люблю, – сказала Элия, не поднимая головы из куста. – Нет, правда. Люблю, ты меня не бросил…

Он отвернулся и посмотрел в темноту, на другие какие-то заросли. Кажется, там синели колокольчики или фиалки, целая поляна.

– Как тебя бросишь… – безнадёжно обронил он.

– Я сначала думала, – она пошевелилась, – это потому, что у тебя своей жизни нет и ты никому не нужен.

Как приятно.

– Но нет. Ты просто… душевный. А я вот… – она вдруг шмыгнула носом, – лупила тебя в детстве. Помнишь?

И не в детстве тоже, если подумать. В последний раз Элия «отлупила» брата, а точнее, проткнула ему ногу своим палашом, когда он не захотел выдавать её за неприятного ему с детства, резкого и дикого Ксильро – брат с сестрой ведь росли без отца, и за отца все решения принимал с пятнадцати лет именно Хинсдро. Сдался он, не страшась расправы, а скорее оттого, что подумал: раз так поступила маленькая бестия, раз не побоялась даже царёва гнева, значит, и вправду влюбилась.

Хинсдро промолчал. Сестра опять завозилась. Густые копны чёрных волос двигались по траве на манер большого паука, в них позвякивали колокольцы.

– Прости меня, а? – проскулила вдруг она.

Он скривил невольно губы. Столько крови попортила – и «прости».

– Бог простит, – сказал Хинсдро, но руку не убрал. Сестра вздохнула.

– Хинсдрик…

– Ну что тебе ещё?

– Тошно мне.

– Не удивительно – столько вылакать!

Элия приподняла голову и посмотрела на него. Глаза – серые, в отца, пытливые, но детские, – блестели пьяными слезами. С губ смазалась краска, пополз с щёк и румянец.

– Не оттого…

– А отчего же?

– Хинсдрик… – Она подползла поближе и положила ему на колени голову, хмельным духом от неё тянуло так, что у него самого глаза чуть не заслезились. – Вайго нас в поход ведёт. На Инаду. У него там свой человек, он поможет. Если завоюем, будет у нас морской порт, оттуда хорошо торговать, денег будет много, как ты любишь. Знаешь ведь?

– Знаю, – досадливо сказал он. – Ну?..

Из-за этого похода ведь полаялся в очередной раз с Грайно. Хотя перспективы тот рисовал хорошие, царя прельстившие легко, Хинсдро был в ужасе. Сколько потратить придётся… а сколько полягут. Инада, имевшая связи и с пиратами, и с язычниками из Шёлковых земель, неспроста так долго держалась особняком. Но Хинсдро, конечно же, не послушали. В этот раз Грайно ухитрился сманить даже его союзников, своих обычных врагов. Слишком соблазнительно. Денег пришлось дать, добро – тоже.

– Боюсь я, – отчётливо сказала сестрица, и Хинсдро вдруг прошиб пот. – Мы оттуда не вернёмся.

– Что?

– Не знаю…

Сестрица схватила его за руку. Ладонь была взмокшая, тоже горячая.

– Да что с тобой такое? – Он постарался смягчиться. Давно не видел, как сестра боится, с детства, когда ей в тенях чудились бесенята.

– Наш мальчик… – Элия сглотнула. – Хельмо… останется сироткой.

И она ткнулась Хинсдро в колени, заревела. Как бы её снова не вывернуло, кафтан попортит… но он не двигался, сидел в тишине, глядел в дальние переплетения чёрных веток.

– Не останется, – сказал наконец он и положил руку сестре на макушку. – Это чушь, потому что никто тебя не убьёт. Жаль, конечно, что долг для тебя первее всего и ты даже не думаешь о том, чтобы с сыном остаться…

– Царя бросить? – Элия опять на него взглянула, сквозь слёзы, но теперь колюче, сердито. – Ты будто не понимаешь, какой это город. Сам на него не пускал…

Они помолчали.

– Хинсдро… – Она назвала его по имени нормально, опять схватила за руку, потом села и прижалась к плечу. – Хинсдро, послушай, если нас убьют, не оставляй нашего мальчика. Пожалуйста, не оставляй. Царь позаботится, Грайно тоже, но ты ведь понимаешь: я не о том, чтоб просто в люди вышел. У него… у него любящий дом должен быть и семья. Ты же меня когда-то любил, хоть немного любил…

– И люблю, – глухо сказал он, понимая: не может иначе. Элия вздрогнула и шумно вздохнула. – Хорошо. Конечно. Если что-то случится, я его выращу. И не оставлю. Всё равно у меня самого… – он криво усмехнулся, – как ты заметила, действительно нет жизни кроме думной. Я-то поизбирательнее буду, с кем попало не…

Сестра стукнула его по спине, довольно сильно, и он махнул рукой. В конце концов, к чему бранить Ксильро? Да, не ладили в детстве, да, Ксильро одного поля ягода с Грайно и царём, но не поспорить ведь: любит сестру. И сына, кажется, любит, с рук всё не спускает…

– Спасибо, – тихо сказала Элия, и они вскоре вернулись на пир.

А уже через несколько месяцев Хинсдро пришли вести.

* * *

Было несложно всё-таки его полюбить. Проще, чем Хинсдро думал, ведь от сестрицы Хельмо достались только серые глазищи, а от Ксильро – только буйные светлые кудри и тонкий овал лица. Живой нрав и интерес к военному делу тоже достались, но в остальном… В остальном это было будто бы совсем чужое существо – незлобивое, ласковое и… чистое, удивительно честное. Проблемы от Хельмо бывали, только когда при нём кого-то обижали или когда ему взбредала в голову какая-нибудь излишне смелая идея. Он не дерзил. Не заводил плохих друзей. Тянулся к знаниям. В ранние годы Хинсдро порой казалось, будто это… нет, конечно, нет, но будто это его сын – чуть лучше, чуть храбрее, чуть в другую сторону глядящий, – но его родное продолжение. Может, это от одиночества, может, от тоски – он крепко хватался за эту ложь.

А потом о дружеском должке вспомнил Грайно. И пришёл. Чтобы снова всё испортить.

Будь. Он. Проклят.

Снедаемый совсем уже мрачными мыслями, Хинсдро приказал всё готовить к пиру и празднику и надолго затворился в своих покоях.

3

Тот, кто придёт с мечом

С высоким криком из Охотничьей башни дворцового терема вылетел сокол, росчерком прорезал небо, описал круг. Позднее время выбрал для охоты – так подумал Хельмо, провожая птицу взглядом. Против закатного солнца она быстро превратилась в угольный силуэт и так же быстро сгинула из мыслей.

Янгред был там, где Хельмо и ждал найти его: развалился на крыше, блаженно, по-кошачьи щурился. Он часто выбирался сюда, в комнатах ему не сиделось. Хельмо пошёл навстречу. По черепице он шагал осторожно, всякий раз опасаясь поскользнуться. Даже в детстве высоко лазать не было его любимым развлечением, как он ни пытался преодолеть этот страх, раз за разом навещая монаха-звонаря на маяке.

Родительский терем Хельмо занял в четырнадцать: дядя сократил законный срок наследования на год. Терем не примыкал к дворцовому, но стоял на одной с ним территории – Царёвом дворе. По сути двор был как маленький городок в городе; здесь жило большинство думных бояр, послов и воевод, а сразу за высокой оградой – стрельцы.

Хельмо не жаловал свой дом, запущенный после ранней гибели прежних хозяев. Единственное, что примирило его с наследством, – настойчивость дяди. «Уже мужаешь. А ну как женишься? Куда жену приведёшь? Давай-давай, обживайся заранее. Что за дом без человека? И что за человек без дома?»

Он не хотел переезжать и, даже переехав, не устроился по-настоящему. Из родительской дворни никого не осталось, новой он не взял. Хельмо просто не бывал тут, старался чаще уходить в походы или бывать у приятелей: благо, воеводы и ратники были довольно дружны, пиры и охоты устраивали часто. Всякий раз, возвращаясь, Хельмо встречал укоряющий взор тёмных окон. Дом горестно вздыхал, стоило шагнуть на крыльцо. Тосковал. Обижался. «За что меня не любишь, хозяин?» Дядя был прав: ну что за дом без человека?

Теперь всё слегка ожило. Хельмо наконец-то рад был сюда вернуться: больно изнуряющий выдался поход. К тому же он смог предложить кров Янгреду, Инельхалль и Хайрангу, взял и зверей. Было пока непонятно, кто и насколько задержится, получится ли задуманное. Но, так или иначе, в компании было здорово; за день удалось вымести сор, вымыть окна и вернуть в терем подобие уюта, в первый же вечер закатить пирушку для своих. И даже неприкрытые милования двух молодожёнов не так чтобы смущали. Хельмо отвёл им самые дальние, уединённые комнаты для гостей; Янгреду же – родительские покои.

– А я думаю, где же тебя носит.

Янгред повернулся ещё до того, как Хельмо поравнялся с ним, и глянул с тревогой. Делая вид, что не замечает этого, Хельмо сел рядом, поставил в ногах глиняный кувшин, затем – деревянные чаши и поудобнее устроился.

– Я не просто так. Кое-что принёс.

Выдернув из кувшина пробку, Хельмо разлил по чашам прозрачный золотистый напиток. Там заискрилось солнце. Янгред заинтересовался, сел попрямее.

– Что в этот раз?

– Медовуха. Наконец завезли на наш рынок. Значит, город совсем ожил.

Янгред взял ближнюю чашу и принюхался.

– Занятно. Вы что, во всё добавляете мёд? Так жизнь слаще?

Хельмо усмехнулся.

– Я слышу зависть человека, у которого дома нет пчёл!

– Ничего, будут, – откликнулся Янгред и коснулся его кубка своим. – Ну, за тебя.

– За тебя, – повторил Хельмо, прежде чем сделать глоток. Оба замолчали на какое-то время, глядя на алеющее небо.

Огненные стояли в Ас-Кованте шестой день. Их тепло встретили, проявив, – пусть они были иноземцами-язычниками, – удивительное доверие. Бедные и богатые открыли воинам двери для ночлега; в конце концов оказалось, что желающих приютить героев больше, чем самих героев: у местных ратников ведь были свои жилища, куда они тоже звали боевых товарищей. Никому не пришлось разбивать лагерь под стенами, каждому нашёлся дом. Особенно, конечно, многим хотелось заполучить в гости эриго, но почти весь женский легион поселился с алыми монахинями при монастырях и Шести Братьях.

Дядя отдал флигель своего терема командному составу Свергенхайма: там жили Дорэн, Дэмциг, Лафанцер и ещё с дюжину офицеров пониже. А вот Янгред отказался ещё до того, как его позвал Хельмо; Хайранг тоже. Оба оправдались тем, что не привыкли к «царской роскоши» и хотят отдохнуть от большого количества народу вокруг. Хельмо не сомневался: не всем этот отказ понравился, а отговорка про «роскошь» вряд ли убедила, учитывая знатное происхождение обоих. И это его беспокоило.

Дядя был приветлив с гостями. В первый же день в их честь он устроил пиршество, а Янгреда и Хельмо посадил вблизи себя, потеснив бояр и даже Тсино. В городе, оправлявшемся от осады, всё налаживалось, стол ломился от яств и напитков. Хинсдро старался впечатлить иноземцев, ничего не жалел. Огненные в свою очередь как должное принимали и это, и подношения вроде колец, мехов, оружия; Инельхалль с удовольствием расхаживала в жемчугах, расшитом птицами платье и сделанном специально для неё кокошнике. Опять же, подаркам радовались все, кроме Янгреда, которого прельстили лишь искусная, но всё равно скромная деревянная чаша с яшмой и гравированные серебром боевые наручи. Всё это подарили ему главы ремесленных слобод, лично от царя же он не принял ничего – ни лошадей, ни кинжалов, ни украшений. Это тревожило ещё больше.

При этом Янгред вполне охотно беседовал с государем и Думой. Он оставался учтивым, был сведущ в разных вопросах, красиво рассказывал военные байки. Он очаровал всех боярских жён, и даже в акценте, с которым он говорил, многие – особенно девицы на выданье – видели что-то крайне привлекательное. И всё же… на каждый дар Янгред говорил: «Вы знаете, зачем мы здесь, прочего не нужно». И дядя мрачнел.

– Он обещал поставить печать и отдать тебе ключи уже послезавтра утром. Вот чего я сумел добиться. – Хельмо произнёс это, нарушая тишину.

Он ожидал, что лицо Янгреда прояснится, но тот только сдвинул брови и уставился в свою чашу так, будто увидел там червяка. Губы скривились.

– Он это сделает, – настойчиво проговорил Хельмо. – Он назвал точный срок, а насчёт цифр он щепетилен. Ты ведь не подозреваешь, что он…

– Хельмо, – оборвал вдруг Янгред. – Что ты думаешь насчёт похода на Ольяну?.. Мы могли бы выгнать Самозванку, говорят, она ещё там сидит, с ней крылатые. Возьмём парочку отрядов, орудия… я уже даже обсуждал это, некоторые засиделись.

Хельмо помимо воли своей заулыбался: ощутил облегчение.

– Так ты чахнешь от скуки? Поэтому такой смурной, а не потому, что сомневаешься в дядином обещании? – Он сделал ещё глоток, дивясь приторной сладости: то ли отвык, то ли мёда добавили больше, чем обычно. – Куда ты спешишь? Люди должны передохнуть, а Лусиль… Сира… никуда не денется, а денется – и пусть. Она получила урок. Мы, конечно, можем принять участие в зачистке Ольяны, но не сейчас, дай хоть подлечить раны. Мне самому надо оправиться; честно говоря, я устал. – Хельмо доверительно постучал чашей по его чаше. – Лучше выпьем ещё. За общие победы. Которые были и которые…

Янгред не стал пить и, повернув голову, тяжело, пристально посмотрел исподлобья. Лицо, вроде бы загорелое, показалось вдруг небывало бледным, даже сероватым.

– Да. – Он поджал губы. – Я сомневаюсь не в обещании Хинсдро по поводу земель. Я не верю ему самому. И тебе не советую.

Хельмо недоумённо отвёл чашу от губ, пить ему тоже расхотелось.

– Тебе не стоит оставаться в столице, – продолжал Янгред. – Столько интриг…

– Какие ещё интриги? – тихо, но твёрдо перебил Хельмо. – Здесь мой дом. И здесь едва всё закончилось.

– О нет. Всё только началось.

– Эй! – Хельмо вздрогнул и отставил кувшин подальше, поняв, что только что чуть его не опрокинул. Кубок он тоже поставил на крышу, найдя место поровнее. – Да что ты выдумываешь? Проклятье… – Досадная догадка заставила поморщиться. – Не стоило рассказывать тебе про то боярское посольство.

Янгред отвернулся и сцепил руки на полупустой чаше. Кровавое солнце вызолотило хищный профиль и блеснуло в отстранённом взгляде.

– Ты действительно им больше не воевода, – заговорил наконец он. – Люди видят в тебе царя. Думаешь, он не видит?

Хельмо закусил губу. Он вспомнил, как глядели на него бояре и как потом он уверял себя, что всё это – лишь сиюминутное помутнение душ. Он не рассказал Янгреду, что в столице к нему снова приходили старые думные: задали те же вопросы, получили те же ответы и так же испортили настроение. В этот раз Хельмо даже грозил им оружием.

– Я не вижу в себе правителя. Разве не это главное? Царя на цепь не сажают.

Янгред посмотрел на него с такой горечью, что стало жутко – будто уже хоронит. Тут же отогнав нелепую мысль и решив не нагнетать, Хельмо принуждённо засмеялся:

– Перестань. Ты винишь его в чём попало, потому что он не вынес тебе ключи на парчовой подушке. Я понимаю. Сам не знаю, что он медлит…

– Хайранг замечает похожее. А он очень чуток ко взглядам и настроениям, не зря его имя значит «лисёнок». Так что подумай, – прервал Янгред, поднимаясь. – О походе и…

– Никуда ты не пойдёшь! – Недовольный Хельмо удержал его за полу плаща и дёрнул. – Слышишь, огнейшество? Сядь сейчас же, мы не закончили.

Янгред со вздохом сел назад.

– Ну и что ты хочешь, раз ты всё равно меня не слушаешь?..

– Я слушаю тебя, – возразил Хельмо, стараясь говорить поровнее. – Я никого не слушаю, как тебя, но сейчас ты не прав. Ты что, правда думаешь, меня захотят убить, даже не дядю? Да ты с ума сошёл. При дворе и так-то давно нет распрей, а тем более кому нужны воеводы?..

– А что же с твоим Грайно было? – устало спросил Янгред.

Хельмо снова посмотрел ему в лицо. Он понимал, что если в конце концов не донесёт до друга то, что думает, разговор будет повторяться, а то и выльется в какую-нибудь склоку Янгреда с царём. Надолго ли дяде хватит сил терпеть его прикрываемую церемониалами, но всё равно то и дело выпячивающуюся подозрительность?

– Та распря как раз и была последней, – мирно заговорил Хельмо. – И поверь, все помнят, к чему противостояние думных и ратных, и в частности то убийство, привело. А ещё не забывай: Грайно не повезло быть заподозренным в подлости, из-за этого всё так повернулось. Так что же тебя удивляет, что я стараюсь никого попусту не подозревать? Тем более дядю… – Он помедлил. – Я люблю его. И нам нечего делить. Знаешь, будь я тобой, я опасался бы скорее, что он придушит тебя или кого-то из твоих, это ведь вам он должен ценную вещь. Так может, это мне надо за вами приглядывать?

И Хельмо опять усмехнулся, но не увидел и тени ответной улыбки. Издав горестно-укоризненный стон, он сам завалился на крышу и закинул руки за голову.

– Зануда… мнительный, как я не знаю кто!

Янгред глядел на него сверху вниз, с прежней горечью.

– Как ты неосмотрителен, как ты доверчив, как…

– Янгред, – оборвал он, удерживая напряжённый взгляд.

– Да?..

– Он вырастил меня, – произнёс Хельмо. – Вырастил и дал всё, что только мог, даже больше. А ты намекаешь, будто он теперь хочет меня извести. Хотел бы ты, чтобы тебе сказали так о твоём наставнике, о бабушке, о Хайранге или…

– Это иное.

Но, говоря, он отвёл глаза.

– А в чём различие? Я упорно не вижу. Мы доверяем любимым людям. И?..

Янгред покачал головой; лицо окаменело, но только на мгновение. Тут же уголки губ дрогнули в слабой – настоящей ли? – улыбке.

– Что ж. Ты прав. Различие так просто не увидеть, и, может, я вправду зря тревожусь. И всё же мой тебе совет: носи кольчугу, не ходи тёмными дорогами и не бери подарков от кого попало. Мало ли что…

Сдался? Наконец-то. Хельмо негромко засмеялся; ему стало полегче, хотя досада на сам факт того, что Янгред почему-то не полюбил ещё дядю и явно не собирается, – осталась. О какой службе, о каком найме при таком раскладе может идти речь? И всё же не стоило забывать, где Янгред провел ранние годы. Сначала без общества вовсе, потом в обществе насквозь порочном, потом в воинском стане, где тоже наверняка не все пеклись о честности и товариществе. Его доверие непросто заслужить, Хельмо знал это по себе, так и не забыл нацеленный в горло клинок.

– Ты понял меня? – строго, как у ребёнка, только что неправильно перебежавшего дорогу перед телегой, спросил Янгред.

– Ладно. Постараюсь. Я и так почти всегда в кольчуге, а по темноте мы чаще шатаемся все вместе.

Кажется, Янгреда это удовлетворило.

– Тогда давай наконец разопьём это пойло, и ты расскажешь, о чём ещё говорил с царём. Ты ведь тоже не так-то весел. Что он, не хотел отдавать нам ключи?

– Не в том дело…

Хельмо сел и потянулся к кувшину. Рассказывать, в общем-то, было не о чем. Не всё в разговоре с дядей было отрадным, некоторые вещи Хельмо предпочёл бы забыть вовсе. Да только иначе он говорить не мог. Разве нет?..

* * *

…В церемониальной палате дядя, заложа руки за спину, спросил:

– Правда ли, что в Весеннюю слободу к тебе приезжали Лябро и другие бояре?

Хельмо и не думал, что повёрнется так. Он долго и тщетно пытался решить, как предостеречь, как изобличить кривотолки, но не повредить старикам. Теперь, не успев ничего придумать, он растерялся. Что делать? Он решил понадеяться на лучшее и ответил:

– Да, приезжали. Сами покаялись?

– Что ты. Батюшка, которому один из них душу облегчал, предупредил.

Хельмо удивился.

– Разве исповедь – не тайна?

Дядя невесело усмехнулся, потёр лоб. Как же у него седины прибавилось…

– Тайна, коли не опасна, Хельмо. Эта же была таковой. Так что они сказали?

Хельмо вздохнул и после промедления всё же произнёс:

– Тебе тогда известно. Они замыслили переворот. Посадить меня на твоё место.

Дядя побледнел, а Хельмо стало горько и почему-то совестно. Почему, если он не согласился, если даже в мыслях такого не держал?.. Тяжело хромая, дядя прошёлся рядом, потом резко остановился, словно споткнулся.

– Как же так?..

Хельмо попытался утешить:

– Они лишь помыслили! И отступились, увидев мой гнев. Они всегда были верны тебе, верность лишь крепчает, если один раз закалить её сомнением. Я уверен, они…

Дядя недобро рассмеялся:

– Так потому ты мне ничего не рассказал? Верность их закалял?

Как же тускло, как разочарованно он глядел, никакой души не хватит выдержать. Хельмо стиснул зубы. В конце концов, он знал, что не виноват, был почти уверен: поступил по чести. Не произошло же никакой беды! И он твёрдо поправил:

– Знал, что они и сами смогут закалиться. – Не удержавшись, он горячо добавил: – А учини они что, я бы тебя защитил.

Но Хинсдро не откликнулся ни на искренние слова, ни на движение: Хельмо шагнул к нему, протянул руку. Дядя не вынул своей ладони из складки широкого рукава, не улыбнулся, а только посмотрел как-то рассеянно поверх его плеча в окно.

– И мальчика моего жизни лишить хотели?

Хельмо дёрнулся, как от удара.

– Тсино… они говорили о постриге в монахи.

– Правильно. А в келье можно и придушить.

– Дядя!

К голове прилила кровь, но, едва стукнув пару раз в висках, наоборот, отхлынула. Внутренне содрогаясь от страха, Хельмо закусил губы. Он стоял теперь изваянием, а дядя опять задумчиво, сутуло ходил вокруг. От него падала длинная, очень отчётливая, какая-то у́гольная тень и дрожала на мозаике из мелких камешков.

– И что же ты в следующий раз сделаешь, если кто подумает пойти против меня?

– Всякого, кто пойдёт, остановлю. Уничтожу!

Хинсдро замер напротив и в упор на него глянул.

– Это не ответ на вопрос, мой свет. Остановишь – если пойдут. А если подумают?..

Хельмо понял, что хотят услышать. Но он никогда не смог бы этого сказать.

– Помыслы – не поступки. Помыслы разные бывают.

Хинсдро взглянул ещё строже и грустнее, спросил устало:

– Так может, и ты о чём-нибудь помышлял? Что-нибудь замышлял?

Хельмо опять вспыхнул.

– Против тебя и Тсино – никогда! – Сердце колотилось, вскипала обида: за что так с ним? Он прибавил тихо: – Я же люблю вас. Скорее сам за вас умру. Я и готов был…

В последние дни, в тепле среди друзей, он очень хотел жить. Но это было не важно. Дядя и сам теперь вздрогнул, лицо его смягчилось, и наконец он ласково рассмеялся.

– Ну что ж. Верю, мой свет. Прости, погорячился я… правда. Сложно быть царём.

И любить царя не проще. Дай бог, чтобы он верил. Дай бог.

* * *

– Что же он, желает, чтобы я карал за любое сомнение?

Янгред без удивления пожал плечами. Наверное, порой ему казалось, что разговаривает он – весь такой умудрённый печальным житейским опытом – с совершеннейшим ребёнком. Хельмо его понимал, хотя про себя и сердился.

– Все государи этого желают, потому что во всех них сомневаются подданные, – поучительно изрёк Янгред. – Но знаешь… – Он вдруг тепло, обнадёживающе улыбнулся. – Ты совсем как я. Мои братья ну очень хотят порой, чтобы я расправился с тем или иным инакомыслящим.

– А ты что делаешь? – полюбопытствовал Хельмо.

– А я – как ты: «Как пойдёт на тебя с мечом – от меча погибнет. До того не беспокой меня попусту».

Хельмо засмеялся: значит, наверное, не такой он дурак? Они выпили ещё медовухи. Солнце уже почти село, небо над головами стало темнеть. Вернулся с охоты сокол.

– И всё же похож ваш царь на загнанного зверя, Хельмо. Может, потому видит во всех врагов, даже в близких.

Не поспоришь, как бы ни хотелось. Дядя здорово сдал за осаду. Ему необходим был отдых – без забот. Сочувственно подумав об этом, Хельмо вздохнул.

– Он устал и тревожится за сына. Скоро всё наладится. Надо подождать.

Он сполз по крыше ниже и опять лёг, а голову запрокинул. Там – в сгущающейся небесной синеве – зажигались первые звёзды.

– Так, может, переждём в походе?

Хельмо поморщился. Янгред всё ещё упрямился, думал о своём и на своём настаивал. Пустые подозрения нужно было наконец отогнать хоть ненадолго.

– Ты прости, но я всё равно не возьму много огненных туда… – он помедлил, – пока вы не получите ключи и все обязательства не будут выполнены. Ваш бунт перед Озинарой…

Он не стыдил намеренно, но догадывался: Янгред устыдится. Предательское отступление лежало булыжником на его совести, сам признавался. Пользоваться этим не стоило, но как иначе, если он не поддаётся иным увещеваниям? Янгред сухо напомнил:

– Я заплатил всё, что полагалось. Твой дядя тоже отдал остатки. Люди будут слушаться.

– И всё-таки. К тому же… – Хельмо повернул к нему голову, – я доверяю дяде, но хватит ему медлить. А ну как перенесёт срок сдачи долины, узнав, что ты собрался в поход? Хочешь этого?

Янгред досадливо возвёл глаза к небу.

– Не хочу. Братцы уже душу мне вымотали: когда, когда…

– Вот видишь! – Хельмо перелёг на живот и подпёр руками подбородок, поставив на крышу локти. У него возникла неплохая мысль, и он поспешил ею поделиться. – Знаешь, ладно. Можем впрямь выдвинуться на Ольяну. С каждой минутой мне больше нравится этот план. Но обождём пару дней со сборами. Послезавтра утром ты получишь ключи, а завтра…

Янгред, глаза которого при первых словах потеряли обеспокоенное выражение, снова насторожился, аж стиснул зубы. Да что такое? Почему просто не насладиться хоть раз победой? Покоем? Планами на будущее и гордостью за прошлое?..

– Что завтра? – отчеканил огненный командующий.

– Да ничего. – Хельмо не сводил с него взгляда. – Завтра у Тсино день рождения. Дядя устраивает пир, я должен там быть с боярами, воеводами, их супругами. Правда… – он смутился, – ты, и никто из вас, не приглашён. Не обижайтесь. Это не знак нерасположения, просто будет что-то вроде… семейного праздника.

Лицо Янгреда приобрело замкнутое, бесстрастное выражение.

– Семейного праздника в сотню гостей?

На это можно было только фыркнуть:

– Ну, у нас свои представления о семье.

Янгред кивнул. Казалось, он порывается опять сказать что-нибудь крайне неприятное, в духе недоверчивого дикаря. Хельмо не хотелось спорить, так что он поспешил добавить:

– И мне впрямь очень надо там быть. Я ведь кое-что хитрое задумал…

Он лукаво прищурился – надеялся, что отвлечёт и развеселит Янгреда. Вроде бы удалось: тот заинтересованно поднял брови.

– Что же? Украсть чью-то жену?

– Да ну тебя! – Хельмо снова сел рядом и легко стукнул его кулаком по плечу. – Другое. Мне, как ты помнишь, надо выполнить обещание, данное Чёрному Псу. Так вот, он хочет перо Злато-Птицы – для Имшин, потому что, по поверьям, сияние излечивает безумие. Да только дядя не поймёт, может поскупиться. И я попросил Тсино, к которому птица в последнее время ластится, достать нам одно. Завтра на пиру он мне его отдаст.

– Оно же светится! – Янгред засмеялся.

– Спрячу под рубашку. Буду сам светиться. Все напьются, подумают, им чудится.

– О боги, Хельмо. Может, проще всё-таки попросить перо у самого царя?

Хельмо не преминул припомнить Янгреду его домыслы:

– Ты что же это? А ну как дядя его отравит? Совсем страх потерял?

Янгред улыбнулся, качая головой. Вид его стал более мирным, по крайней мере, он не напомнил ни о тёмных переулках, ни о доспехах, пробормотал только: «Ну хоть не напивайся, от этого тоже умирают» и сам же разлил по чашам остатки медовухи.

Вскоре закатилось солнце.

4

Тринадцатый день рождения

– Ну что, пора мне его учить, завет отца выполнять. Хельмо на роду написано воеводство. А ты вон всё равно женишься, тебе с молодицей не до него будет…

– На роду, – вкрадчиво оборвал Хинсдро, глядя в светлые, незлые, но дерзкие, да ещё на иноземный манер подведённые глаза, – никому ничего не написано, кроме царевичей.

– Да брось. – Грайно усмехнулся, огладил тонкие усы. – Я же сам видел, он подле стрельцов вечно шатается, интересуется…

– Как и многие мальчишки.

– А что, ты его хочешь… – Грайно фыркнул, – за книги посадить? И за счёты? Не в Думу же его прочишь? А то, может, в монахи?

– Кто знает, он ещё мал.

– В этом возрасте начинается ратное ученичество, – напомнил Грайно. – И я повторю: родители хотели для него именно этого. Да и… – он помедлил, – Вайго хочет. Он обе ветки вашего рода любит, и головастую, и боевую.

– А ты все свои желания прикрываешь желаниями царя? – не удержался Хинсдро. – Почему ты так жаждешь, чтоб и Хельмо однажды сложил голову? Мало тебе…

Глаза Грайно потемнели, раздулись ноздри. Наверное, и слова про царя его задели, и намёк, что мог бы Элию сберечь, – тоже. Подумалось: а ну как ударит? После пиров между думными и ратниками случались и не такие ссоры, большинство царёвых любимцев из тех, что с оружием, никогда не гнушались за него схватиться. Впрочем… Грайно ведь и среди них был на особом счету не просто так, и склоки он чаще разнимал, чем затевал. Как и Хинсдро. За это они друг друга уважали.

– Ладно, – оборвал воевода, опять улыбаясь и прищуриваясь. – Правда, не мне решать. Но и не тебе. Ну давай спросим, что ли?..

И он, вдруг стремительно и грациозно обойдя Хинсдро, первым зашагал с крыльца навстречу забежавшему во двор Хельмо, тащившему под мышкой деревянный меч. Мальчик ошалело замер на месте, выронил игрушку и поднял свои огромные глаза.

– Зд-дравствуй… – первым пролепетал он.

Грайно склонился к нему – ей-богу, сокол над гусёнком. Статный, поверх кольчуги небрежно накинут отороченный мехом богатый кафтан, позвякивают в чёрных прядях бубенцы… Хинсдро ещё только хромал к племяннику – а Грайно уже протянул свою жилистую руку, всю в перстнях, и мальчик, в восторге от такого панибратства, её пожал.

– Здравствуй, мо́лодец! – Грайно подмигнул, покосился на Хинсдро и быстро, не ходя вокруг да около заявил: – А я вообще-то к тебе пришёл. Я хочу позвать тебя в ученики.

Хинсдро наконец доковылял до них и остановился. В общем-то, он мог и не приближаться, ведь уже увидел, что отразилось на лице Хельмо.

– Что… правда? – Тот распахнул глаза ещё шире.

– Правда, – кивнул Грайно. – Ну-ка… поднимешь?

Он вынул из ножен свой палаш – и в длину-то не многим меньше самого Хельмо, а какой тяжеленный… Он вложил украшенную бирюзой рукоять прямо в маленькую ладошку мальчика, отступил и фамильярно опёрся Хинсдро на плечо. Ленивое движение – с любопытством склонил набок голову, так, что снова смешливо звякнули бубенцы в волосах.

– Смотри.

Хельмо и глазам своим не верил, и ушам, но пальцы сжал. И ― удивительно – действительно взмахнул смертоносной бандурой, даже сделал какое-то почти круговое движение… его, правда, слегка занесло, и Хинсдро заметил: он потянул кисть, в ней, кажется, даже слегка хрустнули тоненькие суставы. И всё же он не разжал руку и быстро обрёл равновесие. Грайно широко улыбнулся.

– Добро. Так что, пойдёшь ко мне?..

Хинсдро поймал взгляд Хельмо – вопросительно-счастливый, по-прежнему недоверчивый и… просящий. Да, просящий. И Хинсдро сказал, не зная, сладил ли с тоном, сделал ли его достаточно ровным или что-то прорвалось лишнее, огорчённое:

– Чего ты смотришь? Тебя ведь спрашивают. Если хочется, иди. Я…

«Я тебе не хозяин». Но он добавил вместо этого:

– Я благословляю.

И просиявший Хельмо горячо выпалил, возвращая воеводе палаш:

– Да! Спасибо!

– Тогда жду тебя завтра в Ратной слободе… Бывайте, оба.

И Грайно бодро пошёл прочь. У ворот он обернулся и бросил Хинсдро мирный, но снисходительный взор. «Вот видишь?» Тот отвёл глаза, а только спросил Хельмо:

– Рука очень болит? Пойдём, попрошу тебе найти мазь да перевязать шерстью…

* * *

Быстро мальчика стало не узнать – точно в тех поверьях, где детей ворует и подменяет нечисть. Его незлобивая открытость и доброта остались, но вдобавок Грайно вытащил из Хельмо всю родительскую лихость, добавил немало своего: дикости, гордости и велеречивости, часто такой велеречивости, что не переспоришь. Запретил плакать, зато улыбаться научил на всякий выпад. Отвадил слушаться других, зато вбил в голову: ничего нет важнее чести, ничего страшнее подлости, а единственный хороший подсказчик – не старший по летам, не власть имущий, а собственное сердце. Перековал. Под себя и под своего царя.

И совсем не узнать Хельмо ныне, когда дело довершила война, а точнее, первая, но такая значимая победа. Больше светлого спасителя родины – гордого, независимого и во всём напоминающего тех, кто спасал её прежде, – никак не принять за сына чернокровца. Он дитя страстолюбца, такой же страстолюбец, как бы ни выказывал нелепое смирение, как бы ни клялся в любви. И вдобавок… как и его матушка, он завёл себе очень, очень плохих друзей.

Скверно было думать о подобном, одновременно старательно запаковывая в красивые коробы несколько подарков для сына: под него выкованный клинок, и звонкие шпоры из Ойги, и сбрую – в стойле ждал вороной жеребёнок-инрог. Но Хинсдро надеялся. Точнее, он почти не сомневался: скоро все горькие опасения останутся в прошлом, и не только они. У него есть свой сын. Этот сын вырастет совершенно другим.

И у него не будет ни плохих друзей, ни тем более плохих братьев.

* * *

Тсино стоял у входа в пиршественную залу и, прижимаясь лбом к резной двери, чутко прислушивался: не идут ли сменяться стрельцы. Он считал минуты: сколько осталось, прежде чем придётся зайти и увидеть накрытые столы, и убранные гобеленами стены, и улыбающиеся лица. Тсино ждали. Сегодня был его праздник. Ему исполнялось тринадцать лет.

Было отрадно встречать рубеж не ребёнком, а уже немного мужчиной: в осаду ему удалось пусть не так, как он надеялся, но повоевать. И звали его храбрым, и звали его способным, и звали его опорой. Хельмо очень понравились рассказы о тяжёлых пушках, метких выстрелах, разрушенных вражеских укреплениях; его другу с рыжими волосами и лихими ухватками – тоже. Он много с ними говорил, когда пару дней назад они взяли его на охоту, совсем как взрослого.

Сегодня предстояло помочь Хельмо. Тсино радовался: просьбу оказалось легко исполнить. Интересно только, зачем? Но Хельмо расскажет попозже, прямо на пиру, их ведь обещали посадить рядом. Давно он не сидел с братом… соскучился.

Тсино приложил ладонь к груди: колотилось сердце. Было тревожно, что-то грызло изнутри. Он понимал: на пиру нельзя этого показывать, бояре и воеводы подумают, что он болен, да и отец… Отец. Слово показалось вдруг тяжёлым, как камень.

Отец и так чем-то расстроен. Был расстроен ещё вчера, после разговора с Хельмо, всё ходил по зале кругами, потом сидел на троне, понурив голову, завесив чёрными волосами лицо, затем стоял у окна. Тсино не успел подслушать, но всё остальное – видел. Он был в коридоре, караулил Птицу.

Сегодня отец не повеселел. Снова – уже намеренно – подсматривая за ним в скважину кабинета, Тсино видел, как тот стоит перед картой Острары, как тоскливо на неё глядит, как очерчивает кинжалом области. Как потом отходит к столу, достаёт из ящика два ларца, вынимает из одного связку больших ключей, из другого – перстень.

Какое-то время подержав обе вещицы в руках, отец убрал ключи назад и спрятал ларец с ними. Перстень же он надел на палец, затем достал ещё что-то, блеснувшее меж ладоней. Флакон. В таких он держал лекарство «для хорошего сна и настроения», таких у него было много. С мрачным лицом, не разжимая губ, он принялся выкручивать пробку.

Тсино ничего больше не подглядел: раздались шаги часовых, пришлось удирать. Не хотелось, чтобы отец расстраивался ещё больше оттого, что сын видит и понимает его слабость и тоску. Лучше было притвориться, что мал, слеп, бестолков. Но про себя Тсино решил на пиру не спускать с отца глаз, быть с ним поласковее и поприветливее, не сердить, не творить шалостей. Ну, кроме одной, но это ради Хельмо.

Большое светящееся перо чуть-чуть щипалось. В другом конце коридора уже звучали шаги. Отец вёл стрельцов. Тсино выпрямился и развернулся к ним с открытой улыбкой. За дверью всё громче, веселее звучали хмельные голоса.

* * *

Две звезды вместе вспыхнули и вместе поднялись – высоко, каждая над своим горизонтом. У первой горизонт устлан был по-

лями и изумрудно-чёрными чащами; вторая странствовала от заросших кровавыми тюльпанами холмов к мёрзлой Пустоши.

Однажды звёзды встретились, и света от их схлестнувшихся лучей стало столько, что озарили они полмира. Однажды пролитая кровь стала знаком их верности друг другу, а серебро – знаком верности своей клятве. Но недолго им было светить. Яркому сиянию суждено было утонуть в собственном отражении в чароитовой чаше.

…На руке, протянувшей эту чашу воеводе Хельмо, был золотой перстень с горным хрусталём. Самоцвет скрывал тайное дно. Ничего не стоило спрятать там несколько таких же прозрачных капель из маленького пузырька.

Был шумный, весёлый пир. Много пелось песен, говорилось тостов за здравие государя и царевича. Тсино тосковал. Тревога снедала его, всё чаще он обращал взор на отца, так часто, что заметил, как, беря предназначенную Хельмо чашу, отец провёл над ней рукой с перстнем; как засверкал в свечном пламени горный хрусталь; как заплакал благородный самоцвет и пролил четыре прозрачные слезы в золотисто-рыжий напиток. Но ничего не произнёс Тсино, только камень на его сердце стал тяжелее. Отец же начал – по древней царской традиции:

– Воевода мой, жалую тебя особой чашей. Колдовской чароит дарует силу. Удачу. Долгие лета. А наполнена она тем морошковым вином, которое ты так полюбил, воюя с новыми своими друзьями…

Сказан был тост за Хельмо: за победы и здравие, счастье и покой. Поддержали его все за столами ликующими криками. Под взглядами Хельмо сделал из чаши первый глоток.

И тогда Тсино ухватил его за руки. Сердце полнилось болью. Как жить со знанием о гнилой червоточине в другом, родном сердце? Даже с малейшим подозрением? Царевич сказал:

– Брат, я хочу разделить с тобой чашу, как делят верные воины, позволь же.

Прежде чем его остановили бы, он осушил чужой кубок до дна.

И свет померк. Осталось лишь яркое пёрышко на груди.

5

Измена

Ничего не уберегло: ни огненный отряд, якобы пирующий в другом крыле терема, а на деле приглядывающий за боярами, ни Инельхалль, переодетая прислужницей и проникшая на царёв праздник. Отрава подействовала быстро; царевич умер, ещё не рухнув на пол. Он не дышал, когда Янгред с другими командующими, разогнав часовых, влетел в залу.

Инельхалль громко, на хорошо выученном за поход острарском языке вопила, указывая пальцем на царя: «Яд! У него кольцо!» И то ли от этого крика, то ли от общего оцепенения близ неё, замершей с подносом в руке, образовался пустой круг. Но можно было не сомневаться: все слышали. И все смотрели то на неё, то на бледного, помертвевшего царя. Каменная чаша, расколовшаяся на две половины, валялась подле его ног.

– Тсино… – выдавил Хинсдро и рухнул рядом с сыном на колени, обхватил свою голову руками, начал рвать волосы, раскачиваясь, тщетно зовя: – Солнце моё…

Кроме этого воя, тишина была пронзительная, ещё не взорвалась вопросами, визгами, воплями. Бояре сидели как куклы, некоторые по-прежнему держали кубки поднятыми. В тишине Дорэн и Лафанцер первыми ринулись мимо столов к царю. Стрельцы, очнувшись, попытались остановить их, но не успели. Всё больше вооружённых огненных врывалось в залу, строилось вдоль стен.

– Измена! – тонко заголосил кто-то. – Интервенция!

– Едва ли, при всём уважении… – Дэмциг, оставшийся в стороне, у дверей, наставил на боярина пистолет, и тот, подавившись, замолчал. – Ваше Огнейшество! – Он повысил голос, чтобы докричаться, потому что гомонили уже многие. – Хельмо… тоже?

Янгред не ответил.

Едва оказавшись в зале, он увидел: Хельмо лежит неподвижно. Хотя он был совсем рядом с царевичем, всего в пяти шагах, никто не обращал внимания на его распростёртое тело, разбитую голову, от которой натекала кровь. К нему не кинулась даже Инельхалль – не разделявшая опасений Янгреда, не ждавшая беды, она теперь переводила пустой взгляд с мальчика на его отца, с них – на гостей. К ней подскочил Хайранг, шепнул что-то, и оба попытались покинуть «мёртвый круг». Впрочем, все, кто успел встать с мест, тут же шарахнулись от них, словно от чумных. Не самое разумное решение: за спинами тоже были солдаты – злые и ничего не понимающие, кроме одного: беда, виноватого нужно наказать.

Янгред присел подле Хельмо, приподнял его за плечи, но белокурая голова тут же склонилась к груди, точно у птицы со свёрнутой шеей. Глаза были закрыты. По странно окостеневшему телу разливался жгучий, ненормальный жар.

– Хельмо?.. – Янгред тщетно заглянул в застывшее лицо.

Тишина. Конечно, он явился без кольчуги, подметилось отрешённо, машинально. Впрочем, она бы и не спасла.

– Хельмо!.. – Янгред встряхнул его, но впустую. – Проклятье!

Тронув голый участок шеи над тесным воротом, Янгред наконец уловил прерывистый пульс и тогда вскинулся. Он понимал: никто не собирается отдавать никаких приказов, просто не знает, что и кому приказывать. А приказ нужен. Иначе скоро сюда сбежится очень много тех, кто сделает всё только хуже. Впрочем… куда хуже?

«Убейте его».

Это и только это рвалось, стоило глянуть на сгорбленного царя, прижимающего к себе детский труп. Нутро перекрутило, тело Хельмо, в которое Янгред невольно впился, словно горело, а лица вокруг – даже лица собственных офицеров, лицо царевича, лицо едва дышащего солнечного воеводы – казались чудовищно искажёнными, напоминали Шёлковую Мистерию масок, скорбных, испуганных, злых, а несколько масок – самых пьяных и ничего не понявших – смеялось. Янгред сделал глубокий и всё равно недостаточный, чтобы успокоиться, вздох, плавно опустил Хельмо на пол, кивнул на царя и велел:

– Вяжите его.

Дорэн и Лафанцер схватили Хинсдро и подняли, отрывая от тела сына. Хайранг, тоже подошедший, сдёрнул с его указательного пальца золотое кольцо, повертел в руках, а затем, в чём-то уверившись, поднял над головой и огляделся.

– Царёв перстень? – спросил он и повторил громче: – Царёв?!

– Измена! – завопили снова среди пирующих, уже громче, в несколько глоток.

– Стрельцов сюда!

– Царя убивают!

– Измена, измена!

Вопли нахлёстывали один на другой; у Янгреда в голове они дробились и будто отскакивали от мозаичного пола, где всё ещё лежал черноволосый мальчик, пусто глядящий перед собой. Раздался вдруг шёпот, совсем тихий, просящий:

– Закройте ему глаза.

Командующие – и Дорэн, и Лафанцер, – оба вздрогнули и не двинулись, только крепче сжали тиски на чужих плечах. Дома у них были дети. Они понимали. Но…

– Закройте… – всё шептал, шелестел царь.

Удивительно, как легко было различить мольбу среди заполошенных воплей. Янгред её услышал; задохнулся от нового приступа дурноты и осознания: кончено. Да, всё кончено. Дом? Дом в Доме Солнца? О боги, как он мог поверить? Всё здесь так же, точно так же, как среди льда и пепла, нет, хуже. И более того, он сам дал слово чести, сам его исполнил, сам явился сюда и привёл Хельмо, и если подумать, не сам ли виноват в том, что пришло в гнилую голову царя, как это повернулось, как…

Мысли оборвались. Их сменил мелодичный сумасшедший голос. «Ты чужой. И ты продался чернокровцу, который погасит скоро твою счастливую звезду…»

Рыжие подтёки на полу. Морошковое вино. Хельмо подмешали отраву в морошковое вино, которое, хотя Янгред и угощал бояр, больше никому не понравилось. Конечно же, проклятье, морошковое вино, ведь тогда можно справедливо задать вопрос, откуда оно на пиру. И другой: «Ключи? Тебе ключи, убийца?..»

– Закройте… пусть он не видит…

Мальчик всё смотрел на отца, на брата, на тех, кто, чуя беду, не помешал. Хинсдро покачнулся, спрятал в ладонях лицо, затрясся. Было ясно: он не будет изворачиваться и обвинять иноземцев, не будет делать ничего, что задумывал. Но это уже не важно. Умерло слишком многое. Слишком мало можно спасти. Ничего почти не слыша и не ощущая, Янгред склонился над Хельмо и уверился: пульс бьётся. Слабо, нитеобразно – но бьётся.

– Тебя я ему точно не отдам… – Шепнув это, он уже громче подозвал нескольких солдат. – Воеводу нести домой, и немедленно за эллинг. Никого больше к нему не подпускать, увижу – убью.

Он поднялся, шатнувшись, будто пьяный. Прошел к мёртвому царевичу, наклонился и, стараясь не заглядывать в юное лицо, сомкнул веки. Он запомнил, как дрогнула и поддалась тонкая кожа, как укололи руку темные густые ресницы. Его опять замутило.

– Спасибо, язычник.

Янгред выпрямился. «Убейте», – отдавалось в голове, пока он глядел на Хинсдро Всеведущего. Но Янгред только спросил вкрадчиво, улыбнувшись:

– Так что, государь? Измена?.. Что же ты не кричишь?..

Тот покачал головой, поглядел опять на сына, поглядел вокруг и громко, отчётливо сказал, обращаясь к боярам, воеводам, стрельцам – всем подданным:

– Я грешен. Нет здесь измены. Никакой, только мой грех.

И опять – тишина.

* * *

Клубилась тьма в кабинете, никому отныне не принадлежащем. Сгустки её сплетались у пола, поднимались вдоль стен, извивались по всем уголкам. Правду говорят: добрый Боженька изгнал Полчища Тьмы, вспоров ей брюхо, выпустил солнце и луну, но так и не смог по-настоящему защитить людей. Он ведь не мог защитить их от самих себя?

Тьма окутала портрет Вайго Властного, затанцевала на тяжелой золочёной раме. Едва приподнятые уголки полных царёвых губ разъехались в чужой, жадной ухмылке, но глаза – голубые, словно речная вода, – ожили и зажглись усталой печалью.

Грех совершили. Грехи только начались. Но страстолюбец не мог ничему помешать.

* * *

Никому не дозволили покинуть терем. Рыцари встали на входах, с ними – те стрельцы, что приняли их сторону. Света не гасили, столица должна была верить: пир продолжается; верить, пока не станет ясно, что делать дальше. С пленённым царем, с мёртвым царевичем, с сухим фактом: пресечена и Вторая династия. Так что же дальше? Но это Янгреда пока не занимало. Оставив распоряжения на командующих, он и сам вернулся в чужой дом, хотя не особо понимал, нужен ли там.

Комната плыла. Монахини, четыре разом, суетились над Хельмо. Сняли с него кафтан и сапоги, обтирали чем-то виски, жгли в курильнях чёрный ягель с вулканов – тот, что держали для раненых как обезболивающее. Дым окутал распростёртое тело, но даже в дыму было видно: по лицу расползается отдающая лунным светом бледность, в то время как под опущенными веками наливается чернота. Наверное, что-то похожее видели древние люди, когда умирал их бог.

Янгреда по-прежнему мутило, и, не приближаясь к монахиням, он привалился к стене у двери, ослабил верхнюю шнуровку на рубашке. Стоящее перед глазами лицо Гнилого не давало думать; действия женщин казались суматошными, не имеющими смысла. Он стиснул зубы: нельзя отвлекать их, тем более пугать гневом. Он не знает ни одного врачебного таинства, не ему учить своих монахинь. Хельмо пустили кровь, разгоняя дурную. Она потекла в таз – тёмная, вязкая. Нормальная никак не шла, да осталась ли она? Они же убьют его, а не спасут. Янгред не выдержал и вышел прочь, там саданул кулаком по стене и снова к ней привалился.

– Я знаю эту отраву. И лучше бы тебе его добить. Чем меньше её примешь, тем медленнее она убивает. Но убивает почти всегда.

Янгред разлепил отяжелевшие веки. Хайранг стоял перед ним и старался выглядеть спокойным, вот только руки тряслись. Он боялся собственных слов и чужого лица, боялся комнаты, боялся валящего оттуда чёрного дыма. И правильно боялся.

– Яд на метеорной крошке. Он из Цветочных королевств. Говорят, короля Эндре убили именно таким. Видишь, как кожа светится?

– Хельмо принял совсем немного, если я понимаю правильно, – отозвался Янгред. – Он очень сильный. И прошло мало времени.

Из комнаты повеяло сквозняком. Теперь, когда ягель прогорел, жрицы открывали окна и прогоняли остатки дыма. Хайранг сглотнул.

– И всё же. Скорее всего, у него нет шансов…

– Замолчи, – сухо оборвал Янгред. – Что бояре?

– Многие поверили. – Как и почти всегда, Лисёнок покорно проглотил грубость. – Почти все, царь же сам повинился. Мы заперли его. Бормочет что-то, раскачивается… Он тоже не жилец. Обезумел. – То ли от сквозняка, то ли от своих же слов Хайранг вздрогнул, запнулся. – Янгред… что нам делать? Ты хоть понимаешь, в какой дряни мы оказались…

Янгред обернулся. Хельмо пришёл в себя, в горячке метался на постели; его руки перевязывали. Кровь, уже светлая, нормальная, пропитала всю перину.

– Царь-тварь… – пробормотал Янгред, едва слыша рядом: «…по самое горло?»

Монахиня присела подле Хельмо и удержала с удивительной для хрупкого сложения силой; вторая влила в рот какой-то отвар. Первая стала бережно, говоря что-то, наклонять его голову над тазом. Рвота пошла кровавая.

– Послушай, друг мой. – Янгред с усилием отвернулся, подступил к Хайрангу вплотную и крепко сжал его плечи, как уже не раз. – Внимательно послушай.

– Да, Ваше Огнейшество?

– Прекрати! – Янгред встряхнул его. Он понимал, что взбесился не ко времени, но не выдержал, встряхнул ещё раз, и Хайранг покачнулся на своих длинных неуклюжих ногах. – Слышишь? Прекрати делать вид, будто мы друг другу никто. Хватит. Это не так, и никогда не было. Думаешь, когда я повернул войска, я шёл за одним Хельмо?!

Хайранг молча, напряжённо поглядел Янгреду за плечо. Судя по всему, с Хельмо не происходило ничего хорошего.

– Я не знаю, – пробормотал он наконец. – Я старался не думать, Зверёныш.

– Подумай… – внутри что-то оборвалось, но одновременно чуть оттаяло, – Лисёнок. Но сейчас не о том. Ты хочешь знать, что мы будем делать? Я расскажу.

– У тебя, – Хайранг снова посмотрел на него, с надеждой, – что, уже есть план?..

– Нет. Плана у меня пока нет, но я…

Зазнобило. Он закусил губу, собираясь: мир вдруг потемнел и поплыл, но именно в этом кишащем изломанными тенями мареве пришло наконец решение. Ну конечно. Всё просто, путь теперь один. Стало спокойно. Стало даже слишком спокойно.

– Янгред?..

Хайранг закашлялся: он наоборот начинал паниковать. Янгред приблизил лицо к его лицу и продолжил:

– Я ручаюсь, Хайранг. Ручаюсь. Если он… – Янгред бросил в комнату очередной взгляд, – если он умрёт, город не отделается просто. Мы разошлём людей и поднимем полки. Возьмём власть и повесим Гнилого. А потом мы…

Хайранг, опять вздрогнув, попытался шагнуть назад. Его глаза расширились.

– Ты сошёл с ума. Ты ведь шутишь со мной?

Янгред не выпустил его. Хайранг был без брони, и он чувствовал сквозь ткань кожу, – ровно тёплую кожу человека, которому не грозит смертельная опасность, а не мучительный жар отравленной жертвы. Пальцы сжались крепче. Хайранг сдавленно зашипел.

– Почему же? – Туман в голове осушил горло, слова царапали его. – Я ведь принц, Лисёнок. Забыл? И я не хуже моих коронованных тряпок. А ты барон… и ты мне важен.

От него снова попытались вырваться. Хайранг завертел головой, явно думая звать на помощь. И чего боится? Одной рукой Янгред на всякий случай зажал ему рот и заговорил опять, отчётливо слыша себя со стороны:

– Братцы умрут от счастья и всё одобрят. Разве не нужны нам земли, больше земель? Нас здесь много. Нам доверяют. – Он улыбнулся и увидел: зрачки Хайранга сузились. – Если не будет того, кто вёл нас и за кого мы бились, я лишу покоя его убийц. Разве заслуживает спасения народ, выбирающий таких царей? Нет… он заслуживает меня. Может, хоть я очищу это всё от гнили? И здесь будет иное королевство? Моё…

Кто-то шептал и шептал его голосом – и ослаблял его боль. Он отомстит, отомстит за Хельмо, а дальше всё сделает правильно. Закончив, Янгред осознал: с губ не пропала широкая уверенная улыбка, скулы свело. Так он не улыбался никогда. Никто в Свергенхайме так не улыбался, это ведь был край блёклых теней, боящихся выказывать малейшую радость, знающих: злой мир может увидеть её и отнять. Чужая улыбка; он отравился ею, нет, он впустил её в себя, как и всю прочую дрянь, клубившуюся в дворцовом тереме. Его, кажется, отстроили на месте прежнего, почти на обгорелых костях Властного. Что ж. Славно.

Притихший Хайранг пытался уже не вырваться, а хотя бы отстраниться и поверхностно, редко дышал – точно к нему взывал кто-то, от кого можно подхватить заразу.

– Ну?! Что молчишь? – шепнул Янгред, понимая: убьёт. Убьёт, если не переломит. – Стал слишком хорош для такого, мой предатель? Когда? Это страшнее Басилии? И того, что ты забрал мою жену, а моего друга предлагаешь добить?

Он услышал: ходят по комнате монахини Святой Матери. Уловил стон боли и заклинающий шёпот. Они что, отпевали Хельмо? Но даже страх не пробился сквозь ярость.

– Отвечай. – Янгред повысил голос и опять встряхнул чужие плечи.

Хайранг, белый как полотно, таращился и стискивал зубы. Наконец губы зашевелились. Янгред поморщился и всё в том же тёмном тумане услышал свой требовательный рык:

– Что?!

Зашумело в ушах, но он всё-таки различил:

– Они не виноваты.

Янгред хрипло рассмеялся, смех заколол глотку.

– Разве не каждый сам выбирает свои крылья и кандалы?

Хайранг дёрнулся, а в следующее мгновение что-то острое упёрлось Янгреду в шею, охладило сталью разгорячённую кожу и… прогнало дурман. Мир стал чуть чётче, приглушённый свет – ярче. Янгред закашлялся и недоуменно моргнул.

– Каждый выбирает сам, – отозвался Хайранг с расстановкой, но его глаза блестели. – Ты выбрал уехать, не сказав ни слова. Я выбрал отвернуться от Хельмо, спасая солдат, а потом – пойти за ним. Инельхалль выбрала полюбить меня. – Тонкий кинжал затрясся в поднятой руке. – И было ещё немало выборов, которые никогда не будут правильными и понятными для всех, но на каждый есть причины. И я точно знаю… – Костяшки пальцев Хайранга были уже белыми. – Ты выбрал не этот путь, когда пришёл сюда. Ты не такой, Зверёныш. Хватит.

– Хватит… – эхом отозвался Янгред. Слово отдалось в висках. Оклик тоже.

В комнате снова раздался стон, пробравший до костей; Янгред едва не развернулся, не ринулся к обагрённой постели. Но чем бы он помог? Отдал бы часть своей крови? Он слышал, что эллинг умеют её переливать и иногда это помогает… а иногда убивает. К тому же с его кровью, скорее всего, тоже что-то стряслось. Иначе почему его друг наставил на него нож, точно на заразное, нет, взбесившееся животное? В повисшей тишине он вздохнул, и впервые вздох получился глубоким. Что с ним?.. Что он нёс, какое королевство? Он глянул под ноги. Тени были густыми и тяжёлыми. Обернулся. Девушки заботливо укладывали Хельмо удобнее.

– Я всё понимаю, – прошептал Хайранг, но если и понимал, оружия не опускал. – Ты на взводе, ты боишься за всех нас, твоя честь задета. Но…

– Да, – пытаясь взять себя в руки, отозвался Янгред. – Я боюсь. А вот ты у меня, оказывается, храбрец. А… – он улыбнулся уже своей, нормальной улыбкой и прищурился, – что ты сделаешь, если прямо сейчас я сам напорюсь на твой клинок? Жить мне, если честно, не хочется. Не искушай меня.

Он не собирался так поступать, но думал хоть этим задеть, смутить Хайранга. Напомнить, в конце концов, о субординации: остудить разгорячённую голову одно, а махать перед лицом оружием вот уже целую минуту – другое. Но Лисёнок, то ли совсем расхрабрившийся, то ли наоборот спятивший от ужаса, невозмутимо продолжил дерзить:

– Скажу, что ты помешался и повторил историю Вайго: не пережил предательство. Заберу ключи от долинных городов и уведу наших людей из этой клоаки. А прежде – облегчу муки Хельмо. Раз уж ты так раскис.

Слова подействовали сродни затрещине. Янгред отступил, загораживая проём.

– Он выживет. Понял? Только подойди.

Убрав оружие в ножны, Хайранг довольно фыркнул. Неужели этого он и добивался?

– Если так, не спеши с захватническими планами, потому что он тебя убьёт. Я вернусь сторожить царя. А ты… – Он глянул через плечо Янгреда, вздохнул и продолжил с грустной улыбкой: – Дорэн однажды просил тебя прежде всего остаться нашим командиром, но сейчас важнее, чтобы ты не стал тем, что я видел минуту назад. Присмотри за Хельмо. Если что-то случится, я доложу. И…

– Эй, – тихо прервал Янгред. Он понимал, что должен сказать и это. – Я много наболтал, но просто знай. Ты никогда меня не предавал. Все твои выборы были правильными. Выбор Инельхалль – тоже. Это один я идиот.

Хайранг обнял его, и он осёкся. В детстве они, конечно же, считали всякие объятья слезливой предосудительной чушью. А потом долго считали чужими друг друга.

– Твои тоже, Янгред. Спасибо, что вернулся. Уже трижды, считая твоё помешательство.

И, отстранившись, Хайранг как ни в чём не бывало пошел прочь. Редко он так проявлял эмоции, вообще почти никогда. Вот и теперь даже не оборачивался.

– Спасибо, – ошалело пробормотал Янгред ему в спину.

Впервые он услышал себя действительно отчётливо. И поспешил в комнату.

Хельмо всё время проваливался в забытьё; когда открывал глаза, смотрел сквозь тех, кто к нему подходил, и что-то шептал, кусая обмётанные губы. В конце концов, ближе к двум, он уснул. Наклонившись и коснувшись лба, Янгред не почувствовал жара. Лицо из бледно светящегося стало просто серым.

– Что дальше?..

Девушка, стоявшая подле окна, улыбнулась ему, и по одним только глазам он узнал: та же, что и в шатре обрабатывала Хельмо раны. Остальные прибирались в комнате, унося вещи и снадобья, вытирая пол от крови.

– Ждём солнца. Оно в этих краях целитель. Тем более красное солнце зари.

Янгред тщетно вглядывался в неё. То ли его способность понимать мысли по взгляду перестала действовать, то ли взгляды служительниц богини не были доступны его мирскому уму.

– Воевода Хельмо… – сдавшись, попытался спросить он, но запнулся.

– Должен выжить. – Девушка пошла за остальными к двери. – Если не тревожить.

– Скажи, а как тебя зовут?

Янгред не знал по имени ни одну эллинг, никогда и не спрашивал их имён. Порой они вообще не казались ему существами из плоти – скорее, духами, появляющимися, чтобы помочь и тут же пропасть. Так считали очень многие воины.

– Азинайль, Ваше Огнейшество.

«Последняя Надежда». Кто-то точно смеётся над всей этой кампанией.

– Если что, мы останемся в гостевых комнатах. Зовите нас.

И она вышла.

Янгред оставил приоткрытым одно окно и вернулся к постели. На лежащей поверх одеяла руке Хельмо он заметил мурашки. Жар сменил озноб – следствие скорее шока и истощения, чем новой угрозы. Иной холод, нежели в зале, где мёртвый мальчик обратился в костяное изваяние. А если нет… Показалось, что тени от предметов опять налились чернотой, и Янгред спешно тряхнул головой. В ней зазвенело.

– Я не поступлю так с твоим домом, – прошептал он, не зная, могут ли его слышать. Благословляющие поцелуи в лоб он считал по-прежнему чушью, да и в Ойге так обычно целовали покойников, потому он лишь взял недвижную руку Хельмо и коснулся губами золотого гербового перстня. – Никогда. Слово чести.

Он быстро вытер затуманившиеся глаза. Не хватало ещё этого, хорошо, что никто не видит, особенно из своих. На слёзы его редко пробивало даже в подпитии, что-то похожее в последний раз было разве что под Басилией, когда столько солдат полегло просто так. А сейчас всё хорошо. Хельмо выживет, армию не перебьют горожане, свой ждущий земель народ он тоже не подвёл и даже с Лисёнком наконец объяснился, пусть и на ножах, в самом прямом смысле выражения… Янгред ухмыльнулся: последний парадокс его приободрил. Но тут же он мрачно, даже с некоторым суеверным страхом задумался о другом.

Хайранг, вразумляя его, сказал необычную фразу, что-то об истории. Точно. О повторяющейся истории Вайго. Царь тоже ополчился на своих людей, когда убили его друга. Интересно, кто был предателем? Опять Хинсдро? Как же тогда он избежал кары?

Янгред не хотел смыкать веки – боялся, проснувшись, обнаружить рядом труп. Но они упрямо опускались, и, прислонившись к спинке старого кресла, он вскоре сдался, зажмурился, решив, что это на минуту.

Он проснулся только спустя пару часов. В комнате, кроме него, никого не было.

6

Крылья

Конь с хрипом завалился на бок сразу, едва Хинсдро со своей завёрнутой в плащ ношей спешился. Поддев носком сапога вздувшийся и в последний раз опавший, весь в мыле, бок, он выругался и, стискивая зубы, ненадолго поднял взгляд к ясному, но почему-то беззвёздному небу. Уже четвёртая лошадь. Четвёртая, а время убегало. Сколько осталось? И сколько дороги? Никто не оборачивался туда в одну ночь. Да никто и не пытался, зачем бы? Впрочем, ложь. Кое у кого такая надобность возникала.

Почтовая станция светилась окнами недалеко. Побоявшись оставлять того, кого бережно держал, в холодной ночной росе, Хинсдро побрёл по высокой, густой траве вперёд. Ноги дрожали, мучительно болели; он не привык столько проводить в седле, не привык и кричать, требуя своего, – а ведь приходилось уже несколько раз, чтобы скорее седлали коней. Благо вид тела на руках вместо того, чтобы пугать и будить подозрения, утихомиривал и торопил. Конюшие и станционные смотрители наверняка думали, что путник с горящими глазами везёт умирающего, чтобы тот испустил дух в священных землях, а может, там поправился. О, если бы они могли представить. Если бы хоть кто-то приметил, что свешивающаяся детская рука холоднее камня.

* * *

Царю тогда повезло. У него, оказывается, был неотданный должок от крылатой твари. Должком Вайго и воспользовался, и, как всегда, всё было как по маслу. Тело Грайно Грозного оказалось в омуте спустя уже два-три часа после гибели воеводы. Ведь проклятые дикари очень быстры, а на долгах своих – так просто помешаны… Да только нет. Ничего у Вайго не получилось. Поэтому и лил он однажды пьяные слёзы, до синяков стискивал руку своего боярина, заведённо повторяя:

– Там он. Знаю, там. И людям является, и иной раз говорит с ними. А мне не является. Не является, слышишь! Думает, я его предал. – Царь ударил кулаком по столу. Мотнул головой. И всё бормотал: – Описывают люди: он. Ей-богу, он.

– Он… – бездумно вторил Хинсдро, тогда ещё не ведавший, не веривший. В голове крутилось: «С ума царь сошёл. Совсем горе. Кого регентом из детишек? Или царицу?..»

А Вайго всё пил и всё говорил:

– Грехи мои тяжкие. Там ведь Бог был, а я убийцу схоронил, да только…

Надо было отодвинуть чашу, да разве царя урезонишь? Опять присосался, ещё одну опрокинул. Заблестели глаза, нехорошо заблестели.

– Только многие ли были лучше этого убийцы? Многие? И заслужил ли он смерть? А впрочем… ты-то его не любил, я-то знаю, зна-а-аю. Плаща испугался…

Царь указал на него пальцем, гнусно ухмыльнулся, перекосилось заросшее лицо. Хинсдро не знал, что ответить, его точила обида: «Грайно, Грайно…» Что они все в нём находили? Ведь даже царица, царица… Тошно сделалось. И сказал он холодно то, что говорить не стоило, ведь кто он, откуда ему знать?.. Но сказал:

– Не любил, да не убивал, царюшка. На меня греха не возводи. Ближе ищи.

И рассмеялся тогда Вайго. Злобный был смех и мёртвый.

– Ближе, говоришь? А поищу. Молодец, по сердцу ты мне. Не бойся, как был, так и останешься. А рассказ мой запомни. Запомни, да никогда не повторяй. А я поеду…

И тут же, пьяный, засобирался, опять умчал в Озинару. Никого не дозвался, а только долго потом молился да пожаловал попам проклятущую груду казённого золота. И так ездил снова. И снова. И снова. А потом не стало его. Но рассказ Хинсдро запомнил.

Запомнил и шёл теперь к станции, неся на руках мертвеца.

* * *

Крылья оказались тяжелы, как только справлялись с ними голодные, ослабшие монахи? Стальной немочью наливались руки, кружилась голова, и плыли внизу тёмная зелень полей да синие ленты рек. Сверзнешься – костей не соберёшь, Хельмо прекрасно это понимал. Лишь тем себя утешал, что слабость – из-за отравы, из-за того, что ему явно пускали кровь, хоть он не помнил. Было в том и хорошее: никогда столь лёгким не казалось тело. Невесомой ощущалась плоть, легче будто стали даже кости. Припомнилось: учителя в детстве говорили, у птиц кости пустые. Так и летают – ветер в полостях свистит, в перьях путается да гонит.

Крылья монахов были беспёрыми – каркасы, обтянутые не то тканью, не то бумагой, пусть и подогнанной под вид оперения. Хельмо щупал материал, но так и не понял, что это. Выпытывать было некогда, одно он спросил: «Удержат?» Молодой инок обошёл его, глядя со страхом: явился воевода в окровавленной рубахе, перебинтованный, босой, – но кивнул и, услышав «Славно», так же молча стал помогать прилаживать конструкцию к телу.

Конечно, с земли взлететь не хватило сноровки. Прыгать, падая вперёд и ловя ветер, пришлось с башни колокольного маяка. Хельмо попрощался с жизнью; он ведь не был ловким, как огненные, не привык к высоте. Монахов наверняка держала в воздухе вовсе не нехитрая конструкция изобретённых в отчаянии крыльев – их бережно нёс, не давая разбиться, Хийаро. Они были людьми божьими, и в битве Бог берёг их. С чего ему делать такие подарки воеводе, тем более воеводе, отягощённому грехом?

«Мою погибель принял. Мою».

Горестная мысль и заставила Хельмо в конце концов просто сигануть с каменной площадки. Время не ждало. Да, Тсино выпил его отраву, Тсино погиб. Но если так… если так, не быть ему пленником в Озинаре, не томиться, как Грайно. Нет.

«Отпустите меня. Похороните меня».

Стон бледной, дышащей алым туманом фигуры преследовал Хельмо давно, как и воспоминание – цепь красных следов на утренней траве. В походе, на краю гибели, Хельмо на время заставил себя поверить: разговор с Грайно – всё же сон, а кровь – так это кто-то охотился, пронёс мимо тушку убитого зайца, чтобы втихую, не делясь с товарищами, зажарить и съесть. Не являлся к Хельмо любимый наставник, не мог, ушёл. Мёртв и… не отпет.

«Царь так решил, слышишь? Не я, где мне?..» Твердя это, дядя был зол. Нет, не просто зол. Ему было страшно; настоящий суеверный ужас переполнял глаза. Хельмо, тонувший в собственном горе, тогда не понимал этого, теперь понял. А сон под Озинарой не был сном.

Ныне Хельмо тоже подгонял страх. Только бы обогнать или настичь. Бешеной скачки он, обескровленный и ослабленный, бы не выдержал. Оставалось небо. Летя вперёд, силясь торопить безразличные ветра, он представлял Тсино худой, бледной гниющей тенью. Представлял мальчика бродящим вокруг храма и умоляющим кого-нибудь его освободить или хотя бы поговорить, хотя бы поиграть с ним. Неужели и на такое согласился дядя? Как он мог, как… Впрочем, дядя хотел отравить его, Хельмо. Что вообще он в таком случае знал о дяде? Прав был Янгред. Пора привыкнуть: Янгред всегда прав. Но не обязан всегда спасать.

* * *

Едва пробудившись, увидев кровь на постели, ощутив, как тело ломит, Хельмо понял: его в который раз вырвали из лап Полчищ. Вырвали и собрали заново, кого за это благодарить? Комната была пуста, только какая-то фигура горбилась в кресле. Глухое дыхание, знакомые пряди волос. Хельмо приподнялся, молча глянул в белое застывшее лицо.

Навалились воспоминания – чёрные, дикие. Слова: «Воевода мой, жалую тебя…». Тсино, пьющий из чароитовой чаши; дядя, помертвевший, но не успевший помешать. Медленное падение мальчика. Дрожь его ресниц. Гримаса муки на лице и собственное ощущение: боль, разливающаяся даже не из живота – из горла. Хельмо смог встать, сделать пару шагов, но сразу осознал: смерть. Смерть идёт. От того, от кого не ждал.

Хельмо сел и обвёл взором комнату. За окном было темно.

– Янгред, беда!

По коридору крик прозвучал эхом. Хайранг, появившись без стука, застыл на пороге; он посмотрел на Хельмо, вряд ли веря глазам, наконец – нерешительно улыбнулся.

– Жив… – пробормотал Хайранг потрясённо и облегчённо.

– Жив, – откликнулся Хельмо, с усилием встал, приложил палец к губам и пошёл навстречу. Ноги подгибались, но держали. – Что с тобой?

– Он велел доложить… – начал Хайранг.

Хельмо кивнул.

– Мне и докладывай. Что?..

Хайранг не заспорил, выдохнул. Ему явно хотелось доложить хоть кому-то и перестать мучиться одному. Хельмо взял его за рукав и вышел. Янгреда будить не хотелось; тот выглядел так, будто сам чем-то отравился, а потом ещё бодрствовал у постели не один час.

– Царь сбежал, – сказал Хайранг. – Стрельцы ищут, но, думаю, кто-то из них ему и помог.

– Дядя? – зачем-то уточнил Хельмо с безнадёжной тоской. – Хинсдро?.. Хайранг, я не знаю, что случилось, ты можешь разъяснить?

Хайранг ухитрился всё поведать предельно кратко, в пять или шесть не самых цветастых, но точных предложений, каждое из которых резало хуже ножа.

– Что ж. – Дослушав, Хельмо попытался сладить с болью, но и в тело, и в душу она впилась только крепче, пришлось даже на миг зажмуриться. – Пусть ищут.

– Это не всё, – произнёс Хайранг. Его лицо стало бледнее.

– Что? – устало переспросил Хельмо. – Город горит? Бунтует? К ответу требует?

Хайранг посмотрел в окно. Что-то совсем уже нехорошее мелькнуло в его взгляде.

– Хинсдро украл тело сына, – сказал наконец он. – Куда он мог его повезти хоронить? Ты не знаешь?

Хоронить ли? Это было сродни ушату ледяной воды. Хельмо охнул, покачнулся и, опёршись о стену, скривился: заныли перевязанные раны на запястьях. Хайранг, с беспокойством наблюдая за ним и уже не ожидая ответа, продолжил:

– Мы опросили заставных стрельцов. На востоке сказали, был недавно всадник. Мчал на Озинару. Выслали погоню, вдруг…

– Правильно. Всё правильно сделали. Отлично.

Выпрямившись, Хельмо понял, что может потерпеть боль. Это просто с непривычки, изнежился на отдыхе, прежде и не такое бывало.

– Бери отряд, – велел он. – И быстрее в Озинару, загоняйте лошадей. Он едет туда.

– А ты…

– Я вперёд. Но иным путём.

– А…

Хельмо обернулся, прослеживая взгляд Хайранга. Янгред не двигался. Чуткий, почти звериный слух изменил ему, слишком много было потрачено сил. И вид его возле замаранной собственной кровью постели очень пугал.

– Обойдёмся, оставь. Это мой царь и… моя родня. Мне разбираться. Давай поспешим, осталось немного.

* * *

«Немного» утекало сквозь пальцы прямо сейчас, но Хельмо уже видел поблёскивающие маковки куполов. Озинара вырастала впереди.

Вновь вышла луна, когда ноги спружинили о мокрую траву перед знакомым храмом. Опуститься оказалось проще, чем взлететь, хотя при соприкосновении с землёй вновь закружилась прояснившаяся было голова и ещё тяжелее показалась конструкция крыльев, крепящаяся к поясу, к предплечьям. Хельмо сбросил её, стараясь не повредить сложный каркас. Вдали маячил силуэт: бродила по озарённому молочным светом лугу лошадь – без царской сбруи, совсем простая.

Хельмо пошёл вперёд. Вид храма вселял не благоговение, но ужас. Хельмо силился не думать ни о том, что увидит, ни о том, кого ищет, ни о том, кто томится за стенами уже давно. Но когда он, взбежав по ступеням и распахнув тяжёлую дверь, ступил под своды сердечного придела, впереди – у воды, лицом к каменному Хийаро, – была только одна фигура. Она не двигалась и казалась погружённой в раздумья.

– Дядя! – позвал Хельмо. Получилось сипло. Он повысил голос. – Дядя Хинсдро!

Тот обернулся. Теперь Хельмо видел: Тсино у него на руках, белый и окостеневший, такой маленький… Хотелось отшатнуться, но пришлось пойти вперёд.

– Отпусти его.

– Отпустить? Но ведь он совсем не против был со мной прогуляться. Правда, моё солнце? – И дядя нежно глянул в мёртвое запрокинутое лицо.

Озноб разбежался от босых стоп и сковал жилы. Хельмо закусил губу. Дядя опять посмотрел на него – похожий из-за тёмных одежд и волос на ворона, улыбающийся, с прямой, величественно расправленной спиной.

– Ты… – набравшись мужества, отозвался Хельмо, – ты задумал дурное. Ты дурное уже сделал, а теперь хочешь сделать ещё хуже. Тсино…

– Он не хочет умирать. Я знаю, не хочет. Он и не пожил.

Хельмо сделал ещё шаг. Голова кружилась, плечи ломило.

– Он уже умер. Не…

– Он не должен был! Это всё ты.

– За что?!

Хельмо вовсе не хотел спрашивать, не хотел слышать ответа. Но вопрос вырвался сам, горько, громко и отчётливо. Дядя усмехнулся и, всё так же стоя вполоборота, склонил голову к плечу.

– Не быть тебе царём. Не ты страну из Безвластия поднимал. Люди глупы, Хельмо, им подавай красивые зрелища да величественные поступки. Ты только на них и горазд.

Что ж. Янгред снова был прав. Ноги предательски подогнулись.

– Я и не желаю быть царём, – прошептал Хельмо, понимая, что голос едва подчиняется, дрожит. – Я царю желаю лишь служить, тебе служить! – Хинсдро засмеялся. – Да почему ты так?! Когда я твою веру потерял? Что я сделал не так?

Снова дядины глаза посмотрели в упор, не просто со злобой, теперь ещё и с жалостью.

– Правда не понимаешь… – он улыбнулся, – мой свет?..

Другим тоном, иначе к нему обращали прежде эти слова. Стало ещё холоднее и гаже, Хельмо попятился, невольно заслоняясь – и от взгляда, и от оклика, и от улыбки.

– Да, – отчётливо произнес он. – Я не понимаю. Я люблю тебя. И не понимаю.

– Да. Где тебя царём… как же люд глуп. Глупому люду – глупый царь, да?

Хельмо вновь заставил себя вскинуть голову. Ему по-прежнему улыбались.

– Ты выбор, Хельмо. Выбор, который народ увидел и вбил себе в головы. Пока ты есть, они не успокоятся, пока ты есть, будут гадать да прикидывать, а как бы жилось с тобою на троне. И чего бы ни нагадали, многие будут верить: с тобою – лучше, чем со мной. Лучше ведь всегда там, где нас нет, и так, как мы не сделали.

Хельмо молчал. Дядя криво, не угрожающе, а скорее желчно оскалился.

– Впрочем, теперь так ли важно? Теперь у них и выбора-то нет, кроме тебя. Ты своё получил. И дружки твои…

– Я не желал этого! – возразил Хельмо и вновь сделал вперёд пару шагов.

Дядя рассмеялся уже в голос и досадливо бросил:

– Так и пил бы отраву побыстрее.

Он отвернулся и медленно начал опускаться на колени; уже опустившись, оглянулся вновь. Хельмо почти к нему подошёл, протянул умоляюще руку.

– Пожалуйста, не делай этого.

– Ты сказал «люблю». Так почему мешаешь спасти того, кого люблю я?

– Не спасти, – откликнулся Хельмо. – Измучить.

Он замер, поняв, что ему опять отказывают силы. Он ощутил себя как в детстве, когда впервые увидел дядю, баюкающего крохотный сверток, улыбающегося, не сводящего с него взора. Как тогда рванулось из груди сердце, как защипало в глазах, а голос невидимого Грайно осадил: «Не смей!..» И как захотелось подойти, нет, подбежать, и тронуть за руку, и спросить…

– А меня? – услышал он собственный голос, как из того детства. Должен был смолчать, но не смог. – Меня ты хоть когда-то любил? Немного? Разве я…

– Я любил тебя, Хельмо, – ответили ему ровно. – Я очень тебя любил. Но думаешь, просто это – долго любить чужое? Чужое дитя, чужую мечту, чужой дом?.. Задай как-нибудь… – дядя хмыкнул, – этот вопрос своему бесприютному рыжему дикарю.

– Бесприютному дикарю?..

Он о Янгреде. Точно о Янгреде. Хельмо было что возразить.

– Он смог. Иначе за всю нашу ложь у нас ещё в походе отняли бы полстраны.

Но, кажется, этого не стоило говорить.

– Поразительно, Хельмо! – почти пропел дядя, чьё лицо стало ещё злее. – До смешного знакомо! Великий царь-герой… и его иноземный воевода. Или наоборот? Он будет попородистее тебя.

Глаза так и горели. Казалось, дядя едва сдерживается, чтобы не сплюнуть в сторону Хельмо. Но, не сделав этого, он лишь продолжил, чуть тише:

– Вот только дам вам обоим совет: не женитесь на ком попало. Царица-то со своей любовью жизнь всем испоганила – тебе, мне, стране…

– Царица?..

Хельмо помнил. Помнил, как маленькая Сира, привставая на цыпочки, чтоб дотянуться к его уху, грустно шептала: «Снова твой учитель приходил. Снова бедная госпожа плакала, а царь кричал на неё». Сира… сколько же секретов она унесла с собой, сколько затаённых бед вернула сторицей. Снова дядя тихо, даже мягко засмеялся.

– Думал, птицу подослал я? О… Я-то чуял, что с гибелью твоего Грайно нам не станет лучше. Беда ведь не в нём, он только вещь, такая же вещь царя, как и все мы.

– Из-за вещей не убивают! – выдохнул Хельмо. У него кружилась голова.

– О нет, из-за них как раз чаще всего, – возразили ему. – А как же смешно, когда одна вещь убивает другую, правда? А хозяин потом и её саму – в огонь, в огонь…

Что-то плеснуло в омуте, затрепетали дальние цветы. То ли гул, то ли вой пронёсся под сводами. Засиявшая луна осветила чёрную рябь, и каменные плиты, и усталый лик Хийаро.

– Вернись ко мне, мой мальчик.

Хельмо не успел помешать: дядя столкнул тело царевича в омут. Без плеска и шума вода сомкнулась, стала ещё чернее, вместе с Тсино поглотив разом всё лунное сияние. Она застыла, помертвев, как то, что приняла в себя.

– Нет!

Хельмо бросился к омуту, но дядя, мгновенно вскочив, заступил ему путь. Хельмо хотел ударить его, но не смог, слишком близко было искажённое горестным безумием лицо. Занесённая рука замерла.

– Всё испортил. Но больше не испортишь.

Дядя сам ударил его под рёбра. Дух вышибло; вся боль – от старых ран и отравы, от кровопускания и полёта – вернулась разом и захлестнула. Оседая на колени, Хельмо попытался глотнуть прохладного воздуха. По щекам потекли слёзы.

– Больше… не… испортишь, – исступлённо повторил сквозь зубы дядя, нависая над ним. Лицо плыло у Хельмо перед глазами, но наудачу он вытянул руку, шепча:

– Остановись. Вытащи Тсино. Не надо. Не…

Новым ударом дядя сбросил его в омут. В тело впились тысячи холодных игл.

– Как котёнка!.. Клянусь!..

Одной рукой его держали за горло, другой – за волосы и погружали всё глубже. Никак не удавалось ни разжать, ни даже ослабить хватку. Два раза Хельмо выныривал и видел ещё сильнее исказившийся, перекошенный лик дяди, его пылающие глаза и вздыбленные волосы.

– Ты-то не встанешь, не позволю… я тебя здесь только убью, а зарою на дороге…

Сознание пропадало рывками. Боль и холод отзывались уже и судорогами в мышцах, и тошнотой, и звуком лопающихся в голове колоколов. Но, утешая, вода сладко шептала, баюкала, обволакивала желанной, необходимой тишиной. Ласковая, как мать.

«Зачем противишься? Зачем бьёшься? Зачем сердце так надрывается? Спи…»

Его встряхнули и ударили головой о каменную кладку. В наползающей мгле расплылось яркое облачко крови. От помутившегося взгляда Хельмо ускользнул последний блик луны, и он посмотрел вниз, в поднимающуюся к нему черноту. Она дышала и казалась непроглядной.

«Прости меня, Тсино. Тебе не дадут умереть». И он сдался.

Чернота перестала быть непроглядной. Золото заблестело в её глубине.

7

Кости и кольца

Они выступили навстречу из священного омута почти сразу – и Хинсдро отшатнулся. Двое вынесли на руках третьего – разбитого, окровавленного – и бережно уложили. Глаза Хельмо были закрыты, на лицо налипли слипшиеся волосы. Тсино упал над ним, обнял трясущимися тонкими руками и зашептал:

– Братец, брат…

– Солнце моё!.. – К Хинсдро наконец вернулся голос, хриплый, полный ужаса и радости разом. Его мальчик ходил, говорил и…

…Его мальчик горько плакал. Плакал прямо сейчас, уткнувшись мёртвым лбом в чужую холодную грудь, комкая ткань светлой рубахи.

Хинсдро шагнул навстречу, но Грайно – кошмарно разложившийся, белый, с местами отошедшей от костей плотью, зато весь в уцелевших своих звонких украшениях – заступил ему дорогу. Глаза были всё те же – серебристые, пристальные, живые. Дикие. Грайно заговорил. Алые облака дыма срывались с его бескровных губ.

– Ну что, доволен?..

…Его мальчик, его невредимый мальчик, склонившийся над Хельмо, ничего не замечал вокруг, а Хинсдро опять жадно, не в силах оторвать взора, на него смотрел. Грайно улыбнулся; почернелая улыбка его была не та, что при жизни. Пустая, как у скоморошьей маски, за которой прятался он на последнем своём пиру.

– И я таким был. Почти как живой. До поры. Ну а потом…

Он протянул руку – осклизлые струпья, костлявые пальцы, синие ветви вен, видные под кожей. И золото, серебро, самоцветы колец.

– Ты его – свою кровинку – проклял. Зато мне – врагу – услужил.

– Услужил?..

Хинсдро больше не мог смотреть на сына: ведь сын его не видел, так и не видел. Тсино всё касался Хельмо, силился, но почему-то не мог ни встряхнуть его, ни приподнять ему голову и только звал по имени.

– Ты рассказал, кому же настолько помешала моя жизнь.

Помимо воли, как бы ни надрывалось всё внутри, как бы ни хотелось оттолкнуть мёртвую тень и ринуться к Тсино, Хинсдро остался на месте.

– Разве это тайна для тебя? – Он даже усмехнулся.

Грайно склонил голову к плечу, хрустнули кости.

– Глупы живые, думающие, будто мертвецы всё ведают. Нет. А прикованные, как я, не ведают вовсе ничего. Я не знал, на тебя думал. А Рисса… – Взгляд странно блеснул. – Слепая Рисса. Её ведь любили так, как я не сумел бы полюбить никого. Вайго… он…

– Страстолюбец, – горько слетело с губ. – Как любил, так и порешил.

– Почему ты думаешь, что это скверно, когда страстно любят, страстно дружат, страстно ненавидят и теряют – тоже страстно? Ты ведь и сам…

Сам. Он вспомнил мгновение: сын вырывает чашу у Хельмо из рук, сын без страха пьёт отраву, сын глядит на отца и безмолвно спрашивает: «Как же так?» Так глядел и Хельмо, с появления здесь до последней своей живой минуты. Он ведь, даже отравленный, наверное, не верил. Он тоже знал: никогда, ни на кого Хинсдро не поднимал прежде руку, никого оголтело не терзал. Сегодня утром Хельмо подарил ему подобранных в походе собаку с кошкой, потому что Хинсдро они понравились, а он оказался первым, на кого они променяли прежнего хозяина. Обнимая его за этот подарок, Хинсдро в очередной раз подумал: как жаль. Жаль, что племяннику нет больше веры, он ведь столько лет был смыслом почти всего существования, а ещё у него глаза матери. Интересно, думал ли о подобном Вайго, сжигая свою Риссу, предательницу Риссу, которую так жадно желал, жарко нежил, а потом…

– НЕТ! Я не такой!..

Грайно насмешливо, а может, жалостливо молчал.

– Нет, я никогда, я… – Хинсдро запнулся. – Страсти – огонь. Он всё сметает на пути, он не умеет прощать. Так нельзя. С ними нужно бороться, нужно…

«…Просто я тоже не сумел. Всего один раз. Один, почему меня нужно наказывать?»

Грайно поднял руку. Над ладонью зажёгся крошечный язычок пламени.

– Огонь греет. Что мы без него? Посмотри, потом ведь с нами будет вот так.

И пламя погасло. Сырая темнота просто задушила его. Грайно сжал кулак.

Они помолчали. Вокруг мёртвого воеводы всё клубились тяжёлые кровавые облака. В горестном раздумье Хинсдро глядел на него и, наконец собравшись, сказал:

– Мне на самом деле жаль, что тебя не стало. Не было бы беды, если бы не та охота и слухи о заговоре, не было бы ничего. Я же… примирялся с тобой по-настоящему. Пытался. И… – всё внутри сжалось, – может, иначе было бы с Хельмо. Если б не всё это.

Грайно засмеялся. Не верил? Кто знает, вправе был. Он смеялся долго, всё окутываясь и окутываясь дымом, а потом – из-за этой кровавой завесы – ответил:

– Верю. И страх твой вижу. Да только нечего больше бояться. Ты уже всё потерял.

Тсино недвижно, будто окаменев, сидел над Хельмо. От груди разливался слабый тёплый свет: сын вынул из-под своей рубашки золотое перо и сжал меж ладоней, оно заблестело ещё ярче, осветило двоих – мёртвого и мёртвого. Братьев. Сыновей.

– Скажи мне, Грайно…

– Да?

– Почему ты не выходил к Вайго? Ты что же, поверил, будто тебя убили по его приказу? Поэтому?

Грайно не опустил глаз. Среди сгустков дыма они зло, устало блестели.

– Нет. В такое я не поверил бы, пусть в последние дни между нами всё было непросто. Ведь я его не предавал, как и тебя, я с тобой тоже хотел мира, плащ тебе дарил без подвоха… потому что знал: Вайго дурного человека не приблизит. Я бы тебя не тронул, и мой царь прекрасно это понимал. Ты и умнее меня. Куда мы без тебя?

Хинсдро молчал. Это – как царь и воевода безоговорочно доверяют друг другу, в бою или в любом ином деле, и никому, никакими наветами, их не рассорить, – всегда поражало его, привыкшего по три сотни раз проверять каждого человека.

– Но я ведь сразу понял, что мне не выбраться отсюда. Что я помню все раны, всю боль, и всякий раз, падая в этот омут, я захлёбываюсь, словно живой. – Грайно содрогнулся, и это было такое непривычное, нехарактерное для него движение. – Вайго стал моим тюремщиком, Хинсдро. Он не понимал, каково здесь, он даже не подумал спросить меня, хотя я умирал на его руках, а твердил только: «Спасу, спасу…» А ведь я спасения не просил. Я не мог простить его, а потом… – Снова он посмотрел устало на свои костлявые руки. – А потом то, во что я превратился, уже могло свести его с ума. Этого я не хотел.

– Он всё равно сошёл с ума, когда понял, кто тебя порешил.

– Но это уже не моя вина. Разве нет? Это обратная сторона страстной любви.

– Не твоя, – повторил Хинсдро бездумно. Где ему судить?

– Знаешь, а я вот давно царя простил. Но это тоже уже неважно.

Хинсдро не ответил. Он снова услышал всхлип, а потом и шёпот.

– Проснись… проснись, пожалуйста!!!

– Надо же, как убивается твой мальчик. Наверное, как Хельмо по мне, да?..

Хинсдро не мог посмотреть на Грайно, боялся почему-то увидеть, что там, на лице. Он упрямо взглянул вперёд. Золотое перо теперь лежало у племянника на груди и подрагивало; казалось… грудь эта слабо вздымается.

– Хельмо!

Мимо Грайно Хинсдро бросился вперёд, но теперь дорогу ему заступил сын.

– Не трогай его! Не смей больше к нему подходить! Я тебя не…

Он визжал, словно щенок, силился оттолкнуть, не подпустить. Только не слышать это, не слышать. Хинсдро протянул руки, коснулся ледяных щёк сына, позвал умоляюще:

– Солнце моё, подожди, не надо, не…

– НЕНАВИЖУ!

Когда царевич зарыдал горше, кровавые облачка вырвались уже и из его рта. Он отпрянул, глянул сквозь слёзы так, будто не знал. Правая сторона лица его пошла гнилью.

– Всё потерял…

Теперь Хинсдро окончательно это понял. Весь смысл слов. Грайно подступил, встал над ними, и Хинсдро безнадёжно спросил:

– А можешь ты забрать мою жизнь вместо его? Вместо хоть чьей-то?..

Грайно возвёл глаза к белому лику каменного бога.

– Ты что, думаешь, я повелеваю чужими смертями, а тем более жизнями? Мертвы твои дети. Ты их убил. Совсем как мой царь… И мне ничего здесь не сделать.

Как же иначе? Хинсдро кивнул. Грайно всё стоял над ним, возвышаясь в холодной мёртвой стати, и луна играла в его браслетах, серьгах, бубенцах, вплетённых в волосы. Он глядел с болью – не на своего врага и не на Тсино. На Хельмо, к которому точно так же, как и мальчик, не мог притронуться по-настоящему. Тот лежал недвижно, но вправду – пока дышал. Он ведь не так долго пробыл в воде, он её просто наглотался, и ударил его Хинсдро не сильно. Долго ещё будет дышать? Грайно говорит о нем: мёртв. Но может быть…

– Хорошо. – Хинсдро не узнавал свой голос. – Вольному воля. Но я ещё поборюсь.

Снова он шагнул с места, снова сын попытался в него впиться, но тонкие руки уже потеряли всякую власть над живой плотью. Хинсдро почувствовал их холод и дрожь, но ничего больше. Точно сквозняк овевал его, жалобно плача и проклиная.

– Тсино… – Он заглянул в глаза – жёлтые, ярче и светлее собственных, ещё живые. – Оставь его. Дай. Мне. Помочь.

Хинсдро склонился к неподвижному племяннику. Забрал светящееся перо, выбросил в воду. Коснулся шеи – действительно, стучала ещё кровь, удивительно, что бы с ним ни делалось за поганый поход, поганые дни в столице, – стучала. Секунду Хинсдро вглядывался в запрокинутое лицо, потом наложил руки Хельмо на грудину. Надавил раз, другой, снова…

– Он будет жить, мой мальчик. – Он не смотрел на сына, очень боялся вновь встретить взгляд сквозь, взгляд будто вражий.

«А вы – нет. Я вас отпущу. И сам не останусь. Только племянника, племянника я…»

Вскоре Хельмо дёрнулся, закашлялся, забился, сплёвывая воду. Вскинулся, распахнул глаза и вновь упал навзничь. Его колотило. Но дышал он уже глубже.

– Тсино… – Он без страха посмотрел на мальчика, затем на Хинсдро. – Ты…

Ощущая ком в горле, Хинсдро резко отстранился, хотел встать, прежде чем его бы оттолкнули так же, как оттолкнул сын. Но Хельмо вдруг судорожно – как в детстве – вцепился в его ладонь своими холодными, но живыми пальцами.

– Спасибо… нет… не уходи, не…

Хинсдро самого лихорадочно затрясло. А потом…

Что-то за его спиной засияло ярким золотом. Острая вспышка сорвалась с левой руки каменного бога, и Хинсдро увидел: там больше никого нет. Настоящая, живая Злато-Птица взмыла к прозрачным сводам сердечного предела и канула в воду.

Свет померк.

И каменный идол плавно шагнул вперёд.

* * *

– Простишь ты меня?

– Прощу. Я всех прощаю, даже царей… Их прощать приходится чаще всего, знаешь?

– Заберёшь меня вместо сына?

– Нет. Не та цена.

– Как мне упросить тебя?

– Никак. Умереть за свои дурные деяния каждый горазд. Жить, искупая, – немногие.

Хинсдро молчал. Он не понимал, почему не страшно, а пусто, не больно, а бессмысленно. Он опустил голову, но на колени встать не успел. Его спросили:

– Видишь ты эту воду?

Он молча посмотрел на омут.

– Какая чёрная, правда?

Вода была светлой, как ясное дневное небо. Она сияла из самой своей глубины, и в розоватых лепестках кувшинок тоже трепетал свет, другой, золотой. Хинсдро никогда раньше не видел этот ключ таким. Он посмотрел на Бога и увидел: Бог улыбается хитрой, похожей на детскую улыбкой.

– Нет, – смело сказал Хинсдро. – Вода не чёрная.

Бог засмеялся.

– Правильно. Она ведь была иной, когда я воскрес. Такой бы и осталась, если бы вы не позволили останкам Полчищ скитаться по вашим землям.

– Разве мы могли иначе? Ты победил их, не мы.

– Могли. Их убежище – в вас. В ваших страстях. Человек сказал тебе, что страсть – это живой огонь. Я же говорю: страсть – это мёртвая тьма. И оба мы в чём-то правы.

Хинсдро молчал. Теперь он глядел на три лежащих рядом тела. Сын его, неродной сын его и враг его.

– Я видел сегодня ночью человека, – задумчиво сказал Бог. – В тереме твоего воеводы. Рыжего чужестранца, сына иного царя.

– Вот как…

– Я видел его и слышал, что говорили ему Полчища. Они терзали его и тянули, они хотели сделать его своим новым слугой. Он победил, потому что был силён сердцем, а рядом был соратник. А ведь никто не бесприютен, когда не один… Знаешь это?

– Знаю.

– А знаешь ещё другое? Что ты тоже никогда не был один? Как же Тьма взяла тебя?

Лик племянника был светлым, сиял в обрамлении русых волос. И ярко алела кровь на его рубашке, на коже… жив ли? Умер?

– Я забыл это, Боженька, – тихо сказал Хинсдро.

Ему ответили:

– Тому чужому человеку и людям его ты хотел отказать в доме, который обещал. А этому, – исполин кивнул на Хельмо, – отказал в большем. Что же ты берёг?

– Я… свой дом хотел сохранить целым.

Но это не было оправданием. И правдой тоже не было. Он знал.

– И ты же ныне его разделил.

– Разделил.

Он увидел, как темнеет одно из трех тел. Ничего не осталось от Грайно, кроме колец, серёг, бубенцов. Истлело скованное спокойным сном лицо, одни белые кости наконец легли на камни. Сгустки алого дыма устремились вверх, к лунному сиянию. На миг резкое, как средь бела дня, солнце сменило его, и дым обратился золотой пылью. Рассеялся. И снова вышла луна.

– Куда он?

– На свободу. А прочее неважно.

– Неважно, – покорно отозвался Хинсдро.

Теперь он смотрел на мирное лицо сына, знал: и его коснётся сейчас гниение. Смотрел и не мог наглядеться, но подойти более не решался. Он заставил Тсино плакать. Даже после смерти. Снова.

– Пусть мой мальчик…

Бог черпнул воды в ладонь, склонился над Хельмо и стал бережно, кончиками исполинских пальцев, омывать его. Где падали капли воды – заживали раны. Казалось, Бог не слушает. Но, не отводя глаз, Хинсдро заставил себя продолжить:

– Пусть мой мальчик не бродит один там, в твоём мире, пусть не будет бесприютным, проводи его. И коли так тебе по сердцу он, – Хинсдро глянул на Хельмо, – не покидай. Не быть ему без тебя хорошим царём. Он для другого рождён. Но теперь… а что теперь? Теперь уже я всё решил за него.

Бог молчал. Тсино лежал нетленным. Светился омут, струился из-под слюдяного купола лунный свет, истончаясь, слабея. Утро было недалеко. Поняв вдруг, что не получит больше ответа, Хинсдро смолк. Он знал, что этого недостаточно, но, опустившись, начал шептать, шептать во славу Того, кто уже был здесь. Пусть приголубит Тсино, пусть исцелит Хельмо, пусть утешит Риссу и примирит с Вайго, пусть поможет Грайно их найти. И пусть наконец даст Остраре хорошего царя.

– Остановись.

Он поднял голову. Свет заслонила тень. Хийаро не улыбался, но и не был скорбным.

– Я подарю тебе секрет. Меня от него не убудет.

– Ни к чему мне твои секреты.

Но Бог не обиделся на его дерзость.

– Не глупи. Он пригодится. Слушай же. Этот ключ разлился после моего воскрешения. Я хотел, чтобы он служил людям, чтобы возвращал жизнь светлым душой… да только вовсе не достойных несли сюда. Потемнела вода, давно никого не воскрешает, лишь держит – пуще кабалы. Давно не видела светлая вода светлых душ.

Бог отвёл от Хинсдро взор и вновь черпнул из родника.

– Ныне же я тебя прощу. Как ты простил сегодня, хотя не было прощения в твоём сердце. Оно туда ещё придёт. А я скажу: снова будет вода светлой и воскресит достойного, а прочим – даже тем, кто с изъяном, – залечит раны. Береги её.

И Бог плеснул воды на лик царевича.

– Но помни: ошибёшься – и не жить ему вновь.

Тсино закашлялся. Загорелась заря.

8

Два бога

В утренней тишине разносилась молитва – два десятка голосов повторяли слова на древнем священном диалекте. Янгред не понимал, но успокаивался, слушая.

Он стоял в толпе, низко надвинув капюшон. Часть монахов сгрудилась на ступенях, часть – на колокольнях. Янгред вглядывался не в них – только в траву под ногами, в дрожащие капли росы, иногда в ясное небо. Но что-то особенное чудилось ему в стройных голосах, что-то, чему было не подобрать объяснение. Он чувствовал: голоса сильны. Как чудо, которое он застал, ворвавшись в храм парой часов ранее. Ведь чудо?..

– Да воспряне, да воскресе, да воссияе, да покаеся…

…Хельмо – без сознания, но дышащий, и большинство его ран затянулось. Царевич – живой, странно улыбающийся, будто узнал чей-то секрет. И царь Хинсдро, не улыбающийся, окончательно поседевший, молчаливый. Рядом с ними лежал скелет с богато украшенными пальцами, с рассыпанными вокруг головы маленькими бубенцами. Было кое-что ещё, но в том Янгред себе признался не сразу, а лишь позже, когда Хайранг, отведя его от столпившихся воинов, с заиканием спросил:

– Ты ведь тоже видел? Статуя… она ходила?

Да, Янгред видел. В мгновение, как они распахнули двери, как, завидев издали Хинсдро, угрожающе закричали, видел: каменный исполин, сделав последний шаг по светящейся воде, встал на место и поднял руку с мечом. На другой руке сиделаптица.

Тсино сказал: Бог вернул его к жизни, то же сказал Хинсдро. Можно ли было верить? А что оставалось? Мальчик умер, Янгред сам закрывал остекленелые глаза. Самозванец?.. Янгред мрачно задумался, когда закралась такая мысль. Всё снова повернулось так, что некому, кроме него, было принять решение. И он спросил царя, пристально смотря на него:

– А не благословил ли тебя ваш бог снова занять трон? Имей в виду, я ни за что этого не допущу. И если с царевичем какое-то чародейство, я дознаюсь и…

Тсино посмотрел обиженно и так знакомо надулся, что Янгред осёкся. Наклонившись, он положил руки царевичу на плечи – тёплые, плотные и вполне мальчишеские, заглянул в лицо и вкрадчиво спросил:

– Ну-ка, как меня зовут?

– Янгредом, – ответил Тсино, сощурился и добавил: – А братец тебя ещё иначе зовет. Огнейшеством.

– Славно. А… – Янгред помедлил, чуть улыбнулся, – как брата зовут?

– Хельмо, – ещё более сердито выпалил мальчик, топнув ногой. – Ещё про кого спросишь? Или давай лучше расскажу, что с тобой у постели братца было? Когда не видел никто? Я подсмотрел, пока мёртвый летал. Я-то прежде думал, ты дуб дубом! В смысле, тебя ничем не взять!

Хинсдро сначала вздрогнул, но тут же, кажется, засмеялся, а может, закашлялся в кулак. Не в пору ему смеяться, не ждёт его ничего хорошего… Но Янгред понимал: такое-то Тсино никто не мог бы рассказать, никого в тереме воеводы не было. И он разрешил:

– А почему бы нет. Говори.

– Точно? – Тсино наклонил к плечу голову, смахнул с лица мокрую кудрявящуюся прядь. – Не пожалеешь?

– Говори, – вздохнул Янгред. – Что тут скрывать.

Тсино понизил голос, дурашливо закатил глаза и сладко пропел:

– Слёзы лил. Перстень целовал. Это значит, ты теперь тоже наш воевода, да?

Нет. Неважная была идея. Хайранг рядом поднял бровь. Янгред заспорил:

– Так, я ничего не лил, а просто…

– Да ладно тебе. – Тсино вдруг покровительственно потрепал его по плечу. – Я их тоже лил, когда решил, что он утонул. И я вот не стыжусь. Потому что взрослые мужчины такого уже не стесняются! Не знаю, что за дурак придумал, будто только женщинам можно плакать.

Отвесить бы этому воскресшему смачную оплеуху, даром, что царевич. Но Янгред расхохотался, потому что ему стало легко. Что же касалось царя…

– Бог ни на что меня не благословлял, – заговорил Хинсдро, спокойно взглядывая выпрямившемуся Янгреду в лицо. – Он сказал другое. Если вы меня помилуете, я приму постриг. Хельмо сможет побыть при Тсино, пока тот не подрастёт, Вайго тоже смолоду начал править… Тсино умница. – И он погладил по волосам царевича. – Ну и, разумеется, все земельные обязательства перед Тремя Королями он выполнит.

Хайранг довольно вздохнул. Янгреду даже жаль было его расстраивать.

– Славно. Но Хельмо не наседка, – мрачно произнёс он. – Нет. Я считаю, что поступить надо чуть иначе, но об этом поговорим позже. А если вдруг сбежишь…

Он кивнул на своих людей – их стекалось всё больше. Хинсдро только прямее встал и обнял сына. Царя странно было видеть белым как лунь. В волосах осталась всего одна, совсем тонкая угольная прядь. Что всё-таки произошло? Янгред покосился на идола. Тот не двигался.

– Если бы ты видел, что видел я, – произнёс царь, – не оставил бы при мне ни одного воина, в этом нет смысла. Но я не буду перечить. Запри меня в любой темнице с отрядом на часах или оставь одного в чистом поле, я никуда не денусь.

Так Янгред и сделал. Между темницей и полем он выбрал всё же темницу. Сделал он и то, о чём настойчиво просили и свергнутый царь, и царевич: в чернокупольном храме, где вместо тёмного сиял теперь светлый холодный омут, отпели воеводу Грайно Грозного. А когда кончилась служба, Янгред, всё так же не открывая лица, не сказав ни слова ни Хайрангу, ни другим, пошёл прочь.

Хельмо отдыхал в жилой части монастыря на севере Озинары, где обычно ночевали проезжие вельможи. То были не тесные кельи иноков, но обширные, с огромными окнами покои, достойные любого градоправителя, – чистые и тихие. Только скромность убранства напоминала, что даже здесь нет приюта праздности.

Хельмо лежал, расслабленно откинув голову. Левая рука покоилась на груди, и Янгреду бросилось в глаза: старые следы, оставшиеся после Инады и её ворот, не исцелил даже Бог, если он и впрямь снисходил к Хинсдро.

Янгред не успел окликнуть Хельмо – тот, видимо, услышав шаги, проснулся, начал оглядываться, потом приподнялся на локте. Лишнего стула или кресла поблизости не было, так что Янгред прислонился к окну. И всё же происходящее словно продолжало ночь в городском тереме, так что, скрещивая руки у груди, Янгред первым делом изрёк:

– Больше не сбежишь. Мы нагнали сюда достаточно войск.

Хельмо едва ли обратил внимание на шутливую укоризну в его голосе. Он всё крутился; лицо непрерывно менялось, отражало все тщетные попытки понять происходящее.

– Где мы? – наконец беспомощно спросил Хельмо, снова откидывая, нет, роняя голову на подушку и потирая лоб. – Теперь-то я точно умер?

Янгред хмыкнул. Ему стало весело, он решил сменить гнев на милость.

– Не надейся. Что снилось?

– Я летал… – пробормотал Хельмо, пошевелился опять и поморщился: видимо, плечи до сих пор ныли. – На… механических крыльях. А потом…

Он осекся и обвёл покои особенно пристальным взглядом. Свою спальню он явно не признал. Вздрогнул, нахмурился, принялся теперь тереть кулаками глаза. Янгред, подперев голову рукой, лениво наблюдал. Хельмо, заметив это, возмутился:

– Да чему ты радуешься так ехидно? Давай объясняй.

– Вряд ли после яви, что была, тебе могло что-то сниться, – сказал Янгред и, заметив, как Хельмо встревожился, поспешил всё же улыбнуться. – Будучи, как вы выражаетесь, язычником, я не уверен, что могу правильно поведать тебе такие вещи, но…

– Сядь, – в привычной манере «не шатайся вокруг да около» велел Хельмо и кивнул на край постели. – И докл… рассказывай.

Янгред фыркнул: то, что он целовал гербовый перстень, не подразумевало немедленную присягу и полную покорность. И всё-таки он, смилостивившись, подчинился. Хельмо выслушал внимательно, без вопросов, потом надолго задумался, уставившись в потолок. Янгред задумался и сам. Со стороны всё звучало сомнительно.

– Веришь? – спросил он.

– В это… чудо?

– Да.

– Не знаю. – Хельмо опять сел, взбив себе подушку. – Но если Тсино жив, предпочту поверить. Бог уже вершил удивительные дела. Что для него одна жизнь?

Оба замолчали. Янгред смотрел на ясное небо за окном, опять вспоминал светлую воду в храме, а кроме неё – другое: собственное безумие в чужом тереме, новую клятву у постели, блеск гербового золота в полумраке, а ещё – давний разговор в походном шатре и предшествовавший ему разговор у костра. Лишь болтовня от бессонницы, так? Или нет?

– А я, кажется, знаю, почему ваш бог нам помогает.

Хельмо с интересом на него посмотрел.

– Да? Так поведай мне эту тайну, о мудрый дикарь.

– Ваш бог ведь спустился с неба? – начал Янгред. – Он странствует среди звёзд?..

– Да. – Хельмо даже вытащил из-под ворота солнечный знак на шнурке.

– Так не он ли наш Небесный Скиталец, Бог с той стороны? И эта ваша помешанность на свете… Если так, то наши религии, как и наши народы, должны быть очень дружны.

Неплохо сошлось. Хельмо помолчал, обдумывая предположение, а потом вдруг изобразил дурашливый полупоклон, от которого на лицо упали волосы.

– Да у тебя недюжинные способности к богословию. – Он отвёл прядь и опять прилёг. – Где ты их прятал?

На губах была улыбка, но глаза оставались серьёзными. Янгред откликнулся:

– Впрочем, что-то не сходится. Хийаро всё-таки ушёл от своих друзей.

– Потому что посеял между ними разлад, – мягко напомнил Хельмо. – А между нами его уже не будет. Я вас очень люблю.

Он с удивительной лёгкостью говорил такие вещи. Наверное, Тсино был прав: это знаменовало некую внутреннюю взрослость; Янгреду подобные проявления эмоций давались с трудом, так что он просто приложил руку к сердцу, как когда-то на подступах к столице. На этот раз – действительно выражая сердечную признательность.

«Дом? Да. Дом там, где рядом те, кто нужен».

Они ещё долго говорили – уже о делах, о царе. Если бы ещё вчера Янгред мог предположить, как посоветует поступить, вряд ли бы себе поверил, но сейчас это казались единственно здравым, верным, возможным. Хельмо внял без колебания. Удивительно, даже после всего он верил. Янгред не знал, можно ли вычерпать эту веру хоть чем-то. И надо ли?

– Если что-то пойдёт не так… – тихо, успокаивая скорее себя, подвёл разговору итог Янгред. – Люди Пустоши теперь ближе, они выручат.

– Кто приведёт их, если не ты? Твою-то голову отрубят вместе с моей, если ты не передумал наниматься к нам в войско.

– А Лисёнок?.. – Янгред, припомнив кое-что, подмигнул: – Ты так его нахваливал в письме. Едва ли не лучшим на свете звал! Я думаю добиться того, чтобы поставить его военным наместником в долине. Так мы получим сразу двух наместников: Инельхалль ведь пойдёт в довесок!

Хельмо насупился при упоминании письма, но потом рассмеялся. Они помолчали.

– Жаль Сиру… – снова заговорил вдруг Хельмо. – Я ведь знаю, почему она боится вернуться домой. Королевна без приданого…

– А ну как и ей кусок земли отщипнёшь?

Янгред усмехнулся, но про себя насторожился. Такая доброта ему категорически не нравилась, он не удивился бы, услышав «да». Но Хельмо покачал головой:

– Земля – это и люди. То, что причитается вам, отмерено и решено, за то уплачена своя цена. А насчет Самозванки у меня есть другая мысль, если дядя прав и свершилось чудо. От чуда нас ведь точно не убудет? Подожди, я соберусь. И идём в храм.

И, улыбнувшись, Хельмо начал подниматься с постели.

9

С миром

Лусиль не вняла просьбам, не открыла ворота Ольяны. Она выехала сама, стараясь попрямее и поувереннее держаться в седле, и даже по-своему показала храброе величие: не взяла отряд. Лишь с десяток железнокрылых сели на городской стене, чтобы наблюдать переговоры издалека.

Двое командующих на белых огнегривых лошадях ждали шагах в ста от ворот; казалось, никого больше нет на подъездной дороге. Лусиль насмешливо, недоверчиво скривилась: как же. Её выманивают в засаду, не иначе. Было глупо соглашаться, силы пока есть, Ольяна верна – город приграничный, древний, здесь испокон веков жило много благоволящего к Осфолату люда… конечно, уйти придётся. Отец не пришлёт подмогу, не велит сбежавшим войскам поворотить. Война безнадёжно проиграна теперь, когда все в Доме Солнца знают, что царевна Лусиль – лишь Сира, стрелецкая дочь. Зло брало при мысли: он, всё он. Мальчик, «хвостик» Грайно, с которым ей так нравилось болтать. Как он вообще мог её помнить, с ним столько дружило! Он – воевода, что её погубил. Что теперь ему надо?

Лусиль подъезжала всё ближе, храбрилась, но было скверно. Она жалела уже, что вразумила Влади, рвавшегося с ней:

– Кто-нибудь должен живым вернуться к отцу. Если я вернусь, а ты погибнешь, жизни он мне всё равно не даст. Сиди на бастионе, глупый королевич, возьми мушкет. Увидишь, что кто-нибудь нож за пазухой держит, – пригодишься.

Влади это не понравилось, он захотел сделать наоборот. Они долго спорили, но в конечном счёте, как и всегда, королевич уступил. У Лусиль в этом был расчёт: зная себя, она опасалась, что разрядит мушкет врагам в головы просто так. От затянувшейся неопределённости, от бессмысленного стояния она совсем потеряла покой. Угроза жизни Влади могла померещиться ей в простой улыбке. И тогда она не только не принесёт домой хорошее, но и приволочёт дурное – целую армию злобных огненных язычников, побратавшихся с солнечными. А как сражаются рыжие дикари, Лусиль уже знала.

– Здравствуй, Сира!

Хельмо зычно крикнул это издали и, сделав жест соратнику не двигаться, поехал навстречу. Она не откликнулась на чужое, так и не приросшее назад, отвратительно простецкое имя. Поджала губы, промолчала, остановила лошадь. Вздёрнув подбородок, она стала ждать, пока с ней поравняются. Дождавшись, смерила воеводу равнодушным взглядом.

– Здравствуй, Сира, – повторил Хельмо, видно, решив, что его не слышали.

– Меня не так зовут.

Прежде чем ответить, Лусиль выдержала небольшую, ещё на один презрительный взгляд паузу. Лошади стояли почти вплотную. Хельмо растерялся, потупился, но тут же опять посмотрел светлыми огромными глазищами. Вспомнилось: в детстве она от этих глаз млела. Они казались такими добрыми, такими приветливыми.

– Лусиль, – сказал он и чуть склонил голову. – Королевна Лусиль Луноликая.

– Королевна, – горько передразнила Лусиль, приосаниваясь. – От царевича слышу, будь ты проклят.

Это его задело, он покраснел:

– Нет, что ты. Я не царевич, я…

– Да мне-то что за дело? – прервала она, настороженно наблюдая, не дёрнется ли, не потянется ли к пистолету, к палашу? – Что тебе? Гнать нас пришёл?

– А прогоню, если захочу.

Всё те же глаза, светлые и добрые, только не по её честь была теперь доброта. Другое в глазах таилось – предостережение, мягкое, ненастойчивое. Нет, он не нападёт сейчас, безошибочно понимала Лусиль. Не нападёт, но многое потом припомнит.

– Я даю вам шесть дней, – продолжил тем временем Хельмо. – Шесть дней, за которые мы съездим по делу и вернёмся. Если не уйдёшь, порушим стены и никого уже не выпустим просто так. Будешь потом прорываться с боем. Поняла меня?

Лусиль ещё злее поджала губы. Засвербила мысль: закричать, позвать на помощь. Железнокрылые перепугаются. Перепугается Влади, выпалит врагу в голову. Да только…

– Сира.

Снова к ней обратились гадким именем. Лусиль поморщилась, но невольно заглянула Хельмо в лицо. Оно переменилось, пропала угроза, черты смягчились.

– Сира, ты ещё можешь вернуться домой. В Ас-Ковант.

– Домой? – Лусиль рассмеялась раньше, чем сообразила, что смеётся. – Домой?

Действительно стало смешно. Так смешно, что на глаза навернулись слёзы. Вместо того чтобы стереть их, Лусиль только крепче зажмурилась да и осталась так на пару секунд. Она ощущала: губы от улыбки одеревенели.

– Ведь нет твоей вины в том, что сбежала.

Лусиль смерила Хельмо новым взглядом, от макушки до носов сапог, и брезгливо выплюнула:

– Не нужен мне ваш дом. У меня свой есть.

Даже если там не ждут.

Хельмо не удивился, не разозлился, кивнул, немо говоря: «Так и знал». Губы сказали другое:

– Тогда прими кое-что от прежнего дома. В пути не утянет.

– И подачки мне не нужны от вас.

– И всё же прими.

Говоря, Хельмо уже спешивался. Лусиль осталась сидеть, крепче сжала поводья. Солнечный воевода не смутился её недоверием; оказавшись на земле, он полез в седельную сумку, а вскоре опустил на обочину дороги три предмета. Лусиль недоуменно на них взглянула: большая бутыль, украшенная драгоценными камнями, сверкающее золотом птичье перо и корона – крошечная, детская, с тонким ободом усыпанных яхонтами солнечных лучей.

– Первый дар залечит раны, а светлую душу воскресит, – тихо сказал Хельмо. – Второй прояснит безумный разум. Третий просто будет дорог тебе как память, ведь я знаю: ты любила царевну Димиру. Теперь прощай, Сира. – Он вскочил обратно на лошадь. – Ничем больше мне тебе не помочь. Но, может, с этими дарами тебя встретят теплее. А не возьмёшь – оставь. Кому-то сгодятся.

Хельмо развернулся и поехал назад. Вскоре они со спутником уже убирались прочь.

Лусиль спешилась и всё же взяла «дары». Она легко узнала корону, ту, что хотела подарить ей маленькая плакса, её плакса. Узнала и перо, такими сверкал хвост царской регалии, Злато-Птицы, и на сердце, стоило коснуться пера, вправду стало поспокойнее. Бутыль же… внутри была светящаяся вода. Проверить бы, а ну как отрава?

В городе Лусиль сказала Влади лишь пару слов, уговорилась встретиться позже, бросив: «Всё в порядке». Затем она направилась в казарму, занимаемую железнокрылыми. Предстоял разговор, нелёгкий, да и, что скрывать, не самый приятный.

– Мы уходим, Цу. Поднимайте своих.

Командующий, который сидел на постели и, как довольно часто в последнее время, смотрел в стену, поднял глаза. Взгляд показался Лусиль ещё более «птичьим» и бессмысленным, чем обычно, но то ли из-за пера, то ли из-за чего-то ещё она не почувствовала настоящего раздражения. Она пересекла порог, подошла ближе.

– Мне жаль. Правда. Ну, поедете на лошади.

– Вы давно не почитали меня вниманием, королевна.

Можно было подумать, что её не услышали, но Лусиль заметила: болезненно скривился тонкий рот за секунду до того, как командующий заговорил.

– Знаете ли, были дела. Когда часть жителей города регулярно пытается выкурить тебя или бодается с другой, верной частью, на болтовню времени маловато.

– Знаю, королевна. Мне следовало более старательно исполнять ваш приказ.

Лусиль раздражённо фыркнула.

– Приказ порос быльём. Ничего тут не сделать. Лучше скажите мне…

Лусиль прошлась по комнате, брезгливо оглядывая её – обшарпанную, необжитую. Когда здесь ютилась местная солдатня, наверное, было ещё гаже. При Цу, с его привычкой распахивать настежь окна, тут хотя бы всегда оставалось свежо. И, слава богу, он не тащил сюда человечину. Впрочем, откуда бы, в городе никто давно не сражался. Железнокрылые ели то же, что осфолатцы. А Цу отказывался от пищи вообще.

С более въедливым вниманием Лусиль оглядела командующего – похудевшего, хмурого, с едва теплящимися огоньками в глубине кривых зрачков. Цу сидел, обнажённый по пояс, – были видны все его шрамы, включая свежий.

– Совсем не двигаются?

Лусиль указала на крылья. Командующий равнодушно покачал головой.

– Отрежу, как соберусь с силами. Скоро они начнут гнить.

Лусиль помимо воли вздрогнула и покачала головой.

– У нас-то вас, может, подлечат?

Командующий приподнял выразительные тёмные брови, сцепил руки в замок.

– В королевстве лечат крылатых дикарей?

– Крылья крыльями, но руки пришивают.

Цу неожиданно хрипло засмеялся, кинул такой снисходительный взгляд, что злость взяла. Лусиль захотелось напомнить командующему: надо радоваться, что Хельмо с дружком не отхватили ему в бою голову, в конце концов. Вот тогда было бы совсем плохо, а так… какой вообще прок в крыльях? Будь прок, их бы, наверное, всем людям дали.

– Спасибо, королевна.

Лусиль, увлёкшаяся своей злостью и придумыванием воображаемых колючих ответов Цу, неохотно прервалась. Пытливо вглядываясь в неё, командующий продолжил:

– Не уверен, что вам стоило меня обменивать.

Она тут же воспользовалась возможностью хорошенько отомстить:

– Справедливости ради признаюсь, что я колебалась. Влади меня убедил.

– Королевич?..

Цу старался скрыть в тоне удивлённое разочарование, но не смог. Лусиль кивнула:

– Добрая душа. Потерянные девочки, хромые котята, подбитые птички – ни против чего не может устоять.

– Дурное это качество или хорошее? – вдруг спросил Цу.

Лусиль пожала плечами.

– Какое есть. За то и люблю.

Они помолчали. Лусиль подошла ближе. Она так до конца и не перестала бояться этого существа и не могла быть уверена, что жалеет его… но и уходить, сухо отдав приказ, было как-то неправильно. Она присела рядом.

– Будьте пободрее. В небе, на земле, неважно.

Цу лишь смотрел воспалёнными жёлтыми глазами. Бесшумно подрагивали его ноздри – точно обнюхивал, запоминал. Становилось неуютно. Лусиль хотела было возмутиться, что нехорошо так нюхать королевскую особу, но неожиданно командующий спросил:

– Рассказали ему?

– О чём? – не поняла Лусиль.

– Вы же птенца ждёте.

– Птенца… – Лусиль усмехнулась. – Нет. Всё некогда. Да я и сама недавно только поняла. Есть ли смысл рассказывать? А ну как прогонит меня отец?

– Прогонит, – повторил Цу, точно пробуя это слово, и невыразительно сказал: – Тогда идите со мной. Я не прогоню.

– Не прогоните, – повторила Лусиль с грустной усмешкой. – Да только и ваш дом мне тоже не нужен. У меня свой есть.

– У нас говорят, дом – не место. Дом – люди.

Надо же. Кто-то, наверное, к такому знанию всю жизнь идёт, спотыкаясь и ранясь, а кого-то с ним воспитывают. Удивительно, что именно дикарей-людоедов.

– Потому и не нужен, – просто отозвалась Лусиль. – Не сердитесь. Вы всегда знали.

Цу кивнул. Теперь Лусиль стало вдруг его вправду жаль. Она помедлила и сказала:

– Отвернитесь. У меня есть лекарство. Не знаю, что оно, правда, лечит…

Цу опять посмотрел на неё, и она поняла: вместо «лекарство» он слышит что-нибудь вроде «расправа». Вот же дурачьё. Лусиль усмехнулась и повторила:

– Отворачивайтесь-отворачивайтесь. Чего испугались? Я приказываю.

Командующий отвернулся.

Широкая сильная спина была покрыта шрамами; некоторые рассекали её всю, но самым страшным казался всё равно тот, маленький…

Лусиль взяла прихваченную с собой драгоценную бутыль, вылила воды на ладонь и несколько раз провела по коже командующего. Там, где упали капли, она засветилась. След клинка Хельмо исчез, тогда Лусиль бесцеремонно взялась за одно из маленьких серых пёрышек и дёрнула.

Командующий вздрогнул, крылья шевельнулись и одним резким движением раскрылись. Лусиль, вовремя успевшая вскочить и отойти, довольно заулыбалась.

– Вы верно служили мне, – сказала она, когда он обернулся. – Было бы бесчеловечно даже по моим меркам везти вас домой таким. Имейте в виду, что тайну я вам не открою. И не болтайте направо и налево. На самом деле…

Командующий порывисто поднялся и пошёл к ней. Лусиль, внутренне вздрогнув, осталась на месте.

– На самом деле, – продолжила она, – мне надо было на ком-то проверить снадобье. Сначала думала лошадь поранить, да пожалела.

Цу остановился в шаге. Передумал подходить, угасла какая-то не самая разумная мысль в его дурной башке. Лусиль пожала плечами. Цу всё-таки улыбнулся ей и, взяв за руку, поцеловал запястье. Она не стала вырываться, и ей не так чтобы совсем не понравился жар его жёсткой сухой ладони. Ну подумаешь, птичья лапка.

– Вы не подарите мне себя, но вернули небо. Что ж. Я умею быть благодарным. Если приказ в силе, собираемся домой, королевна.

– Собираемся, – отозвалась Лусиль и, уже уходя, предостерегающе напомнила: – Только никого на радостях не сожрите!

Она покинула казарменный двор, ни разу не обернувшись, хотя самолюбие подсказывало: Цу провожает её взглядом из окна. А может, давно с птичьим курлыканьем вылетел в окошко, чтобы покружить в облаках. Дикари, что с них взять.

Влади она нашла там, где и ожидала, – на крепостной стене, недалеко от ворот. Оттуда они вдвоём часто оглядывали земли, которые почти-почти стали их. Лусиль испытывала тоскливое чувство от этих видов, Влади, наверное, тоже. Её брала досада. Но когда королевич накрывал её руку своей, досада отступала. Сегодня же Лусиль взяла его за руку сама.

– Что, королевна, домой? – спросил он.

– Домой, королевич.

Она рассказала о двух из трёх даров. Влади улыбнулся.

– Если вода и впрямь так чудодейственна, отец может и смягчиться.

– Это не всё, – тихо сказала Лусиль и положила на камни крепостной стены маленькую корону. А потом крепче сжала руку Влади и прислонила к своему животу. Он молчал несколько мгновений. Потом лицо его ещё немного посветлело, и оттуда изгладилась последняя тревога.

– Если отец захочет изгнать меня… – начала Лусиль.

Влади тут же покачал головой.

– Пусть попробует. Придется гнать обоих. Да и… – угол его рта дрогнул в новой усмешке, – ни один король не будет достаточно глуп, чтобы отказаться от такого инфанта. В нём же будет лучшее от нас.

– Или худшее? – подмигнула Лусиль.

– Тоже не так плохо, – отозвался Влади. – А может, даже ещё лучше.

И они засмеялись.

* * *

– Да. Думаю, не могло быть иначе.

Хельмо смотрел на две могилы. Надгробия тянулись вверх: одно из золотистого камня и истёртое, другое – темнее, скромнее, но свежее. Солнечный воевода приложил к нему ладонь. Камень прогрело солнце, а маленький цветной вьюн уже тянулся, чтобы со временем обвить надгробие и расползтись по нему.

Янгред ничего не говорил, читал надписи на золотистом камне. Царю Вайго посвятили много пышных, торжественных слов; строки, сплетаясь в сплошной текст, восхваляли его храбрость и силу, величие, доброту… и только внизу, почти теряясь в траве, виднелись отдельные, выбитые явно иной рукой слова.

«Будь в мире с собой, мой царь. И да простят тебя все, кого ты не простил».

– Это дядя выбил, – сказал Хельмо, проследив взгляд Янгреда.

Тот слабо усмехнулся.

– Может, и правильно наше решение.

Они положили цветы на находящуюся рядом – по другую сторону от царя – могилу царицы Риссы, покинули кладбище в предместьях Ас-Кованта, отвязали лошадей и тронулись вперед. Они не спешили – и так сильно опередили отряд.

Дни нового и на ближайшее время последнего похода пролетели быстро и спокойно. Вспоминая их, Хельмо вдруг подумал, что именно они, как ничто другое, утешили его сердце. Начиная от прощания с Сирой (проезжая Ольяну вновь, они уже не застали её), заканчивая веселой и богатой на байки у костра прогулкой до Инады – с Чёрным Псом. Пират всё же получил своё перо: Тсино дерзнул вырвать его у Злато-Птицы, за что та его клюнула, но сменила гнев на милость, завидев в ладони у мальчика крошки свежего хлеба.

Хельмо поначалу не желал задерживаться в Инаде, его тянуло домой. Но едва вспомнив, какой была Имшин, когда Янгред принёс её с крыши, как потом металась в безумии, о чём, по словам Янгреда, говорила и кричала, он остался. Он видел, как, едва золотое перо осветило тесную комнатку, прояснился взор Имшин, как перестала она заламывать руки и качаться, как недоверчивым взором уставилась на кудлатого чернобородого пирата, застывшего у порога. Чёрный Пёс шагнул навстречу. Имшин не сделала того же, но и не отступила. Она так и стояла, и на лёгком сквозняке трепетали её тёмные отросшие волосы.

Хельмо тогда уверился: всё с ней будет так, как нужно, и ушёл. С Янгредом они долго ещё бродили по городу: его хотелось наконец показать по-настоящему, без нависающей над головами угрозы. На следующий день Имшин позвала командующих к себе – городом она пока не управляла, но замок ей вернули. Она хотела устроить пиршество, вот только Хельмо совершенно не желал прикасаться к еде на пышно накрытых столах. Выслушав его рассказ, Имшин поняла и только посмеялась. Вечер они провели за вином, говоря о разном. Уже расставаясь, Хельмо сказал:

– Кое о чём можешь более не скорбеть. Грайно предан земле. Рядом с царской семьёй.

– Я почувствовала… – отозвалась она. – Почувствовать бы ещё, что меж ними мир.

Хельмо нечего было ответить, он мог только надеяться на то же.

На следующий день они с Янгредом простились и с Чёрным Псом: вернулся корабль, где капитаном ныне стал его сын. Хельмо удивился столь быстрому отбытию пирата, тем более что Имшин вроде бы была к нему благосклонна. Но Чёрный Пёс, лихо усмехаясь и расхаживая перед трапом, напомнил:

– Мальчики. Чёрный Пёс же увёз её мальчиков да не велел возвращать, пока она безумна. Назад пора. Они там, на Гара-Голе, на островах Вольницы… надеюсь, не превратились ещё в настоящих пиратов.

Почти все местоимения были теперь на месте. А ещё он так ухмылялся, что Хельмо не сомневался: надеется Чёрный Пёс на противоположное. Пират крепко пожал руку ему, потом и Янгреду. Недолго смотрел на них исподлобья, явно над чем-то раздумывая, наконец изрёк:

– Случится беда – зовите. Моё имя любой головорез знает. Понадобится – хоть флот приведу да монстров морских на верёвке. У нас там этого добра много. Хоть и зовёмся мы Крысами, но ведь неплохие Крысы, а? А есть ещё другие звери, покрупнее: Соколы, Волки…

Хельмо поблагодарил его. Янгред недоверчиво фыркнул. Пират особенно остро на него глянул, осклабился и произнес:

– А если где ваш остров загадочный вдруг увижу… ну, из баек… свистеть тебе?

Янгред, кажется, был удивлён. Приподнял брови, нахмурился, но наконец улыбнулся.

– Свисти, да не мне. У меня дом есть. А вот у братцев моих такое знание можно выменять на серебро.

– Ай, да не одной ли мы с тобой крови? – одобрительно засмеялся пират, хлопнул его по плечу и попрощался окончательно: – Ну проваливайте, проваливайте, не отпугивайте нам ветер.

Глядя, как со своим сыном – таким же черноволосым, ширококостным, но пока без бороды – Чёрный Пёс стоит у штурвала, Янгред в задумчивости сказал:

– Может, и вправду не так плохо наше решение?

…Теперь об этом предстояло узнать.

Ворота Ас-Кованта приближались. Отряд, уже стянувшийся, шёл к ним, и невольно Янгред с Хельмо опять начали торопить коней. Обоих гнала тревога – смутная, глубокая, теперь она подняла голову. Стук копыт креп, нарастал.

Ворота распахнулись. Хельмо увидел толпы: те опять порывались встречать героев. Стрельцы удерживали народ, покрикивая и вяло угрожая бердышами. Впрочем, при появлении первых всадников люди замерли. Многие были настороженны, Хельмо это замечал.

Слухи бродили по столице с памятной ночи пира. На пиру якобы отравили царевича, а вместе с ним и воеводу Хельмо, а царь, самолично напоивший их из чаши, возвёл вину на себя, ведь именно он попросил у иноземных гостей бочонок морошкового вина и, разумеется, вино проверили, прежде чем оно попало на стол. Хинсдро перепугал и бояр, и не до конца понимавших его язык наёмников, услышавших одно: измена, заговор. Царя посадили под замок, гостей согнали в кучу…

Но к утру выяснилось: в кислющее вино, которое на радость гостям решили потихоньку подсластить, случайно добавили вместо выжимки сахарного липового цвета выжимку морок-древа – хитрого кустарника, плоды которого издревле использовали в сонных зельях да чтобы, пугая кого-нибудь, прикидываться мёртвыми. Хельмо от этого стало совсем скверно, а Тсино к утру оправился. В конечном счёте обошлось с обоими, всё успокоилось. И потому тем более удивился народ, когда спустя неделю царь вдруг объявил странную новость.

Он подвёл срок своей мирской жизни. Ровно через два года – как Тсино исполнится пятнадцать – царь собирался удалиться в монастырь. И никому он не дал поколебать своё решение. Конечно, два года – срок немалый, но неплохо знали Хинсдро Всеведущего в народе: решениям своим он не изменял, принял – не миновать.

Не было ли у него размолвки с племянником, а может, с союзниками? Нет ли заговора? Наверное, об этом думал народ, по крайней мере, эти мысли Хельмо читал во взорах. Читал, даже остановив коня и спешившись, озирая толпу. Многие шептались. Каждый смешок или писк ребёнка, каждый собачий лай доносился чётко.

– Здравствуй, мой воевода.

Хельмо видел: двое сходят с помоста. Царь и царевич приближались неторопливо, хотя Тсино явно не терпелось побежать. Хельмо натянуто улыбнулся. Он только сейчас понял, что крепко, до судороги стискивает поводья одной рукой. Что дядя? Не наговорил ли людям дурного? Не сообщил ли, что в город не друзья идут, а враги? Не перебил ли оставленных наёмников?

– Мы ждали тебя. Пусть в этот раз тебя не было мало, но ждали ещё больше. Добро пожаловать домой.

В следующее мгновение Хинсдро опустился перед ним на колено, то же сделал Тсино. А за ними знакомая волна, пронизанная почти осязаемым облегчением, пошла по толпе. И Хельмо тоже опустился на колени против дяди. Тиски на сердце разжались.

– Я рад вернуться. Теперь – по-настоящему.

Когда они поднялись, дядя поцеловал его в лоб. Кивнул, внимательно оглядев, обошёл, и приблизился к Янгреду. Тот – тоже поначалу склонившийся – уже выпрямился. Взгляд горел тревогой, которую он, наверное, просто не мог скрыть.

– И тебе добро пожаловать домой, бесприютный. Парчовой подушки нет, но как уж есть.

И, произнеся это громко и отчётливо, царь Хинсдро Всеведущий вручил командующему армии Свергенхайма, Огненному Янгреду, золотые ключи от Эрейской малой долины.

Эпилог

Дом Солнца так бескраен, что, не загоняя коней, земли его не пересечь быстро.

Дом Солнца древен и священен, именно по нему ступила однажды нога бога Хийаро, Милосердного Воителя и Небесного Скитальца.

Дом Солнца полон странных чудес: там летает над столицей волшебная двуглавая птица, там переливается живительным сиянием вода великого родника.

А ещё Дом этот щедр. Ни одно больше государство Изведанного мира не подарило приюта огненным людям, потерявшим однажды свой Остров. Ныне огненные люди живут в зелёных долинах, и возделывают там землю, и строят города.

Правит Домом Солнца юный царь Второй династии, Тсино I. Нет у него пока прозвища, потому что лишь недавно он занял

трон, а его отец – царь Хинсдро I Всеведущий – удалился в храм. Но и ныне уже все говорят: при Тсино будет весело и спокойно. Тсино светел душой. Храбр сердцем. И окружён мудрейшими. В ближнем кругу его блестящие воеводы, солнечные и иноземные, такие, как Хельмо Миротворец и Огненный Янгред.

У Тсино согласие со всеми соседями.

Со Свергенхаймом – Пустошью Ледяных Вулканов – где всё ещё властвуют Три Брата, наконец научившиеся приходить к единству, хоть и угощающие иногда друг друга отравой.

С Цветочными королевствами, которые, в общем-то, всегда предпочитали худой мир доброй ссоре.

С Пиратской Вольницей, ибо ладят пираты с воеводами.

И даже с коварным Домом Луны, где на престол взошёл король Влади VII Стратег, а с ним рука об руку правит королева Лусиль I Гордая.

И да продлится этот мир дольше.

И да умножатся их годы.

И да будут их страсти живительным пламенем, а не мертвенной тьмой.

И слава царю.

Примечания

1

«Ты выскажешь всё злое, назвав кого-то неблагодарным. Ведь неблагодарный – словно мышь, затаившаяся в суме, или змея, свернувшаяся на груди».

2

Разведчиков, лазутчиков (в соответствии с допетровской терминологией).

3

Другое название единорога.

4

Аспидохелон – мифическая морская черепаха (или рыба)-гигант, чью спину покрывают скалы-наросты и иногда растительность. В средневековых бестиариях упоминается, что морякам случалось принимать её за остров, и это приводило их к гибели: «остров» ведь в любой момент может уйти под воду вместе со всеми, кто на него сошёл.

Content

Екатерина Звонцова
Серебряная клятва

Пролог

Юный княжич

Пленный зверёныш

Печальная царевна

Часть 1 Великая Смута

1 Козёл в огороде

2 Огнегривые гости

3 Лобное место

4 Сладкие лозы

5 Ледяной клинок

6 Яблоки раздора

7 Звёздная тишь

8 Гнилое золото

9 Солнечная кровь

10 Пророчество безумицы

11 Воровская честь

Междустрочье Пламя и солнце

Часть 2 Успеть пройти

1 Вера и скверна

2 Запах падали

3 Две Ринары

4 Пыль в глаза

5 Взаимно бесчестно

6 Дороже золота

7 Прятки

8 Серебряная клятва

Часть 3 Дом Тьмы

1 Боярское посольство

2 Плохие друзья

3 Тот, кто придёт с мечом

4 Тринадцатый день рождения

5 Измена

6 Крылья

7 Кости и кольца

8 Два бога

9 С миром

Эпилог

Примечания