Елена Басманова

ТАЙНЫЕ ПОРОКИ

Издательский Дом «Нева» представляет изящные детективы Елены Басмановой:

В серии «Иронический ретро — детектив»

Роковая жемчужина

Крещенский апельсин

Тайные пороки

Заговор стервятников

Охота за саркофагом

Опасный младенец

В серии «Иронический ретро-детектив мини»

Роковая жемчужина

Крещенский апельсин

Тайные пороки

Опасный младенец

Охота за саркофагом

Бомбейские чудовища

Глава 1

— Хотите свежий анекдот? Гимназист, впервые побывавший в борделе, приходит к отцу и спрашивает: «Папа, а правда, что на Востоке жених только после свадьбы узнает, кто его невеста?» Отец отвечает: «Это, сынок, в любой стране так…»

Гомерический мужской хохот заполнил большую редакционную комнату эротического журнала «Флирт».

— И где вы только набираетесь подобной пошлости, господин Черепанов? — Стенографистка Аля фыркнула и захлопнула толстую книгу регистрации женских исповедей за январь 1908-го.

— Фалалей Аверьяныч, — утирая слезы, навернувшиеся на глаза от смеха, выговорил «галантерейным» тоном театральный обозреватель Синеоков, — какой моветон, ведь здесь женщины….

— А я что? А я ничего! — Молодой фельетонист резво вскочил с венского стула, подбежал к Але и, паясничая, чмокнул барышню в плечико, обтянутое темной фланелью. — А для вас, господин Синеоков, я тоже кое-что припас. Вы слышали последнюю новость? На балу поручик Ржевский гнусно приставал к женщинам! Его не интересовали ни внешность женщины, ни ее возраст, ни ее пол…

Женоподобный Синеоков мгновенно разозлился, нахохлился, трагически свел подведенные коричневым карандашом брови.

— Сразу видно, что вы человек необразованный и неотесанный. И юмор у вас фельдфебельский.

— Боже! — Хлопнул ладонью по дерматину стола Лиркин. — Какое счастье, что мое призвание — музыка — не делится по половому признаку!

— А все потому, что женщины музыку не пишут, — вяло откликнулся притулившийся на широком подоконнике Иван Платонов, — но скоро эмансипация дойдет и до этого. Работа в нашем гнусном издании сведет меня с ума: мне теперь везде мерещатся эротические подкладки.

— Жениться вам надо, Иван Федорыч, — поднял глаза от кипы счетов Антон Викторович Треклесов. — Вот мне, например, ничего кроме штрафов и квитанций не мерещится. А мерещилось только в зеленом гимназическом возрасте.

— Потому что вы спортом не занимались, — подал голос Гаврила Кузьмич Мурин, желчный бритоголовый господин. — И идейной борьбой не увлекались…

— До чего ж вы, братцы, скучны, — оторвался от созерцания журнала парижских моделей толстяк Сыромясов, широкой публике более известный как обозреватель мод дон Мигель Элегантес, — доживете до моих лет, все у вас будет в гармонии, и тело, и душа. И красоту жизни поймете.

— Не вам рассуждать о красоте, — Синеоков скривился, — с каждым днем все толще становитесь. Постыдились бы в таком виде показываться — вы портите репутацию журнала.

— Вы все ее портите! — взвизгнул Лиркин. — И не толщиной своих животов, а своим скудоумием, бездарностью и пошлостью! Давно собирался уйти из этого зверинца, а сейчас хочу еще больше!

— Кстати, насчет «хочу», — вклинился Фалалей Черепанов, оседлывая выдвинутый на середину сотрудницкой хлипкий стул. — Свежий анекдот. Приходят в суд муж и жена и подают на развод. Судья интересуется причиной. Муж отвечает: «Понимаете, не могу больше, она и утром хочет, и днем хочет, и вечером тоже хочет». Судья спрашивает жену: «И что же вы скажете?» Жена отвечает: «А я и сейчас хочу…»

Очередной взрыв хохота и незаурядный комический талант господина Черепанова заставили сотрудников модного журнала на мгновение забыть о недавней перепалке — на сей раз в громогласной полифонии мужских хохотов звенели и рулады девичьего смеха. Больше всех надрывался сам Фалалей: растопыренной пятерней он ерошил бобрик рыжеватых волос на круглом черепе, темные глазки его превратились в щелочки, растянутые в улыбке губы обнажили редкие зубы. Он радостно озирал своих сотоварищей: франтоватых Синеокова и Сыромясова, соперничающих в дородности с самим коммерческим директором Треклесовым, рыжеволосого Лиркина в помятом пиджаке, не расстающегося с толстовкой и сапогами унылого Платонова. Опасливо косясь на желчного Мурыча, Фалалей подмигнул стенографистке.

— Что здесь происходит?

В проеме внезапно распахнувшихся дверей возникла высокая, тонкая фигура издательницы и редактора журнала «Флирт» Ольги Леонардовны Май. Прекрасная работодательница была облачена в черное платье с высокой талией. Длинные рукава с черными кружевными манжетами, стойка с черными же кружевами, отделки из черного сутажа и гипюра, — на платье не было ни единого украшения, ни единого светлого пятнышка. И хотя мужская часть журналистского сообщества давно привыкла к перевоплощениям своей владычицы и предоставляла барышням право завистливо вздыхать по поводу недоступных им туалетов, но на сей раз и мужчины испытали легкий шок: поверх платья Ольга Леонардовна надела короткий жакет из тщательно выделанной шкуры леопарда. Широкие рукава и глубокий вырез жакета, отороченного по кромке соболиной полоской, соблазнительно подчеркивали изящную линию рук, волнующую округлость груди.

За ее спиной маячили сухощавая фигурка конторщика Данилы и осунувшееся лицо молодого незнакомца.

— Что здесь происходит? — еще раз вопросила она.

Выражение бледного лица и слегка косящих темных глаз не предвещало ничего хорошего. Журналисты мгновенно сникли и принялись старательно изучать афиши в простенках между забитыми папками шкафами и стеллажами с журналами и газетами, уткнулись в бумаги и журналы. Просторная комната, освещенная тусклым светом серенького январского дня, проникавшим сквозь высокие окна, сразу показалась тесной и неуютной.

— Господин Синеоков, освободите кресло. — Редакторша сдвинула брови и красноречиво повела темноволосой головой.

— Но ведь сегодня господин Либид не явится, как я понял, — пробурчал, неохотно поднимаясь с кресла, театральный обозреватель. — Что это — священное место?

Ольга Леонардовна на глупый вопрос не прореагировала и, пропуская вперед молодого человека, ласково предложила:

— Прошу вас, проходите, Самсон Васильевич. Данила, помоги мальчику.

В сотрудницкой повисла зловещая тишина. Но не успел юноша дойти до кресла, как Фалалей вскочил и с изумленным возгласом бросился наперерез Даниле.

— Вот так черт! Самсон! Неужели, брат, ты? А я сразу и не признал! Здорово ж тебя инфлюэнца отделала!

Действительно, в изможденном молодом человеке трудно было узнать рослого, розовощекого провинциала из Казани, появившегося в редакции недели три назад и сразу же заявившего о себе душераздирающим фельетоном «Балет и сатана». Над фельетоном Нарцисса рыдала вся дамская половина столичных жителей, журнал шел нарасхват, а те избранные, кто имел честь лицезреть юного красавчика, восходящую звезду журнала «Флирт», подвергались пристрастным допросам любознательных читательниц. Теперь же серые глаза начинающего журналиста заметно попритухли, щеки опали, крупный нос вытянулся и особенно заметны стали и слабая линия подбородка, и вялость пухлого рта. Только золотистые кудри отросли за время болезни и легкой волной ложились на воротник.

— Не визжите так, господин Черепанов, — поморщилась Аля. — Мы тоже рады, что болезнь Самсона Васильевича позади. Но вы же видите, как он слаб.

— Не приближайтесь! — рявкнул через плечо Данила. — Зашибете, удушите. И так малец едва с того света выкарабкался.

— Самсон Васильевич, у меня есть кипяток и мед, — вскочила невзрачная машинистка Ася, — сейчас принесу. Вам нужно силы восстанавливать.

— Да его в больнице, похоже, совсем не кормили! — гневно возвысил голос Сыромясов. — В какой богадельне его держали? Неужели в Боткинских бараках?

— Как негуманно, как бесчеловечно, — растерянно пробормотал Платонов, протирая и снова водружая на нос пенсне, — такой красавчик был, а сейчас — сущий скелет…

— Ничего не скелет, — со злобой возразил Лиркин, — и никаким красавчиком он не был. Так, посредственность во всех отношениях.

— Согласен, — ухмыльнулся Синеоков, — нам двух гениальных красавчиков сразу не потянуть.

— На что вы намекаете? — взвился Лиркин и двинулся к Синеокову, но наткнулся на вытянутую ногу Мурыча. — Вы надо мной издеваетесь? Козни против меня замыслили? Черносотенец! Снова бить меня будете?

— Кстати, свежий анекдот, — переключил на себя внимание Фалалей. — Лиркин, не мешайте! Приходит гимназист к отцу и спрашивает: «Папа, а тебя твоя мама била?» Отец отвечает: «Нет, сынок, только твоя». Ха-ха-ха-ха…

— Самсон, дружище, — Мурин похлопал по плечу растерянного юношу. — Все будет хорошо. Видишь, все тебе рады. Пару дней отдохнешь, а в среду отправимся с тобой укреплять здоровье.

— Ему бы надо еще в постели полежать, — жалобно протянула Ася, передавая стажеру стакан с горячим напитком, — вон какой бледный. Инфлюэнца за две недели не излечивается.

— Нет, нет, — собрав силы, возразил негромко Самсон Шалопаев, — я лежать больше не могу и в запертом помещении сидеть не хочу. Мне нужен свежий воздух, солнце, впечатления, друзья…

— И женская ласка, — Фалалей подмигнул редакционным барышням.

— Нет, — Самсон залился краской, — женской лаской меня уже в больнице перекормили…

— Да ведь это почти анекдот! — воскликнул воодушевленно Фалалей. — Смотрите, у вас на глазах будет рождаться народное творчество. Итак, приходит муж из борделя домой и говорит жене: «Есть хочется, корми». А жена спрашивает этак игриво: «А женской ласки тебе не хочется?» Муж и отвечает: «Женской лаской меня уже в борделе накормили…» Ха-ха-ха…

— Довольно! — Госпожа Май нахмурилась. Она закончила подписывать подготовленные Треклесовым документы и теперь готова была взять бразды правления в свои изящные, но очень крепкие ручки. — Самсон Васильевич вновь приступает к работе. А господин Черепанов снова займется натаскиванием стажера. Но, разумеется, не таскать по борделям. У меня создалось впечатление, что предыдущий номер, из-за которого я имела столько неприятностей, заставил вас, господа журналисты, забыть о главной задаче нашего популярнейшего издания. Напоминаю: наш журнал предназначен для нормальных мужчин и нормальных женщин. Нормальная биологическая страсть, животная — в хорошем смысле — любовь — вот наш идеал. Брак — священный институт, обеспечивающий продолжение рода и развитие человечества. Вы поняли, господин Платонов?

— Так точно, госпожа Май. Простите великодушно, бес попутал, — загудел пунцовый как рак переводчик. — Больше такого не повторится.

— Мы и так все время ходим по лезвию ножа, — продолжила редакторша, — мы занимаемся просветительской деятельностью в эротической сфере, однако находится слишком много охотников обвинить нас в пропаганде блуда и порока. И я ставлю вас, господа, в известность, что журнал уже имеет два предупреждения. Как только последует третье — журнал закроют. И конец вашему привилегированному положению.

— Но в пятницу ваш любимчик Эдмунд Либид известил нас, что второе предупреждение удалось ликвидировать. — Лиркин вызывающе вздернул острую рыжую бородку.

— Не ликвидировать, а положить под сукно, — отрезала госпожа Май, — разницу, надеюсь, понимаете.

— Но не можем же мы издавать пресный журнал, — ухмылка Фалалея была адресована лепнине на потолке, — нам надо перчику, вон как о падших женщинах написали — с вдохновением, огоньком, задором! Я слышал, Кшесинская скупила две сотни экземпляров и собственноручно сожгла!

— Благодарите Бога, что сожгла не вместе с вами! — постаралась остудить восторг сотрудника госпожа Май.

— А при чем здесь я? Я лишь пересказал французскую поэмку о танцовщице, соблазнившей царя и потребовавшей за это голову святого.

— Ничего больше слушать не хочу! — Ольга Леонардовна замахала руками. — Слава Богу, гроза миновала. Но чтобы больше подобных намеков не было! Хотя Бог, я чувствую, на моей стороне. И если рассудить здраво, то вас еще и похвалить надо, Фалалей Аверьяныч. Только ваше заступничество спасло господина Платонова. Но — в последний раз. Больше никаких царей, никаких старцев, ни святых, ни распутных. Предупреждаю, чтобы все слышали.

— Да ведь они, неблагодарные, все равно будут талдычить о нашей черствости и бесчеловечности, — обиженно поддержал начальницу Треклесов. — И как вам такое в голову пришло, Иван Федорыч?

Платонов соскочил с подоконника, скрипнул паркет, скрипнули сапоги. Он низко опустил голову и, как провинившийся гимназист, заканючил:

— Простите великодушно, не подумал. И не знал ничего.

— А зачем вы в стихах скрыли свой тайный умысел? — Треклесов барабанил пальцами по столешнице.

— Да еще в бездарных стихах, — добавил Лиркин.

— Да отстаньте вы от него, — сверкнул глазами на музыкального обозревателя Синеоков, — вцепились как шавки.

— Это я — шавка? — завизжал Лиркин и схватил со стола Али чернильный прибор, но буяна обезоружил Сыромясов. — Я, который знает наизусть все моцартовские клавиры?

— Я не хотел скрывать ничего, просто текст меня вдохновил на стихи, — бубнил Платонов, — и вообще стихотворение мне показалось шутливым, юмористическим. Вы ведь сами поставили его в раздел юмора.

— Ладно, садитесь, — оборвала его госпожа Май. — Черт их знает, что и когда они запрещают. Хоть бы списки публиковали. Теперь вот, когда напечатали юмореску «Дневник кушетки», знаем, что одноименный рассказ запрещен, так как признан порнографией. Удалось выкрутиться. И только потому, что Иван Федорыч, переводя его, изволил побаловаться стихами.

— Ту книгу, что вы велели мне перевести для следующего номера, буду писать без рифм, — льстиво откликнулся Платонов.

— Да что мы все о прежнем толкуем уже битый час? — недовольно произнес Мурин. — Пора следующий номер планировать. Время — деньги.

— Без вас знаю, — возразила госпожа Май. — Но время имеет и другие эквиваленты. Кстати, а где Братыкин? Почему я не вижу фотографа? Ведь велено же ему являться по понедельникам.

— Может, он заболел? — подала спасительную реплику Ася.

— Да, не исключено, — раздумчиво согласилась Ольга. — Кстати, господин Платонов, слезьте с подоконника. Там поддувает. И вообще, господа, я же вас просила во избежание инфлюэнцы одеваться теплее. Следуйте моему примеру.

— Этот меховой жакет вам к лицу, — галантно откликнулся Синеоков.

— Если б Венера жила не в Италии, а в Петербурге, она бы ходила в таком наряде, — хохотнул Фалалей.

— Этот мех напоминает о знойных страстях, — поддакнул дон Мигель. — И я рад, что вы последовали моему совету. Ныне расцветка под леопарда — самая модная в Париже.

— Не всем обязательно гоняться за леопардом, — сказала госпожа Май, — но всем обязательно нужно утеплиться. Лекарства пьете?

Сотрудники, застигнутые врасплох, молчали.

— Я же велела всем пить аспирин для профилактики. — Ольга Леонардовна в гневе встала. — Данила! Принеси порошки от инфлюэнцы — пусть пьют в моем присутствии. Ну где, где ваша сознательность, просветители народные? Кого и чему вы научить можете? Вы же сами как дикари беспросветные! В столице эпидемия инфлюэнцы — и такая беспечность, такое разгильдяйство! А ведь нам за лекарства и денег платить не надо, нам их бесплатно фармацевты поставляют. Зачем же я трачу на их рекламу журнальную площадь? Или вы желаете, чтобы о вашем здоровье обязательно профсоюз беспокоился? А если работодатель беспокоится, то здоровью объявляем саботаж? Или вы полагаете, что я собираюсь из своего кармана покрывать каждому двухнедельное пребывание в больнице?

Пока она произносила обличительную тираду, Данила обносил журнальную братию порошками и стаканами с водой.

— Ужасная гадость, этот ваш аспирин, такая горечь, — капризно отер губы белоснежным платком Синеоков. — Долго ли вы еще нас терзать будете? У меня от него проливные поты.

— Если вам что-то здесь не нравится, — заметила Ольга, — я вас не держу. Есть ли еще истерзанные?

— Истерзанные есть, но им все очень нравится, — Фалалей захлопал в ладоши, — а дону Мигелю устроим темную. Если б кацавеечку для драгоценной Ольги Леонардовны шиншилловую присоветовал, кротости христианской бы более в мире прибавилось.

Довольная улыбка тронула губы Ольги Леонардовны, и, чтобы скрыть ее, она повернулась к молчавшему Самсону. По впалой щеке юноши из-под опущенных ресниц скатывалась крупная слеза. Странную слезу, кажется, заметил и Фалалей: румяное лицо фельетониста вытянулось, и он поник в растерянности.

Самсон судорожно сглотнул: никто, никто в редакции, да и во всем Петербурге не знал о существовании его тайной жены, исчезнувшей вскоре после венчания. За ней, за ней, а вовсе не для поступления в Петербургский университет ринулся он из Казани в столицу. Три недели в Петербурге ни на шаг не приблизили его к Эльзе. Одну неделю он провел, готовя свой первый материал для журнала «Флирт», куда попал благодаря железнодорожному попутчику, Эдмунду Либиду, а две провалялся в больнице. Сколько раз видел он на улицах Петербурга ускользающий призрак Эльзы в шиншилловой шубке, его ласковая, пухленькая женушка являлась ему и в бредовых, горячечных снах, когда он боролся с инфлюэнцей.

— Все высказались? — Госпожа Май повысила голос. — Теперь моя очередь. Номер, вышедший вчера, никуда не годится. Беззубый. Более таких номеров быть не должно. Я понимаю, мы все были деморализованы из-за неприятностей с номером о возрождении падших женщин. Поэтому здесь все материалы так бледны, скучны, пресны. Однако слух, что нас за эротический либерализм едва не прикрыли, проник в народные массы. И теперь в нашем журнале будут искать что-то свободолюбивое, что-то истинно новое. Смелое. Неожиданное. Сенсационное. И если не найдут, перестанут покупать. Пора превращаться из кроликов в леопардов. Я ясно объясняю?

— Я вас лучше всех понимаю, — встрепенулся Платонов.

— На что он намекает? Почему остальных принижает? Сколько я буду терпеть этого черносотенного выскочку? — С новой силой напал на переводчика Лиркин.

— Вы ощущаете себя униженным? — Госпожа Май сдвинула брови.

— Да! Именно! — взвизгнул Лиркин.

— Оскорбленным? Растоптанным?

— Вывалянным в грязи! — Лиркин в отчаянии закрыл лицо ладонями.

— Прекрасно. — Госпожа Май плотоядно улыбнулась. — Тогда вы напишете для следующего номера журнала аналитическую статью на тему «музыкальный аспект трагедии падшего мужчины».

— Что-о-о? — Весь вид музыкального обозревателя свидетельствовал о параличе сознания.

— Я повторю для непонятливых. — Госпожа Май вольготно откинулась на спинку мягкого стула. — Ставлю перед вами задачу осветить со всех сторон проблему под условным названием «падший мужчина». И не надо мне говорить, что падших мужчин не бывает. Или вы забыли, с каким упоением готовили номер, посвященный утверждению общечеловеческих ценностей в образе падшей женщины? Теперь же задача проще — материал для темы «падший мужчина» каждый поищет в себе — в своем прошлом и настоящем. Надеюсь, вы не перетрудитесь. Идеи есть?

— Я мог бы написать о том, как мех горностая сделал падшим мужчиной английского короля Генриха Восьмого. Существует даже гипотеза, что в этом мехе есть возбудитель французской болезни, потому и королевские дома Европы пали — в лице своих монархов, — сообщил дон Мигель.

— Только поменьше истории, и побольше жизнеутверждающего порока, — поморщилась редакторша.

— Разумеется, — поспешил успокоить начальницу толстяк Сыромясов, — чудо Божие совершилось: у короля-сифилитика родилась здоровая дочь Елизавета, она-то и создала могущество Англии.

— А вы, господин Синеоков, о чем намерены писать?

— Вообще-то я собирался об Элеоноре Дузе…

— Эта дама подождет. Думаю, вам надо написать о «Фаусте» — вот где «падший мужчина»! От Бога отпал! Договор с дьяволом подписал!

— Но я хочу писать об Элеоноре Дузе, ее гастроли в Петербурге — гвоздь сезона, — заныл Синеоков.

— Модест Терентьич, вы все слышали, — оборвала его Ольга. — Дузе — почти монашка. Где ей взять падших мужчин?

— Ольга Леонардовна, умоляю, разрешите, а уж падших мужчин я найду! — заверил начальницу театральный обозреватель.

— Ну смотрите, на вашу ответственность, — пожала плечами госпожа. Май. — А о «Фаусте» попрошу написать архимандрита Августина. Ему эта тема ближе. А вы, господин Мурин?

Ольга вынула из кармана изящную кожаную плеточку — подарок владельца магазина модных женских товаров. Рукоять плетки была инкрустирована искусственными американскими алмазами. Сотрудники уже знали, что, играя с этой безделушкой, Ольга Леонардовна скрывала раздражение, которое вызывал у нее собеседник.

— Может быть, подойдет очерк о хронических пьяницах? О статистике смертности? О способах лечения тех, кто пал до скотского состояния?

— Слишком скучно, господин Мурин. И я заранее знаю, что будет в вашем очерке. Пьяницы — жертвы эксплуатации или ангелы, замученные женами-мегерами.

— Ничего подобного писать я не собирался, — запротестовал Мурыч.

— Лучше посетите модного венеролога да выясните у него процент излечения больных: и журналу благо, и вам, грешным, не дай Бог, сгодится.

— Да лучше я про падшего Карлоса напишу! — с горячностью воскликнул Мурыч. — Тот хоть пал от выстрелов республиканцев, в гуще народа, перед собственным дворцом!

— Хотя португальский король и пал от рук международной шайки революционеров, погиб из-за бездействия полиции, а может, и при ее попустительстве, но политика — не наш профиль, пусть в них Суворин и Мещерский упражняются, — холодно ответила госпожа Май. — А мы поговорим о господине Черепанове. Подозреваю, что вы, Фалалей Аверьяныч, снова рветесь в бордель, искать изменников, на которых вы специализируетесь. Бордельная фактура у вас, считаю, уже есть, и в излишестве, так что можете использовать ее в своем фельетоне. Только не называйте реальных фамилий. Скомпонуйте эту фактуру с новыми впечатлениями: посетите выставку женских гигиенических средств. Вам не скучно, Фалалей Аверьяныч?

— Нисколько, благодетельница! Очень интересно и увлекательно! Спасибо, что заботитесь обо мне, отправляя в самую гущу народа, на выставку, где подхватить инфлюэнцу можно за пять минут!

— Ничего с вами не случится, — жестко возразила Ольга. — И меньше Самсона будете водить по морозу. Ему еще вредно. А инфлюэнца ему уже не страшна. За один день управитесь.

— Слушаю и повинуюсь, — разочарованно протянул Фалалей, настроение которого заметно испортилось. — Разве может трепетная лань, то есть я, сопротивляться леопарду, то есть укротителю?

— Укротительнице, господин Черепанов, — хмыкнула Аля, — укротительнице.

— Устроили здесь натуральный цирк, — недовольно пробурчал Антон Треклесов.

Препирательства были прерваны звуками истошного звонка и глухих ударов. Кто-то ломился в запертые двери редакции.

— Вот хулиган какой! — всплеснул руками Данила, доселе безмолвно подхихикивающий. — Дверь разнесет! И зачем ногами бить в дверь?

— Открой, Корнеич, небось фотограф наш пожаловал, как всегда, с опозданием. — В голосе госпожи Май прозвучали хищные ноты.

Данила мгновенно скрылся. В прихожей лязгнул крюк входной двери, и тут же послышались гневный мужской голос и грузные шаги, явно не братыкинские.

Ольга Леонардовна крепче сжала плеточку. Ее пылающий негодованием взгляд был устремлен в дверной проем. В проеме показался неизвестный мужчина: высокий, с худым, но миловидным лицом, седоватые борода и усы, на голове сдвинутая набок каракулевая шапка. Незнакомец уперся ладонями в притолоки, шуба на хорьке, крытая черным сукном, распахнулась, открыв сбитое набок шерстяное кашне и фрак с огромным розаном в петлице.

— А! — взревел он. — Вся шайка в сборе! И бандерша на месте! Чуд-д-десно! Теперь я всех вас знаю в лицо! И выведу вашу коммерцию на чистую воду! Сгниете на каторге, душегубы!

Мужчины растерянно переглянулись. Лиркин съежился на стуле, Синеоков побагровел, Платонов уронил пенсне, Фалалей приоткрыл рот да так и замер, побледневшая Ася собралась упасть в обморок.

Неожиданный гость качнулся вперед, и Треклесов потянул руку к верхнему ящику стола. Никто не успел произнести ни слова, как госпожа Май хлопнула плеткой по столу, вышла на середину сотрудницкой и гордо вскинула голову перед незнакомцем.

— Молчать!

Плетка подействовала на визитера магически. Он с ужасом уставился на дамскую руку с опасной игрушкой: неужели ударит?

— Кто такой? Что надо? — раздельно произнесла дама.

Кровь отхлынула от щек незнакомца. Он шагнул вперед и, набрав в грудь побольше воздуха, завопил:

— Мне нужен Ардалион Хрянов! Куда вы спрятали его труп?

Глава 2

Сразу же по получении телефонного сообщения судебный следователь Павел Миронович Тернов самолично выехал на место зловещего происшествия. Полиция известила судебные органы о страшной находке рано утром, когда еще не разбежались по разным адресам специалисты, поэтому вместе со следователем отправились не только агенты, но и врач, и дактилоскопист, и помощник следователя Лев Милеевич Лапочкин. Лапочкина, изворотливого, опытного дознавателя, виртуоза сыска, молодой следователь Казанской части, недавно вступивший на путь самостоятельной работы, особенно ценил — за ненавязчивые подсказки. Впрочем, Павел Миронович догадывался, что мягкость и кротость приберегал этот мастер перевоплощений для общения с начальством, а уж какие личины напяливал скуластый человечек с глазками-буравчиками под кустистыми бровями для выведывания нужных ему сведений от вольных или невольных свидетелей всех сословий, одному Богу ведомо.

Павел Миронович с некоторым неудовольствием покинул казенный экипаж. Из-за оттепели на мостовой и тротуарах дворники не успевали убирать жидкую грязь, и франтоватый следователь не без оснований тревожился, что его обуви будет нанесен неизбежный урон, не спасут и галоши. И все-таки манкировать своими обязанностями он не желал.

Место происшествия — двор и проходные арки — с утра оцепили городовые, дабы сохранить следы, оставленные преступником. Но меры не помогли: снега с вечера не выпадало, поэтому и двор, и окрестные улочки были испещрены многочисленными несвежими следами прохожих и жителей близлежащих домишек.

Любопытствующие из простолюдинов, да и из приличной публики, кучками жались поодаль от суровых стражей порядка. Высоченные городовые, в зимних шинелях, в башлыках, при шашках и револьверах в кобурах выглядели грозно. Пробираясь между зеваками, Павел Миронович краем уха улавливал обрывки фраз. Из них следовало, что толком никто ничего не знал, а полагали, что либо опять нашли бомбу в подвале, либо в прачечной затаились преступники и сейчас их начнут со стрельбой брать, либо злоумышленники вырезали целую семью, а трупы несчастных бросили в ларь с мусором. Самые дерзкие из зевак подбирались к городовым вплотную, вставали на цыпочки, силясь узреть из-за спин служивых ужасающие подробности преступления. Однако видели они только пристава да околоточного, подпиравших с боков тучную бабу в ватном пальто и в платке.

Павла Мироновича и его эскорт пропустили сразу же. Когда следователь приблизился к живописной группе, то заметил, что подпухшее, серое лицо бабы, испещренное прожилками кровеносных сосудов, заплакано.

— Вот она, господин следователь, и дала нам знать о злодействе, — пробасил пристав. — Дунька, жена кузнеца Пурыгина, он у Сименса работает. А Дуня прачкой у жильцов некоторых подрабатывает. Детишек нарожали, вот теперь и мыкаются.

— Что ж, Авдотья, рассказывай, как было дело, — велел Тернов, окидывая взором двор и длинное приземистое здание с толстыми мутными стеклами в центре двора. Дверь прачечной была приоткрыта. — А что, в понедельник с утра прачечная уже открыта была?

— Да не, с утра-то на дверях замок висел, ваше сияство, — ответила гнусаво Дуня Пурыгина. — Я-то его и отомкнула. Взошла да сразу у входа положила, как мы завсегда ложим. А уж на свет Божий от страстей бросилась, тут уж и двери, и замки из головы вон.

— Ясное дело, испугалась баба, — добродушно оправдал прачку пристав.

Тернов изучал свидетельницу: не баба, а бабища, сложения атлетического, сама способна пришибить любого мужчину натруженным кулачищем.

— А что тебе показалось подозрительным? — спросил он Авдотью.

Та вытаращила белесые глазища на смазливого барина с пшеничными усиками и аккуратной бородкой, сглотнула и перекрестилась.

— Батюшки, а труп-то!

— А ты его сразу увидела?

— А как взошла, он на полу-то возле лохани и распластался, болезный, а рядом — шайка с бельишком опрокинута.

— А дальше? Неужели не подошла поближе?

Дуня опустила глаза.

— Чего греха таить, подошла. Думала, може пьяный какой забрел да и заснул. Спервоначалу труп-то не признала. А увидала лицо мертвое да кровушку на лбу, выскочила без памяти. Выскочила и визжу! Тут народ-то и сбежался.

— Все так и было, ваше высокоблагородие, — подтвердил околоточный. — Сжальтесь над глупой, отпустите домой. Она смирная, а детишки дома одни оставлены, не сотворили бы чего.

— Ладно, отпускаю под твою ответственность, — вздохнул Тернов и направился к двери прачечной, возле которой топтался его помощник.

Лев Милеевич Лапочкин уже посетил место трагедии и теперь цепким взглядом шнырял по двору. При приближении начальника он вытянулся в струнку.

— Прошу вас, Павел Мироныч, осторожненько, скользко там, — приговаривал он, открывая дверь и следуя за начальником в прачечную, где возились дактилоскопист и врач.

Тернов очутился в низком полутемном помещении, освещенном керосиновыми фонарями, и поморщился от окутавшей его холодной сырости. У одной стены — чугунный водогрейный котел с крышкой, вдоль другой, в ряд, разместились долбленые из дерева лохани на ножках. Все они были пусты, и деревянные затычки лежали около плотно закрученных латунных краников. Лишь в одной лохани, возле которой стоял врач, в мутной воде плавали какие-то тряпки.

— Смерть наступила от удара тупым тяжелым предметом по затылку, — констатировал вполголоса эскулап.

— Каким предметом? — спросил Тернов, наклоняясь над трупом странно одетого мужчины.

На вид покойному можно было дать лет сорок. Лежал он на спине, поверх поношенного домашнего костюма надет миткалевый халат, застегнутый на все пуговицы, одна, нижняя, правда, оторвалась. Вокруг талии замоталась какая-то тряпка, более всего похожая на сбившийся передник. Ноги слегка раскинуты, башмаки стоптанные, одна штанина задралась, открыв белую полоску теплых кальсон. Левая лежит на какой-то мокрой ветоши, у правой — шайка. Лицо узкое. Волосы неопределенного цвета, пожалуй, русые с проседью, такие же бородка и усы, прямой нос, тонкий, длинный. Ровные дуги бровей, большие глазные яблоки под голубоватыми веками. И самое неприятное — странное кровавое пятно на лбу мертвеца.

— Орудие убийства не обнаружено, — сказал врач, сочтя, что следователь уже успел ознакомиться с трупом. — Предмет, скорее всего, металлический. Кожные покровы рассечены и черепная кость раздроблена.

— А что это у покойника на лбу? — не веря своим глазам, не удержался от вопроса Тернов.

Стоявший поодаль пристав брезгливо поморщился и шагнул к распростертому телу.

— Буква «А» нарисована, — охотно пояснил врач, убирая в саквояж инструменты, мелкие флакончики и ватные тампончики. — Кровью. Видимо, дело рук убийцы.

— То есть получается, — высунулся из-за спины Тернова Лапочкин, — убийца проник за жертвой в прачечную, нанес сзади удар в затылок, несчастный рухнул замертво, завалился на спину, так как вперед упасть помешала лохань, и преступник его же кровью начертал на его лбу букву?

— Получается так, — пожал плечами врач.

— Поразительное хладнокровие, — нахмурился Тернов. — Выйдя из прачечной, даже дверь запер.

— Защелкнул замок, — кивнул Лапочкин.

— А ключ от него забрал?

— Получается так. Ключа не нашли. Видимо, уверен был, что никто не придет, и не торопился скрыться с места преступления, — сделал вывод помощник следователя.

— Полагаю, в момент убийства из крана текла вода, и жертва не слышала шагов, — высказал свои соображения врач, — убийца смыл кровь с пальца и даже завернул кран.

— Верно! — воскликнул Лапочкин. — А то бы тут такой потоп был! Надо взять с вентиля отпечатки пальцев.

— Уже взяли, — отозвался дактилоскопист. — И с дверных ручек. Хотя шансы получить полноценные оттиски невелики, успели все захватать.

— В котором часу наступила смерть? — спросил Тернов.

— Приблизительно тридцать шесть часов назад, — ответил врач. — Ваш дознаватель уже занес в протокол.

Тернов обернулся к Лапочкину.

— Так точно, господин следователь, — заторопился помощник, — в протоколе такая запись есть. Изволите взглянуть?

— Изволю поинтересоваться: что, смерть наступила не сегодня?

— В субботу вечером, ближе к полуночи или сразу после нее, — отрапортовал Лапочкин, — так по моим расчетам получается.

— Так почему же труп так долго валялся здесь? — рассердился Тернов.

— Не долго, ваше высокоблагородие, а только одно воскресенье — и то только потому, что православные люди по воскресеньям прачечными не пользуются, — виновато пояснил околоточный.

— Ладно, — смилостивился Тернов. — Дознание на месте завершено, труп отправить в покойницкую. Личность покойника установлена?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — отрапортовал околоточный. — Жилец дома, что справа, за каретными сараями, стоит. Проживал в съемной квартире на третьем этаже, в квартире номер шесть. Учитель латинского языка на ветеринарных курсах — Ардалион Ардалионович Хрянов. Одинок, холост, ни в чем предосудительном не замечен. Собирался жениться. Домовладелец ждет вас.

— Тогда идем на квартиру покойника, — приказал Тернов, повернулся на деревянном настиле и двинулся к выходу, но тут же замер. — А это что?

Его свита проследила направление начальственного перста. В углу, у распахнутой двери стояла чугунная кочерга. Обыкновенная, если не считать маленькой странности: на ее верхней овальной петле был не без кокетства повязан красный бант, правда, заметно сникший.

Лапочкин дернулся было бежать за Авдотьей, чтобы выяснить, откуда здесь кочерга, но не побежал, а заметил озадаченно:

— В самом деле, возле котла есть кочерга без бантика. Откуда в неположенном месте взялась другая? Да еще с бантиком? Неужели здесь побывали социалисты?

Тернов надел мерлушковую шапку — возможно ли, что покойный был связан с антиправительственными кружками? Не ликвидировали ли его товарищи по борьбе за какую-нибудь провинность? За растрату, например, или предательство? Но стали ли бы они с кочергой возиться? Пальнули бы из револьвера или бомбу бросили — так вернее.

— Удушили же Гапона эсеры, — как бы угадывая тайные мысли следователя, прошипел ему на ухо пристав.

— Кочергу изъять как вещественное доказательство, — с досадой распорядился Павел Миронович, и Лапочкин бросился в угол за странной железякой.

— А вот тут кое-что имеется, — произнес довольный помощник.

Осторожный осмотр грязевого следа дал основания заключить, что он вполне мог принадлежать убийце: сапоги — а не башмаки, размер большой, вероятно, мужской, в отдалении от порога, не затоптан.

Оставив дактилоскописта возиться над следом, Тернов покинул неприятный сумрак прачечной. На улице он поманил пальцем одного из агентов и приказал ему стоять у дверей и никого не пускать. Другим велел обойти все окрестные квартиры и проверить в каждой наличие кочерег.

Затем в сопровождении пристава, околоточного и своих сослуживцев отправился к месту проживания убитого латиниста. Скучные домишки здесь стояли наособицу, но невдалеке друг от друга, к торцам лепились дровяные сараюхи, грубо сколоченные лари. Дворик зарос льдом и снегом, кое-где посыпанным песочком. Повсюду валялся неприбранный мусор.

— Как же такое антисанитарное безобразие развели? — пробурчал на ходу Тернов.

— Убирать никто не хочет, — повинился околоточный, — есть дворник, из отставных солдат, да больше пьет, чем метлой машет. Домовладельцы-то все маломощные, прижимистые… Не всегда и квартиры в порядке содержат, не то что дворы. Штрафанем, ваше высокоблагородие, так забегают.

— Раньше штрафовать надо было, — рявкнул пристав.

Тернов со свитой вступил в парадную и тут же поднес руку в белой перчатке к носу. Невыносимое зловоние наполняло лестницу.

— Потерпите немного, ваше высокоблагородие, потерпите, скоро дойдем, — бормотал околоточный, боком поднимаясь по лестнице и не отрывая взгляда от ступеней. Перед последним пролетом он остановился. — Вот и пришли.

Тернов не поверил своим глазам. На межэтажной площадке, застеленной половичком, стояла кадка с ветвистым деревцем. Деревце посверкивало множеством глянцевых листьев. От площадки к третьему этажу вели чистейшие ступени. Они завершались у двери, возле которой так же лежал аккуратный половичок. Дверь была полуоткрыта, и возле нее стояли трое — лысый узколицый мужчина в шинели без погон, повязанная темным платком молодица нелюбезного вида и городовой.

— Позвольте представиться, — переступил с ноги на ногу лысый, — капитан в отставке Заморин, Виктор Иваныч. Домовладелец несчастный. А это — жилица из квартиры напротив, костюмерша из театра.

— Аграфена Силовна Горячкина, — процедила сквозь зубы жилица.

Тернов хмуро проследовал в квартиру покойного. Это была скромная, но очень аккуратная квартира — кухонька, столовая да спаленка — вот и все апартаменты. Спаленку загромождали широченная кровать, зеркальный шкаф, комод, едва втиснутые два венских стула. В правом углу темнела икона Казанской Божьей Матери в окладе. Столовая, служившая также гостиной и кабинетом, была чуть просторней — круглый стол, над ним абажур с бахромой. Диван, письменный стол, книжный шкаф, этажерка… Квартира выстуженная, печь, видно, не топили с субботы.

В столовой Тернов уселся на выдвинутый Лапочкиным стул и велел помощнику разобраться с бумагами на письменном столе. Сам же, взяв у него кочергу с бантиком, перехваченную в середине носовым платком Лапочкина, дабы не стереть отпечатков, если таковые имеются, бросил взгляд на стылую печку. Возле нее стояла кочерга чуть поменьше размером — и без бантика.

— Итак, Виктор Иваныч, приступим, — обратился следователь к домовладельцу. — Что вы можете сообщить по существу?

— По существу? — Домовладелец наморщил лоб. — Покойный Ардалион Ардалионыч квартировал у меня лет пять. Жилец аккуратный во всех отношениях. Сами можете видеть. Плату вносил исправно. Чистоту соблюдал неукоснительно, хоть это многим и не нравилось. Образ жизни имел скромный. Служил на ветеринарных курсах. Латынь преподавал. Собирался жениться. Вон и кровать новую купил. Невесту его звали как-то мудрено.

— Препедигна ее звали, — встряла соседка.

— Да, вот именно, — подтвердил Заморин. — А фамилию невесты не спрашивал. Да и зачем она, все равно бы в супружестве стала Хрянова. Верно, сиротой была.

— Почему вы так думаете?

— Покойный не раз мне говаривал, что давно бы женился, но не может найти свой идеал: красивую порядочную девушку без родственников. «Хочу жениться на женщине, а не на ее семье», — говорил. А если жениться решил, значит нашел.

— Когда венчание назначено? Где?

— Венчание сегодня должно было состояться, — ответил Заморин. — В Александринской церкви.

— И что, никто не видел покойного с субботы?

Присутствующие молчали.

— Как же так? — Возмущение и недоумение слышались в голосе следователя. — Жених накануне свадьбы не показывается, а вы и ухом не ведете?

— А чего им вести? — Пожала плечами Аграфена. — Господин Хрянов всегда жил по одному и тому же распорядку. Зануда был и сквалыга, не приведи Господи. Оттого и сироту искал беззащитную, чтобы измываться над ней.

— Как вы о мертвых выражаетесь, сударыня?

— Так я ж не над гробом, а по совести, — хмыкнула чванливая жердина, — да и все подтвердят. По субботам всегда самолично в прачечную отправлялся. Сам стирал, чтоб денег на прачку не тратить.

— Эксцентричный субъект, — встрял пораженный пристав.

— А по воскресеньям никогда его дома и не бывало, — злорадно сообщила костюмерша.

— Но ведь вчерашнее воскресенье — особенное, — перебил ее Тернов, — надо было свадебный стол готовить, а тут шаром покати.

— Насчет стола жених заранее побеспокоился, — вступил Заморин. — Здесь тесновато, хоть гостей и не много названо. Чайная в соседнем переулке под гулянье отведена, а хозяин чайной в шаферах. Должен сейчас в церкви быть. И я бы там был, но вон как все обернулось. Не думал, что найденный покойник мой жилец.

— Вот так номер! — Тернов обернулся к Лапочкину, тот выдвинул ящики стола и перебирал бумаги.

— И невеста без места там же, в церкви, — злорадно добавила желчная соседка.

— А вы, уважаемая, зачем злословите? — укорил ее следователь. — Вы испытывали неприязнь к покойному?

— Ничего я к нему не испытывала, — фыркнула мегера, — но житья не давал Мало того, что сам все хлоркой промывал, так и меня еще заставил через день лестницу перед площадкой мыть. Да половик вытряхивать. Но уж его раку карюю поливать я отказалась. Все люди как люди, живут без претензий, а он как автомат какой…

— Помешан был, прости меня Господи, на чистоте и порядке, — виновато потупился домовладелец, — будто и не русский совсем.

— А про какую раку вы глаголили, сударыня? — Тернов барабанил пальцами по скатерти.

— Аграфена Силовна так растение называет, — пояснил домовладелец, — дерево в кадке. Араукария называется.

— Ненавижу чертово дерево, — вспыхнула Аграфена, — из-за него надо мной все бабы окрестные смеются. Теперь, слава Богу, выбросить можно.

— А вот на это следствие разрешения вам не давало, — охладил пыл Аграфены Тернов. — И вообще, чужая собственность неприкосновенна.

— Черт с ней, — мотнула головой соседка покойного, — сама сдохнет. А поливать все равно не буду.

— А теперь, уважаемые, назовите тех, с кем покойный общался. Кто к нему приходил, — велел следователь.

— Так, почитай, никто и не приходил, — протянул Заморин, — правильно я говорю, Аграфена Силовна? Ветеринар вроде с курсов пару раз заглядывал да хозяин чайной в Пасху захаживал… Иногда студенты, если уроки давал… А так… Нет, никого более не помню.

— Да никто с таким занудой и знаться не хотел, — передернула плечами Аграфена.

— А что вы так нервничаете, сударыня? — возвысил голос Тернов. — Если вы знали, что покойный по субботам в прачечную ходил, не вы ли его кочергой и приложили? Кстати, надо бы посмотреть и вашу квартиру — боюсь, кочерги там мы не найдем.

— Найдете, — оборвала его Аграфена, — на своем месте. И я не так дурно воспитана, чтобы бантики к кочергам привязывать. У нас на театре люди со вкусом служат, не то что здешняя босота.

Весь вид костюмерши говорил о том, что вины за собой она не чувствует.

Следователь Тернов в растерянности молчал. Он не знал, о чем еще спрашивать присутствующих.

— Лев Милеевич! Господин Лапочкин! — недовольно обернулся Тернов и увидел, что его помощник перебирает кипу журналов. — Чем это вы занимаетесь?

Лапочкин густо покраснел, опустил журналы на стол, где уже лежали какие-то бумаги и тетради, и хрипло сказал:

— Господин Тернов, имею срочное конфиденциальное сообщение.

Присутствующие побледнели.

Тернов встал и обратился к околоточному:

— Господина Заморина и эту, Аграфену, препроводить в следственную камеру для снятия показаний в протокол. Шаферов покойного тоже доставить туда же. Если объявится невеста — выяснить место ее проживания. Ступайте. Ждите меня внизу.

Через минуту квартирка Хрянова опустела, последним удалился пристав, заметно оскорбленный недопущением к конфиденциальным тайнам следствия. Лапочкин резво подбежал к дверям, выглянул на лестницу и, убедившись, что никто не подслушивает, вернулся в столовую.

— Ну что там у вас? — тщательно скрывая любопытство, пробурчал Тернов.

— Смотрите сами, — прошептал помощник, взяв с письменного стола пачку журналов и протягивая ее начальнику. Начальник с первого взгляда узнал популярное в народе издание госпожи Май. Оказывается, покойничек-то почитывал эротический журнальчик «Флирт»! Целую кипу собрал!

— Господи! — Возвел очи к потолку Тернов. — И из-за этого весь сыр-бор?

— Для сыр-бора, Павел Мироныч, есть целых две причины. Первая — журнальчики-то были запрятаны под другими бумагами в самом нижнем ящике стола. А вторая причина — вот.

Жестом фокусника он вытащил из кипы журналов конверт.

— И что там? Любовные охи?

— Хуже, Павел Мироныч, хуже!

— Конспиративная переписка?

— Еще хуже! На конверте — штамп канцелярии Государственной Думы! Поэтому и просил всех удалиться. Да и квартиру опечатать не мешало бы.

Рассуждая таким образом, Лев Лапочкин вынул из конверта осьмушку бумаги и протянул начальнику.

Тернов прочитал первую строку: «Досточтимый Ардалион Ардалионович!»

Затем взглянул на конец письма:

«Благодарю вас за бесценную идею. О встрече дам знать. Ваш Милюков».

Глава 3

— О! Дорогие гости! Добро пожаловать! — Лучась радушием, фельетонист Черепанов кинулся навстречу нежданному визитеру и, заключив его в объятия, принялся нещадно трясти и тормошить.

— Все свободны, — сказала госпожа Май.

Повинуясь ее жесту, журналисты споро снялись с мест и проскользнули за спиной гостя в коридор. Лишь Самсон Шалопаев не успел встать с кресла — зато он успел заметить, как Антон Треклесов незаметно достал из ящика стола пистолет и теперь держал его в руке под столом.

— Как я рад видеть тебя, дружище! — тараторил Фалалей, тиская оторопелого визитера. — Слышал последний анекдот? Приходит жена к мужу и говорит: «Ты разделяешь мое мнение, дорогой?» Муж отвечает: «Да, дорогая, разделяю — причем на две части. Первую я отвергаю полностью, а со второй я категорически не согласен». Ха-ха-ха! Пойдем, дружище, выпьем за встречу!

Гость наконец пришел в себя и оттолкнул Фалалея. Тот налетел на столик у дверей и локтем задел пепельницу, на пол посыпались пепел и окурки. Треклесов напрягся, но прибегать к оружию коммерческому директору не потребовалось, ибо наглый скандалист вдруг понурился и подавленно забормотал:

— Вы решили, что я сумасшедший? Собираетесь звонить в полицию? Считаете, место мне на одиннадцатой версте?

— Нет, любезнейший, ни в коем случае, — ответила госпожа Май, убирая в карман свою игрушечную плеточку. — Просто мы ждали, пока вы успокоитесь и расскажете нам все по порядку. Пройдемте в мой кабинет. Данила! Прими шубу у гостя да прибери здесь. Господа Черепанов и Шалопаев тоже пойдут со мной. А вы Антон Викторович, езжайте в меховое ателье, попробуйте продлить договор с владельцем.

Данила ловко принял с плеч визитера шубу, подхватил шапку и скрылся. Ольга Леонардовна проследовала в свой уютный кабинет. За ней понуро плелся визитер, замыкали шествие Фалалей и Самсон.

Когда мужчины расселись по мягким креслам, госпожа Май достала из бюро поднос с рюмками и бутылку. Однако угощать никого не стала, а, налив коньяк в пузатую рюмку, уселась на диван и пригубила ее сама.

— Итак, позвольте узнать, любезнейший, как вас величать?

Гость, казалось, совсем забыл, зачем он столь безобразно вторгся в редакцию. Пустым бессмысленным взором он обводил стены уютной гостиной, изучая репродукции картин с изображениями пышнотелых красавиц.

— Я ветеринарный фельдшер, лечу крупный рогатый скот. Читаю лекции на курсах. Зовут меня Евгений Львович Тоцкий.

— Превосходно, Евгений Львович, — одобрила госпожа Май, — судя по вашему наряду, вы собираетесь в церковь, на венчание.

— Напротив, сударыня, я как раз из церкви. Венчание не состоялось. Ардалион, жених то есть, не явился. Несчастную невесту в бессознательном состоянии отвезли на квартиру.

— Речь идет об Ардалионе Хрянове? — уточнила госпожа Май.

— Совершенно верно, — подтвердил Тоцкий. — Он пожевал бледными губами, опушенными русыми с проседью усами и бородой. — Я неплохо знаю господина Хрянова. Он не мог не явиться на венчание, не такой у него характер, чтобы баловать. И он так давно мечтал о семье. Полагаю, вы его убили.

— На каком же основании вы это решили? — заинтересованно откликнулась госпожа Май, протягивая руку к кожаному портсигару на придиванной полочке.

— Все произошло так быстро, — Тоцкий сокрушенно вздохнул. — Я и невесту-то увидел только сегодня. По просьбе Ардалиона заехал к ней, чтобы везти в церковь. Если бы Ардалион был не так скромен, не так скрытен да показал бы мне невесту до дня венчания, может статься, все бы и обошлось. Я, как ее увидал, так сразу заподозрил что-то неладное.

— Почему же? — поощрила откровенность гостя хозяйка.

— Девушка-то красоты необыкновенной. И тиха как ангел. Глазищи огромные и печальные. Такие у коров бывают иногда…

Фалалей хихикнул в своем углу и толкнул локтем сморенного Самсона.

— Да, именно так, — настаивал на своем Тоцкий. — Вы ничего не понимаете в красоте. А девушка в самом расцвете, формы полнокровные и грация, знаете ли, пленительная, прямо животная. Как увидел ее — так и почуял: быть беде. И вот итог — жених пропал.

— Но почему вы думаете, что мы убили его и труп спрятали? — весело крикнул Фалалей.

— Много наслышан о нравах желтой прессы.

— Мы не желтая пресса, а респектабельный журнал, — обиделся Фалалей. — Начитались глупых романов с продолжением.

— Ваш журнал — разновидность борделя, девица в желтой юбке, как выражался покойный Победоносцев. И был прав, черт возьми! Брачными аферами занимаетесь! Находите бедных красавиц и эксплуатируете их красоту!

— Каким же образом мы это делаем? — холодно спросила госпожа Май и протянула возбудившемуся гостю рюмку с коньяком.

— Благодарю. — Он отстраняюще поднял руку. — Да очень просто. Берете деньги с таких мужчин, как бедный Ардалион, а затем их убиваете.

— Зачем нам это надо? — Госпожа Май глубоко затянулась пахитоской и выпустила колечко ароматного дыма.

— А чтобы ту же барышню предложить другим претендентам да и с них деньги содрать, — с уверенностью заявил Тоцкий. — Думаете, я не знаю, что мадемуазель Толмазова — невеста подпольная?

— Как это? — слабым голосом спросил Самсон.

— Она не публиковала своего объявления во «Флирте», — огрызнулся Тоцкий. — И вообще не писала его.

Фалалей вскочил с места и забегал по комнате. Наконец он остановился перед ценителем коровьей красоты.

— Так вы думаете, что господина Хрянова мы убили и закопали и надпись написали? А зачем вы-то сюда явились? Не боитесь, что мы и вас убьем и закопаем?

— Не боюсь, — отрезал Тоцкий. — Меня дворник видел.

— И что вы хотите? — Опять сорвался с места Фалалей. — Хотите труп Хрянова? Ищите! Найдете — ваш. Бесплатно.

— Перестаньте паясничать, господин Черепанов, — оборвала сотрудника госпожа Май, согнутым указательным пальцем потирая лоб. — Дело не так смешно, как вам кажется. Зачем нам ненужные домыслы? Поползут по столице глупые слухи, распугают клиентов, брачные объявления сократятся, если вообще их станут давать. Нет, я и сама заинтересована, чтобы распутать эту историю с Хряновым. Успокойтесь, переведите дух. Господин Тоцкий, господин Шалопаев, — настоятельно советую принять по рюмке коньяку. Очень способствует прояснению сознания.

Мужчины не стали спорить и последовали примеру хозяйки.

— Итак, что мы имеем? — продолжила размышления вслух Ольга Леонардовна. — Господин Хрянов не явился сегодня в церковь к часу венчания. Но это не значит, что он мертв. Он мог проспать, заболеть, попасть под копыта лошади или под колеса автомобиля.

— Исключено, — возразил Тоцкий. — Ардалион очень правильный человек.

— Может быть, он разочаровался в невесте?

— Тоже исключено. В такой девушке разочароваться невозможно.

— Перепутал день и час венчания?

— Не смешите меня. — Тоцкий скривился. — Вы его плохо знаете.

Госпожа Май загасила пахитоску и, положив руки на столик, сцепила пальцы.

— Да нет, знаю-то я его неплохо, — призналась она. — Он сюда ходил на протяжении года. В середине каждого месяца обновлял объявление о поиске невесты, всякий раз просматривал фототеку журнала. Человек серьезный, обстоятельный, неспешный. Правда, без огонька, без изюминки. Но аккуратный, всегда безупречно одет. Без пылинки, без складочки — все чисто, отутюжено. Никак не ожидала, что он примет решение молниеносно венчаться. Ведь данные невесты я сообщила ему всего лишь неделю назад! Как раз в тот день принесли объявление и оплатили квитанцию. Какой-то малолетний рохля, чуть ли не гимназист. Похоже, что и текст брачного объявления составлял он, почерк какой-то детский.

— Вот почему невеста говорила, что объявления не писала! — воскликнул Фалалей. — А вы-то навыдумывали черт знает чего! Нельзя так, братец, людей пугать!

— Вы следите за моей мыслью, Евгений Львович? Так вот. Мадемуазель Толмазова — сирота. То есть невеста, о которой он мечтал. Зная о его безуспешных поисках, я сразу же, как он появился, показала ему объявление. И он тут же отправился по указанному адресу. Фотографию мне не вернул. Я решила, что он наконец-то нашел свое счастье. Иначе, убеждена, человек такого склада давно отослал бы в редакцию фотографию.

— С последним абсолютно согласен. — Тоцкий помрачнел и допил остатки коньяка.

— Вот и отлично. — Госпожа Май несколько расслабилась. — Теперь скажите, вы сегодня поехали за невестой, а к жениху не заходили?

— Заходил, — отозвался Тоцкий, — только его дома не было.

— И вас это не удивило?

— Нисколько. Сначала думал, что он сам уж к невесте помчался. Но у невесты его не застал. Тогда думал, что хлопочет по делам. Придет прямо в церковь. Но прождали там напрасно два часа.

— А как невеста?

— Невеста сначала волновалась, потом плакала, потом мы отправили ее домой.

— А что она говорила? — подал голос Фалалей.

— Когда заплакала, то принялась причитать, что ей, несчастной сироте, ни от кого защиты нет. Что предчувствовала, что все это добром не кончится. Жалела Ардалиона, ни в чем не обвиняла.

— Как-то все странно, — Фалалей почесал стриженый затылок, — должна была бы именно жениха обвинять: насмеялся, обманул.

— А не было ли у невесты какого-нибудь ревнивого воздыхателя? Соперника Ардалиона? — задумчиво произнесла Ольга.

— Вряд ли, — ответил гость. — Девушка лишь неделю назад приехала из Саратовской губернии. Дочь бедного дворянина. Устроилась в меблированных комнатах.

— Ничего не понимаю, — с досадой резюмировала Ольга, снова вытягивая пахитоску из портсигара. — Придется предпринять собственное расследование. Фалалей Аверьяныч, поручаю это дело вам.

— А можно и я с ним пойду? — робко спросил Самсон.

Фалалей выскользнул из кабинета, а госпожа Май принялась внимательно изучать осунувшееся лицо журнального стажера. Рюмка коньяка, кажется, подействовала на него лучше всяких лекарств. На впалых щеках появился румянец, в глазах — живой блеск.

— Может, я наберу материал для статьи под рубрикой «Преступление по страсти»? — неуверенно предположил он.

— Так вы знаете о преступлении? — Возмущенный до глубины души друг пропавшего жениха вскочил.

— Успокойтесь, господин Тоцкий, скоро мы все выясним. Если есть преступление, узнаем — у нас хорошие связи. Но и вы, положа руку на сердце, ответьте мне на один простой вопрос. Вот я спокойно беседую с вами, трачу на вас свое драгоценное время и даже не упрекаю вас ни в чем. Почему ж вы возомнили, что я руковожу бандой убийц? Ведь в числе клиентов нашего журнала — уважаемые люди. До сих пор ни один из наших клиентов нас не подводил. А сколько счастливых браков сложилось благодаря нашим усилиям! У нас хорошая статистика. Не то что у «Брачного листка», вот там можно и аферистов встретить.

— Вообще-то мне ваш журнал нравится. — Ветеринар снова сел.

— А я? Я сама вам нравлюсь? — Ольга Леонардовна грациозно склонила голову и подкупающе улыбнулась.

— О да! — выдавил из себя Тоцкий и в смущении принялся теребить розан в петлице.

— Кстати, а вы состоите в браке?

— Для содержания семьи средств не хватает. — Гость подобрал с колен осыпавшиеся лепестки и бестолково мял их в руках. — Чисто математически.

— Все понимаю. — Ольга Леонардовна любезно подвинула ему малахитовую пепельницу, чтобы он мог бросить туда ненужные лепестки. — И весьма сочувствую. Вы мужчина во цвете лет, видный, серьезный. Вполне созрели для брака. Предлагаю взаимовыгодное сотрудничество.

— К-к-ка-кк это?

— Нет-нет, дорогой Евгений Львович, не пугайтесь! Невесту я, уверена, вы найдете себе без помощи нашего журнала. Даже подозреваю, что кое-кто у вас есть на примете. — Ольга Леонардовна игриво погрозила пальчиком гостю и, помолчав, чтобы дать жертве окончательно сконфузиться, продолжила: — Предлагаю подписать деловой контракт. Вы обязуетесь не портить своими фантазиями репутацию нашего журнала и посильно содействовать выяснению истины относительно вашего друга Ардалиона. Мы же обязуемся безвозмездно разместить рекламу ваших услуг, а также ряд статей о брачных играх животных.

Евгений Львович Тоцкий открыл от изумления рот. Довольная произведенным эффектом, госпожа Май нежным, воркующим голоском попросила Самсона сесть за письменный стол. Она собственноручно вытянула из пачки бумаг специальный бланк, пододвинула юноше чернильницу, и после коротких дополнительных пояснений Самсон принялся старательно выводить условия договора. Сама же редакторша снова села рядом с ветеринаром и, ласково потрепав рукав его фрака, поправила остатки розана в нагрудном карманчике.

— Вдумайтесь сами, господин Тоцкий, — понизив голос, доверительно ворковала она, — наш журнал читают люди во всех концах России. Вы прославитесь. У вас не будет отбоя от клиентуры. А потом, после того, как мы погуляем на вашей свадьбе, мы подумаем о том, чтобы открыть брачное агентство для животных. Соберем банк данных о ваших любимых буренках, а если вы к тому времени бычком обзаведетесь, то сможете немало заработать на этом… как оно… на случке?

Господин Тоцкий бессмысленным взором смотрел на необыкновенную женщину: красивую, умную! И какое самообладание! В его голове проносились фантастические картины: он съезжает из своей конуры, он покупает домишко на Петербургской стороне! Затем второй! Денежки кладет в банк каждую неделю! А в перспективе — становится не только популярным ветеринаром, но и состоятельным домовладельцем!

— Неужели вы все еще думаете, что я эксплуатировала беззащитную красоту Препедигны Толмазовой? — Издательница лукаво ущипнула безмолвного собеседника за рукав. — Поразмыслите сами: могла ли я строить такие планы, если девушка приехала из глуши накануне подачи объявления? Да для того, чтобы организовать такой заговор, надо было видеть невесту и заручиться ее согласием. А если ее женихов каждую неделю убивать, то и дурак догадается, что дело нечисто!

— Ольга Леонардовна, текст договора готов, — сказал Самсон, который успел и договор составить, и рюмочку опрокинуть, пока Ольга улещивала визитера.

— Простите, я погорячился. — Тоцкий вышел из столбняка. — Но я был так потрясен… И смог придумать только самое ужасное объяснение.

— Вот и хорошо, хорошо. — Ольга Леонардовна встала, прошествовала к столу, взяла исписанные стажером листки, пробежала их взглядом. Задала несколько вопросов Тоцкому, кое-что добавила в текст. Протянув Тоцкому, заявила: — Сегодня же распечатаем два экземпляра. Юрист у нас свой. Он заверит. Вечером вам доставят на дом. Возражения есть?

Тоцкий замотал головой.

— Отлично. — Ольга Леонардовна положила договор на стол, выпрямилась и уже совсем иным тоном уточнила: — Напоминаю вам, господин Тоцкий, что все пункты, касающиеся наших обязательств перед вами, будут выполнены только по окончании расследования судьбы вашего друга. Так что прошу вас приложить все усилия, чтобы расследование было быстрым и эффективным. Сейчас вместе с моими сотрудниками отправитесь на квартиру жениха, а затем на квартиру невесты. Или наоборот.

— Я готов, — залепетал Тоцкий, — помогу, чем смогу.

Он поднялся, в растерянности шагнул было к дверям, но ему навстречу выскочил возбужденный фельетонист, глаза его горели, брови поднялись так, что на лоб набежали морщины.

— Слушайте! Слушайте! Позвонил своим людям в полицию. Хо! Есть Хрянов! И труп Хрянова есть! Сегодня утром обнаружили. В запертой прачечной. Уже и версия есть — убит обычной кочергой. Не совсем обычной, правда, а с бантиком. — Потрясение троицы в кабинете он истолковал по-своему и поспешил уточнить. — На ручке повязан алый бантик. Смерть наступила еще в субботу.

— Вот, господин Тоцкий, все и прояснилось, — облегченно вздохнула госпожа Май. — Если бы жених не был убит, он бы непременно пришел под венец. Полагаю, все-таки у Ардалиона был соперник.

— Неужели социалист? — в ужасе выдохнул посеревший Тоцкий. — Не верю!

— И я думаю, что социалист и кочерга несовместимы, — Ольга Леонардовна ободряюще улыбнулась.

— Тогда он тоже приехал из Саратовской губернии? — предположил Самсон.

Ольга Леонардовна взяла бутылку коньяку, принялась разливать золотистую жидкость по опустошенным рюмкам, отмеривая минимальные дозы. Поставила бутылку, взяла свою рюмочку, обернулась к мужчинам и раздумчиво протянула:

— А может, невеста и не приезжала ниоткуда?

Глава 4

Следователь Тернов сидел в своем кабинете и пролистывал журналы «Флирт». Некоторые ему встречались и прежде. А вот номер, посвященный возрождению человека в падшей женщине, он как-то пропустил. Взгляд его скользил по фотографиям соблазнительных красавиц, по виньеткам и замысловатым рамочкам объявлений… Рассматривая аппетитные округлости, умело подчеркнутыми легкими туниками, игривые улыбки и томные глаза лженевинных созданий, Павел Миронович размышлял, стоит ли наведаться к редакторше журнала — обворожительной госпоже Май? Ведь это она размещала в своем журнале брачное объявление покойного Хрянова’ Но что она могла сказать по поводу убийства латиниста? И круг общения покойного она не знает, и злосчастную прачечную, разумеется, не посещала… А уж о кочерге с бантиком и речи идти не могло — Павел Миронович готов был на спор положить голову на плаху: нет и отродясь не было никогда у госпожи Май такой кочерги! Ольга Леонардовна, разумеется, может убить запросто любого — и не только словом! Но ни в коем случае не кочергой!

Молодой следователь ждал своего помощника Льва Лапочкина — тот отправился в церковь в надежде застать там обманутую в ожиданиях невесту, и если уже поздно, то мчаться по единственно известному адресу — в чайную, где был сервирован стол для гулянья. Должен же был хозяин чайной, шафер, вернуться в заведение! Ему теперь надо спасать свадебный стол да думать о поминальном!

Павел Миронович откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Необходимо было разместить все сведения по ранжиру.

Итак, поздним вечером в субботу кто-то следом за Ардалионом Хряновым вошел в прачечную. Этот кто-то нес в руке кочергу, да еще с бантиком. Хладнокровный преступник нанес смертельный удар жертве, начертал кровью на лбу мертвого букву «А», сполоснул руки, завернул кран. Затем аккуратно поставил в угол ненужную кочергу и вышел. При этом не забыл запереть на замок дверь прачечной.

Имеет ли алый бантик какой-либо символический смысл? И какой смысл у буквы «А»? А если бантик смысла не имел?

В надежде найти стержневую зацепку Павел Миронович перебирал все детали преступления, все известные на нынешний момент обстоятельства.

По мнению врача, удар нанес мужчина. Что ж, жестокость и хладнокровие часто сочетаются в русском человеке с сентиментальностью, убийца мог украсить кочергу бантиком и сам. Другая версия — кочерга схвачена у какой-нибудь кокетливой дамочки. В приступе ревности. Прямо с бантиком.

Если владелец кочерги или владелица, его пассия, проживали поблизости, то о кочерге с дурацким украшением знали бы многие: соседи, дворник, который приносит дрова, домовладелец, прислуга. Однако никто из опрошенных такой кочерги не видел. Во всех близлежащих домах, специально прочесанных агентами, в наличии обнаружены обычные железяки.

Однако и нести по городу такую приметную кочергу опасно — остановят, потребуют объяснений.

Самый простой вариант выглядел самым фантастическим. Кочергу изготовил на заводе кузнец Пурыгин и после смены разделался с Ардалионом. Знал ведь поди, что по субботам латинист самолично кальсоны стирает! А алый атласный бантик в семье с кучей детей — не проблема. Вряд ли там таким бантикам счет ведут. А вот мог ли кузнец Пурыгин изобличить Ардалиона в прелюбодеянии со своей женой Авдотьей? Ни о чем подобном жильцы не говорили, даже намеком!

Несмотря на уверения врача, Павел Миронович не исключал, что убить могла и женщина. Авдотья, например, за то, что отказывался от ее прачечных услуг, отбирал кусок хлеба. Или соседа стукнула кочергой злобная костюмерша Горячкина. За что? Хотя бы за проклятую араукарию! Или за то, что пренебрегал ее жилистыми прелестями, не оказывал мегере знаки внимания! А может, соседи по лестничной площадке сожительствовали? Люди одинокие, домовладелец всего не углядит, хотя любовную связь между своими жильцами и отрицает. Могла же Аграфена взревновать, что сосед женится. И кто теперь докажет, что у нее в доме была всегда одна кочерга? Могло быть и две. Театральные люди с мозговым вывихом часто встречаются! Что им стоит бантик к кочерге привязать, да еще дать кочерге имя! С них станет!

Павел Миронович задумался: а не провести ли инвентаризацию городских кочерег? Каждой присвоить номер! Если уж их используют как орудие убийства, то по номерочку быстро бы хозяина нашли!

Теперь — о кровавой буковке «А». Что она означает? Имя убитого — Ардалион? Новомодную революционную организацию — анархистов? А может, буква — инициал имени убийцы? С костюмершей Аграфеной сходится, а с Козьмой Пурыгиным — нет, хотя жена его Авдотья.

Размышляя о преступном деянии, Тернов гнал из сознания самую неприятную мысль — о Милюкове. Как ни крути, а убиенный состоял в переписке со скандальным политиком! А что? Милюков недавно вернулся из турне по Америке! До сих пор ведутся споры, продал или не продал Милюков Америке Дальний Восток, что из государственных тайн умудрился разболтать на лекциях за границей. И хотя стенограмма лекции Милюкова еще не пришла из Америки, Пуришкевич заявил, что таким, как Милюков, нельзя присутствовать на комиссиях, где обсуждаются вопросы, связанные с государственной тайной. Кричал, что плюнет на Милюкова, и теперь все гадают, состоится между ними дуэль или нет. Так может, буковка «А» и означает — клеймо Америки? И след ведет в Государственную Думу?

У Павла Мироновича вспотели ладони, но углубиться в размышления о высших властях он не успел, так как на столе зазвонил телефон. Сняв трубку, Тернов услышал милый капризный голосок:

— Павлуша! Голубчик! Ты не забыл своего пупсика? Я только что от модистки. Представляешь — она утверждает, что в нынешнем сезоне в Париже будут носить сиреневое! Ты слышишь меня? Непременно приезжай быстрее, а то умру со скуки! И пока ты не скажешь мне, что шляпочка, которую я купила, мне к лицу, я буду так несчастна, так несчастна!

— Погоди, душа моя. — Тернов, наливаясь пунцовой краской, косился на дверь, в проеме которой мялся неизвестный посетитель, подталкиваемый Лапочкиным. — Буду непременно.

— Ты целуешь своего пупсика? Целуешь? — не унималась капризная подружка следователя. — Ну скажи мне: я тебя целую! Целую губки! Ты чувствуешь, я складываю их бантиком! Ну же!

Тернов, слушая телефонную воркотню и всматриваясь в мрачных мужчин на пороге, почему-то представил себе проклятый бантик на кочерге.

— Всегда к вашим услугам, — пробормотал он и опустил трубку на рычаг.

Настроение его еще более ухудшилось — теперь вечером предстоит объяснение с норовистой красоткой, придется просить прощения. К этой неприятной мысли примешивалось сознание тайного греха. «И как я мог так низко пасть? Как мог? — вопрошал мысленно свою совесть молодой следователь. — Снять пошлое гнездышко, завести пошлую содержанку из плохих актрис? Об этом ли я мечтал в юности? Куда исчезли мои либеральные идеалы?»

— Господин Тернов, — выступил вперед Лапочкин. — Шафер Иустин Немытаев, хозяин чайной, доставлен по вашему распоряжению.

— Садитесь, — Тернов, переживая внезапное осознание своего, незамеченного им самим, падения в моральную бездну, сдержанно кивнул.

— Иустин Петрович принес ценные сведения, — подсказал Лапочкин, пристраиваясь за столиком у стены на месте отсутствующего по случаю инфлюэнцы письмоводителя. Лапочкин даже взял лист бумаги и приготовился писать протокол.

Доставленный — приземистый, плотный человек — неуверенно присел на краешек стула у начальственного стола. Толстые, короткие пальцы беспокойно теребили снятую шапку. На лысине, окруженной венчиком черных волос, поблескивали капельки пота. Красноватое, лоснящееся лицо снизу было окаймлено широкой черной бородой, короткий нос картошечкой, темные глаза. «Какой-то колобок с бахромою, а не лицо», — мрачно подумал Павел Миронович и начал допрос:

— Что вы можете сказать, господин Немытаев, по поводу случая с Ардалионом Хряновым?

Господин Немытаев достал из кармана сложенный вчетверо носовой платок и старательно промокнул лысину.

— Да что уж тут скажешь. Убытки потерпел. Свадебное угощение до поминок не сохранится. Да Бог с ним, чего уж об убытках печаловаться. — Колобок перекрестился, поднес платок к носу, осторожненько высморкался. — Тут человек погиб страшной смертью. Да еще накануне венчания А считал себя счастливейшим из смертных. Невеста-то его — сущий ангел. И красавица необыкновенная.

— Как зовут невесту?

— Препедигна Ильинична Толмазова. Проживает в меблированных комнатах Будановой, на Звенигородской. Самолично отвез красавицу из церкви — всю в слезах — домой.

— А второй, второй шафер был?

— Был, приезжал в церковь, да только потом уехал. Вроде бы искать жениха. Разбушевался он. Боялся я, прибьет товарища. Да напрасно он и ехал. Разве Ардалион Ардалионыч мог проспать венчание? Ужас-то какой! И откуда звери такие берутся?

— Иустин Петрович шафером быть согласился у покойного, потому что неплохо его знал. Не только по молве народной, — пояснил Лев Лапочкин, — а и лично. По воскресеньям тот вечером в чайную захаживал. Накануне венчания, правда, не было, да его и не ждали.

Лапочкин прекратил строчить протокол, подмигнул, встал из-за стола и бочком выскользнул из кабинета.

— Покойный один приходил? — оживился Тернов.

— Один, — подтвердил Иустин. — Иногда с господином Замориным, иногда с околоточным или с ветеринаром Тоцким, он-то и позван вторым шафером.

— А были ли у него недоброжелатели?

Иустин выпучил глазки и заелозил на стуле.

— Откуда? Он был человек смирный, хотя и скучноватый.

— Хорошо, Иустин Петрович, а как покойный относился к политике? Интересовался?

— А как же! Очень даже интересовался!

— Сочувствовал социалистам?

— Упаси Боже! — воскликнул несостоявшийся шафер. — Очень хвалил суд за обвинение Стесселя в сдаче Порт-Артура. Говорил, что и других генералов надо бы расстрелять. А если немного выпивал — как же без этого, под чаек хорошо идет! — любил рассуждать о будущем России, о преобразованиях всяких. Говорил, мелкими поправками русский народ не переделаешь. Нужно исхитриться саму основу его изменить, корни ковырнуть. По правде, я мало его понимал, но одну его присказку помню: мол, сколько зла русскому народу принесла одна буква «ер», столько все татаро-монголы не принесли. Вот ведь и скучноватый человек, а тоже душа живая, с рюмочкой и пошутить мог.

— Чушь какая-то, — глянул растерянно на возникшего в дверях Лапочкина следователь.

— Истинная чушь, ваше высокоблагородие, — поспешил согласиться помощник, — бред, пьяный понос.

— Возможно, я что-то и перепутал, — смутился Немытаев, — только господин Хрянов состоял даже членом какого-то Союза либеральных ветеринаров. Господин Тоцкий говорил, у него проверьте.

— Что-то я не знаю такого Союза, — Тернов с сомнением покачал головой. — А ветеринарам-то на кой черт либерализм?

Немытаев быстро перекрестился.

— А как покойный относился к деятельности Государственной Думы?

— Критиковал, — Иустин вздохнул, — всеми был недоволен. То не тем господа депутаты занимаются. То мыслят мелко. Один раз даже сходил на заседание, собственными ушами послушал. Рассказывал, как два депутата изобличали друг друга в разной грязи.

— Может, и с самим Милюковым встречался? — шутливо, небрежным тоном, поинтересовался Тернов.

— Не. Не слыхал. Зачем ему Милюков? Тот все шумит да по заграницам порхает. Не до России ему. — Иустин понизил голос и сообщил: — В одной газете даже писали, будто он русские секреты американцам продал!

— Да что вы шепчете! — рассмеялся Тернов. — Об этом многие газеты писали, это не тайна.

Тернов уже собирался сказать Немытаеву о письме от Милюкова, найденном в квартире покойного, но тут увидел Лапочкина: тот, стоя за спиной посетителя, округлил глаза и приложил палец к губам.

— А что вы думаете об орудии убийства? О кочерге с бантиком? — подал голос Лапочкин.

— Кабы такая кочерга где по близости водилась, непременно бы знал, — открестился Немытаев, — народ у нас ушлый, глазастый, языки чесать любит… Не, эта кочерга откуда-то принесена, не наша.

Тернов глубоко вдохнул, уставился на начищенные сапожищи ценного свидетеля.

— Место для убийства такое неудачное, невыгодное, — сказал он обиженно, — исключает версию грабежа. Да и нападение социалистов маловероятно — они предпочитают среди бела дня бомбы метать да постреливать.

— Уж не знаю, как вам помочь, ваше высокоблагородие, — поник Иустин, — бесполезный я человек, как жена моя всегда говорит. Христа ради, отпустите меня, толку все одно нет. А жена меня со свету сживет: долго прохлаждался, выручку теряем…

— Неужели вы боитесь своей половины?

— Как не бояться-то? — едва ли не заскулил Иустин. — Какой год уж муку адскую терплю. Клиенты думают, она у меня аки агнец Божий тиха и скромна, а она казни чудовищные мне изобретает! Стыдно сказать! И ведь никак ее не уличить, проклятую!

— Как же вы терпите такую жизнь? — нахмурился Тернов.

— Да привык уж, привык, на все Божья воля, — залепетал мужичина, — тяжело, конечно, но бить нещадно приходится. После экзекуции дня два шелковая да любящая. А потом — опять за свое, злыдня.

— Похоже, ей нравится, когда ее лупят, — хмыкнул Лапочкин, — я таких баб много видел.

— Но это психическое отклонение! — возмутился Тернов. — А вы, вы, милостивый государь Иустин Петрович, хоть бы учиться бабу свою отправили, в воскресную школу, что ли, поумнела бы. И вы бы от своей привычки к рукоприкладству избавились. А то, знаете ли, нехорошо получается: такой видный и достойный человек, а так низко пали.

— Нам выше никак нельзя, — понурился Иустин, — посмешищем окрестным станешь. Да и я битую жену еще больше жалею.

Тернов досадливо махнул рукой и встал. Поднялся и посетитель.

— Я могу идти?

— Ступайте, голубчик, ступайте, — Тернов потерял интерес к свидетелю, — если что интересное вспомните, увидите или услышите, не сочтите за труд оповестить.

— Всенепременно, ваше высокоблагородие, не извольте сомневаться. — Пятясь задом к дверям, Иустин мелко дергался склоненным корпусом вниз, в голосе его звучало ликование.

Когда дверь за посетителем закрылась, следователь исподлобья взглянул на Лапочкина.

— Что скажете, Лев Милеевич?

Лапочкин потер ладони и тихонько засмеялся:

— Очень интересное дельце вырисовывается, ваше высокоблагородие. Чую, прославимся, если поймаем преступника.

— Как же его вычислить, преступника-то?

— Только через невесточку покойного, только через невесточку. Я, как услышал, что она в меблирашках обитает, сразу шуганул, к канцелярскому телефону. Позвонил в адресный стол, кто такая, спрашиваю? Мне отвечают — дочь помещика из Саратовской губернии. Девица достойная. А потом и в меблирашки.

— Не хочу я к ней сейчас ехать, — занервничал Тернов, — она небось в истерике лежит, а я женских слез не выношу.

— Не извольте беспокоиться, — поспешил утешить начальника Лапочкин, — девица ныне отсутствует дома.

— Как отсутствует? — удивился следователь. — Куда же она девалась? Ее же этот Иустин прямо по адресу доставил!

— Ну так то с час назад, а может, и более, — мягко подчеркнул Лапочкин. — Так мадемуазель Толмазова изволила переодеться и отправилась на выставку гигиенических средств в сопровождении двух отроков.

— Что за черт? — Глаза Тернова полезли на лоб. — А отроки-то откуда взялись?

— Видимо, и на венчании неудачном были, а потом из жалости девушку решили сопроводить. Да вы не подумайте ничего плохого, может, родня, ее земляки, видимо, еще до приезда списались.

— И все-таки, Милеич, как хочешь, но что-то здесь не то! — воскликнул Тернов. — У меня в голове не укладывается! Как в таких обстоятельствах можно ехать с мальчишками — пусть и земляками — развлекаться?

— Вы, дорогой Павел Мироныч, не принимаете во внимание один простой факт: девица-то еще ничего не знает о смерти своего Ардалиона! Считает, что жених передумал. Эка невидаль! Да в Петербурге еще миллион женихов!

— Да, — поник Тернов, — если девица Толмазова хороша собой, как говорят, то, может, и Ардалиона занудного с радостью не дождалась. Не о таком мечтала в своей глуши! Но все-таки сразу да с двумя молокососами — на выставку?

Лапочкин тяжело вздохнул:

— Эх, Павел Мироныч, не знаете вы женской души! Вот моя покойная супружница — царствие ей небесное — тоже всегда от плохого настроения излечивалась шатанием по магазинам. Ходит час, другой, мелочь какую-нибудь купит, а вернется в настроениях!

В сознании следователя мелькнула мысль, что и его Лялечка, если огорчилась, то, вероятно, опять к модистке отправилась… И вечером уже будет в хорошем настроении. Молодой следователь забыл о своих морально-нравственных терзаниях и теперь с большей снисходительностью думал о своей пламенной страсти. Чертовка Лялечка была так эротична, так магнетична! В ее ласках есть и огонь, и здоровый животный напор! Нет, решительно невозможно отказаться от встреч с черноглазой красавицей! Когда она лежала на атласном покрывале — в черном шелковом хитоне, с обнаженными полными руками и круглыми икрами, грациозно выгнув спину и опершись головой на ладонь — не было ли в ней чего-то от пантеры? Павел Миронович великолепно помнил, что именно в такие моменты его охватывала непобедимая дрожь. Будто он ожидал нападения хищника, готового разорвать его на части!

— Что же делать-то? — вынырнул из своих мыслей следователь.

— Вам, Павел Мироныч, сегодня уже пора отдохнуть и подумать. А я сбегаю еще и в меблированные комнаты, повынюхиваю что-нибудь да на красотку погляжу. Может, ниточка какая-нибудь и появится?

Тернов с благодарностью взглянул на помощника — старый служака отводил глаза, будто что-то скрывал.

— Так и поступим. — Тернов расстегнул верхнюю пуговицу мундира. — Только ответьте мне на последний вопрос, Лев Милеевич! Когда на столе покойника вы перебирали бумаги, фотографии этой Препедигны там не видели?

— Никак нет, господин Тернов!

— А ведь если покойный нашел невесту через «Флирт», у него должна быть ее фотография! Таково условие публикации брачного объявления!

— Фотографии не было. — Лапочкин явно расстроился, но ненадолго, неожиданная идея сверкнула у него в мозгу. — Может, он ее у сердца носил? При осмотре тела, в темноте, могли и упустить. И она теперь вместе с мертвецом в покойницкой?

— Позвонить туда, — Тернов выразительно поглядел на телефонный аппарат.

Лапочкин взялся за трубку, но прежде, чем ее поднять, тихо спросил у начальника:

— Вы, Павел Мироныч, думаете, убийца охотился за фотографией красавицы? Полагаете, что негодяй завладел трофеем? Похитил его у трупа Ардалиона?

Глава 5

Морозный колючий воздух, пропитанный живыми городскими запахами, пробрался в легкие Самсона Шалопаева. Вопреки ожиданиям организм его вдруг потерял вялость и расслабленность, что накопились за недели болезни. Низкое солнце било в глаза, под ногами похрустывала ледяная корка, затянувшая утреннюю слякоть.

— Укутай горло получше, — услышал Самсон рядом голос друга. — Идти можешь?

— Не только могу, но и хочу! Хочу идти по городу, смотреть на красивых женщин в нарядных шубках, на их румяные щечки.

— Экий ты романтик, братец, — думая о чем-то своем, пробубнил Фалалей.

— Станешь романтиком, когда две недели проведешь в лапах сестер-евангелисток.

Фалалей присвистнул и повлек собеседника по тротуару вперед.

— Так ты не в Боткинских валялся? А в Евангелической больнице? Впрочем, она ближе да и побогаче. Любит тебя Ольга. Денег на тебя не жалеет! Ну смотри, теперь расплачиваться придется! Натурой.

— Одним грехом больше, одним меньше, — сконфуженно откликнулся Самсон, щурясь на солнце.

Фалалей расхохотался.

— Так тебя там сестрички не милосердием лечили, а другими местами? То-то ты с лица схлынул.

— А что я мог сделать? В бреду был! В жару метался, сил не было отбиваться! Как я теперь в глаза своей Эльзе гляну! Она мне измены не простит!

— Ну об измене у тебя на лбу не написано, — развеселился пуще прежнего Фалалей, — а потом, ты ведь еще не нашел свою возлюбленную, может, никогда и не найдешь.

— Найду, — обиделся Самсон. — Лучше бы помог другу.

— Фотографию ты мне показывал, помню. Но не встречал таких, а то бы на руках тебе принес! Ха-ха-ха!

— А куда мы идем? — спросил Самсон.

— Уже пришли! В ресторан, друг мой! Обедать! Не все ж соловьев баснями кормить!

Самсон хотя и не отставал от фельетониста, но продолжал с ним пререкаться.

— Но госпожа Май велела нам отправляться к этой… невесте покойника.

— Подождет, никуда невеста не денется, — цинично отмахнулся Фалалей и помог Самсону размотать шарф.

В Приказчицком клубе, облюбованном петербургскими журналистами, Самсон уже бывал с Мурычем. Ему здесь нравилось: зеркала, пальмы, мраморные аркады вдоль стен, будто и нет зимы за зеркальными окнами, наполовину затянутыми желто-зелеными портьерами с золотой бахромой, будто всегда здесь лето. Да и журналистов в ресторане знали в лицо, привечали особливо, вот и теперь шустрый официант подхватил их у входа и проводил в обеденный зал, устроил неподалеку от камина, принял заказ, порекомендовал удачно получившийся сегодня ростбиф.

В ожидании заказа Фалалей пояснил:

— Гуляем в честь твоего исцеления. Для меня это праздник.

— Спасибо, — расчувствовался Самсон. — Кажется не две недели, а целую вечность провалялся с инфлюэнцей. Забыл, что значит пообедать по-человечески… Но госпожа Май….

— Пойми, дружище, невеста должна поплакать, пережить свое горе, — озираясь в поисках знакомых лиц, втолковывал Фалалей. — Откуда такая бесчувственность? Мало того, что венчание сорвалось! Мало того, что жениха убили! Мало того, что полиция сейчас там душу несчастной мотает! Так еще и мы пожалуем! Нате, здравствуйте, радуйтесь!

— Но Ольга Леонардовна рассердится!

— Не рассердится! Как ты не понимаешь? Она спектакль для дурака с розаном сыграла! А мы статистами там выступали! Будет она такой ерундой заниматься! Сам знаешь, любого вокруг пальца обведет, считай, ветеринар у нее уже в кармане. И молчать будет.

— А мы?

— Что мы? — Фалалей милостиво кивнул официанту, поставившему на столик первые закуски и, главное, чуть запотевший хрустальный графинчик с прозрачной до голубизны жидкостью. — А мы сейчас пообедаем и поскачем на выставку гигиенических средств, как нам и было сказано на редакционном совещании. Завтра, может, к невесте наведаемся. А послезавтра — к Тоцкому, заодно и на поминках погуляем…

— И все-таки я бы предпочел съездить к невесте, — упрямо повторил Самсон. — Вдруг там откроется какое-нибудь преступление по страсти?

— Вряд ли, — прожевав кусок белорыбицы, возразил Фалалей, — там падших мужчин нет. А тема номера — именно падшие мужчины. Нет там и моих любимых изменников или изменниц. Мне сейчас делать нечего. Слушай, а может, ты мне о своей Эльзе поподробнее расскажешь, а я про твою измену с евангелистками напишу?

— Я тебе как другу сказал, а ты… — обиделся стажер.

Он уже раскаивался в том, что две недели назад, когда они с Фалалеем отмечали успех статьи «Балет и Сатана», проговорился, что ищет Эльзу — слишком крепким шампанское оказалось!

— Да я шучу, не бойся! А впрочем, я, знаешь, могу так написать о тебе, что никто и не узнает — даже мать родная! Ты же уже убедился в моих талантах! У меня золотое перо! Меня сам Коцюбинский похвалил!

— А кто такой Коцюбинский? — Самсон перестал жевать и вытаращился на Фалалея.

— Ты не знаешь Коцюбинского? — делано изумился Фалалей. — Да не робей! Тебе ведь еще некогда было со светилами знакомиться! Коцюбинский — журналюга, он каждый день в своем листке, который германские банкиры финансируют, разделывает под орех петербургского градоначальника! Мальчишке двадцать лет — а такие зубки успел отточить! Все его боятся!

Самсон помолчал, покрутил в пальцах рюмку с водкой, выпил и сказал ядовито:

— Благодарствуйте, Фалалей Аверьяныч, мне пока одной Ольги Леонардовны хватит. С каждым днем все больше ее боюсь. Какая-то она стала необычная…

Фалалей, подхватив на вилку маринованный лучок, согласно кивнул.

— Мы, когда ты заболел, номер о падших женщинах выпустили. Я в десяти борделях побывал! Ну и впечатления, скажу тебе! Райское наслаждение! Ходил как в тумане. Лишь неделю назад заметил, что Майша как-то необычно выглядит. И безрукавочка эта меховая очень ее красит. Данила сказал по секрету, что вечерами она ездит ТУДА…

— Куда — туда? — не понял Самсон.

— Ну наверх куда-то, — отмахнулся Фалалей, — то ли к Императрице, то ли к самому Императору…

— Не может быть! — воскликнул ошарашенный Самсон.

— Может! — перешел на шепот Фалалей. — Во дворце есть еще и черногорочки, те тоже меховые безрукавочки носят… Может, к ним…

Самсон представил себе Ольгу Леонардовну в кругу царственных особ — о, она могла вскружить голову любому великому князю!

— Станет чьей-нибудь морганатической супругой! — шипел Фалалей, яростно расправляясь с ростбифом. — Сразу забросит «Флирт»! Сдохнет журнал! И мы все на улице окажемся!

— А что если тебе написать о каком-нибудь падшем великом князе? — неожиданно для себя предложил Самсон.

— Здорово! — хлопнул друга по плечу фельетонист. — Отличная идея! С меня причитается! А пока давай за Майшей последим! У нас времени на все хватит!

Самсон, уже не воспринимая всерьез мгновенные прыжки мыслей своего наставника — от одной идеи к другой, от одного замысла к другому, — спорить не стал.

— Ты, Фалалей, лучше расскажи мне, что вы там с Платоновым натворили. Из сегодняшнего собрания я ничего не понял.

Фалалей злорадно потер руки и хохотнул.

— Да уж, наворотили мы. Журнал чуть не прикрыли. Больно воодушевила нас тема номера: духовное возрождение падшей женщины. Ладно, давай еще по рюмочке, и рассказываю по порядку. Платонов где-то отыскал блудливую вещичку, «Дневник кушетки». Ну перевел да и зарифмовал. Представляешь, поэмка, в которой предмет мебели, то есть кушетка, исповедуется перед читателем, кто, когда и как на ней грешил… Очень смешно получилось. Майша тиснула в разделе юмора. Но кто знал, что этот самый «Дневник» запрещен к печати! Что тут началось! Ольгу к цензору вызвали, потом пригласили в Синод! Она клялась и божилась, мол, ничего не слышала о запрете на «Дневник», и вообще, наш стихотворно-платоновский дневник — самостоятельное произведение, и на него запрет не распространяется. Но сатрапы были непреклонны.

Самсон удивился:

— А ты тут при чем?

— А я, брат Самсон, тоже отличился. — Сытый Фалалей довольно откинулся на спинку стула и утер кончиком салфетки усы. — Ко мне тоже муза явилась, и я в рифму накатал поэмку — о Саломее и Ироде. Ну в том смысле, что плясунья иудейская — падшая женщина, так низко пала, что голову Иоанна Крестителя потребовала… Высшее проявление падения. К тому же у меня там все сочеталось с моей генеральной темой — изменой. То есть эта самая Саломея предалась блуду с царем Иродом, который в силу сего адюльтера изменил своей жене Иродиаде.

Самсон захлопал ресницами.

— И как же ты при этом сумел спасти Платонова? И за что благодарила тебя Ольга?

— Как — за что? Если б не моя поэмка, журнала, считай, уже бы и не было. А так как среди наших читательниц есть поклонницы Гришки Распутина, то они и показали святому старцу мой труд. Не поверишь, позвонили от старца и пригласили Майшу в их вертеп.

— Вот это да! Неужели Ольга Леонардовна согласилась?

Фалалей опрокинул в рот рюмку водки и крякнул.

— Не только согласилась, а молнией помчалась! Правда, господина Либида с собой прихватила. Потом рассказывала, что старец благодарил ее за то, что она открыла глаза российскому народу на истину.

— А она открыла? И что за истина? — От удивления Самсон сыпал один вопрос за другим.

— Все через мою поэмку! — Лицо Фалалея являло пеструю гамму владевших им чувств: самодовольство, легкое тщеславие, лукавство. — Старец считает, что Ольга велела мне вскрыть дворцовый заговор: плясунья Кшесинская по наущению врагов просила у царя иудейского, то есть у нашего Государя, с которым состоит в порочной связи, отрубить голову Распутину. Ну это, как ты понимаешь, фигурально. То есть враги России замыслили убить Гришку, а если что-то с ним случится, ясно кто виноват: Кшесинская, падшая танцовщица.

Самсон открыл рот:

— Потрясающе! Какие интересные события я пропустил! Так журнал наш остался на плаву благодаря Распутину?

— Правильно мыслишь, братец. — Фалалей снисходительно кивнул. — Ольга говорила, что старец нацарапал записочку куда надо — вмиг претензии к «Флирту» смолкли. Вот так-то. Отблагодарил. Но мне кажется, что Ольга ему еще и приглянулась.

— Распутин, верно, Ольгу и ко Двору представил, — догадался Самсон, — через черногорочек. Теперь все ясно. И эта ее меховая кацавеечка…

— Думаю, и плеточка ее из того же круга, — хмыкнул Фалалей, — черногорочки-то дикие совсем, цивилизация их вовсе не коснулась.

Самсон сложил салфетку и тяжело вздохнул.

— И все-таки счастливая Ольга! Вращается в таких высоких кругах! А мы — все с какой-то низменной реальностью имеем дело. Вот и сейчас какие-то ветеринары под ногами путаются. Хочешь не хочешь, а поручение Ольги придется выполнять.

— Ладно, поехали, — неожиданно легко согласился Фалалей. — Чего без толку сидеть? Еще есть время — в Пассаж успеем.

Молодые люди, полные сил и жажды движения, покинули ресторанный зал. На улице уже кое-где зажглись фонари: в январе темнеет рано.

До Пассажа, благо он находился недалеко, оба сочли за приятное удовольствие прогуляться пешком. Правда, и такой короткий путь не уберег их от ощутимо крепнущего морозца. Более всего страдали от холода щеки и ноги, не спасали и галоши, надетые на модные туфли с тонкими подошвами.

В Пассаже народу было немного, а мужчин — раз, два и обчелся.

На специальных стеллажах были выставлены книги. Одна из них — «Тайные силы и любовь» обещала, судя по рекламе, всякому, кто ее купит, дать возможность овладеть любым непокорным сердцем. Дочь Страны Восходящего солнца Тоначивара Масакадо делилась своими секретами в брошюрке «Отчего я так красива и молода?». Большим успехом пользовалась книжонка доктора Приклонского «Взгляд врача на предохранительные средства». Рядом со стеллажами расположились витрины с причудливыми баночками, флакончиками, тюбиками — кремы, лосьоны, умывания для красоты и гигиены глаз, для нежности кожи и цвета лица, волшебные средства, рекомендованные женщинам лучшими зарубежными и отечественными эскулапами — для сна, для успокоения нервов, для увеличения веса, бюста.

Молодые журналисты внимательно осматривали главные достопримечательности выставки: не витрины с предметами женской гигиены, хотя и среди них встречались прелюбопытные штучки, а посетительниц. Самсон ходил за Фалалеем, и тот полушепотом сообщал юному другу фамилии узнанных им дам.

Потом Фалалей увлек своего спутника к разделу «Гигиена брака», название которого украшал и красноречивый рисунок — Психея глядит в лицо спящему Амуру.

Подходить к витринам с презервативами, предохранительными шариками, губочками, приборами дамы, видимо, стеснялись. И Фалалей, не понижая голоса, объяснял Самсону, чем презервативы из нервущегося шелка отличаются от подобных изделий из рыбьего пузыря.

— Пылинка в презервативе, что камешек в ботинке, — хохотнул Фалалей и тут же шепнул Самсону: — Смотри-ка, лишь одна женщина в Петербурге не имеет глупых предрассудков.

Самсон искоса взглянул в указанном направлении: вполоборота к нему стояла статная женщина, ее можно было бы назвать и тучноватой, если бы не тонкая шейка, стянутая строгим воротничком, и не тонкая талия, подчеркивающая тугую пышность телесных прелестей. Лицо женщины скрывала вуалетка, но по ряду характерных признаков Самсон догадался, что отважная эмансипэ весьма молода. Рядом с ней топтались два юнца в гимназической форме. Они что-то сердито говорили своей спутнице, иногда бросая косые взгляды на других посетителей.

— Вот это да! — шепнул стажеру Фалалей. — Не познакомиться ли нам с этой милашкой? Кажется, она и сама без предрассудков, и уже занялась эротическим воспитанием подрастающего поколения. Как ребятам повезло! Я в их возрасте еще и знать не знал, что такое средства предохранения.

Самсон зарделся — он тоже как-то еще не удосужился изучить технологию безопасного греха.

Подталкивая друга, Фалалей двинулся к прекрасной посетительнице.

— Какая чудная выставка! — говорил он, приближаясь к живописной группке и бросая взгляды на выставочные экспонаты. — Как жаль, что я ничего в этом не понимаю!

Оказавшись вблизи незнакомки, Фалалей расплылся в добродушнейшей улыбке.

— О, пардон, мадемуазель! Господа! Позвольте составить вам компанию! Прогресс ныне достиг значительнейших высот — вот и мой друг, известный поэт, пришел сюда в надежде увидеть петербургскую Венеру — и он ее увидел! Мадемуазель, позвольте представиться: Фалалей Черепанов! Почту за честь поцеловать вашу ручку.

Пока фельетонист крутился вокруг прекрасной незнакомки, смущенный Самсон, едва поспевая умом за словоизвержением друга, поглядывал на гимназистов. Напрасно Фалалей скинул их со счетов и пытался оттеснить: юнцы смотрели на непрошеного незнакомца с нескрываемой злобой.

Красавица приподняла вуалетку и приветливо улыбнулась Фалалею: безмятежное лицо озарилось светом огромных глаз, потом взор потупился, и на атласные розовые щечки легла тень от длинных ресниц.

— Вы — настоящий поэт? — ласково спросила красавица, склонив головку в сторону Самсона.

Потрясенный юноша словно испытал удар током — именно так, именно с такой интонацией и с таким наклоном головы обращалась к нему его Эльза. Но его милая тайная жена вызывала в нем умиление — а эта… Вспышка животной страсти помутила разум стажера журнала «Флирт».

— О драгоценная незнакомка, да — он поэт, во всяком случае, ямб от хорея, как говорил Пушкин, отличить может. Но и он, и я хотим знать еще больше! Хотя бы столько же, сколько знают ваши юные друзья. Просветите нас, умоляю!

Хотя Фалалей трещал без умолку и выглядел как безобидный шут, юные друзья красавицы внезапно проявили крайнюю нелюбезность.

— Какого черта вы, милостивый государь, пристаете к порядочной женщине? — гневно спросил белобрысый, встав между Венерой и Фалалеем.

— Вас сюда никто не приглашал, — заявил второй, рыженький и толстенький, поправляя на курносом носике круглые очечки.

— Да что я такого сказал? — изумился Фалалей. — Я просто тоже хочу получить консультацию у мадемуазель. Возможно, я вам кажусь стариком, мои юные друзья, но я тоже жажду прогресса и просвещения, в том числе и в половом вопросе.

— Знаем мы ваш прогресс, — злобно парировал блондин, — сначала плодите падших, а потом к милости призываете.

— У него кольца на руке нет, — скривился рыжий очкарик. — И потрепанный. Сразу видно, по борделям ходит, способствует расцвету продажной любви.

— Но здесь ваши гнусные замыслы не осуществятся, — белобрысый заслонил собой незнакомку, — я сейчас позову полицию.

— Как вы разговариваете со взрослыми, молокососы? — перешел в наступление Фалалей. — Как ваши фамилии? Вы из какой гимназии? По какому праву разгуливаете в таком месте? В кондуит захотели?

— Дай, Егор, я ему сейчас врежу, — предложил очкарик, — а ты зови полицию, скажи, что пристает пьяный хулиган, а мы защищаемся.

— Форменная клевета! — ахнул деморализованный Фалалей. — Самсон, что ты молчишь?

Самсон молчал не только потому, что не знал, как участвовать в перепалке с неизвестными юнцами, почти его ровесниками, но и потому, что красавица не отводила от него взгляда — приглашающего, призывного, полного эротического томления. Он был словно загипнотизирован.

— Павлик, я устала, и я есть хочу, — лениво протянула невозмутимая красавица, опуская вуалетку.

— Вон с дороги, падаль, — прошипел белобрысый Егор, шагнув к Фалалею, и фельетонист непроизвольно попятился.

Подхватив волоокую красавицу под локотки, наглые гимназисты поспешно покинули поле боя. Побитые журналисты оторопело смотрели им вслед.

— Не желаете ли ознакомиться с коллекцией импортных презервативов? — раздался сбоку голос служащего. — Есть новые модельки, шелковые, с миленькими бантиками.

— Какие еще бантики? — вздрогнув от неожиданности, не сразу понял фельетонист. — Самсон, Самсон, ты слышал, что они сказали?

— Поскольку день заканчивается, — не отступал назойливый служащий, бубня за спиной Фалалея, — могу предоставить товар со скидочкой, значительной скидочкой. Есть и презервативы, защищающие от сифилиса… Очень прочные…

— Что ты к нам лезешь? — Разъярившийся фельетонист повернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и схватил служащего за лацкан пиджака. — Ты что не видишь, что мы не женщины? А твоя выставка — выставка каких средств? Средств женской, женской гигиены. Не забыл? Вот пусть бабы презервативы и покупают! — Он повернулся к Самсону, достал из кармана блокнот и карандаш и дрожащим от злости голосом приказал: — Самсон, дружище, напомни мне, как их зовут. Петруша? А первого?

— Не помню, — сказал стажер, — а разве они представлялись?

— Эй ты, как тебя там, — переполненный жаждой мщения Фалалей вновь бросился к служащему. — Ты к ним подходил? Имена их знаешь? Как даму зовут?

Служащий в раздумье уставился на блокнот Фалалея. Наконец вымолвил:

— Так вы газетчик? Журналист?

— Ну да, да, журналист, — торопил его Фалалей, — что с того? Напишу я про твои презервативы! Только говори быстрее!

Служащий сделал знак Самсону — приблизиться — и прошептал, когда оба склонили к нему уши:

— Одного кличут Павлом, а второго — Егором. А даму — не знаю. Только мальчишки ее пупсиком называли.

— Вот черт! — с досадой воскликнул Фалалей. — Толку от тебя не добьешься! Иди уж.

Разъяренный Фалалей повлек Самсона к выходу.

— Куда, куда ты бежишь? — спрашивал на ходу стажер. — Зачем так быстро?

— Знаешь что? — Фельетонист на секунду остановился. — Я не знаю, что я хочу сделать. То ли сию же минуту убить щенков. То ли прямо сейчас изнасиловать их пупсика.

— Ты что? Ты с ума сошел? — Самсон схватил его за рукав. — Или ты пьян?

— Ничего я не пьян! — заявил Фалалей, вырываясь и продолжая путь. — Но только меня зло берет, что один щенок назвал меня падалью, а другой откуда-то знает, что я по борделям ходил. И почему, почему эта красотка этим щенкам отдается, а мне — не может? Да я прямо сейчас…

Фельетонист договорить не успел, ибо, выскочив на улицу, он тут же наткнулся на злополучную троицу: его обидчики стояли под фонарем у края тротуара в ожидании экипажа.

Фалалей бросился к ним, Самсон рванулся было за другом, но тут к фонарю подкатил экипаж с седоком. Седок встал в полный рост, вынул из кармана руку с револьвером — и дважды выстрелил в фонарь. На обледенелую землю посыпались осколки стекла. Неизвестный легко соскочил с экипажа, правой ногой ударил в живот тощего гимназиста, левой — в живот рыжего, а удар рукоятью револьвера пришелся в лоб Фалалею. В следующее мгновение злоумышленник схватил красавицу, бросил ее в сани, выстрелил в воздух еще раз — и сани рванули вперед, оставив потрясенных зевак в шоке и трепете.

Глава 6

К месту происшествия быстро стянулся народ. Подбежали и стражи порядка.

Ринувшийся к поверженному другу Самсон пытался привести несчастного в чувство. Он с ужасом видел, как на лбу фельетониста вырастает огромная фиолетовая шишка. Самсон сгреб снег с кромки тротуара и приложил его к чудовищному наросту, но народное средство не помогало. Юноша в растерянности поднял голову, со всех сторон неслись слова сочувствия, жалостливые возгласы, ядреные словечки. Рядом постанывали и корчились юнцы. Они, правда, успели подняться на ноги, но стояли полусогнувшись.

— Что случилось? — грозно возвысил голос запыхавшийся постовой городовой. — Кто кого ударил? Свидетели есть?

Из толпы выступила строгая барышня в беличьей шубке, крошечной шапочке. Она вытащила из муфточки руку в перчатке и, жестикулируя, пояснила:

— Эти молодые люди дожидались экипажа. Я вышла следом за вот этим юношей, — она указала на Самсона, — и все видела. Господа гимназисты провожали даму. Подъехали сани, из них выскочил мужчина, ударил мальчиков ногой, а вот этого, что на земле лежит, — револьвером. Стрелял в фонарь. Схватил даму, затолкнул в сани и увез.

Городовой оглядел с ног до головы вывалянных в снегу гимназистов: теплые, на беличьем меху форменные пальто с огромными барашковыми воротниками, у ног валяются фуражки с выстеганным ватою дном и башлыки.

— Прошу вас назвать свои имена, уважаемые господа.

— Георгий Богданов, — процедил неохотно белобрысый, косясь на Фалалея, который с помощью Самсона вставал на ноги.

— Павел Челышев, — сказал рыжий.

— Как фамилия похищенной дамы?

Гимназисты переглянулись.

— Мы не знаем, — быстро ответил белобрысый.

— Случайно на выставке разговорились, — добавил второй.

— Наверное, ее просто встречал ревнивый муж, — улыбнулась барышня в беличьей шубке. — Мальчики пострадали случайно, а ревнивец хотел убить третьего.

Девушка с любопытством смотрела на понурого Фалалея, поддерживаемого Самсоном.

Городовой откашлялся и нерешительно спросил:

— Сударь, увезенная дама — ваша жена или ваша любовница?

Зеваки, забыв о первоначальном потрясении, захихикали.

— Мы не знаем эту даму, — попытался внести ясность Самсон, в то время как его друг неверной рукой шарил в кармане.

Отстранив Самсона и с видимым трудом шагнув вперед, Фалалей протянул городовому выуженную из пальто визитку.

— Нахожусь при исполнении служебных обязанностей, — едва слышно произнес фельетонист.

Городовой изучил картонный прямоугольник и сунул в рот свисток.

— Вы подтверждаете сказанное другими? — участливо склонился он к Фалалею, голова которого свесилась на грудь, поэтому Самсон никак не мог приладить на голову друга поднятую им извозюканную в грязи котиковую шапку.

— Подтверждаю, — механически ответил тот.

Прибежавшему дворнику городовой велел добыть экипаж.

— А мы можем идти домой? — злобно спросил у городового белобрысый гимназист.

— Или вы доставите меня домой в казенной карете? — выкрикнул рыжий толстячок, потрясая подобранными с тротуара очечками. — Адрес — дом судовладельца Челышева!

Городовой передернулся, но нашел в себе силы ответить бесстрастно:

— Вы свободны, молодые люди. А пострадавшего придется отвезти в больницу.

Гимназисты грубо растолкали зевак и быстро зашагали налево, по направлению к Николаевскому вокзалу.

Неожиданно барышня в беличьей шубке подскочила к городовому.

— Я знаю одного прекрасного невропатолога, — заявила она, — и готова сопроводить пострадавшего. Меня зовут Мария Жуковская, я учусь на Бестужевских курсах.

Чья-то реплика: «Вот так всегда в России бывает! Только огорчишься встречей с каким-нибудь хамом, а тут как тут оказывается душа светлая, сострадательная, деятельная» подвигла городового на трудное решение. И то, не тянуть же помятого журналиста в участок, а так вроде и пострадавших нет. Не дело полиции чужие любовные дела улаживать.

— Вижу, вы девушка серьезная, — сказал служитель порядка, — прошу в сани. А вас, молодые люди, доверяю вашей спасительнице.

Когда трое молодых людей угнездились наконец в санях, Мария велела извозчику трогать и помахала маленькой ручкой городовому.

Сани помчались в сторону Адмиралтейства, но не успели доехать и до Михайловской, как бездыханный, казалось, Фалалей, притулившийся к спинке саней, резко выпрямился и заорал на всю ивановскую:

— Стой! Стой, тебе говорят!

Извозчик с испугу резко натянул поводья, лошадь встала, барышня повалилась на Самсона, тот невольно схватил ее и сквозь беличью шубку ощутил ладненькое тело. А еще приятный аромат жасмина.

— Живо разворачивайся! Мчись, что есть духу, к Пушкинской, — велел Фалалей, — там остановишься.

Извозчик поспешил выполнить команду, и Фалалей посмотрел на барышню:

— Не сердитесь, мадемуазель Жуковская, я навеки ваш должник, и ваш невропатолог без клиентов не останется — обещаю. А пока — молчок.

Наконец и Самсон обрел дар речи:

— Извини, но я ничего не понимаю. Зачем нам на Пушкинскую? Что ты собираешься делать?

— Прости, брат, но это уже выходит за всякие ворота, то есть рамки… Хочешь, ступай по своим делам, а я это дело так не оставлю. Эти молокососы у меня за все ответят.

— Ты вздумал за ними гоняться? — спросил Самсон.

— Вздумал, — злорадно потер шишку Фалалей, — коли уж не могу гоняться за пупсиком… Простите, мадемуазель. Но я их выведу на чистую воду! Чувствую, дело нечисто! Ты слышал, что они сказали?

— Что? — не понял Самсон.

— Нагло врали! Пупсика они не знают! Встретили на выставке! А я что — дурак? Не вижу, что они врут?

— Зачем же им врать? — возразил Самсон, смущенно поглядывая на барышню, которая с каждой минутой казалась ему все симпатичней. — Вполне могли только что там и познакомиться.

— Нет, брат, врешь! — завопил Фалалей истерично. — Я же чувствую! Ты забыл! У меня интуиция!

Мария Жуковская расхохоталась.

— Это ты забыл, — с горячностью воскликнул Самсон, — у нас другая задача! Зачем тебе гимназисты? Плюнь на дураков! Не трать время!

— Не плюну! — упрямо твердил Фалалей. — Не плюну, а добьюсь своего! Стой! Стой!

Последние неистового накала слова были обращены к извозчику. Сани стали на углу Пушкинской.

— Я здесь дождусь голубчиков, — потер руки Фалалей и надвинул шапку поглубже на лоб. — Здесь засаду им устрою.

— Ты что, потащишься за ними? — удивился Самсон. — Но мы и так знаем их имена, завтра спокойно и найдем.

— Все, братец, — не слушая друга, заявил Фалалей, — дело на мази. Вон они. Идут, голубчики по другой стороне.

— Фалалей, последний раз прошу, одумайся!

— Считаешь, что я в психозе? Что у меня мозги повредились? — Фалалей со злостью схватил отворот самсоновского пальто. — Нет же! Я уверен, мошенники сейчас возьмут извозчика и помчатся за пупсиком! Голову даю на отсечение, они знают, где она!

— Завтра все выясним, — пустил в ход последний довод Самсон, — я номер извозчика чубаровского запомнил. С утра без труда узнаем, куда увезли твою красавицу…

— Завтра будет поздно, — злобно толкнул Самсона Фалалей, — мне сегодня надо! Вылезай из саней! Мне ехать за ними надо! Мадемуазель — тысяча благодарностей и тысяча извинений.

Нельзя сказать, чтобы слишком любезно, но фельетонист «Флирта» принудил друга и спутницу покинуть сани — и тут же саданул кулаком в спину извозчика. Санки дернулись, и полозья быстро заскользили по накатанной колее, а Самсон и Мария в недоумении остались стоять на тротуаре.

— Прошу прощения, мадемуазель, — наконец спохватился стажер журнала «Флирт». — Позвольте, я вас провожу.

Бестужевка глухо засмеялась, прикрывая рот муфточкой и посверкивая глазами из-под темных бровей.

— Очень смешной ваш друг, такой горячий! Такой неожиданный! И имя у него смешное — Фалалей! А ваше имя я не знаю.

— Меня зовут Самсон. Самсон Васильевич.

— Очень хорошо, остальное я угадаю сама. Вы учитесь. В университете. На третьем курсе. Судя по серьезному изможденному виду — на математическом отделении. А судя по одежде — вольнослушатель.

— Э-э-э, в общем, да… вы угадали, — замямлил от неожиданности Самсон, неприятно пораженный тем, что ему дали на два-три года больше.

— Тогда мы люди одного круга и примерно одного возраста. Я тоже совершеннолетняя. А значит, мне уже не возбраняется быть самостоятельной.

Самсон улыбнулся и застенчиво признался:

— Простите, мадемуазель, но я был в таком расстройстве, что не запомнил вашего имени.

— Вот как? Я не сержусь! И все понимаю! Вот если б у меня было какое-нибудь редкое имя, вы бы сразу его запомнили! Мамелфа, например, или Препедигна. Но меня зовут Мария. Мария Васильевна.

— Так мы с вами тезки! — преодолев неловкость, воскликнул Самсон. — Почти как брат и сестра: Васильевич, Васильевна…

Молодые люди стояли, глядя друг на друга, и смеялись, не обращая внимания на прохожих.

— Что же мы? — кокетливо-укоряюще покачала головкой Мария. — Надо идти. У вас есть какие-то дела?

— Дела подождут, — галантно ответил Самсон, устремляясь следом за своей новой знакомой. — А вы далеко живете?

— Нет, на Николаевской, возле Троицкой церкви. А вы?

— А я квартирую в Графском переулке, — ответил уклончиво Самсон, стесняясь признаться самостоятельной и привлекательной барышне, что его приютили в редакции журнала и живет он там на птичьих правах, под крылышком редакторши. — Вот вы какие-то странные женские имена назвали… Я, например, в жизни вообще ни разу не встречал людей с такими именами. Они, наверное, только в святцах и остались.

— А вот и нет, — Мария Васильевна, семеня рядышком, обратила румяное личико к своему спутнику, — я знала одну Мамелфу, жену купеческую, она очень гордилась своим именем. Мой папа в юности давал ее детям домашние уроки. А еще одна девушка, она со мной на курсах училась, хоть и называла себя Полиной, а крещена была Препедигной.

— Тоже петербурженка? — игриво уточнил Самсон.

— Нет, приезжая, из Пскова. Но она курсы бросила и собиралась выходить замуж… Давно ее не видела. С полгода.

Самсон смолк. На дальнем плане его создания тлела мысль о госпоже Май, которая сегодня или завтра утром непременно потребует от него отчета: посетил ли он место жительства обманутой невесты Препедигны Толмазовой? Он искоса посматривал на мадемуазель Жуковскую — неужели это случайное знакомство даст ему возможность узнать побольше о невесте покойного Хрянова? Неужели подруга Марии Васильевны и несчастная невеста — одно и то же лицо? Но почему же тогда она приехала из Пскова, а не из Саратовской губернии, как говорил шафер? Или это две разных девушки?

Самсон вынырнул из задумчивости и поспешил задать очередной вопрос:

— А у вашей подруги, наверное, и фамилия была необычная?

Мадемуазель Жуковская мило улыбнулась, приоткрыв косо поставленный верхний зубок:

— Вовсе нет. Фамилия у нее была очень простая — Мендель. Полина Мендель. Но я смотрю, вас более заинтересовала моя мифическая подруга, чем я?

Самсон покраснел.

— Простите, милая Мария Васильевна, — нежно ответил он, — мне так хорошо рядом с вами, так приятно с вами болтать, что и ни о чем серьезном говорить не хочется.

— Я понимаю, — посочувствовала барышня, — вы беспокоитесь о друге. Но вот мы и пришли. Благодарю вас. Приятно было познакомиться. Если потребуется моя помощь — хороший невропатолог, — звоните, номер найдете в телефонной книге.

Барышня приподнялась на цыпочки, легко коснулась губами замерзшей щеки Самсона и, повернувшись, вбежала в парадные двери дома.

Самсон помедлил с минуту, но мороз напомнил о себе и погнал его дальше. Он направился к ярко освещенному храму, высокому, облицованному желтым глазурованным кирпичом, с изразцовыми иконами по фасаду. Служба еще не закончилась. На паперти храма толпились нищие. Самсон, сняв шапку, перекрестился на купольный крест, затем на надвратную икону и двинулся вдоль храмовой ограды, облепленной нищими. Но его остановил городовой.

— Дальше нельзя, — сказал он.

Самсон взглянул через плечо стража порядка и увидел, что часть приоградного пространства освобождена от сирых и болезных. И посредине освобожденного участка — коленопреклоненный человек в потрепанной одежонке. Рядом с ним — невысокий элегантный господин в бобрах, лицо бледное, словно напудренное, над верхней губой — черные атласные усики. Вальяжно покачиваясь, он играл тростью с серебряным набалдашником, на его ярких губах блуждала приятная улыбка. А за элегантным господином, с другой стороны тротуарной проплешины — еще один городовой.

Прохожие обтекали запретное пространство, даже не пытаясь роптать. Для Самсона такое зрелище было в диковинку, он во все глаза смотрел на одинокого старца. Бедняга одет был едва ли не в лохмотья. Кудлатая голова обнажена, волосы седые или заиндевелые. Шапка валялась тут же, на земле. Колени его, видимо, уже примерзли к земле. Ладони в рукавицах тоже лежали на тротуаре. Лбом мужик упирался в каменно-ледяную твердь.

Самсон, не в силах отвести взор от странного зрелища, стоял и размышлял. Может, грешник слеп, тогда ему нужен поводырь. Но может ли у убогого грешника быть столь элегантный поводырь? Или это случайный прохожий? И почему никому не дают к старику приближаться? Почему не дают возможности православным людям бросить несчастному копеечку? Любопытный стажер журнала «Флирт» еще не видел ранее этого храма, и теперь он предполагал, что, возможно, эта картина — обычная для окрестных прихожан. Во всяком случае, никто несчастным особенно не интересовался.

Самсон хотел задать вопрос о мужике городовому, что возвышался перед ним, как вдруг увидел, что к кающемуся пропустили экипаж. Экипаж остановился, и из него выпрыгнул мужчина, весьма смахивающий на господина Эдмунда Либида. Мужчина подал руку даме, облаченной в длинную шубу и соболиную шапку. Когда дама, опираясь на руку спутника, спустилась, сомнений у Самсона не осталось — госпожа Май собственной персоной!

Самсон, не сводя глаз со своей статной хозяйки, непроизвольно пригнулся и нырнул за спину городового.

Госпожа Май решительно устремилась к коленопреклоненному мужику, в шаге от него остановилась. И вдруг неожиданно пнула носком ботинка в голову несчастного. Элегантный поводырь грешника смотрел на безобразную сцену все с той же приятной улыбкой. Не шелохнулись и городовые. Лишь на смугло-розовом лице господина Либида возникла плотоядная улыбка.

Несчастный старик приподнял голову, снизу вверх взглянул на величественную госпожу Май и, странно урча, принялся быстро-быстро облизывать дамский ботинок.

— Филька! — резким голосом скомандовала госпожа Май. — Фу! Пес шелудивый!

Лохматый старик заурчал еще громче и, не прекращая урчания, начал выписывать какие-то странные движения торчащим вверх острым задом.

— Завтра, как стемнеет, на цепь посажу, сторожить мост, — хохотнула госпожа Май, обращаясь к невозмутимому поводырю и освобождая свой замусоленный ботинок из пасти безумного нищего.

Внезапно коленопреклоненный старик выпрямил спину, задрал острую мордочку с жидкой бороденкой к небу, сложил ладони на груди и противно завыл:

— У-у-у! А-а-а!

— Кинь ему кость, — велела госпожа Май господину Либиду.

Тот, казалось, только и ждал этого повеления. Он вынул из кармана коричневый пакет и бросил его к коленям безумного старика. Тот перестал выть, схватил обеими руками подачку, разорвал плотную бумагу зубами, выплюнул бумажные лохмотья и стал с яростным чавканьем пожирать гнутую палку колбасы.

Госпожа Май со зловещей улыбкой с минуту смотрела на отвратительную картину, затем шагнула к элегантному пастырю гнусного старика и властно распорядилась:

— Фильку сегодня более не кормить.

— Будет исполнено, госпожа. — Любезный красавец поклонился.

— Завтра утром купить для него собаку. Сучку породы пудель.

— Самые дешевые — в питомнике Франца Крюгге, — предупредительно ответил поводырь.

— Там и купите, — отрезала Ольга. — Еще вопросы есть?

— Нет, многоуважаемая Ольга Леопольдовна!

Глава 7

Помощник дознавателя Лев Милеевич Лапочкин прибыл в меблированные комнаты вдовы Будановой в полной уверенности, что беседа с несчастной невестой покойного Ардалиона Хрянова даст материал для быстрого и успешного раскрытия необычного убийства латиниста. Однако на пути к невесте оказалось препятствие: возле худосочного консьержа стояла плотная дама с могучими бедрами и необъятной грудью. Отсутствие талии, короткая шея и низенький рост делали ее похожей на кубышку, правда, кубышку, затянутую в черное платье с кокетливыми воланами и рюшечками. В темных, с проседью волосах — кружевная наколка. Рядом с ней топтался парнишка в синей суконной гимнастерке, без пояса. Черты лица его: тонкогубый рот, нос уточкой, близко поставленные глаза — не оставляли сомнения, что он сын плотной дамы, так велико было сходство. Тут же громадный дворник цепкой лапищей придерживал за рукав субтильного господина в расстегнутой шубе, во фраке, из кармана которого торчал потрепанный розан.

— К кому изволите направляться? — сурово спросил консьерж, преграждая дорогу Лапочкину.

Помощник дознавателя пробуравил глазками физиономию служителя.

— Мне необходимо повидаться с мадемуазель Толмазовой, — заявил он властно.

Наступила многозначительная тишина.

— Слышь, Тихоныч, — хрипло сказала дама. — Держи и этого. А ты, Митька, ноги в руки и бегом за полицией.

Фамильярность обращения и уверенный тон свидетельствовали, что толстушка — сама хозяйка меблирашек, госпожа Буданова.

Консьерж вцепился в локоть Лапочкина, но мальчишка с места не двинулся.

— Сынок, — ласковее попросила хозяйка, — сам видишь, дело подозрительное. Надо звать на помощь.

Лапочкин, и не пытаясь вырваться, отыскал взором заплывшие очи грозной хозяйки меблирашек, и морщинки на его лице задвигались, порождая приятную улыбку.

— Сударыня, — галантно произнес он, неловко шаркая ногой по половику, — не зовите полицию. Она уже здесь.

Он протянул госпоже Будановой визитку — и та, внимательно ее изучив, вернула без всяких извинений.

— Тихоныч, отпусти, — велела она и всем торсом развернулась к помощнику дознавателя. — А вы, милостивый государь, по личному делу пожаловали к несчастной невесте или по служебному?

— Вообще-то вопросы привык задавать я, — мягчайшим тоном сообщил Лапочкин. — И они у меня есть. Я хочу видеть мадемуазель Толмазову. Где она?

— Мадемуазель поехала в Пассаж, — осторожно ответила Буданова. — Вот и мой сын подтвердит. Он помогал ей поймать извозчика. Митя, я правильно говорю?

— Правильно, — ломающимся басом заявил подросток.

— И мадемуазель все еще не возвращалась? — Лапочкин строго взглянул на консьержа.

— Нет, господин дознаватель, — щелкнул каблуками старик. — Пусть бедняжка развеется. Выставка — место безобидное, а гулять там можно хоть до одиннадцати вечера.

— Ясно, — кивнул Лапочкин и с интересом воззрился на дворника, который не отпускал рукав своей жертвы. — А вы, сударыня, с какой целью ограничиваете свободу приличного человека с помощью дворника?

Когда кто-то называл Льва Милеевича не помощником дознавателя, а дознавателем, это его так волновало, что он невольно начинал выражаться более солидно и интеллигентно, а потому в речи его появлялось много лишних слов.

— Ах, господин Лапочкин, — жалобно простонала госпожа Буданова. — Сегодня такой несчастный день. Препедигночка должна была идти под венец. Утром, честь по чести, препроводили ее в церковь. Сама-то я, бедная вдова, не могла от дел оторваться. Все хозяйство на своих слабых плечах тащу. Вот с этим проходимцем и отправили. Шафером назвался, Евгений Львович Тоцкий. А вернулась несчастная невеста из церкви, несолоно хлебавши, с другим шафером — каким-то Немытаевым — у Тихоныча записано. Поплакала бедняжка, поплакала да поехала развеяться на выставку. И то — все-то ее бросили. Порядочной девушке ныне и замуж выйти нельзя — все какие-то ненастоящие женихи попадаются.

— Совершенно с вами согласен, сударыня, — галантно откликнулся Лапочкин, в глазах которого горело искреннейшее восхищение умом и рассудительностью хозяйки.

— А теперь что получается? — продолжила строгая матрона. — Получается, жених, который всегда казался мне таким серьезным и основательным, носу не кажет, а шафер этот тут отирается. Зачем? Затем, чтобы насмеяться над бедной девушкой?

— Я не хотел над ней смеяться, честное слово, — подал голос Тоцкий, потупившись.

Вдова смерила его с ног до головы презрительным взглядом и отвернулась.

— Весь день сегодня, господин Лапочкин, ждала возвращения новобрачных. Вещи невесты хотели забрать, а мы бы их поздравили. Выдалась минутка, полистала регистрационную книгу, да и смотрю, к несчастной девушке еще один шафер наведывался — поручик Бешенцов. Так что же это получается?

Лапочкин молча сверлил суровую матрону глазками-буравчиками из-под густых бровей.

— Получается, господин дознаватель, что шаферов-то трое! — Буданова подняла вверх указательный палец. — Один, значит, ненастоящий. А может, этот и есть. Может, он жениха убил, вот венчание-то и не состоялось! У него и глаза бегают! На людей смотреть боится!

Лапочкин подошел к Тоцкому и отстранил могучего дворника.

— В самом деле, милейший, что вам нужно от чужой невесты?

— Уж не один час сидит здесь, ждет очередную жертву, — подсказала хозяйка меблирашек.

— Вы согласны с тем, что жених может быть мертв? — прямо спросил Лапочкин.

Тоцкий закусил губу, и взгляд не поднимал.

— Откуда же вы это можете знать? — зловеще продолжил помощник дознавателя. — Ведь в газетах ничего не прописано!

— Я ничего такого не знаю, — хрипло выдавил из себя Тоцкий.

— Он лжет! — взвизгнула Буданова. — Видите, господин Лапочкин? Он лжет! Глаза-то как бегают!

— Вы были на квартире вашего друга Ардалиона Хрянова? — пошел в наступление сыщик.

— Нет. Не был.

— А почему вы не ищете жениха — вашего пропавшего друга?

Тоцкий, понурившись, молчал.

— Где вы были в субботу в полночь? — напирал помощник дознавателя.

— В Андреевских банях! — воспрянул допрашиваемый. — И у меня есть полсотни свидетелей, да и банщики, и буфетчики подтвердят.

— Где проживаете?

— На Васильевском, по Тучкову переулку, в доме Харлампова.

Лапочкин отступил. Поведение Тоцкого ему казалось странным. Знал ли уже шафер об убийстве своего друга? Виделся ли с владельцем чайной? С какой целью разыскивал невесту? Может, Тоцкий сам влюблен в эту Препедигну? А мог ли ветеринар через весь город притащить для убийства соперника кочергу с бантиком? Знал ли этот хлыщ, что его занудный друг в поздний субботний час, засучив рукава, отстирывает исподнее в полумраке дворовой прачечной? Вопросов было много, но допрашивать свидетеля в присутствии посторонних Лапочкин не хотел. Да и препровождать его немедленно в полицию смысла не было, по данным полицейской картотеки, просмотреть которую на предмет фигурантов нового дела Лапочкин уже успел, Евгений Львович Тоцкий в списках не числился, в преступных деяниях замешан не был.

— Завтра с утра явитесь в Окружной суд для снятия допроса по всем направлениям, — распорядился помощник следователя. — А теперь извольте отправляться восвояси.

Тоцкий, запахнув шубу и не удостоив прощального кивка даму, не говоря уже об остальных, покинул нелюбезное собрание.

— Итак, сударыня, — обернулся Лапочкин к Будановой, — прошу вас препроводить меня в апартаменты госпожи Толмазовой.

— Но удобно ли это? — хозяйка нахмурилась.

— Жилище человека — неприкосновенно, таков закон демократии, — прогудел подросток Митя.

— А молодого человека пора отправить в опочивальню, — сурово заметил матери Лапочкин.

— Ни за что! — вспыхнула та. — Мой дом и мой сын, я ими и распоряжаюсь. — Но, встретив нежно-укоряющий взгляд человека при исполнении служебных обязанностей, да еще из судебного ведомства, тут же залебезила. — Ах, удобно ли мне, бедной вдове, оставаться с чужим мужчиной наедине в закрытом помещении? Без свидетелей?

— Я не позволю компрометировать даму, — оттопырил нижнюю губу юнец.

— Ладно, не буду возражать, сударыня, ведите уж, — махнул рукой Лапочкин, прикинув мысленно, что свидетели в данной ситуации действительно будут нелишними, ибо черт знает, что может взбрести в голову сумасбродной бабенке.

Хмурая процессия поднялась на второй этаж и потянулась вдоль длинного коридора, куда выходили двери меблированных комнат.

— Сколько жильцов у вас числится? — спросил Лапочкин хозяйку, остановившуюся у двери в середине коридора.

— Пять семейств, к лету больше объявится.

Буданова открыла ключом из связки запасных дверь в апартаменты мадемуазель Толмазовой. Лапочкин, конвоируемый подростком Митей, вошел в крохотную прихожую, а из нее — в миленькую комнату, служившую одновременно столовой и гостиной. Справа за портьерой виднелась дверь.

— Там — кухонька, совсем крошечная, да умывальная, — пояснила хозяйка. — А слева — вход в спальню.

Лапочкин обогнул круглый стол посреди комнаты.

— Мы предоставляем жилье вместе с мебелью, — пояснила Буданова, — у нас есть горничная, она меняет белье и прибирает раз в неделю. Своим жильцам мы предоставляем все необходимое для быта: в умывальной есть мыло, полотенце, в ватерклозете — специальная бумага. Ну и другие мелочи.

Лапочкин, втягивая носом воздух, подобно охотничьей собаке, выследившей дичь, замер перед голландкой: на жестяном прямоугольнике оттаивали ароматные поленья, приготовленные для топки.

— Дворник приносит со двора, а Митя помогает протопить тем, кто не умеет, — горделиво пояснила Буданова, указав на сына, принявшего у притолоки позу Наполеона.

Но не поленья интересовали Лапочкина. К печи была прислонена кочерга, и на ее ручке вызывающе алел атласный бантик.

Лапочкин с трудом оторвал горящий взор от кочерги и осмотрелся. Столовая кишела подобными бантиками. Алый бантик висел на уголке зеркала, занимавшего межоконный простенок, на ветке фикуса в кадке, на ножке вазы в центре стола, на гнутых спинках стульев. Даже к абажуру был пришпилен бантик.

Лапочкин обошел комнату и задержался у застеленного кружевной салфеткой комода — шесть стеклянных слоников, с крошечными бантиками на шеях, выстроились в ряд.

— Прошу вас, сударыня, присядьте. — Лапочкин выдвинул стул и склонился перед госпожой Будановой.

Та томно опустилась на стул.

— У вас здесь очень мило, — похвалил Лапочкин и вновь закружил по комнате, заглядывая то под стол, то за фикус. — Чудные бантики. Наверное, ваши жильцы в восторге от такого декора. Вот она, женская натура. И недорого, полагаю, а как настроение повышают! И как нарядно.

— Украшение бантиками — не наша услуга, — с сожалением призналась хозяйка, — но я с вами согласна. Можно все квартиры так украсить: здесь — алые, в соседней — желтые, а в других — прочих цветов. Но жильцы, я спрашивала, не хотят.

— Так это сама мадемуазель Толмазова придумала?

— Говорит, там, где она жила прежде, такая комната была. Ей очень нравилась.

— А где она жила?

— В Саратовской губернии, — ответила хозяйка. — Но, надеюсь, Препедигночка вскоре сама вернется…

— Нам следует поговорить до прихода невесты, — перебил Буданову помощник дознавателя. — Вы, сударыня, были правы. Женская интуиция вас не подвела — Ардалион Хрянов убит.

— Как? — Буданова охнула, привстала, снова плюхнулась на стул. — Откуда вы знаете?

— Идет расследование, — Лапочкин понизил голос. — Не отправить ли отсюда вашего сына?

— Боже! Митя! Иди ко мне! — Буданова протянула руки к сыну. — Какое несчастье! Что мы скажем Пупочке?

Подросток с готовностью бросился к маменьке, правильно рассчитав, что при такой дислокации его не попросят удалиться из комнаты.

— Если вы Пупочкой называете мадемуазель Толмазову, — Лапочкин нахмурился и, решив, во избежание истерик, не настаивать на удалении юнца, придал голосу суровость, — то я сам ей сообщу. А пока извольте все рассказать.

— Что ж рассказывать? — Госпожа Буданова приложила одну руку к сердцу, прослушать которое вряд ли можно было через необъятную грудь, а другой обняла свое хмурое чадо. — Девушка спокойная, милая, не вульгарная. Приехала неделю назад из Саратовской губернии. Сняла у нас жилье.

— А почему именно у вас?

— Митя возвращался из гимназии, и к нему подошла барышня с баулом, в руке держала «Петербургский листок» — там мы объявления печатаем. И спросила — где меблированные комнаты Будановой? Митя ее и проводил.

— Документы мадемуазель Толмазовой вы видели?

— Видела, — уверенно заявила Буданова, — в своих руках держала. Отец ее — помещик из небогатых, Илья Толмазов. Приехала в надежде составить удачную брачную партию. Правда, Митя?

— А чем барышня занималась в столице?

— Да она и из дома почти не выходила, — воскликнула Буданова, — сидела безвылазно. Только Ардалион ее и навещал, жених по объявлению. Да еще мои мальчики.

— Какие мальчики?

— Друзья Митины, Пупочка с ними уроки готовила, помогала разобраться в трудных вопросах. Они ведь в последнем классе мучаются.

— Ничего мы не мучаемся, — пробурчал Митя, явно тяготясь объятиями маменьки и не решаясь от них избавиться, — и уроков у нас немного.

— А жених мадемуазель Толмазовой вам нравился?

— Еще бы! — воскликнул Митя. — Такой красавице и нужен супруг серьезный, основательный.

Лапочкин стоял у столика, где действительно лежали и книги, и тетради. Он перебирал тетрадочки, перелистывал учебники и, казалось, целиком погрузился в научные материи.

— А о каком поручике вы говорили, сударыня? — снова заговорил он.

— Так тот человек записался у Тихоныча. Приходил вечером в субботу. Тихоныч решил, что он и есть шафер, которого обещал еще в пятницу прислать Ардалион Ардалионыч. Ну чтобы сговориться обо всем.

— И что?

— Ничего. Покинул мадемуазель Толмазову через полчаса. Вид имел строгий и деловой. Думали, побежал поручения выполнять.

Лапочкин покосился на кочергу с бантиком. В голове его роились версии и планы дальнейшего расследования.

Убийца Ардалиона тот, кто знал о бантиках в квартире невесты. Видел их Бешенцов. О бантиках сам Хрянов мог рассказать своим шаферам, Тоцкому, Немытаеву. Впрочем, и те могли в свою очередь кому-то рассказать о курьезных бантиках. Надо установить слежку за всеми тремя шаферами. А там прояснится, кто и за что мог убить жениха. Может, и с буковкой «А» удастся разобраться, мало ли какие имена и фамилии всплывут.

— А не пропадала ли у вас в доме кочерга? — спросил Лапочкин.

— У нас много кое-чего пропадает, — охотно пожаловалась Буданова. — Я уж десять лет содержу свое дело. Составила и статистику. Ежегодно пропадает до одиннадцати графинов, по четыре кочерги, по пять стульев, до тринадцати простыней. Я уж стала заранее включать стоимость пропаж в квартирную плату. Да запасец держу в кладовой, как что пропадет, горничная оттуда и достанет.

— Никогда бы не подумал, что вы, сударыня, несете такие потери, — посочувствовал Лапочкин.

— Мелочи, конечно, — тронутая сочувствием, Буданова добавила огорченно, — но все денег стоит. А народец-то у нас оригинальный, с выдумкой. Дров не хватит, так и стулья в печку засовывают. А то и кочерги узлом вяжут, особенно в хмельном виде, от удали молодеческой. Поутру просыпаются, боятся выговора — выбрасывают в окно.

— Тут у мадемуазель одного слоника не хватает. — Лапочкин поглядел на Митю, счастливо выбравшегося из материнских объятий и занявшего свой пост у двери.

— Препедигна Ильинична — добрейший души девушка, — отозвался подросток, польщенный вниманием строгого дознавателя, — любит подарки делать. Слоника Ардалиону подарила.

— Вы сами это видели?

— Сам, — кивнул Митя, — я пришел заниматься, а он уходил.

— А что помогала вам изучать Препедигна Ильинична?

— Да все, — Митя смутился.

— И латынь?

— И латынь. Правда, Ардалион Ардалионыч латынь лучше знал.

Госпожа Буданова слушала мужской диалог с неудовольствием.

— Митя, сходи к кухарке, пусть чаю принесет господину Лапочкину.

Митя с неохотой повиновался.

— Долго уж сидим, — пояснила хозяйка, — и неизвестно, сколько еще томиться придется. А мальчика не вовлекайте в расследование, он и так расстроен. Он к Пупочке как к сестре относился. Едва ли не обожал.

— Неужели за неделю она смогла его так приручить? — удивился помощник дознавателя, который, в ожидании замечательной девушки, был не прочь выпить чая.

— Да вы не знаете ее! — воскликнула хозяйка. — Ангел небесный! Красавица, и душа у нее золотая! Недаром к ней дети тянутся!

— А ваш сынок, сударыня, худоват. Не показать ли его врачу?

— Не поверите, уважаемый Лев Милеевич, — запричитала хозяйка, наблюдая, как вошедшая с подносом баба готовит на столе чай. — Не поверите, столько учится, аж затемно домой является. Все по библиотекам да по репетиторам. Я ему столько карманных денег даю, хоть по пять раз в день в ресторане кушай. А все не в коня корм. Не дорос до истинно мужского развития. А так мальчик — прекрасный. Утешение мне единственное после смерти моего супруга… Царствие ему небесное.

— Благодарю вас, голубушка, — умиленно взглянул на кухарку, разлившую чай, но медлящую у стола, Лапочкин. — Вы что-то хотите сказать?

— А где Митя? — добавила свой вопрос хозяйка.

Кухарка переступила с ноги на ногу, не зная, на чей вопрос отвечать.

— Митя у себя, к нему друзья пришли, — сообщила она, наконец. — А сказать я хотела, что возле Тихоныча стоит еще один кавалер барышни Толмазовой. Пускать?

Лапочкин выразительно кивнул хозяйке.

— Проведи сюда, — лаконично распорядилась та, приглашая своего незваного гостя к столу.

Минуту-другую Лапочкин и хозяйка меблирашек с наслаждением втягивали в себя обжигающую, ароматную жидкость.

Даже появление на пороге молодого человека, осунувшегося, но одетого в добротное, если не сказать элегантное платье, хотя и несколько свободное, не прервало их занятия.

Молодой человек пошарил глазами по гостиной и растерянно пробормотал:

— Прошу прощения, я хотел видеть мадемуазель Толмазову.

— Мы тоже хотели бы ее видеть, — Лапочкин встал, в посетителе ему померещилось что-то знакомое.

— Может, я не туда попал? — отступил молодой человек.

— Туда, туда, — подтвердил Лапочкин. — Проходите.

Молодой человек шагнул в нерешительности вперед, садиться ему никто не предлагал. Хмурая дама и ее собеседник отслеживали каждое его движение. Молодой человек продвинулся к окну и замер.

— Могу ли подождать мадемуазель Толмазову?

— Можете, — милостиво кивнул Лапочкин. — Но кто вы такой?

Визитер медленно опустил руку в карман.

— Прошу вас, вот моя визитка.

Он протянул картонный прямоугольник, и из руки его на пол выпал маленький пакетик, видимо, случайно зацепившийся за визитку.

— Что это? — Лапочкин проворно нагнулся. — Легкая. Не бомба. Ну-ка посмотрим.

Помощник дознавателя ловко вытряхнул на стол содержимое пакетика и, определив назначение пикантного предмета, присвистнул.

— Позор! — взвизгнула дама. — Приходить к порядочной девушке — с презервативом в кармане!

— Да еще с презервативом с бантиком! — возвысил голос Лапочкин, потрясая рукой с зажатой в ней визиткой.

Молодой человек вспыхнул, закрыл лицо ладонями и отвернулся к окну. Зловещую тишину прервал голос за его спиной.

— Эх, Самсон Васильевич, Самсон Васильевич, — выговаривал мужской голос. — И куда только смотрит госпожа Май?

— Так низко пасть, — услышал Самсон женский всхлип, — к порядочной девушке — и с презервативом.

Самсон отнял руки от лица, и его взору открылась улица. Ее пересекали гуськом три мужские фигурки.

Самсон опустил взгляд ниже и похолодел: по жестяному карнизу, четко видимые на белом снегу, откуда-то справа двигались гуськом три крупные мышки. Первая была — в голубой юбочке, вторая — в зеленой, третья — в желтой. На шее каждой мышки был повязан крошечный алый бантик…

Глава 8

Самсон Шалопаев с трудом разлепил веки — над ним висело сердитое лицо конторщика Данилы.

— Вставай, дружок, просыпайся, — говорил старик, отпуская плечо стажера и направляясь к окну.

Самсон уже знал, что сейчас в буфетную, где за ширмой скрывалась софа, служившая ему постелью, из открытой форточки хлынет студеный воздух. В морозной струе, которая будет усиливаться с каждой секундой, одеваться неуютно. Он вскочил, быстро засунул ноги в брючины, затем накинул рубашку, натянул носки. Только тогда стал застегивать все имеющиеся на нем пуговицы.

— Ольга Леонардовна требуют вас на свою половину, — уведомил Данила. — Завтракать пора.

Самсон ускорил процесс одевания и бросился в умывальную. Явился он вчера вечером, по счастью, раньше Ольги Леонардовны и сразу нырнул в постель. Теперь, обливая лицо пригоршнями ледяной воды, прикидывал: известно ли уже его начальнице, что препровожден был стажер «Флирта» к месту обитания помощником следователя? Хотя Самсон никому ничего не говорил, но уже знал, что в этом проклятом журналистском мире все происшедшее каким-то чудодейственным образом становится известно как раз тем, кому знать его не следует.

На половине редакторши, в столовой, Самсон Ольгу не застал, голос ее доносился из гостиной. Он ступил в поле ее зрения, она прикрыла телефонную трубку рукой и сказала:

— Присядьте на диван, там альбом с фотографиями. Полюбуйтесь, я скоро закончу.

Самсон уселся и взял в руки альбом в зеленом коленкоре. Он не мог поверить своему счастью — неужели сейчас он вновь увидит фотографию Эльзы? Он так и не успел завладеть альбомом с заветной фотографией до своей болезни, ухватиться за ниточку, которая помогла бы отыскать в большом городе жену, вскоре после тайного венчания исчезнувшую из Казани. Неужели он, наконец, узнает, в каком ателье фотографировали Эльзу?

Госпожа Май стояла к стажеру спиной, незримому собеседнику отвечала короткими репликами.

Самсон быстро пролистнул страницы, пока не наткнулся на фото своей пропавшей супруги: милая Эльза с распущенными волосами, с венком роз на кудрявой голове, в легкой тунике, с обнаженными плечами и руками. Томные глаза, застенчивая улыбка. Он уже стал забывать, какая она красивая. Чуть сдвинув снимок, прочитал внизу: «Ателье Лернера, 1907».

Самсон закрыл альбом и отложил на придиванную полочку. Он успокоился — теперь он знает, как найти Эльзу. Этим он и займется, а Препедигну пусть описывает Фалалей. Еще вопрос, отыщется ли в убийстве жениха материал для его собственной персональной рубрики «Преступление по страсти», а измену ушлый Фалалей слепить из чего угодно сумеет. Оставалось перетерпеть завтрак с госпожой Май, на которую юноша поглядывал с некоторой опаской.

Наступившему душевному покою мешало лишь неприятное воспоминание: как вчера у храма госпожа Май пинала ботинком голову распростертого безумного нищего.

— Ну-с, друг мой, — Ольга Леонардовна опустила телефонную трубку на рычаг, повернулась к юному сотруднику и приветливо улыбнулась. — Давненько мы с вами не завтракали. Идемте.

Ольга шествовала впереди. Розовое дезабилье, поверх которого была накинута коротенькая кацавеечка гагачьего пуха, несколько раз при удачном освещении показало скрытые за тканью точеные бедра красавицы. Самсону было неприятно, будто перед ним гарцевала лошадь в пеньюаре.

В столовой они уселись за стол, где стояли блюда с едой, соответствующей, по представлению Ольги Леонардовны, английскому завтраку.

— Как ваши дела, дружок? — спросила Ольга, накладывая в тарелку стажера разваренную овсянку. — Повзрослели, выглядите старше и умудренней. Я, когда в детстве хворала, тоже после болезни всегда себя ужасно взрослой ощущала. На выставке побывали?

— Фалалей Аверьяныч все мне показал, — смутился Самсон.

— У вас, друг мой, хорошо работает воображение, — похвалила госпожа Май и протянула сотрапезнику белую булочку, густо намазанную маслом. — Поберегите себя. С вас довольно почитать газеты, чтобы получить толчок для написания чудной истории. Вы сумеете соединить выставку и преступление. Я в вас верю.

— Я постараюсь, — Самсон потупился.

— Газеты возьмете позже у Данилы, я сама еще не все просмотрела, — Ольга с аппетитом уминала яичницу с ветчиной. — А теперь о несчастной невесте Ардалиона Хрянова. Мертвеца не воскресить. Но найти жениха для несчастной девушки мы обязаны. Надеюсь, Фалалей догадался сказать об этом бедняжке?

Самсон едва не подавился. Он не был готов к этому вопросу.

— Вы выполнили мое поручение? — холодно взглянув на сотрудника, госпожа Май потянулась к серебряному кофейнику.

— Да, выполнили, — промямлил Самсон. — Я был в меблированных комнатах.

— А Фалалей?

— Он не успел. На выставке встретил какого-то изменника, с чужой женой, и устремился за ними, — смело солгал стажер.

Ольга смотрела на него недоверчиво.

— А куда вы девали Евгения Тоцкого?

— Мы сразу ему сказали, что поедем на выставку, — признался с невинным выражением лица Самсон. — Господин Черепанов счел слишком негуманным терзать несчастную невесту, когда она лежит в истерике и отбивается от допросов следователей.

Ольга с сомнением качнула головой, налила себе кофе, подвинула Самсону тарелку с Яичницей. Густой кофейный аромат поплыл над столом.

— Так господин Тоцкий отправился домой?

— Вероятно, — сказал Самсон и, чтобы уйти со скользкой дорожки, взял инициативу в свои руки. — Когда я пришел в меблирашки, мадемуазель Толмазовой еще не было дома.

— А где же она была?

— Не знаю, — ответил Самсон, — следователь ничего мне не сказал.

— Так там был следователь? Кто?

— Господин Лапочкин. Человек серьезный. Да вы его помните, он наведывался к нам вместе с господином Терновым.

Ольга сдвинула брови, между ними образовалась складочка, отчего лицо ее приобрело сосредоточенное выражение.

— В котором часу вы вернулись вчера?

— В одиннадцать, — в ожидании выговора Самсон виновато улыбнулся.

Но редакторша, видимо, думала о своем.

— Значит, в половине одиннадцатого мадемуазель Толмазовой дома еще не было?

Самсон молчал.

— Неужели она с горя покончила с собой? — Ольга закусила губу, глаза ее затуманились. — Кажется, в сегодняшней газете что-то пишут о женском трупе, нашли в проруби с ножевой раной в спине.

Самсон, слушая госпожу Май, поймал себя на мысли, что такой вариант событий избавляет редакцию от необходимости вновь помещать брачное объявление Препедигны Толмазовой. Он расстроился: неужели он незаметно для себя пропитался цинизмом? Неужели он так низко пал? Возможная смерть обманутой девушки его не трогает, а журнальная экономия — трогает!

— А может, — продолжала рассуждать вслух Ольга Леонардовна, — Тоцкий с Хряновым были соперниками? Может, Тоцкий раньше встречался с Препедигной? Он ведь, судя по выговору, тоже провинциал. Если б я была невестой, то выбрала бы Тоцкого, он более аристократичен. Хрянов больше на поповского сынка похож.

— Вы думаете, Тоцкий мог убить Препедигну? — ахнул Самсон.

— Не исключаю. — Ольга Леонардовна деловито поедала соленые крендельки, запивая их маленькими глотками кофе. — Вы же не знаете, где вчера была брошенная невеста. Не знаете, куда отсюда отправился Тоцкий. Не исключено, что они встретились в укромном местечке. Завлек девушку к реке, зарезал и сбросил труп в прорубь.

Мысль Самсона, потрясенная воображаемой картиной, билась в судорожных попытках отрицания. Он не мог ни есть, ни пить.

— Но почему же, почему, если Тоцкий был поклонником мадемуазель Толмазовой, он не мог жениться на ней впоследствии? Ведь препятствие — Хрянов — уже устранено?

Ольга смотрела на Самсона невидящим взором.

— Вы не знаете, друг мой, как низко может пасть современный мужчина. Для Тоцкого, охваченного безумной страстью, мадемуазель Толмазова была, вероятно, не столь родовита. А древность рода в аристократических фамилиях, чванящихся своим происхождением, это тайная страсть. В угоду ей можно и на преступление пойти. Дескать, не мне — так и никому не достанешься. Как вам такая версия для статьи?

Самсон взирал на госпожу Май с возрастающим восхищением. Умная женщина! И какая тонкая!

— Но ведь хотя господин Тоцкий, может быть, и древнего рода, но всего лишь ветеринар, — пролепетал он с робостью, встретив взгляд черных глаз, в которых читалась откровенная эротическая мысль.

— Тем более, — Ольга усмехнулась, — мадемуазель Толмазова в ответ на домогательства падшего так низко аристократа могла с презрением отозваться о древних фамилиях и откровенно заявить, что лучше выйдет замуж за его простого друга Ардалиона. Тем более, если девушка из сочувствующих социалистам. Этого охваченное сладострастием сердце не могло стерпеть.

— Я думаю, вы близки к истине, Ольга Леонардовна, — Самсон чувствовал, как его щеки покрывает горячечный румянец непрошеного творческого возбуждения. — В апартаментах мадемуазель Толмазовой я видел красные бантики, просто какая-то россыпь социалистических символов. Представляете, даже по карнизу ее окна ходили мышки в красных бантиках.

— Отлично! Превосходно! — Госпожа Май хлопнула в ладоши. — Как вы замечательно придумали! Гениальная деталь! Тайная социалистка сидит в одиночестве, ловит мышек и повязывает им красные бантики. Обязательно вставьте эту деталь в вашу статью. Нет, лучше с нее начните, так зловещей и непонятней получается. Поняли?

— Да, — откликнулся Самсон, решив про цветные юбочки мышиные пока не говорить.

Ольга выгнулась спиной назад и вбок, отчего пола кацавеечки откинулась и обтекаемая тонкой розовой тканью грудь бесстыдно явила свое совершенство, и дернула за бархатный шнур.

Выпрямившись, потерла согнутым пальцем правой руки лоб и сказала:

— Так, что еще?

В гостиную влетел Данила.

— Чего изволите, барынька моя золотая?

— Фалалей явился?

— Никак нет, еще не было.

— Вот мерзавец, — не сдержалась госпожа Май, — выпороть его мало. Велено же, довести вместе с Самсоном дело до конца.

— Скоро явится, — Данила подмигнул стажеру, — а пока пришел только дон Мигель Элегантес. Не изволите ли с ним побеседовать?

Ольга поморщилась.

— Некогда мне о Генрихе Восьмом разговаривать. Неужели уже состряпал свою статейку?

— Да у него, скорее всего, давно валялась заготовка. Сейчас диктует и мысленно благословляет вашу доброту душевную.

— Ладно, сейчас отправим Самсона Васильевича в помощь Але, пусть он тексты объявлений подредактирует. Аля научит, как покрасивее подать. А появится Фалалей, отправляй обоих туда, куда я велела. К Тоцкому. Пусть за ним последят.

— Будет исполнено, драгоценная моя госпожа. — Данила дернул за рукав стажера и попятился к дверям.

— Я поеду по делам, — сказала, вставая, Ольга. — Буду к четырем.

Самсон поплелся по редакционному коридору в сотрудницкую. Данила усадил его рядом с недовольной Алей, та дала ему пачку исписанных листков и указала на соседний стол.

— Из этой серой массы надо извлечь перлы, — пояснила она и занялась своими делами.

Самсон тупо смотрел на листки. На одном было накарябано: «Артель упаковщиков рыбы», на другом — более строгим почерком написано «Амбар московской мануфактуры».

Самсон принял задумчивый вид, но мысль его блуждала далеко: он поторапливал время. Ему хотелось, чтобы быстрее примчался Фалалей, а уж вместе с ним можно отсюда улизнуть и договориться: сбегать сначала к Лернеру, а затем уж — к проклятому Тоцкому.

Из закутка доносился скучный голос Сыромясова, то и дело склоняющий на все лады слово «горностай». Шуршал счетами и квитанциями в своем углу рыбоглазый Треклесов. Иногда он подходил к телефону, куда-то звонил и что-то записывал в блокнот.

Время тянулось медленно, Самсон томился бесплодным ожиданием. Он даже не стал читать газеты, подсунутые ему Данилой.

Наконец в коридоре послышались быстрые шаги. Самсон вскочил, но на пороге сотрудницкой появился не фельетонист, а театральный обозреватель.

— Где Майша? — выкрикнул он с порога. — Небось уже скрылась в неизвестном направлении, интриганка?

Антон Треклесов встал и замахал на Синеокова руками.»

— Я хочу видеть эту злодейку! — требовал Синеоков. — Эту убийцу моей театральной репутации! Когда, когда она явится?

Из закутка, покачивая внушительным брюхом, обтянутым шелковым жилетом, высунулся Сыромясов:

— Модест Терентьич! От вашего крика звон в ушах стоит, вы мешаете работать!

Синеоков отшатнулся, побледнел и бросился на обозревателя мод.

— Я убью тебя, гад, убью! Ты в сговоре с Майшей, признайся! Сколько она тебе заплатила, чтобы ты убил талант в расцвете сил?

Дон Мигель безуспешно пытался оторвать от своего распахнутого пиджака скрюченные пальцы театрального обозревателя.

Треклесов, Самсон и Данила ринулись оттаскивать буяна от несчастного обозревателя мод.

— Ты что здесь делаешь? Уже строчишь свою пакость несусветную? — вопил Синеоков, исхитряясь пинать Сыромясова по ногам. — Я тебя изуродую! Мать родная тебя не узнает!

— Модест Терентьич! Модест Терентьич, — монотонно взывал к хулигану Треклесов, — погодите драться. Объясните ваши действия.

— Я убью его, убью! — не останавливался Синеоков. — С первого же гонорара куплю револьвер и застрелю. Давно надо было оружием обзавестись! Да не знал, что такую гниду на своем пути встречу!

— Мы сами убьем Сыромясова, если он тебя обидел, Модестушка, — Данила поднырнул в щель между сцепившимися и повис на руках Синеокова.

Обессилевший буян разжал пальцы, и Треклесов с Самсоном оттащили его к креслу и удерживали там, пока Данила заталкивал Сыромясова в Асин закуток. Аля, скорчив презрительную мину, налила в стакан воды и смело подошла к Синеокову. Театральный обозреватель поднял глаза на девушку и с неожиданной страстью схватил ее за свободную руку.

— Алевтина! Алечка! Только вы, незаурядная женщина, способны меня понять! Способны понять разразившуюся трагедию!

Аля придвинула стул и села, не отнимая руки у Синеокова, судорожно глотающего воду.

— Представляете, что сделал этот негодяй? — жалобным голосом запричитал Синеоков. — Он вчера имел наглость позвонить Дузе! Нет, сама примадонна с таким ничтожеством, конечно, и не думала разговаривать. А эта навозная куча, которая называет себя Элегантесом, наговорила антрепренеру величайшей актрисы, что служит в популярнейшем журнале, что пишет статью о взаимосвязи сифилиса и горностая. И спрашивала, сколько раз обращалась к венерологам Дузе! Представляете, сама Дузе!

— Я надеюсь, антрепренер сказал звонившему, что он дурак? — участливо спросила Аля.

— Уверен, что сказал! Но дело не в этом! Представляете, Алечка, являюсь я сегодня в апартаменты Дузе, протягиваю свою визитную карточку — и вместо уважительного приема, вместо разговора с примадонной получаю выговор от антрепренера… И из-за кого? Из-за этого безмозглого бегемота! Со мной отказываются даже разговаривать! Меня обвиняют в том, что журнал задумал опорочить величайшую актрису и сорвать ее выступления в российской столице! А ведь я — живой классик театрального рецензирования! Меня сам Коцюбинский хвалил! Говорил, что мой анализ спектаклей — смертный приговор градоначальнику! И что же мне теперь делать?

— История неприятная, — сказала с материнской строгостью Аля. — Похоже, мы действительно лишились блестящего материала.

— Алечка, Алевтина Петровна! — всхлипнул Синеоков. — Ведь Дузе столько раз сыграла «Даму с камелиями»! И у нее было столько блестящих партнеров, игравших морально падших мужчин! В моем описании галерея этих образов вошла бы в театральные анналы!

По щекам Синеокова покатились настоящие слезы.

— Я его убью, — он скрипнул зубами, — все равно убью. Ибо для него даже в аду нет достойного наказания — двенадцатого круга, где должны пожираться крысами убийцы гениев!

Аля молча гладила Синеокова по голове. Антон Треклесов склонился над бумагами. Самсон отвел глаза и отвернулся к окну. Данила с жалостливой гримаской уставился в потолок.

Прошло несколько тягостных минут, как к причитаниям театрального рецензента прибавились какие-то странные посторонние всхлипы. Все как по команде повернули головы к двери.

Там, на пороге сотрудницкой, стояла маленькая румяная старушка в скромном плюшевом пальто и старомодной шляпке.

— Вы к кому, уважаемая? — осторожно ступая, Данила направился к посетительнице.

Ее круглые голубые глаза смотрели беспомощно и доверчиво. Она медленно опустилась на колени и простерла руки к замершему от неожиданности конторщику.

— Будьте милосердны! Сжальтесь!

Данила попытался поднять старушку, подхватив ее под локоток.

— Встаньте, милая, встаньте. Чего же вы хотите?

— Верните мне моего возлюбленного Фалалея!

Глава 9

В превосходном расположении духа следователь Казанской части вошел в свой кабинет. Он мурлыкал себе под нос песенку, которую вчера исполняла ему его милая Лялечка, разгоряченная ужином в ресторане с шампанским и цыганами. Даже в интимной обстановке, когда они остались одни, актрисочка искусно оттягивала момент полного сближения и, принимая знаки внимания, неожиданно впадала в творческий экстаз, хватала гитару и, перебирая струны, пела легкую французскую песенку. И чем долее мучительница оттягивала час наслаждения, тем более разгоралась страсть в сердце Тернова, тем более обворожительной казалась ему Лялечка. Была там и одна такая минутка, когда в сознании Павла Мироновича даже сверкнула отчаянно смелая мысль — а не жениться ли на Лялечке?

Теперь, напевая под нос милый французский мотивчик и снимая шинель, Павел Миронович вполуха слушал обычные приветствия курьера, заменившего заболевшего письмоводителя. Он размышлял о том, что Россия еще не доросла до истинного прогресса. Он, Павел Миронович Тернов, конечно, готов бы был жениться даже и на какой-нибудь камелии, не то что на актриске, — но общество не поймет его благородного порыва! Это в свободной и просвещенной Америке так естественно и с пониманием общество отнеслось к последней матримониальной моде: миллионеры, банкиры, воротилы бизнеса косяками идут под венец с уборщицами, официантками, поломойками, проститутками… Когда еще дозреет до такой высоты демократии Россия?

Павел Миронович с нетерпением ожидал своего помощника, Льва Милеевича Лапочкина. Тот должен был вчера встретиться с невестой покойного Ардалиона Хрянова, опытный сыщик наверняка сумел извлечь из разговора новые факты, которые помогут раскрыть это таинственное дело.

— Запрос в Саратовскую губернию отправлен? — рассеянно спросил Тернов курьера, навытяжку стоявшего у стола письмоводителя. — Ответ есть?

— Так ведь только вчера отправили по телеграфу, — оправдывался покрасневший курьер, — еще небось только сейчас на стол тамошнего начальства легла бумага.

— Безобразие! — буркнул Тернов, усаживаясь на свое уже порядком потертое кресло. — В нашей сонной провинции дела ведутся как при царе Горохе. Ямщик в прошлом веке быстрее бы доскакал туда и обратно, чем запрос по телеграфу ходит.

Курьер виновато молчал.

— Надо подать Государю доклад, — важно заметил Павел Миронович, — о необходимости устройства прямого телефона между столицей и Саратовом.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — отрапортовал курьер.

— Кажется, ты не рад? — подзадорил Тернов подчиненного. — Думаешь, уйду я на повышение? И тогда тебе не будет такой вольницы как при моем либерализме?

— Я служу Царю и Отечеству, — ответил курьер, видавший на своем веку немало сумасбродного начальства, и из консерваторов, и из либералов. — И как испокон веку заведено, тяну свою лямку. Должен начальнику на стол с утра положить бумаги — кладу аккуратной стопочкой. Справа — свежие утренние газеты, слева — сводки происшествий за минувший день.

— Ладно, не обижайся, — после вчерашнего удачного свидания Павел Миронович хотел видеть вокруг себя только счастливые лица, сам готов был всех облагодетельствовать. — А рапорты агентов еще не готовы?

— Дописывают, с минуту на минуту будут. Дозвольте осведомиться о готовности.

Курьер с позволения начальства выскользнул за дверь, и Тернов погрузился в газеты. Читал он их по своей особой методе: статьи о политических вопросах и сообщения о дворцовой жизни — внимательно, вдумчиво. Вести из провинции — бегло, нетерпеливо. Объявления о новшествах — с карандашом в руках, подчеркивая адреса и фамилии: для последующего внесения в картотеку потенциальных преступников. Уголовную хронику — придирчиво. Сразу после нее — переходил к полицейской сводке. Сравнивал тексты сообщений, гневался, если газетчикам становилось известно слишком много. Особенно — если речь шла о делах, расследование которых еще не было завершено.

Утренние газеты на этот раз сообщали немного из криминальной сферы. О смерти Ардалиона Хрянова кратко упоминалось в полицейской хронике: найден труп в прачечной, с проломленной головой.

Павел Миронович повеселел. Ему очень не хотелось, чтобы пресса пронюхала про красный бантик и кочергу. Поднимут вой о засилье социалистов, о том, что теперь беззащитной женщине и в прачечную войти страшно.

Из других происшествий заслуживали внимания немногие: фельдшерица железной дороги ударила по лицу инженера — оба арестованы с чердака дома на Овсянниковской украдено стираное исподнее мещанина Б. из проруби на Неве извлечено тело молодой женщины с ножевой раной в спине возле Пассажа нападение хулигана на журналиста Ч., провожавшего даму. В последнем случае пострадали два случайных подростка. В заведение мадам Горшениной ворвался сумасшедший, устроил погром — был на месте осмотрен врачом, связан и отправлен на освидетельствование. Бесследно исчез сын чиновника Пряхина.

Павел Миронович опять переметнулся к делам государственным, к думским отчетам. Депутат Государственной думы Пуришкевич получил подметное письмо с оскорблениями и угрозой поквитаться с ним на музыкальном вечере вагнерианцев, а Дума создала комиссию по нравственной чистоте, в которую пригласила графологов — чтобы доказать причастность к этим угрозам депутата Милюкова.

Знакомая фамилия заставила Тернова напрячься, настроение испортилось. С Милюковым состоял в переписке и Ардалион Хрянов! Не стал ли ветеринар жертвой громил Пуришкевича? Его архаровцы тоже разгуливают в сапогах — а именно такой следок и обнаружен в прачечной!

— Доброе утречко, Павел Мироныч! — раздался от дверей бодрый голос Льва Милеевича Лапочки на.

Однако вид помощник дознавателя имел несвежий.

— Вы плохо себя чувствуете? — взглянул исподлобья на Лапочкина следователь.

— Никак нет, господин Тернов.

Лапочкин уселся на стул перед столом начальника и отирал платком, зажатым в левой руке, испарину со лба. В правой руке он держал листки бумаги.

— Что у вас там? — нетерпеливо спросил Тернов. — Давайте бумаги сюда. Что это?

— Рапорты наших агентов, — ответил, протягивая листки через стол, помощник, — успел пробежать глазом. Есть кое-что и подозрительное. Обратите внимание, в чайную к Немытаеву вчера поздно вечером приходили Аграфена, соседка Ардалиона, и кузнец Пурыгин, долго беседовали.

— Что ж здесь подозрительного? — рассеянно спросил Тернов, переворачивая листок. — Наверное, о поминках с хозяином беседовали, смерть Хрянова обсуждали.

— И то верно, — философски откликнулся Лапочкин. — Только в отчетце сказано, кузнец какой-то пакет сунул костюмерше. Под столом, тайком.

— И что?

— Агент проследил за Горячкиной. Она стояла перед дверью Ардалиона. Долго рассматривала опечатанную дверь. Не собралась ли проникнуть в квартиру?

— Совсем ты меня запутал, Лев Милеевич, — сказал с досадой Тернов. — Что еще?

— И еще есть. Аграфена-то, на ночь глядя, отправилась через весь город пешком. И куда б вы думали? В приют для бездомных кошек. Там, оказывается, заседает этот самый Союз либеральных ветеринаров.

— И что же она там делала?

Павел Миронович старался скрыть нарастающее возбуждение. В мозгу его проносились безумные картины ночного разврата ветеринаров. Тем, наверное, актрисы не по карману — а вот костюмерши…

— Павел Мироныч, — Лапочкин понизил голос и оглянулся на дверь, — дело-то политическое. Союз ветеринаров — либеральный! Кузнец с «Сименса» тоже может в антиправительственной ячейке состоять, еще с пятого года. Может, Аграфена — связная? А Ардалион убит за то, что пронюхал об их замыслах и сообщил в Думу, Милюкову?

— А почему именно Милюкову? — не понял Тернов. — Логичней было бы — Пуришкевичу. Пуришкеич либералов не любит.

— Нет, Павел Мироныч, логичней — Милюкову! Он может всю мировую общественность поднять! Кроме того, Милюков в фаворе у самого Коцюбинского!

Тернов, пытаясь осознать глубину выводов своего мудрого помощника, от напряжения свел брови.

— А о каких гнусных замыслах вы говорите, Лев Милеевич?

Лапочкин почесал затылок, прищурился, как бы раздумывая, говорить ли уж молодому начальнику всю правду до конца или повременить?

— Знаете, что вызывает у меня наибольшее подозрение? — наконец спросил он интригующе.

— Что?

— А вот именно это — нестандартность маскировки!

— Маскировки?

— С одной стороны — безобидные бантики. А с другой — союз либеральных ветеринаров с «сименсовскими» кузнецами, обогащенный опытом театрального костюмера. Весьма неожиданно: никто ни в чем предосудительном не заподозрит!

Тернов недоверчиво уставился на своего помощника.

— Не слишком ли вы усложняете версию? — наконец изрек он. — По-моему, схема чрезмерно замысловатая. По такой схеме любой замысел трудно осуществим.

— Ошибаетесь, Павел Мироныч! — Лапочкин вскочил. — Я сегодня всю ночь голову ломал. Мы обязаны предотвратить самый страшный из замыслов негодяев. Ардалион — лишь первая, случайная жертва. Агнец, так сказать, принесенный на заклание у алтаря свободы.

— Прошу вас, Лев Милеевич, друг мой, не изъясняйтесь красиво! — взмолился Тернов. Он уже начинал злиться, ему казалось, что помощник специально каждый раз не договаривает самое главное, чтобы начальник лишний раз убедился, что незрел еще для своего служебного кресла.

— Я ведь вчера, Павел Мироныч, посетил меблированные комнаты госпожи Будановой, — сказал помощник со значением.

— Ну и что? Что вы там накопали?

— А накопал я там немало интересного, — не смог скрыть самодовольства Лапочкин. — Во-первых, там крутился шафер Тоцкий. А из отчета нашего агента следует, что этот субчик, Тоцкий, был на заседании либералов-ветеринаров. По описанию сходится. Во-вторых, осмотрел я апартаменты несчастной невесты — мадемуазель Толмазовой. Повсюду красные бантики. Девушка-то, похоже, неравнодушна к учению социалистов. Есть и еще кое-что. На ночь глядя явился к мадемуазель Толмазовой еще один подозрительный молодчик — журналист Самсон Шалопаев из «Флирта».

— Вот тут-то ничего удивительного нет, — возразил Тернов, — его, верно, госпожа Май направила, хочет предложить безутешной невесте другую кандидатуру для брака.

— Если бы! — хитро прищурился Лапочкин. — Юнец-то явился не с предложением, а с презервативом в кармане! А презерватив-то был тоже с красным бантиком!

— Возмутительно! — неискренне строго сказал Тернов, пронзенный мыслью, что его Лялечке такая пикантная мелочь весьма бы понравилась. — И где нынешняя молодежь только добывает такую гадость?

— Сказал, что на выставке женских гигиенических средств в Пассаже. — Лапочкин нагнул голову, чтобы скрыть невольную улыбку. — Вообще-то я думаю, что в этой шайке такой опознавательный знак: маленький красный бантик. Для конспирации. Конспирация, знаете ли, большой выдержки и самообладания требует. Не всем дано. Несчастный юноша, Самсон, был деморализован вконец: еще бы, обнаружил при всех склонность к блуду на идейной почве. Даже уверял меня, что у него начались галлюцинации.

— Пытался запутать следствие?

— Может, и так. Во всяком случае, бормотал, что по оконному карнизу ходят гуськом мышки с красными бантиками на шее. И каждая из них в юбочке.

— Притворялся пьяным?

Лапочкин выдержал паузу.

— Может, и так. Но меня не проведешь. Я, конечно, сделал вид, что ему поверил. Но ночью у меня в сознании все соединилось — ветеринары-либералы, костюмерша, кузнец и мышки.

— А при чем здесь Ардалион Хрянов? — в нетерпении стукнул ладонью по столешнице Тернов.

— Я уже закончил, Павел Мироныч, — кротко сказал Лапочкин. — Ардалион был убит, поскольку проник в суть замысла с бантиками. Мадемуазель Толмазова приручала мышек. Мадемуазель Горячкина шила им юбочки. Кузнец Пурыгин делал на заводе клетки, для мышек и для кошек. Либеральные ветеринары под покровом ночи заражали приютских кошек какой-нибудь гнусной болезнью.

Тернов непроизвольно выдохнул:

— Сифилис?

— Возможно. Или проказа.

— Зачем? — Брови следователя поползли вверх.

— Вот здесь-то мы подошли к самому главному, Павел Мироныч, — Лапочкин тяжело вздохнул. — Думаю, шайка хотела запустить зараженных мышей в Государственную Думу!

Тернов в изумлении открыл рот.

— Они же ручные, — начал втолковывать начальнику Лев Милеевич, — да в юбочках, да в бантиках. Людей не боятся. Депутаты, конечно, брали бы их в руки, играли бы с ними в ходе прений. Ну и понимаете, какие последствия? — Лапочкин понизил голос до шепота: — Все депутаты вскоре оказались бы в лепрозории!

Тернов наконец закрыл рот.

— Чушь, — решительно отмел он версию подчиненного. — Мышек быстро пожрали бы кошки, их в Государственной Думе развели полчища.

— Но тогда сифилисом или проказой заразились бы кошки Государственной Думы, — печально сказал Лапочкин. — А они во время прений на колени депутатам вскакивают! Все равно — эпидемии не миновать!

— Где же выход? — недоуменно спросил испуганный Тернов.

Лапочкин встал, прошелся из одного угла кабинета в другой, затем снова сел.

— Выход злодеи продумали! И еще как! Представляете, в Думе начинается эпидемия, одного за другим наших политических светил отправляют в лепрозорий. С каждым днем редеют ряды государственных умов! И тут группа либеральных проходимцев, то есть ветеринаров, объявляет через прессу, что она в состоянии спасти интеллектуальную элиту Российской империи! Еще не заболевшие депутаты, дрожа от ужаса, собираются на внеочередное заседание. Приезжает сам Государь! Принимается решение: на место погибших законодателей кооптировать спасителей! Дать им руководящие посты! Продвинуть Россию в сторону цивилизованного мира!

— И как же, как же это сделать? — Тернов в нетерпении наклонился к помощнику.

— Очень просто, — ответил Лапочкин. — Ведь эти ветеринары-либералы в приюте для бездомных кошек наверняка вывели породу кошек, которым зараза не страшна. Достаточно доставить в Таврический этих хвостатых спасителей, либеральные кошки сожрут опасных мышей — и не заболеют! И Россия будет спасена!

Тернов схватился за голову.

— Но, Лев Милеевич, Милюков тоже либерал! И он мог бы погибнуть! Неужели ветеринары-либералы покусятся на своих?

— Так-то оно так, но либерал он недостаточно либеральный. Либеральная мысль должна от слов переходить к делу. А Милюков не хочет. Видимо, Ардалион предупредил письмом Милюкова о грозящей опасности — за что и был убит.

— Надо ехать в Государственную Думу, искать подтверждения вашей версии. — Павел Миронович физически ощущал, какая ответственность ложится на его плечи. Разговор измотал его, от утренних светлых мыслей не осталось и следа, он чувствовал страшную усталость, но готов был продолжить сложную интеллектуальную работу. — Ответьте мне, дорогой Лев Милеевич, если вы уверены, что дело обстоит таким чудовищным образом, почему вы не приняли мер, чтобы доставить сюда участников гнусного заговора? Где мадемуазель Толмазова? Где Тоцкий?

— Мадемуазель Толмазову я хотел сегодня привезти сюда самолично. Утром ездил в меблированные комнаты Будановой, но девушка домой не явилась. Наверное, скрылась.

— Ушла в подполье вместе с Тоцким?

— Вряд ли. Скорее всего, мадемуазель Толмазова — вообще не мадемуазель Толмазова. То есть не дочь саратовского помещика.

— На основании чего вы делаете такой вывод?

— Основание есть. В ее апартаментах я обнаружил гимназические учебники третьего класса.

— Ну и что?

— Госпожа Буданова и ее сын Митя уверяют, что мадемуазель Толмазова занималась с детьми. А дети-то учатся в последнем классе! Зачем им повторять курс третьего?

— Действительно, ерунда какая-то. А эти Будановы — из сочувствующих социалистам?

— Скорее всего — сын, а мать его прикрывает. Но главное, я сделал неожиданный вывод: это Митя с товарищами учили невесту Ардалиона латыни, истории древнего мира и ботанике. То есть она — не она. Злоумышленница жила под чужим именем!

Тернов покрылся испариной.

— Лев Милеевич! Дорогой! — взмолился он шепотом, округляя глаза. — Никому не слова! Какое чудовищное гнездо мерзавцев! Как бы не пронюхал Коцюбинский! Он же во всем обвинит градоначальника! А почему вы думаете, что она сбежала? Может быть, Тоцкий ее убил и сбросил в прорубь, вон в газете напечатали про какую-то утопленницу!

Лев Милеевич встал.

— Тоцкий ни при чем. Он в коридоре дожидается. Я вчера еще велел ему прийти сюда для допроса. Если б убил — не пришел бы.

— Вы правы, — кивнул Тернов, — но почему ж до сих пор молчали?

— Простите, Павел Мироныч, хотел сначала ввести вас в курс дела, чтобы подручней вам было с негодяем беседовать. Да и ему полезно помучиться неизвестностью, ослабнет нравственно, так мы его и раскусим быстрее.

— Вашими бы словами.

Павел Миронович смахнул в верхний ящик стола служебные бумаги, подальше от глаз подозреваемого. Шея его затекла, и он сделал несколько вращательных движений головой. Выпрямил спину. Положил локти на столешницу.

Лапочкин открыл дверь в коридор и пригласил Тоцкого, а сам отошел к окну, чтобы наблюдать оттуда за малейшими изменениями лица либерального ветеринара.

Тоцкий двинулся прямо к столу следователя. Лицо помятое, глаза ввалились, но платье в порядке, отглаженные брюки, сюртук, чистенькая рубашка не из дорогих.

— Честь имею представиться — Евгений Львович Тоцкий, ветеринар. Прибыл по просьбе господина Лапочкина.

— Садитесь, — холодно кивнул Тернов. Минута прошла в абсолютной тишине, Павел Миронович пытался сформулировать вопрос, который убил бы наглого негодяя наповал. — Милостивый государь, — сказал железным голосом следователь, — вам придется поехать в морг для опознания тела утопленницы.

Тоцкий вздохнул с облегчением.

— Всегда готов, если это поможет следствию.

Не ожидавший такой реакции, Тернов смолк. Прошла еще одна тягостная минута.

Внезапно от окна раздался голос Лапочкина:

— А не знаете ли вы, милостивый государь, куда исчез стеклянный слоник с бантиком?

Тоцкий порылся в нагрудном кармане сюртука и протянул Тернову молочно-белую фигурку.

— Ардалион дал мне сам, когда я ехал к мадемуазель Толмазовой. Она должна была узнать шафера по слонику.

Лапочкин и Тернов многозначительно переглянулись.

— А разве господин Хрянов не дал вам фотографию невесты? — осторожно спросил следователь, наблюдая за выражением лица подозреваемого.

Тоцкий смутился.

— Фотографию дала мне сама мадемуазель Толмазова. Я только вчера с ней познакомился, когда приехал, чтобы везти в церковь. Не скрою, был поражен ее красотой и кротостью. Видимо, переусердствовал в комплиментах. Помнится, я даже сказал, что и сам бы женился на ней хоть сию минуту. Мадемуазель была так добра, что подарила мне фотографию, которую отправляла для объявления в журнал «Флирт». Ардалион-то фотографию ей вернул.

— И фотография тоже лежит у вас в кармане? — спросил от окна Лапочкин.

— Разумеется. — Тоцкий пожал плечами. — Желаете взглянуть?

Он достал из кармана фотографию и протянул ее Тернову.

Лапочкин приблизился к столу и тоже склонился над снимком.

— Лицо мне кажется знакомым, — пробормотал Тернов, — очень красивое, эротичное.

— Я тоже где-то встречал эту барышню, — Лапочкин нахмурился, — только вспомнить не могу. Жаль, если именно она лежит сейчас в морге.

Тоцкий встал, на его глаза набежали слезы.

— Верните мне фотографию, — попросил он, — пусть она мне напоминает о моем упущенном счастье.

— Упущенном или убитом? — Тернов с сожалением расстался с фотографией.

— Упущенным, — сказал неожиданно жестко Тоцкий. — А если мне суждено кого-то убить, то будет это поручик Бешенцов!

Глава 10

Самсон Шалопаев испытывал стыд. Сотрудники журнала «Флирт»: забывшие о распре Синеоков и Сыромясов, всегда сдержанно-холодноватый Треклесов, обе редакционные барышни и, само собой, любящий совать нос во все дела Данила — все успокаивали, как могли, рыдающую даму. Усадили у печки, в кресло, добровольно уступленное Синеоковым, Ася достала заветную скляночку с настойкой валерьянки, Аля принесла еще стакан воды, Данила помог снять плюшевое пальто, ибо в сотрудницкой было жарко, ведущие журналисты эротического журнала внимательно выслушивали сетования старушки, находя для ее утешения все новые и новые аргументы. Самсон впервые видел сотрудников «Флирта» столь дружными, сплоченными, и объединила их доброта и забота о слабом и беззащитном создании. Лишь он один, сгорая от нетерпения, мечтал улизнуть на улицу.

Старушка безостановочно твердила о «возлюбленном Фалалее», и журналисты первое время испытывали неловкость. Они были убеждены, что открыли интимную подробность жизни коллеги — тайная склонность фельетониста к голубоглазым старушкам поразила даже искушенных во грехе борзописцев. Однако чуть позже старушке удалось убедить собеседников, что она всего-навсего мать Фалалея.

Мечтая попасть как можно скорее в фотоателье Лернера, Самсон вполуха слышал версии исчезновения Фалалея, которые выдвигали сотрудники журнала. Предполагали, что в ходе подготовки материала для следующего номера Фалалей вышел на след интересной личности и не может прервать увлекательной слежки. Предполагали, что он мог быть приглашен на ночной бал-маскарад в какой-нибудь великосветский дом. Или заигрался в картишки у своего приятеля Мурыча — там и остался ночевать. Предполагали, что внезапно проявились у журналиста острые признаки инфлюэнцы — и он госпитализирован в бессознательном состоянии.

Старушка все внимательно выслушивала, недоверчиво качала головой и отвергала все доводы, один за другим. Ее сыночек, ее Фалалеюшка, всегда возвращался домой. Хотя бы к рассвету! Или давал о себе знать! Беспокоился о матери, не желал ее тревожить понапрасну. Такого заботливого и внимательного сына нет ни у кого! Нет, с Фалалеем случилось что-то ужасное — материнское сердце ей подсказывает!

Самсон слушал и мысленно ругал своего друга-наставника: надо же так прельститься чарами какого-то пупсика из Пассажа! Друга бросил, помчался за мальчишками, видимо, узнал от них адрес незнакомки! Нежится сейчас в пуховиках неотразимой красавицы! Но разве скажешь об этом матери?

— Прошу вас, сударыня, отправляйтесь домой, — предложил Треклесов, делая знаки Даниле, чтобы тот позаботился о черепановской матери. — Мы немедленно предпримем все меры, обязательно найдем вашего сына. Эх, жаль, Ольга Леонардовна отсутствует! Ну ничего. Мы сами сейчас посовещаемся и бросимся на поиски.

— Я обзвоню все больницы, — заявила Аля, — и не остановлюсь, пока не найду Фалалея Аверьяныча.

— Дадим нагоняя сорванцу, — пообещал добродушно Данила, придерживая черепановскую матушку под локоток и направляя ее поступь к дверям, — чтоб впредь неповадно было.

— А я тотчас свяжусь с полицией, может, они что-то знают, — важно добавил Треклесов.

— А я сбегаю к Мурычу, — обрадовано воскликнул Самсон, — уверен. Фалалей там!

Наконец-то подвернулся повод выскочить из редакции и бежать в фотоателье Лернера. Самсон был уверен, что через час-другой Фалалей сам придет в редакцию, да еще со следами любовного угара.

За Самсоном увязался и Синеоков — театральный рецензент еще не знал, как ему быть дальше, как восстановить свою погубленную репутацию в глазах блистательной Дузе? Но сидеть в одном помещении с мерзким Элегантесом и слушать о горностае, сифилисе и Генрихе Восьмом он, разумеется, не мог.

Мужчины вышли на улицу и направились к Невскому.

— Самсон, друг, — говорил на ходу Синеоков, — я с тобой к Мурычу не пойду. Скучный Мурыч человек. А я хочу первым делом пистолет купить.

— Стоит ли, Модест Терентьич, обагрять руки кровью, — сказал Самсон примиряюще. — Все пройдет. А убьете Сыромясова — для госпожи Май опять неприятности.

— Нет, Самсон, я пачкать руки этой гнидой не стану. Меня теперь другое беспокоит. Теперь ведь, знаешь, меня самого могут убить.

— Кто? — от неожиданности Самсон споткнулся.

— Поклонники и администраторы Дузе, — мрачно изрек Синеоков, придержав стажера за локоток.

— Вы преувеличиваете, — не поверил стажер.

— Не знаешь ты мира актерского, — тяжело вздохнул Синеоков, — теперь если сегодня-завтра сборы у Дузе упадут, меня и сочтут виноватым. Или кто-нибудь вздумает отомстить за оскорбление кумира.

— Люди искусства не могут быть такими кровожадными, — воспротивился Самсон. — И потом, у нас еще есть правосудие…

— Простодушен ты, дружок, жизни не знаешь. — Синеоков остановился, схватил Самсона за рукав пальто. — Мы уже пришли. Здесь вот, за углом — оружейный магазин. Хотя если меня захотят убить, могут и отравить… Пришлют, допустим, приглашения на спектакль Дузе, а бумага будет отравленной. Злоба во всех кипит… Не чувствуешь?

— Нет, не чувствую, — Самсон невольно улыбнулся. Они стояли так, что солнечные лучики скользили по лицу, попадали в глаза, одаривали мягким теплом. — У нас в редакции, мне кажется, очень добрые и отзывчивые люди.

— А я чувствую, скоро разразится скандал, — мрачно предрек Синеоков, — и это в лучшем случае. В худшем — несчастье.

— И с кем же оно случится?

— Думаю, с Платоновым. Иваном Федорычем.

Самсон безмолвствовал, соображая, что имеет в виду театральный обозреватель.

— Молчать обещаешь? — Синеоков прижался к плечу юноши и горячо задышал ему в ухо. — Сегодня утром ко мне прибегал Лиркин. Умолял помочь.

— И вы помогли?

— Конечно нет! — поднял брови Синеоков и снова доверительно склонился к Самсону. — Очень уж подозрительной мне его просьба показалась! Представляешь, умолял меня и даже обещал заплатить, если я всучу Платонову клавиры Мендельсона. Как тебе это нравится?

— Странно, но что ж здесь подозрительного или опасного. Не отравлены же эти клавиры!

— Конечно, не отравлены, — согласился Синеоков и потрепал Самсона по щеке, — умненький ты мальчик. Но слушай дальше. Я говорю Лиркину: Платонов клавиры не возьмет, он в музыке ничего не смыслит, ему слон на ухо наступил. А Лиркин свое: я это знаю, ну и что, пусть не возьмет, а вы предложите!

— Смешной этот Лиркин. Может, он желает Платонова просветить, повысить его музыкальное образование? Но стесняется?

— Брось и думать об этом, голубчик, — возразил Синеоков, провожая загоревшимся взглядом статного мичмана, проходящего мимо, — но мне некогда, прощай. Только если Лиркин тебя попросит передать клавиры Платонову — не соглашайся!

Не успел Самсон ответить коллеге, как тот развернулся и скрылся за углом. Вздохнув с облегчением, стажер «Флирта» тут же забыл и о Лиркине, и о Платонове и побежал по направлению к ателье Лернера.

Располагалось оно на первом этаже. В огромных витринах помещались портреты в овальных рамках: красавицы с пышными, убранными в высокие прически волосами, с таинственно-задумчивым выражением лиц, с нежными подбородками, с мягкими очертаниями губ. В самом ателье фотографиями были завешены все стены, и не только портретами, но и изображениями мужчин и женщин в полный рост, одиночными, парными, семейными. Отдельную композицию составляли свадебные фото: невесты с вымученными лицами, за ними, стоящие, вцепившись в спинку стула рукой, словно удерживающие невесту на брачном троне, молодцеватые женихи с усиками, будто прилепленными к верхней губе. Много было детских фотографий: капризные ангелочки в пышных платьицах, в матросках, с обручами, с куклами, с пароходиками.

Детские фото Самсона совсем не интересовали, беглым взором скользнул он и по витрине с рамочками: прямоугольными и овальными, бронзовыми, деревянными, просто картонными. Зато он пристрастно изучал женские фотографии, пока его занятие не прервал услужливый приказчик, молодой человек, лет на пять старше Самсона, с кудрявой шевелюрой. Глаза его прятались за круглыми стеклышками в тонкой металлической оправе.

Приказчик внимательно выслушал Самсона, записал в блокнот все, что мог сообщить ему юноша: фотографию делал Братыкин, в 1907 году, скорее всего во второй половине года, девушка в тунике, красивая, там где кончается левая бровь — родинка, зовут Эльза, — и скрылся за темно-синей плюшевой портьерой.

Самсон в чрезвычайном волнении опустился в мягкое кресло, фотографии на стенах и в витринах его больше не волновали, он успел убедиться, снимка Эльзы там не было. Без интереса смотрел он теперь на немногочисленных клиентов и ждал решения своей судьбы.

К счастью, любезный приемщик появился довольно скоро, минут через пять. В руке он держал негатив и маленькую — пробную — фотографию. И то, и другое Самсон схватил с нетерпением. Да, это была она — его милая тайная жена, его драгоценная малышка Эльза!

— Вам что-нибудь известно об этой барышне? — спросил с замиранием сердца Самсон у приемщика.

Тот откуда-то из-под прилавка извлек потрепанную книгу и начал перелистывать страницы. Наконец последний раз глянул на цифры, проставленные на обороте фотографии, сличил их с цифрами в первой графе книги и сказал:

— Мадам Жозефина де Пейрак, французская подданная, доктор медицины из Дамаска. Проживала в гостинице «Европа», снималась для участия в конкурсе красоты.

Самсон, открыв рот, переводил взгляд с фотографии, зажатой в дрожащей руке, на приказчика, затем на книгу, затем снова на фотографию. Сознание его мутилось. Фотография в его руке была уменьшенной копией той, что хранилась в альбоме госпожи Май. Самсон был уверен — на обеих фотографиях его жена Эльза Куприянская. Однако в ателье она значилась под другим именем! Что все это значит? Его жена — француженка? Из Дамаска? Доктор медицины? Но как она оказалась в Казани? Как она могла полюбить его, юного провинциала? Как могла выйти за него замуж? Где ее теперь искать? В Париже или в Дамаске?

— Позвольте-с фотографию и негативчик тоже — таков порядок, — поспешил вывести посетителя из столбняка приемщик ателье Лернера. — Чем могу служить?

Самсон повернулся и, не сказав ни слова, поплелся к выходу.

Он брел по Невскому, не видя ничего вокруг, наталкиваясь на встречных прохожих. Он не знал куда идет. Он не чувствовал мороза. Уличный шум доносился до него словно через двойную раму окон. Очнулся он лишь на Дворцовом мосту. Схватившись за обледенелые перила, он заглянул в мрачную бездну — далеко внизу посверкивала ледяная броня Невы. В лицо ему дул колючий ветер, но он не остужал жара, который пылал в его сознании.

— Самсон Васильевич! — милый голосок и легкий хлопок по плечу вынудили несчастного обернуться. — Вот так встреча! Что вы здесь делаете?

Самсон с удивлением смотрел на улыбающуюся девушку в беличьей шубке.

— Вы меня не узнаете? — продолжила она. — Я — Мария Жуковская! Вспомнили? Иду с курсов — смотрю, вы стоите! Не топиться вздумали?

Самсон оторвал руки от ограды моста и поправил шапку, посильнее натянув ее на лоб.

— У вас такое страдальческое выражение лица, — заметила Мария, беря Самсона под руку и увлекая вперед, — а здесь так дует. Что с вами?

— У меня голова раскалывается, — наконец пробубнил Самсон. — Не знаю, что делать?

— А как ваш друг? У него с головой все в порядке? — улыбнулась Мария.

— Кажется да, — простонал Самсон и остановился. — Мария Васильевна, есть ли на свете Бог? Ходите ли вы в церковь? Как это все соединить?

Барышня покачала головой.

— Этого все ищут. Но я тоже не знаю ответа. Но как странно, что я вас встретила! Это — знак.

— Знак чего? — вяло спросил Самсон, припоминая, что вообще-то надо вернуться в редакцию и узнать о судьбе Фалалея — не нашелся ли товарищ? Не поможет ли ему разобраться в этой чудовищной ситуации?

Мария вновь повлекла Самсона вперед.

— Помните, Самсон Васильевич, мы вчера с вами разговаривали? И я говорила о моей подруге Препедигне?

— Помню, — безучастно ответил Самсон.

— Представляете, вчера она мне позвонила! Будто услышала наш разговор. И сказала, что хочет помочь мне обрести истину и гармонию. Вот к ней и иду на Гороховую. Пойдемте со мной?

— А это далеко?

— Теперь уже не очень.

— А там не теософский капитул? — с подозрением поинтересовался Самсон.

Он с удивлением для себя понял, что идущая рядом с ним девушка хорошенькая и ему не хочется расставаться с ней.

— О нет! — серьезно ответила Мария. — Я тоже этот вопрос задала. Мне теософы не нравятся. А здесь — что-то новое, неизвестное. Природное, святое. Я, конечно, и сама не очень верю. Но так хочется увидеть со-лице, духовное солнце! В конце концов, мы всегда сможем уйти, если не понравится.

Самсон улыбнулся и согласился сопровождать мадемуазель Жуковскую.

Они шли по многолюдному Невскому, потом свернули на Садовую. Стоящие сплошной стеной дома надежно укрывали от ветра, снежный покров на крышах, козырьках у подъездов, на приворотных тумбах, на тротуарах походил на мягкое, пушистое одеяло, надежно согревающее город и живущих в них людей. В некоторых окнах уже вспыхивали уютные огоньки. Мало-помалу Самсон приходил в себя, душа его успокаивалась, и, слушая приятный лепет спутницы, он уже думал о том, что глупый приемщик Лернера наверняка просто что-то перепутал. Цифры неправильно разглядел, очки у него были запотевшие, мутные… Не удосужился протереть. Не в ту графу посмотрел, не на ту строчку. Или в учете негативов у Лернера царит полнейший хаос, все перемешано.

Они подошли к громадному серому зданию, этажей в шесть. Швейцар, не спрашивая, к кому они идут, впустил их, и они стали подниматься по дымной лестнице. Скоро стало понятно происхождение дымного запаха: на лестничных площадках по двое-трое стояли мужчины и курили. На подоконниках для них были поставлены специальные пепельницы в виде жбанов из жести. На ступенях сидели две странные женщины, в черном одеянии, в дорогих кашемировых платках, с мрачными выражениями изможденных лиц.

На третьем этаже Мария решительно остановилась и позвонила.

Дверь открылась. Ни о чем не спрашивая, молоденькая горничная впустила их в прихожую и захлопотала, помогая освободиться от верхней одежды, галош, ботиков. Весь просторный гардероб был увешан дорогими шубами.

Какой-то длинноволосый мужик с бородой, в голубой выходной рубахе, бархатных штанах и до блеска начищенных сапогах торопливо прошел через прихожую. Увидев их, он довольно засмеялся, крепко обнял Марию и повел ее в комнату. Обескураженный, Самсон поплелся следом.

— Ну вот я и привел ее сюда к вам, она меня любит! — сказал мужик, пропуская Марию вперед.

Самсон вошел за ними. В просторной комнате, куда он попал, было человек десять дам и один-единственный молодой человек в пиджаке, с хмурым лицом. Рядом с ним, глубоко утонув в кресле, сидела молодая беременная женщина в расстегнутой накидке. Другие дамы были не очень молодые, но в основном красивые, в роскошных туалетах.

Никто не подумал представлять вновь прибывших, и Самсон, чувствуя себя неуютно, проскользнул к окну, поближе к молодому мужчине.

Марию Васильевну мужик провел к столу, на котором в большом беспорядке странно соседствовали роскошные торты, вазы с фруктами и простые кренделя, варенье в изящных вазочках и серая глиняная тарелка с ломтями черного хлеба и огурцами, расписная тарелка с вареными яйцами и бутылка вина.

Мужик принялся ухаживать за Марией Васильевной, пододвигая ей кушанья. Водянисто-голубые глаза его пронзительно посверкивали. Что-то гнетущее было в его добром, мягком и одновременно хитром и лукавом взгляде. Мария Васильевна отказалась, он перекрестился и принялся есть сам, откусывая попеременно то хлеб, то огурец.

Теперь Самсон мог рассмотреть и мужика, и свою спутницу. Он впервые видел девушку без шубки и шапочки. Узкое, чистое лицо, высокий лоб в окружении темно-каштановых волос, светлые глаза под тонкими полукружиями бровей, прямой, немного длинноватый нос, как на старинных фресках. И хотя Мария Васильевна была худенькой и хрупкость ее еще больше подчеркивалось скромным темным платьицем с белоснежной рюшечкой по воротнику и манжетам, от ее облика веяло здоровьем и недюжинной внутренней силой. Мужик Самсону не понравился: неряшливо разделенные на прямой пробор длинные пряди каштановых волос, темно-русая, растрепанная борода, неухоженные усы, широкий рябой нос над узкими бледными губами, выпуклые глаза под сросшимися кустистыми бровями.

Наконец мужик вроде бы наелся и отодвинул тарелку с яйцами. Заходящее солнце ярко освещало стол. Дамы, как участницы странного ритуала, протянули руки к мужику.

— Отец, одно яйцо, пожалуйста.

Мужик вытер руки о скатерть и принялся ласкать своих соседок. Потянулся было к Марии Васильевне, но та, не скрывая отвращения, отклонилась назад, спрятала руки в муфту и, беспомощно оглянувшись на Самсона, пролепетала:

— Какая прекрасная сегодня погода.

Мужик наклонился к ней, его лицо, искаженное похотью, разгладилось и преобразилось в лик благостного проповедника.

— Это для тебя солнце вышло из-за туч, потому что ты стремишься к хорошему, потому что у тебя душа добрая! Знаешь, так всегда, кто верит, тому светит солнце! Когда оно заглядывает в дом, то каждому передает что-нибудь особенное, и если начинаешь задумываться о своей вере, тогда вера, словно солнце, выходит из-за туч.

Мария Васильевна ответить не успела, потому что в передней раздался сильный шум. Самсон повернулся к полуоткрытой двери и увидел на пороге что-то неправдоподобно яркое, броское, лохматое: красная рубаха, цветастые юбки со множеством складок, лоб, переплетенный длинными лентами, на голове пушистая шапка из волчьего меха, на ногах старые рваные сапоги. Странная фигура некоторое время раскачивалась в дверях, и вдруг завизжала высоким пронзительным голосом.

— Ну вот и Препедигна, — мрачно произнес мужик.

Словно огромный шар из лохматого козьего меха, вновь прибывшая гостья бросилась на пол к стулу загадочного мужика и, ударяясь головой о спинку стула, продолжала вопить.

— Ну хорошо, ну хорошо, ну оставь, ну перестань, сатана! — увещевал мужик.

Препедигна живо вскочила, обняла сзади его голову и осыпала пылкими поцелуями. Задыхаясь, она торопливо приговаривала:

— О мой дорогой… благословенный сосуд… ах ты, прекрасная борода… драгоценные волосы… мне, мученице… ты бесценная жемчужина… ты алмаз… мой Бог… самый любимый…

Дамы в комнате зашушукались. Неприятно пораженный, Самсон не знал, что делать. Мария Васильевна вжалась в стул. Молодой человек презрительно скривился и тихо гладил плечо беременной женщины.

Бородатый мужик отчаянно защищался и, полузадушенный, взревел:

— Прочь, сатана! Прочь дьявол, исчадие ада!

Дальше последовал поток грязных ругательств. Наконец ему удалось оторвать ее руки от своей шеи. Он с силой оттолкнул припадочную в угол и, весь красный, растерзанный, едва дыша от ярости, заорал:

— Ты всегда приносишь мне грешный гнев, проклятая стерва, мерзкая!

Препедигна подползла к дивану и опустилась на него. Пугаясь в пестром платке, пытаясь жестикулировать, она завопила:

— И все же ты мой, и я сплю с тобой! Сплю с тобой! Ты мой бог! Я принадлежу тебе и никому другому! Кто бы ни стоял между нами, ты мой, и я твоя! Скольких бы женщин ты не принимал, никто не может украсть тебя у меня! Скажи, скажи, что ты терпеть меня не можешь! А я все равно знаю, что ты меня любишь, что ты меня лю-ю-ю-би-и-ишь!

— Я ненавижу тебя, сучка! — быстро и решительно ответил мужик. — В тебе сидит дьявол! Я с радостью бы убил тебя, расквасил бы тебе морду!

— Ты любишь меня! — кричала Препедигна, подпрыгивая и тряся пестрыми тряпками и лентами. Сломанные диванные пружины зазвенели под ней. — Я скоро снова буду спать с тобой!

Она вновь подбежала к своей жертве, обхватила его голову и, дико, похотливо крича, принялась целовать.

— Ах ты, дьявол, — бешено заорал мужик.

Снова толчок, снова Препедигна отлетела к стене, но тут же опять вскочила.

— Ну ударь меня, ударь! Ударь!

Голос ее звенел все выше и выше, в ее крике было такое жуткое бешенство, что Самсон испугался. Впрочем, как он понял, напуганы были и все остальные.

Сумасшедшая опустилась и попыталась поцеловать место на груди, в которое ее толкнули. Поняв, что это невозможно, снова вскочила и закружилась в животном экстазе. На ее шее болтались цветные бусы в несколько рядов, при каждом ее движении они звенели. Она прижимала руки к груди, потом целовала их, посылала жадные воздушные поцелуи. Наконец она успокоилась, подошла к дивану, легла на него и укрылась шалью. Лицо было закрыто двойной вуалью, и Самсон видел только нежный красивый, искаженный болью рот. Вдруг она выпрямилась на диване, сорвала с лица вуаль и закричала:

— Ругай как хочешь, плюй на меня! Но не позволяй осквернять мой путь! А теперь я хочу спать с тобой, прямо теперь!

— Только попробуй, сука! — Мужик встал и принял оборонительную позу. — Только пошевелись!

— Идолопоклонница, — злобно прошептал молодой человек, стрельнув глазами в Самсона. Видимо, он рассчитывал найти в нем союзника. — Рубаха старца, сапоги старца, мешочки на поясе с засохшими огрызками от старца.

— Но вы же сами заметили, что надо все прощать, — обращаясь к мужику, робко пробормотала бледная как смерть Мария Васильевна.

— Ты, значит, думаешь, что никого нельзя проклинать? — повернулся мужик к девушке.

— Конечно нет.

— Ну хорошо. Согласен, но как же мне не проклинать Препедигну, когда из-за нее все начали называть меня Христом?

— Не Христом, а Богом, — закричала Препедигна, — ты и есть живой Саваоф, живой Бог!

— Вы все-таки спросите ее, почему она считает вас Богом, — настаивала Мария Васильевна.

Мужик пренебрежительно дернулся:

— Моя душечка, я уже давно спрашивал! Если хочешь, спроси сама! Она тебе тут же ответит: из-за моих добрых дел! Я спросил у нее: спит ли Бог с какой-нибудь женщиной? Есть ли у Бога дети? Но она твердит одно и то же: я знаю, что ты Бог Саваоф!

— Жи-и-и-вой Бо-о-о-г, вечная слава тебе! — пропела Препедигна. — Вы все находитесь в Содоме и не замечаете этого! Одна я в поте лица своего кричу вам об этом, но сердца у вас каменные, и вы не хотите ничего слышать!

— Ах, что мне делать с этим извергом? — Саваоф шагнул к бесноватой, но тут же к нему потянулись руки женщин:

— Отец, успокойся!

Самсон затаил дыхание, безобразная сцена приближалась к кульминации. Однако ничего ужасного не произошло, ибо на пороге столовой появился мужчина: чуть ниже среднего роста, с той немного чрезмерной элегантностью, какая часто встречается у мужчин маленького роста. Напомаженные волосы аккуратно причесаны и разделены на косой пробор, лицо припудрено ароматной пудрой. Самсон мог поклясться, что это бледное лицо с черными, словно атласными усиками, эту наигранную улыбку, он видел совсем недавно. Новый гость обвел бархатным взором черных глаз пестрое собрание.

Петербургский Саваоф, забыв о Препедигне, порывисто устремился навстречу вошедшему, обнял его и расцеловал. С выражением снисходительного превосходства тот выскользнул из объятий и посторонился. Из-за его спины выглянул еще один мужчина, в возрасте, с несколько обрюзглым лицом, с длинными остроконечными усами, вытянутыми прямой линией до середины щек. Под мышкой у него был зажат портфель.

— Чего надо? — спросил хмуро мужик, исподлобья взглянув на солидного гостя с портфелем. — Хочешь, чтобы Папе звонил?

Изящным и небрежным жестом элегантный красавец взял любовника Препедигны под руку, что-то пошептал ему и через минуту оборотился к своему спутнику:

— Господин депутат, можете вручить ваше прошение.

Обнадеженный проситель принялся вынимать из портфеля бумаги. Но едва бумаги были извлечены на свет, как подскочила Препедигна, выхватила листки и вместе с ними вспрыгнула на диван. Приплясывая и извлекая из дивана скрипучие мерзкие звуки, она медленно по листочку бросала текст прошения налево и направо.

— Что это? — Хмуро спросил мужик, опасливо следя за каждым движением Препедигны.

— Проект реформирования народного просвещения, — несколько растерянно ответил депутат.

— Я сожру его, — заявила Препедигна, — он мешает мне спать с Саваофом. А супа вы мне не даете.

— Вся надежда на вас, — проситель, преодолев минутное замешательство, выдвинул вперед правую руку. — А силы народные уже созрели. Низы требуют радикальных перемен.

— О! — вскричала Препедигна и, швырнув оставшиеся листки на пол, соскочила с дивана и бросилась сзади на спину любовнику. — Низы! Низы! Мои низы тоже требуют! О мое духовное солнце!

Полуудушенный объятиями страдалец начал извиваться, в надежде освободиться от бесноватой.

— Я прикончу тебя, гадина, — шипел он, пытаясь укусить руку Препедигны, чтобы та разжала хватку, — я тебя породил, я тебя и убью. Отродье сатанинское, шлюха, проститутка, иуда!

— Пусть, — хрипела Препедигна, — пусть я проститутка. Но я не Иуда!

— Иуда, Иуда, Иуда, — перешел на крик живой бог, — повесить тебя мало, четвертовать! Гадина, б…ь!

Препедигна обмякла и рухнула на пол, опрокинулась навзничь, разбросала крестом руки и завопила в потолок:

— Меня? Четвертовать? Только после Ардалиона Хрянова!

Глава 11

Следователь Казанской части Павел Миронович Тернов, не желая привлекать к себе излишнее внимание политиков и газетчиков, поехал в Государственную Думу в штатском. Переоблачиться из служебной шинели в цивильное велел и своему помощнику Лапочкину. Тот, правда, рвался в приют для бездомных кошек, чтобы учинить там обыск и обнаружить тайники, где хранятся антиправительственные бумаги, свидетельствующие о гнусном заговоре, но Тернов посчитал, что предприятие это преждевременное и опасное. Тоцкий, если он причастен к подполью либеральных ветеринаров, знает Лапочкина в лицо — как ни гримируйся, разоблачения не миновать, учинят скандал, под шумок уничтожат улики.

Павел Миронович не хотел признаться даже своему помощнику, что главным образом опасается скандала в прессе, менее всего он желал прослыть сатрапом, беспощадно преследующим хоть и сбившихся с пути праведного, но бескомпромиссных мучеников. Да и слишком свежи были воспоминания о том, как под градом нападок либеральной прессы, некоторые полицейские и военные, не выдержав угрызений совести из-за участия в подавлении беспорядков 1905 года, впадали в запойное пьянство, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством.

Единственное, на что согласился Павел Миронович, так это отправить в приют агента под видом санитарного инспектора. Лапочкину ничего не оставалось, как покорно исполнить волю молодого начальника.

К Таврическому они прибыли уже в послеобеденное время — с четверть часа назад началось вечернее заседание. К ограде липли зеваки. Возле самого здания Думы народу было немного: городовые, извозчики у экипажей, шоферы. Внутри же по залам и коридорам сновали какие-то сомнительные личности, по углам толклись группки мужчин, которые переговаривались, курили, смеялись, зорко посматривая вокруг, — как бы опасаясь чужих ушей рядом. Безошибочно — по фотоаппаратам и блокнотам в руках — узнавались в толпе репортеры. Горожане, правдами и неправдами заполучившие пригласительные билеты для гостей, спешили в зал заседаний, на их лицах была написана гордость от сознания причастности к судьбоносным моментам истории, свидетелями которых они сейчас станут.

Разумеется, Тернов бывал в Думе и прежде, и вполне ориентировался в просторных коридорах, знал, куда ведут те или иные высоченные двери и узкие переходы, но никогда еще в глаза ему не бросалось такое количество кошек. В фойе пара беременных мурок безбоязненно путалась под ногами депутатов и служащих, разжиревший рыжий кот растянулся на подоконнике, черная кошечка играла с кистью от шторы, серый Васька угрюмо пытался открыть лапой запертую дверь служебного кабинета, чей-то пушистый хвост мелькнул и за углом. А сколько мяукающих тварей всех мастей скрывается в подсобных помещениях, в кулуарах? Впервые в своей жизни Тернов задумался над тем — а чем же питаются эти кошачьи полчища? Неужели в Думе так много мышей? Или хвостатые хищники дворца законодательной мысли пожирают драгоценные папки с речами и дебатами политических светил?

Стараясь выглядеть неприметным, Тернов поднялся по лестнице и проскользнул в зал заседаний, на хоры, в ложу для публики.

Оттуда хорошо было видно все происходящее внизу. В зале царил полнейший кавардак. Часть депутатов, демонстративно развалясь на скамьях, читала вечерние газеты. Часть — свистела, топала ногами и что-то выкрикивала. Часть — стояла и аплодировала. Немало было и тех, кто шнырял между рядами и по проходам.

Над хлипкой трибуной возвышался оратор. Лысая его голова блестела в ярком свете люстры, коротко стриженная черная борода воинственно торчала вперед, глаза скрывались за круглыми стеклышками пенсне. Павел Миронович сразу узнал Пуришкевича, паладина неограниченной монархии.

— Я уже говорил, и повторю еще раз, — депутат на трибуне дождался, когда аплодисменты и свистки немного утихли, — враг рода человеческого, американский прихвостень Милюков задался целью погубить Россию и русский народ. Милюков ведет за нашей спиной тайные переговоры о продаже американцам Дальнего Востока. Так можно ли допускать предателя на обсуждение оборонных вопросов? За тридцать сребреников продал он секреты наших вооружений своим заокеанским хозяевам! Вчера я потребовал убрать из зала этого негодяя. Я вызывал его на дуэль! Где он сам и где его секунданты? Я был прав, нечем ему крыть правду-матку! Где этот предатель? Его нет! Сбежал!

Речь его прервал шквал аплодисментов, свист, возмущенные крики, шиканье.

Председательствующий за спиной Пуришкевича остервенело зазвонил в колокольчик.

— Господин Пуришкевич, делаю вам замечание. Выбирайте выражения. Еще раз нарушите порядок, будете выдворены из зала заседаний.

— Милюков — и государственная тайна несовместимы! Завтра закрытое обсуждение вопросов просвещения! У нас есть неопровержимые сведения, — Пуришкевич повел рукой на занятые кадетами ряды, — что шайка негодяев во главе с Милюковым готовится нанести смертельный удар всему русскому и в этой сфере! Ни для кого не секрет, что в высшей школе засилье революционеров и инородцев! Ни для кого не секрет, что в совете старост Петербургского университета есть женщина. Эта женщина что-то вроде юридической матки и находится в близких отношениях со всеми членами совета.

Председательствующий вскочил и снова затряс колокольчиком. Шум в зале усилился.

— Довольно опасных экспериментов! — Голос оратора перекрыл и звук колокольчика, и гул в зале. — Довольно лгать и удушать народ, по земле которого ты ходишь! Довольно идти на поводу у полячишки Коцюбинского! Я сделаю все, чтобы спасти Россию от Милюковых и коцюбинских! Убью в честном поединке крысеныша! Не удастся трусу и проститутке Милюкову поставить Россию на колени! Россия кукиш покажет ему: Накося! Выкуси!

— Депутат Пуришкевич, я лишаю вас слова! — председательствующему наконец снова удалось вклиниться в пламенную речь депутата.

— Милюков на заокеанские деньги растлевает российскую прессу! — Оратор проигнорировал слова председательствующего. — Наши журналисты не умеют отстаивать своих убеждений, потому что их у них просто нет! Они, как дрессированные попугаи, повторяют чужие мнения — и чем мнение хуже, тем больше за него платят! Если либеральная пресса здесь, в самом центре Российской империи, так поносит свое Отечество, своего Царя, свой народ, то как же развязывается язык Милюкова за океаном?! Мерзопакостная натура антихриста Милюкова откроется, как только придут к нам стенограммы его лекций в Америке, в стране дьявола! Наш общественный элемент, так называемая интеллигенция русская, в переводе на русский язык — извините за выражение — сволочь…

Зал в единодушном порыве вскочил на ноги, депутаты захлопали, заорали, затопали.

— Пошел вон! Долой! Правильно! Это кабак, а не Государственная Дума! Молодец! Мерзавец!

Павел Миронович не мог понять, кто беснуется от восторга и воодушевления, а кто от ярости и возмущения. Он привстал, чтобы лучше видеть происходящее внизу, с его колен скатилось что-то лохматое.

— Я требую экспертизы антинародных проектов законов по народному просвещению, которые Милюков готовит со своими сообщниками в глубоком подполье! — выкрикнул Пуришкевич.

— Господин Пуришкевич! Я лишаю вас слова! Я лишаю вас права присутствовать на заседании Думы!

— А я не вам подчиняюсь, милюковская вы проститутка, а воле избравшего меня народа! — побагровел Пуришкевич.

К трибуне подскочил толстый депутат с сжатыми кулаками и ринулся к оратору с воплем «Я его задушу своими руками, пустите меня!». Кто-то вцепился руками в пузо избранника и пытался развернуть. Пуришкевич схватил с кафедры стакан с водой и швырнул в голову толстяка, но промахнулся, попал в спинку сиденья, во все стороны полетели стеклянные осколки и брызги воды. Из зала к оппонентам на подмогу бросились сторонники. На зов председательствующего к дерущимся подбежали приставы из охраны Таврического.

— Господин Пуришкевич, вы лишены права участвовать в работе Думы на пятнадцать заседаний. — Председательствующий отер платком пот со лба. — Покиньте зал!

— Не покину, пока не выскажу всю правду! — Пуришкевич стукнул кулаком по трибуне.

— Удалите хулигана из зала.

Приставы, оттеснив помятых участников побоища, двинулись с двух сторон к монументальному Пуришкевичу. Тот принял позу Наполеона и нагло заявил:

— Я обладаю неприкосновенностью личности!

Охрана, коротко посовещавшись, двинулась к оратору. Пуришкевич вышел из-за трибуны, шагнул к краю сцены, уселся на плечи охранников и скрестил руки. Кортеж тронулся с места. Сапоги Пуришкевича мерно покачивались в такт движениям его носильщиков. Шествие достигло центрального прохода, присоединившиеся к нему сподвижники скандалиста составляли почетный эскорт, в сопровождении которого живописная композиция медленно плыла к выходу.

— Уверен, — шепнул за спиной Тернова Лапочкин, — сейчас они вынесут его на улицу, покажут народу триумф истинного героя! Надо же дать возможность репортерам снять это шествие и на фоне зевак, облепивших Таврический.

— Газеты завтра сообщат все подробнейшим образом, — Павел Миронович поморщился, — однако из обличительной речи оратора я не вполне понял, какие антинародные проекты готовит Милюков.

— Я тоже ничего не понял.

— Что может быть такого страшного в законодательных актах по реформированию просвещения? Ну сократят часы на изучение закона Божьего. Ну пересмотрят министерский бюджет в пользу светских заведений. Ну увеличат процент приема в гимназии инородцев, количество инспекторов. Ну выпустят новые учебники с цитатами из Вольтера.

— И при чем здесь Ардалион Хрянов? — потер пальцем подбородок Лапочкин.

— Надо идти в канцелярию, — предложил Тернов. — Пока идет заседание, в канцелярии народу немного.

Они оставили зал заседаний и направились туда, где служащие Государственной Думы обеспечивали бесперебойное производство бумаг с помощью бумаг.

Заведующий канцелярией ознакомился с документами, предъявленными следователем и его помощником, и, внимательно выслушав дело, с которым они пришли, повел посетителей в смежную комнату.

— В Думу ежедневно поступают тысячи писем и посылок для депутатов, — объяснил он, — все они проходят через нашу канцелярию, разбираются, регистрируются, сортируются и только после этого депутаты получают их в свое распоряжение.

Он подвел посетителей к столу, за которым сидел приятной наружности молодой человек лет двадцати двух. Он был бледен, светловолос, худощав. Глаза его, поднятые от бумаг, не выражали ничего, кроме бесконечной усталости. На костюме белели клочья кошачьей шерсти. Молодой человек встал.

— Господин Бекбулатов сидит у нас на буквах «эл» — «эн». Регистрирует входящие и исходящие. Борис Иваныч, — сказал начальник, — господа из Окружного суда интересуются почтой, получаемой на имя Милюкова.

Молодой человек внимательно посмотрел на Тернова, на Лапочкина же бросил короткий взгляд.

— Какая именно корреспонденция вас интересует? — спросил он учтиво.

Тернов откашлялся и, прибавляя низких нот в голосе, пояснил:

— Примерно неделю назад из канцелярии господина Милюкова было отправлено письмо на имя господина Хрянова.

Молодой человек ловко вынул из кипы толстых книг одну и начал быстро листать, пробегая глазами строчки. Наконец остановился.

— Да, было такое письмо, — он кивнул. — Отправлено в ответ на послание, которое господин Хрянов лично принес господину Милюкову месяцем ранее.

— Каково содержание письма господина Хрянова?

Начальник канцелярии ответил вместо подчиненного:

— Мы категорически против того, чтобы перлюстрировать корреспонденцию. Поэтому содержание письма фиксируем в соответствии с заявлением автора письма.

— Господина Хрянова я помню, — сказал Бекбулатов, — человек приятный, аккуратный. Он писал господину Милюкову по поводу реформирования народного просвещения.

— А как указал тему своего ответа господин Милюков? — встрял Лапочкин.

— О совершенствовании преподавания латыни.

— Господин Хрянов получал ответ от господина Милюкова до востребования или с нарочным?

— Обычным путем, по домашнему адресу — Демидов переулок, пять, флигель во дворе, — Бекбулатов смотрел поверх головы Тернова. В ответе чувствовалось откровенное неудовольствие, что и было понятно: на столе высилась гора незарегистрированной корреспонденции.

— Добавлю, уважаемые господа, — поспешил завершить разговор начальник канцелярии, легонько отталкивая ногой кошку, пытавшуюся потереться шеей о его сапог, — что корреспонденция отправляется в казенных конвертах утвержденного образца с круглой печатью канцелярии и штампом.

— У меня еще один вопросец есть, — извиняющимся тоном произнес Лапочкин, — если вы, господин Бекбулатов, помните господина Хрянова, то, может, вы помните и еще одну мелочь — один ли он приходил?

Бекбулатов задумался лишь на минуту.

— Господин Хрянов приходил один. Однако у меня возникло подозрение, что за ним следят.

— Кто? И почему? — насторожился Тернов.

— Я, конечно, всегда занят посетителем, но согласно нашим внутренним инструкциям обязан и по сторонам поглядывать. Время нынче неспокойное, террористы могут пожаловать в любое место — тем более в Думу. С виду бывают приличными, не всегда охрана и остановит. Так вот, следом за господином Хряновым, обратил я внимание, появилась дама. Но прошла она к другому служащему — на буквы «а» — «дэ». Хороша собой, укутана в меха. Поэтому я ее приметил. Поглядывал в ее сторону, а когда я закон-чип дела с господином Хряновым, вышла она следом за ним.

— Что за дама, опишите! — требовательно выступил вперед Лапочкин.

— Высокая, статная, лицо под вуалью. Глаза большие блестели. Кажется, брюнетка.

— А потом?

— А потом я забыл и о ней, и о Хрянове, — признался смущенно Бекбулатов.

— А где хранится послание Хрянова? — спросил Тернов.

Начальник канцелярии опередил подчиненного с ответом.

— Та корреспонденция, которая оказывается неинтересной или ненужной для депутата, возвращается сюда и хранится в архиве.

— Но письмо господина Хрянова от депутата Милюкова не возвращалось, — ответил Бекбулатов.

— Значит, ознакомиться с его содержанием нельзя?

— Если только позволит сам господин Милюков. Тернов несколько мгновений молчал. Начальник Канцелярии пришел ему на помощь.

— Вы могли бы, конечно, поехать на дом к господину Милюкову, но сейчас его там нет.

— Мы уже заметили, что и на заседании он отсутствует, — сказал Лапочкин. — Что-то случилось? Боится Пуришкевича?

— Дело серьезней обстоит, — начальник понизил голос, — господин Милюков собирался ехать к Самому!

— К Государю? В Зимний? — Тернов понимающе пригнулся к уху канцеляриста.

— Нет, — шепотом пояснил начальник, — на Гороховую.

— Благодарю вас, — сказал Павел Миронович, настроение которого заметно испортилось.

— Вы оказали неоценимые услуги следствию, — добавил Лапочкин.

Оба сыщика поспешили покинуть российское законодательное горнило. Выйдя на просторный плац перед дворцом, остановились. Против ожидания, здесь не было ни Пуришкевича, ни зевак. Лапочкин достал коробку папирос и закурил.

— Похоже, Лев Милеевич, вы были правы, — признался Тернов. — Все указывает на то, что покойный Хрянов убит своими же сообщниками. И следившая за ним дама знаете кто? Аграфена. Может быть, она и убийца. Ей сподручно было.

— А как же след сапога? — спросил Лапочкин, выдохнув клуб дыма.

— И сапог для нее не проблема — она же костюмер, — с убитым видом ответил Тернов. — Не говорю уж о кочерге с бантиком.

Они двинулись к воротам, не решаясь высказать хоть какое-нибудь намерение о дальнейших действиях — доказывать причастность к убийству Аграфены без улик никак было невозможно!

Уже выходя из двора, они столкнулись с агентом следственной части. Тот, запыхавшись, остановился перед Терновым и вытянулся.

— Ваше высокоблагородие! Разрешите доложить!

— Докладывай, — хмуро велел Тернов.

— В ваше отсутствие получен телеграфный ответ из Саратова относительно нашего запроса о мадемуазель Толмазовой. Дочь помещика Толмазова сбежала из дома полгода назад с ссыльным Яковом Менделем. В столице вступила с преступником в брак. Жила по фальшивым документам на имя Полины Мендель. Ее сожитель погиб четыре месяца назад во время ликвидации группы химиков-бомбистов. Ныне Полина Мендель, она же Препедигна Толмазова, проклятая отцом, подвизается на Гороховой.

— Готовит покушение? — спросил оторопевший Тернов.

— Наши агенты такой информацией не располагают, охранка и разведка тоже, — ответил агент. — В сообщении имеются и приметы девицы.

— Статная красавица, большеглазая брюнетка? — с надеждой подсказал следователь.

— Почти так, — отрапортовал агент, — красавица статная, глаза узкие, нос клювообразный.

— Что же тогда получается? — беспомощно оглянулся на Лапочкина следователь.

— Получается, Павел Миронович, что Препедигна Ильинична Толмазова не может быть невестой покойного Хрянова. — Лапочкин решительно затоптал окурок. — Описание не совпадает.

— Но ведь у нее были подлинные документы! — воскликнул Тернов.

Лапочкин вздохнул и безапелляционно изрек:

— Документы подлинные, а девушка — ложная.

Глава 12

После короткого объяснения Самсон Шалопаев торопливо извинился перед Марией Жуковской. Девушка, демонстрируя одновременно юмор и сердобольность, категорически отказалась покинуть квартиру, она намеревалась привести в чувство свою подругу, бывшую бестужевку Препедигну. Начинающий же журналист лелеял надежду догнать депутата, который вместе со своим спутником успел покинуть бедлам, — ведь странный выкрик припадочной Препедигны свидетельствовал, что именно бумаги навели ее на имя Ардалиона Хрянова!

Самсон, на ходу застегивая пальто, выскочил из логова петербургского Саваофа. Однако за дверью квартиры его стали хватать за рукава какие-то несчастные дамы, к ним присоединились и мужчины в штатском, чьи бесстыдные вопросы не оставляли сомнений, что это шпики. Отбиваясь и выворачиваясь из цепких рук, юноша с ужасом думал: если шпики пронюхают, что он служит в журнале «Флирт», то — хотя бы через Фалалея, у которого в полиции свои связи, — слух о его визите в этот бедлам дойдет и до Ольги Леонардовны. И как тогда ей объяснить, что он случайно оказался в большом доме на Гороховой — вместо того чтобы вкупе с Фалалеем, спасая репутацию журнала «Флирт», выяснять причины убийства жениха? Говорил же он Фалалею, что надо срочно отправляться в меблированные комнаты и поговорить с Препедигной! Так нет, тот увлекся грудастым пупсиком, повздорил с гимназистами, из вредности кинулся за мальчишками! Выследил вожделенную пассию — да так прилип, что даже домой к матушке явиться не удосужился!

И даже на улице, когда все препоны остались позади, с каждым шагом Самсон злился все больше — если б не глупое происшествие в Пассаже, то и к Лернеру сегодня бы вместе с Фалалеем сбегали, а там уж ушлый фельетонист быстро бы разобрался с путаницей вокруг фотографии! Рассказал бы пару анекдотов, рассмешил бы всех, обсмеял бы доктора медицины из Дамаска женского полу — и не вышел бы Самсон из ателье как в тумане, не наткнулся бы на Марию Жуковскую, не потерял бы время на лицезрение безобразной Препедигны и не менее безобразного мужика.

Самсон поднял рукав пальто к носу. Ему мерещилось, что его одежда пахнет солеными огурцами! — мерзкий старикашка, которого дуры-бабы возвеличивают, грязными послеогурцовыми руками хватался за щечки сотрапезниц, гладил их лапищей по волосам! Дикарь!

Преисполненный решимости Самсон остановил чубаровского извозчика, строго спросил: кто вчера работал на санях под номером 1234? Возница, поколебавшись, назвал фамилию собрата, сообщил и то, что по болезни тот сегодня не выезжал. Тогда Самсон сел в сани и велел ехать на квартиру к заболевшему. Путь много времени не занял, остановились неподалеку от Обводного, у лепящихся друг к другу деревянных домишек.

Минуя сугробы и кучи хлама, стажер «Флирта» уже пешком добрался по утоптанной дорожке до указанной развалюхи. Дверь открыла нелюбезная баба, тут же в сени высыпало с полдюжины сопливых ребятишек. Молодого барина баба проводила к хозяину безропотно. Глава семейства возлежал на лавке, у печи, прикрывшись драным тулупом. Спертый воздух был насыщен запахами гнилой капусты, немытого белья, и еще чего-то, неуловимо противного. Баба бросилась тормошить больного, детишки исподлобья пялились на заезжего барина. Самсон смущенно полез в карман, нашарил там мелочь и осторожно положил на замызганную столешницу. Рвение бабы усилилось. Вскоре ей удалось привести больного в чувство — тот сел, спустив с лавки ноги в жутких портянках, отчего вони в избе заметно прибавилось. Мужик рыгнул, обдав гостя сивушным ароматом. Стажер с ненавистью уставился на опухшую красную рожу в обрамлении черных зарослей волос — всклокоченная шевелюра, густая борода свалялась.

Даже сквозь хмель опытный кучер, собаку съевший на физиогномике, распознал нешуточный гнев на лице юнца из господ. На вопрос заплетающимся языком ответил, что отвез поручика и красавицу на Пески. В дом Чуркиной на Калашниковской набережной.

Борясь с тошнотой, следопыт из «Флирта» бросил на стол еще полтинник и выбежал на чистый воздух.

Возница его дожидался. Едва седок сел в сани, извозчик распрямил спину и с готовностью натянул вожжи. Самсон назвал адрес, нахохлился, плотнее натянул на себя меховую полость.

Сани помчались по Лиговскому и, свернув на Невский, двинулись в сторону Александро-Невской лавры.

Мерное покачивание саней несколько утишило злость Самсона, и он задумался, правильно ли делает, отправляясь по неизвестному адресу в поисках Фалалея? Возможно, фельетонист дожидается его в редакции или сидит в меблированных комнатах и преспокойно беседует с печальной невестой покойного Ардалиона.

На Невском ярко сияли огни реклам и уличные фонари. Морозный встречный ветер уносил мерзкие запахи, казалось, прилипшие к его одежде. Усилился запах металлической окалины. Давала о себе знать близость железной дороги.

Сани свернули налево и поехали, как пояснил возница, вдоль Валаамского подворья. Затем потянулись совсем малоприметные и неинтересные строения. Наконец сани остановились возле дома Чуркиной, двухэтажного, весьма опрятного. Все окна, расположенные по фасаду, были темны. Соскочив с саней, Самсон вошел в парадную дверь. Хмурый швейцар — невысокий, в странноватой шинели — перегородил ему дорогу.

— В какую квартиру изволите идти?

— Я не знаю, — сказал вежливо Самсон, — но надеюсь, любезнейший, на вашу помощь.

Он протянул швейцару свою визитную карточку. Тот, подойдя к лампе, внимательно ее изучил. Визитку он не вернул, а положил себе в карман.

— Я вас слушаю, Самсон Васильевич. Что вынюхиваем?

Самсона покоробила наглая фамильярность прислуги, но он сдержался.

— Вчера вечером сюда должен был подъехать мой коллега, Фалалей Аверьяныч Черепанов. Может быть, знаете?

— Не знаю, — отрезал швейцар. — А каков он из себя?

— Высокий, веселый, длинноногий.

Швейцар наморщил лоб под фуражкой.

— Он был с гимназистами?

— Не знаю, или с ними, или после них.

— После них никого не было, — уверенно заявил швейцар. — К кому он приходил?

— Кажется, к господину поручику, — неуверенно предположил он, — сопровождавшему привлекательную даму.

— А с какой целью ваш коллега собирался их навестить? — угрожающе спросил швейцар.

Самсон оторопел. Разве он может сказать, что известный в городе фельетонист гнался через весь город за двумя молокососами? Что сотрудник популярнейшего журнала «Флирт» желал выведать место проживания какой-то красотки, чтобы немедленно ее изнасиловать? А ее похитителя, возможно, и убить? И вообще, что-то тут не то, никогда прислуга не вела себя с ним так нагло, даже когда он был ребенком.

Самсон решил отступить.

— А могу ли я пройти к самой даме, засвидетельствовать почтение?

— Никакой дамы здесь не проживает, — ответил швейцар со злорадством.

— Как не проживает? А к кому же тогда приходили гимназисты?

— И гимназистов здесь никаких не было. — Швейцар с нескрываемым наслаждением любовался растерянностью, отразившейся на лице молодого писаки. — С ума все посходили на почве эротики. Будто мужское достоинство засунули себе в череп, а мозги — повесили между ног.

Самсон покраснел — злобный выпад явно адресовался журналу «Флирт»!

— Наверное, я что-то перепутал, — сказал он и вышел на улицу.

Он пожалел, что неосторожно отпустил возницу. Пришлось идти пешком. Самсон уже не был уверен, что правильно запомнил номер чубаровского извозчика, который увозил налетчика и красавицу. Но ведь сам извозчик вспомнил и точно назвал адрес! Или этот пьяница что-то перепутал? Мало ли молодых людей увозят от Пассажа девушек? Конечно, случай со стрельбой нельзя не запомнить. Но — что возьмешь с пьяницы, который на ногах не стоит и лыка не вяжет? У него небось все в голове в одну безобразную кучу смешалось.

Самсон, отворачивая лицо от колючего встречного ветра, шел вдоль набережной и все более и более расстраивался. Какой неудачный сегодня день! Ничего не получается! Неприятности — одна за другой! Поручение Ольги Леонардовны так и не выполнено — невесту покойного Хрянова не посетил, шафера Тоцкого — тоже. А ведь уже вторник на исходе! И — никакого материала для его статьи под персональной рубрикой «Преступление по страсти»!

Ольга Леонардовна сейчас, наверное, уже закончила прием посетителей, уединилась в своей половине и ждет его к ужину. Добрейшая и милосерднейшая Ольга Леонардовна… Она пригрела его, провинциального казанского юношу, дала работу в своем журнале, позаботилась, чтобы стажер, еще ничем особенным в журналистике себя не проявивший, не валялся бы в Боткинских бараках, а получил хороший медицинский уход… А он…

Мучимый угрызениями совести, Самсон добрался до площади, на которую выходили центральные ворота Лавры. Он остановился, перекрестился на купола. «А не войти ли во владения духа? — подумал он. — Может быть, в храме душа обретет покой? Может быть, молитва очистит душу от мути и скверны, что скопились за время пребывания в столице? Может быть, раздастся в душе слово, подсказанное Господом, — поможет распутать клубок неприятностей и укажет истинную дорогу?»

Он перекрестился еще раз, теперь на надвратную икону и прошел внутрь ограды. Дорога освещалась слабо, на обочине ее стояли на коленях увечные и сирые с потянутыми руками. Их протяжные голоса заставляли юношу вздрагивать. За спинами несчастных угадывались темные стены, выше над стенами прорисовывались жуткие голорукие деревья. Ноги скользили по обледенелому булыжнику. Журналист добрел до мостика — справа и слева от мостика журчала вода. Юный провинциал и не знал, что в столице есть речушка, которая и в морозы не замерзает! Хотя, что ж удивительного — в святом месте Бог являет свою милость чудодейственную в угодном ему виде.

Миновав еще одни ворота, Самсон оказался на пути тоненького людского ручейка, текущего из храма. В узких окнах церкви горел свет — служба еще не кончилась.

У широких ступеней, ведущих к храму, Самсон остановился и снова перекрестился. Двери храма были закрыты. Впереди, на верхней ступеньке — коленопреклоненный тучный мужчина в пальто с большим меховым воротником, без шапки. Осторожно ступая, юноша приблизился к молящемуся и замер в шаге от него. Он слышал каждое слово, срывающееся с губ кающегося грешника. Он не хотел вторгаться в уединение несчастного, горячо просящего Всевышнего о прощении и спасении.

А чем дольше слушал Самсон жаркие просьбы неизвестного, тем больше убеждался, что голос этот ему знаком.

— Дон Мигель! Господин Сыромясов! — осторожно окликнул он.

Мужчина обернулся и взглянул снизу вверх на Самсона — в глазах международного обозревателя мод журнала «Флирт» блестели слезы.

— Что случилось, дон Мигель? — сочувственно спросил Самсон, помогая толстяку подняться с колен.

— Зовите меня просто Михаилом Иванычем, — сказал растроганно Сыромясов, надевая шапку. — Я вижу, вы человек незлобный.

— Хорошо, хорошо, — Самсон поспешил успокоить старшего товарища. — Как вы себя чувствуете? Почему в храм не входите? Почему мерзнете на морозе?

— Недостоин, согрешил, — вздохнул Сыромясов, постукивая коленкой о коленку, — уф, замерз. А ведь не чувствовал. А вы здесь с какой оказией?

— Случайно, — стажер не стал вдаваться в подробности, — пытаюсь по мере сил познавать город. Я ведь приезжий. А вы давно из редакции?

— Часа два или чуть более.

— Фалалей явился?

— Нет, — хмуро ответил Сыромясов. — Ольга Леонардовна сильно гневается. Спрашивала и о вас. Но мне, честно говоря, не до этого. Я стремился довести до ее сознания, что дурак Синеоков при всех грозился меня убить.

— И что? Ольга Леонардовна приняла меры? — спросил Самсон равнодушно, поскольку снова встревожился из-за того, что фельетонист так и не объявился — как в воду канул.

— Ольга Леонардовна — женщина настроения, друг мой. Иногда — само понимание, иногда — истинная фурия, мегера. Будьте с ней осторожны. Она на все способна. Представляете, ответила мне, что мои опасения — глупости, что я сам в любой момент могу превратиться в зверя и загрызть человека.

— Видимо, госпожа Май была не в настроении.

— Ничего подобного! Настроение у нее было превосходное, глаза горели воодушевлением! Отойдемте в сторону, вот туда.

За колонной, где они укрылись от ветра, было не так светло, но не дуло, и мороз не пробирал до костей.

— И ведь знаете, Самсон Васильевич, она оказалась права! Согрешил я. Как по мановению ее волшебной руки превратился в зверя! Сам себе удивляюсь, как до смертоубийства не дошел!

— Боже, что вы такое говорите? — Самсон в удивлении отступил на шаг.

— Вот и пришел, недостойный, грех замолить. Чувствую, зверею. То ли от Синеокова, то ли от Генриха Восьмого. Видимо, неудачную во всех смыслах тему для материала выбрал. У вас есть минута?

— Разумеется, господин Сыромясов, — с поспешностью ответил Самсон. — Что же с вами случилось?

— Учитесь владеть своими страстями, юноша. Не давайте воли своему темпераменту. Боритесь с искушениями. Терпите, — проповедническим тоном загундосил дон Мигель, но быстро съехал на простую русскую исповедь. — Закончил я диктовать Асе сегодня свое эссе, побеседовал с Ольгой Леонардовной. Она, кстати, в дополнение к кацавеечке сшила платье из шерсти вуаль, очень миленькое, даже эротичное. Ну и пошел в бильярдную, развеяться. А оттуда вздумал пройти пешком домой. Подышать свежим воздухом, успокоиться, знаете ли. Да и выветрить из одежды никотин — моя супруга всегда встречает меня с недовольной миной, если от меня слишком пахнет куревом. А курят-то везде! И в редакции, и в бильярдной! Иду себе, насвистываю. Вдруг возле Николаевского вокзала догнал меня какой-то бородатый бродяга с шарманкой. Шарф тафтяной, брюки — мятой фланели польской мануфактуры, что торгуют в России под видом английской. Так вот — о бродяге. Идет — след в след, крутит свою кошачью волынку. Я остановился, дал ему монету. Все равно идет. Через двадцать метров я снова заплатил. Пошел дальше. Но злыдень не только не отстает, но даже принялся еще и завывать под свою шарманку у меня над ухом. Голос у него противный. Я дал ему еще денег и пригрозил. Думаете, отстал? Нет, он вместо этого поравнялся со мной, идет уже нога в ногу, да вопит, да крутит свой мерзкий ящик, и нагло скалится. — Дон Мигель вздохнул. — Я долго терпел, я старался держать себя в руках. Да и мужик-то рослый и рукастый. Мог и зашибить кулаком или своей гнусной машиной. Довольно долго мы шли, потешая встречных. Но когда наглец выбежал передо мной и принялся откровенно корчить рожи, приплясывать и заступать мне дорогу — я не справился с яростью.

— Вы набросились на несчастного с кулаками?

Дон Мигель скривился и затряс головой:

— Не знаю, что на меня нашло! Но за все свои тридцать девять лет я еще ни разу не встречался с такой наглостью. Правда, я все вращаюсь в приличных кругах, среди людей воспитанных. Передвигаюсь по городу в транспорте. Пешком хожу редко. Но все равно… Почему порядочный человек, не отказывающий несчастному шарманщику в подаянии, должен еще и издевательствам подвергаться? Только потому, что идет пешком?

— Может быть, это у вас была запоздалая реакция на нападение Модеста Терентьича?

— Нет, Самсон Василевич, нет, — решительно возразил Сыромясов, — я к тому времени о Модесте и думать забыл. Но — нахлынула ярость, набросился я на шарманщика. А он не стушевался, не убежал, ответил мне ударом на удар. Тут и завертелось! Бил я его руками и ногами, тряс как грушу и, как одержимый, пинал упавшую шарманку. Кругом крики, свистки, визг… Бегут городовые, а я ору что-то, направо и налево тумаки отвешиваю. Едва меня оттащили от негодяя. Нос ему в кровь разбил. Нашлись свидетели, которые видели тот эстетический террор, которому я подвергся. Наглеца поволокли в кутузку. А я объяснил все городовому. По счастью, моя визитка меня спасла. Теперь-то вы понимаете, почему госпожа Май так печется о репутации журнала «Флирт»? Потому что репутация — капитал. Увидел городовой, что служу я в журнале, — даже не заподозрил меня в недостойном поведении, посчитал мою расправу справедливой.

— А вы, вы разве так не считаете? — округлил глаза Самсон.

— Я считаю, что совершил громадный грех, предавшись гневу. Вот и захотел зайти в храм и очиститься духом. Но войти не решился, служба-то уже заканчивалась.

— И как вы себя чувствуете теперь? — с любопытством спросил Самсон, который и в этом укромном местечке уже начинал замерзать, поэтому засунул руки в карманы и ссутулился, чтобы поднятый воротник прикрыл уши.

— Теперь уже гораздо лучше, — Сыромясов впервые улыбнулся, — к тому же материал сдан — и, значит, у меня куча свободного времени. Посвящу его своей жене. Молодая жена — это наказание Божье. Со временем, Самсон Васильевич, вы это поймете. Во-первых, неистова в страсти, а силы мужчины, измотанного нервотрепкой с такими дураками как Синеоков, не беспредельны. А во-вторых, никогда не знаешь, чем она в твое отсутствие занимается: ищет ли в магазинах вельветин или шляпку или развлекается неподобающим образом? Теперь у меня будет возможность заняться первым и выяснить второе.

— Вы собираетесь следить за своей женой? — с недоумением спросил юноша, пораженный откровенностью обозревателя мод.

— Немножко, — толстяк кокетливо склонил голову к плечу. — Если она безгрешна, я могу грешить за двоих, а если грешна — то и сам Бог велел мне делать то же самое.

Самсон примолк и опустил глаза. Но осмыслить глубину сложного изречения ему не удалось, ибо слева послышались голоса. Журналисты повернулись к дверям храма.

Двери были отворены, и на пороге появились новобрачные.

Жених, высокий, атлетического сложения, в шубе, накинутой поверх фрака.

Невеста в длинной, до полу, фате, поверх свадебного наряда темное просторное пальто. Из-под белого платья выглядывали поочередно круглые носочки туфелек, отчего ткань топорщилась и заламывалась, будто была соткана из тончайшего мрамора.

Самсон Шалопаев, открыв рот, уставился на невесту. Дон Мигель Элегантес легким толчком в бок вывел коллегу из столбняка.

— Вы заметили? — спросил он воодушевленно. — Белый муар, из Лиона, последний крик моды.

— Да, заметил, — пробормотал Самсон, — это не белый муар, это — пупсик!

Глава 13

— Как хотите, Лев Милеевич, но без рюмки водки мне не обойтись, — решительно заявил своему помощнику следователь Тернов. — В голове мутится, ничего не понимаю. Можно, конечно, бежать дальше, но все-таки лучше поразмыслить.

— И то верно, господин Тернов, — охотно согласился Лапочкин, — не мешало бы пораскинуть мозгами, успокоиться.

— Знаете, есть ли поблизости приличный ресторан? Из небольших?

— Где ж здесь приличный найти? Рядом-то с Тавридой? С одной стороны сада преображенцы, с другой кавалергарды. Ценители румяных щек да статных фигур как мухи на мед слетаются, попробовать, не выгорит ли чего.

Павел Миронович брезгливо поморщился, Лапочкин, уловив недовольство начальника, бойко продолжил:

— Впрочем, здесь за углом, есть один. Народу обычно немного. И главное — тишина, ни тебе оркестров, ни цыган.

— То, что надо, — одобрил следователь, сворачивая за угол.

С мороза полупустой ресторанчик показался сыщикам особенно уютным: небольшая зальца, стены обшиты бархатом, окаймленным резными ореховыми рамами, вдоль одной стены стойка с умопомрачительным количеством закусок и яств. Электрическое освещение, приглушенное матовыми колпаками бра, жаркое тепло протопленной изразцовой печи и, за стенкой, — кухонных плит. Впрочем, никакого чада не замечалось. Из публики — человек пять, все мужчины, приличные, штатские. Двое, рослый мужчина в летах и субтильный юноша, ворковали за столиком в центре зала, еще двое в одиночестве трапезничали по соседству от парочки, бросая томные взоры на вновь пришедших. Статный мужчина, с широко развернутыми плечами и несколько пышным задом, придирчиво изучал верхний ряд стойки, где пузатились бутылки с «крепительным».

Новых гостей приземистый, кругленький хозяин провел к облюбованному ими отдаленному столику в углу — всего столов было с десяток, все застланы белоснежными, туго накрахмаленными скатертями. Обслуга здесь была расторопной, но ненавязчивой, и через пару минут рыбные, колбасные, ветчинные закуски, а к ним и хрустальный графинчик с заветным кристально-прозрачным напитком, стояли перед озябшими гостями.

— Так что же мы имеем? — строго вопросил помощника Тернов, опрокинув в рот рюмку водки и проглотив ломтик копченого сига. — Вся ваша композиция с мышками, кошками и бантиками рушится?

— Все остается на месте, — сказал Лапочкин после короткой паузы, — и даже еще лучше получается.

— Как же это может быть лучше? — удивился Павел Миронович, наблюдая, как раскрасневшийся после рюмочки Лапочкин расправляется с маринованной корюшкой. — Раньше мы полагали, что вся эта катавасия завертелась вокруг настоящей мадемуазель Толмазовой, а теперь получается, вокруг неизвестной мадемуазель.

— Совершенно верно, — подтвердил помощник. — Настоящая мадемуазель Толмазова ничего предосудительного не делает. Ну кликушествует на Гороховой — эка невидаль! Да таких дурочек в столице полно!

— Но почему ее документы оказались у невесты Ардалиона Хрянова?

— И это объяснимо, — самодовольно пояснил Лапочкин. — Толмазова их потеряла. И попали они в руки неизвестной нам самозванки.

— Но тогда получается, что они попали в руки самозванки всего неделю назад? Когда она приехала в столицу?

— Могли и раньше. Да и самозванка могла ниоткуда не приезжать.

— Допустим, — согласился Тернов. — Но тогда где же документы настоящей Толмазовой были ранее? У кого? Или невеста Хрянова использовала фальшивый паспорт?

Глазки-буравчики помрачнели, Лапочкин напряженно думал: сдвинул кустистые брови так, что между ними прорезалась глубокая вертикальная морщина, выпятил губы в трубочку, потом растянул тоненькой нитью. Павел Миронович не выдержал напряжения: рука его невольно потянулась к графинчику, он плеснул «крепительное» себе и помощнику. Оба выпили, и Лапочкин снова заговорил:

— Фальшивый паспорт исключен, Буданова носила его в полицию на регистрацию, там бы обязательно заметили подделку. Нет, уважаемый Павел Мироныч, документы псевдо-Препедигна получила от того, кто имеет прямое отношение к убийству Ардалиона.

— Но тогда он должен был бы появляться в меблированных комнатах, — возразил недоверчиво Тернов, — а кто навещал лже-Препедигну? Сверим еще раз факты. Что нам известно? Естественно, в меблирашки приезжал Ардалион. Вокруг его невесты крутились молокососы-гимназисты, обучали барышню ботанике. Один раз наведался какой-то поручик Бешенцов. В день свадьбы — Тоцкий. Затем, судя по вашему отчету, нанес визит туда и журналист.

— И заметьте, и Бешенцов, и Тоцкий могут носить сапоги, — сказал с какой-то неопределенной интонацией Лапочкин.

— Что же делать? Кого задерживать? Тоцкого легче, мы хоть знаем, где его искать. А мифический Бешенцов? Кто он? Откуда он?

Павел Миронович выказывал недовольство и нетерпение, хмурое чело молодого начальника заставило Лапочкина оторваться от закуски и поспешить с ответом.

— Чтобы прояснить ситуацию, придется еще раз побеседовать с госпожой Будановой и ее сыном. Ведь это Митя Буданов привел самозванку якобы с вокзала. Уверен, мальчишка знает больше, чем сказал маменьке и мне. Не исключено, через него и на Бешенцова выйдем…

— А я бы попробовал выйти на неизвестного с помощью Шалопаева, — выдвинул свой план расследования Тернов. — Все-таки он к даме с презервативом пришел, значит, есть основания думать, что близко с ней знаком. Он может знать и где она скрывается. Шалопаев — неотразимый красавец.

Сидящий к сыщикам спиной за соседним столом брюнет обернулся, лицо его, ухоженное, хотя и несколько оплывшее, показалось обоим знакомым.

— Вы меня не узнаете? — спросил печально мужчина. — Я — Синеоков, Модест Терентьевич. Театральный рецензент журнала «Флирт».

— А, господин Синеоков, конечно, — забормотал смущенно Тернов, досадуя, что, увлекшись разговором, они не заметили нежелательного постороннего, который устроился поблизости от них. — Какими судьбами?

— Услышал имя своего коллеги, прореагировал автоматически, — Синеоков бросил томный взгляд на молодого следователя. — Вы позволите к вам присесть?

— Милости просим, — ответил Тернов. — Мы уже закончили обсуждение нашего дела.

Синеоков тут же перебрался за стол сыщиков, захватив свою рюмку и графинчик. Он уселся рядом со следователем и заговорил:

— Вы упомянули имя Самсона Шалопаева, должен вам сказать, господа, вы на ложном пути. Этот юноша к вашему делу непричастен. Ручаюсь головой.

— Но дело это связано с женщиной, — Лапочкин с намеком акцентировал последнее слово, — вы можете быть и не в курсе.

— Я сегодня Самсона видел, — ответил Синеоков, — он еще очень слаб. Он только из больницы. Рвется работать. Понятно, начинающему журналисту трудно выдерживать конкуренцию с такими мастерами, как я. И, по моему мнению, он еще невинен.

— Вы ошибаетесь, милостивый государь, — прервал рецензента помощник следователя, — ведь он явился к даме на ночь глядя с презервативом в кармане.

— Случайность, — уверенно заявил Синеоков, смущая Тернова непередаваемой игрой подведенных глаз, — скорее всего, это шуточки Фалалея. Кстати, вы знаете о главном?

Павел Миронович обмер. Чья-то нога коснулась его лодыжки. Он не был уверен, от кого идет сигнал: или завозившийся на своем стуле Лапочкин предупреждает об опасности, или новый сосед демонстрирует так свой интерес к собеседнику. И было ли касание вообще, или ему просто почудилось? На всякий случай он слегка отодвинулся от журналиста и спросил осипшим от волнения голосом:

— Что же, на ваш взгляд, главное?

— Главное — то, что сегодня — вторник, и он кончается! — заявил Синеоков, к облегчению Тернова не предпринимая попыток сократить расстояние между собою и им. — А я еще не знаю, о чем буду писать в свежем номере журнала! Потому что день выстроился ужасно неудачно!

— Это касается вас или господина Шалопаева? — уточнил Лапочкин.

— Меня и Фалалея! Самсон ни при чем — Синеоков облизнул губы. — Во-первых, утром меня чуть не избили администраторы блистательной Дузе. Затем я сам чуть не избил своего коллегу.

— Черепанова? — Лапочкин, сдвинув кустистые брови, смотрел на говорящего исподлобья.

— Да не Черепанова, а Сыромясова! — с досадой воскликнул Модест. — Черепанов вообще пропал!

— Как это — пропал? — опешил Тернов.

— Не знаю, — отмахнулся Синеоков, — вышли мы из редакции с Самсоном, да он не захотел со мной развеяться, я вынужден был искать другого напарника. Но тоже — неудачно. Такой миленький мичман попался, так губки его пухленькие двигались трогательно! Но он меня обругал и исчез, а я пришел сюда и вот, всеми покинутый, одинокий и никому не нужный… — Синеоков томно раскинулся на стуле, словно дама, уставшая ждать.

— Погодите, господин Синеоков, — прервал краснобая Лапочкин. — О вас мы все поняли. А куда же исчез Черепанов? И почему вы считаете, что он исчез?

— Думаете, приврал? Ничего подобного! — Модест выпрямился, налил водки в рюмку и выпил. — Представляете! Приходит в редакцию румяная старушка, ищет своего возлюбленного Фалалея! Мы все дар речи потеряли — неужели любовница фалалеевская? Решили уж, что он в геронтологию ударился. Ан нет! Оказалось — матушка! Сын домой ночевать не явился! Она уверена, что с ним стряслась беда!

— Почему же вы в полицию не сообщили? — строго вопросил Тернов.

— А это уж дело госпожи Май. Хотя наши сотрудники и выясняли в полиции, моргах и больницах — не было ли трупа Фалалея?

— Поразительная легкомысленность! — воскликнул Лапочкин. — Коллега исчез, а вы здесь напиваетесь! Не ищете друга!

— Да какой он мне друг? — поднял выразительные брови Синеоков. — Ему Самсон друг. Он, вероятно, и ищет. У него и спрашивайте.

— Спросим-спросим, не сомневайтесь, — пообещал с угрозой Лапочкин.

Сыщики встали.

— А вы разве не идете на сегодняшний вечер вагнерианцев? — спросил Тернов, чтобы как-то смягчить резкость прощания.

— Я не музыкальный рецензент, а театральный! — Чванливо ответил Синеоков. — Хотя, думаю, там сегодня будет настоящий театр!

Эти самые слова — «там сегодня будет настоящий театр» — говорила Павлу Мироновичу с утра Лялечка! Пока он стоял перед зеркалом, расчесывая усы и бородку, она лежала в пышной атласной постели, пила кофе и капризно требовала, чтобы он, следователь Тернов, сегодня сопровождал ее на вечер вагнерианцев! Павел Миронович опасался появляться в публичных местах со своей любовницей — тем более в таких местах, где предполагалось присутствие политических деятелей, а следовательно, и журналистов. Отговорившись занятостью, Тернов оставил Лялечку в недовольстве. Теперь она, вероятно, в предвкушении скандала уже сидит в переполненном зале — любит она такие представления! А в газетах намекали, что некие злоумышленники собираются на этом вечере поквитаться с самим Пуришкевичем!

Воспоминания о Лялечке в соблазнительном неглиже помогли Павлу Мироновичу превозмочь неприятный осадок от встречи с мордастым журналистом, и мысли его приняли вполне деловой характер. Выйдя на улицу, он размышлял о том, отправился ли скандальный депутат на вечер вагнерианцев или рыщет по городу в поисках Милюкова? Или, может быть, уже вместе с секундантами стоит в темном лесу — и целится в прогрессивную голову либерального реформатора?

Но кто же обещал поквитаться с Пуришкевичем? И за что? Впрочем, Пуришкевич для многих как красная тряпка для быка. Удивительно, что его до сих пор не прикончили прямо на трибуне. Назвать интеллигенцию сволочью! А плевок в Милюкова? Неужели соратники Милюкова готовы физически расправиться с Пуришкевичем? Неужели депутаты готовы от словесных баталий перейти к смертоубийственным действиям? Кадеты еще ни слова не сказали в осуждение террора, все мнутся. Неужели к эсеровскому и эсдековскому террору добавится еще и Террор либеральный? А что, если смерть Хрянова действительно связана с политикой? Возможно ли, что милюковские соратники намереваются мстить за Хрянова? И кто? Аграфена Горячкина? Евгений Тоцкий? Неизвестный Бешенцов?

Тернов и Лапочкин рысью неслись по улицам, уже не ощущая холода. Хмель слегка кружил их головы, но зато согревал остальные части тел. Они молча миновали Литейную часть, пересекли всегда сияющий огнями Невский, углубились в Казанскую часть. Народу на темных улицах заметно поубавилось — морозец крепчал, добрый хозяин в сию пору и собаку из дома не выпустит. Немногочисленные прохожие, и то только мужчины, пряча в поднятые воротники самую уязвимую часть лица, спешили в насиженное домашнее тепло. Лев Милеевич чувствовал, что «крепительное» перестает действовать: нос его пощипывало так, что не помогал и воротник. Он не хотел мешать молодому начальнику думать, но и догадаться, куда того гонит беспокойная мысль, пока не мог: то ли в сыскную, на Офицерскую, то ли к месту жительства Хрянова.

— Павел Мироныч, — осторожно подал голос Лапочкин, — если вы не возражаете, наведаюсь-ка я в меблированные комнаты госпожи Будановой.

— Не возражаю, — автоматически ответил Тернов, который уже начинал подумывать о том, чтобы хотя бы встретить свою Лялечку после вечера вагнерианцев — не так сердита будет, милостей своих не лишит, смягчится.

Некоторое время сыщики еще прошли молча.

Когда они поднялись на Чернышев мост, Тернов почувствовал, что Лапочкин схватил его за рукав. Недоуменно оглянувшись, следователь уловил многозначительный кивок своего помощника и посмотрел вправо.

Чуть вдали от моста, на другой стороне Фонтанки под фонарем стояли два собственных экипажа, кучера на козлах дожидались хозяев. А между экипажами и сыщиками расположилась живописная группа — штатский господин в бобрах, военный в зимней шинели и мерлушковой папахе, высокая дама в длинной шубе и высокой меховой шляпе.

Перед троицей на мостовой копошилось что-то темное.

— Кажется, собака, — Тернов прищурился.

— И на цепи, — прошептал Лапочкин, — а цепь-то — видите черную полоску? — к ограде привязана!

— Нашли, что ли, привязанную собаку? Или сами привязали, чтобы оставить? — нерешительно попробовал угадать Тернов.

— Не похоже на собаку, — уже едва различимо прошелестел замерзшими губами Лапочкин.

— А кто? Не медведь же?

Темное пятно зашевелилось и стало окончательно ясно, что это живое мохнатое существо. Двигалось оно как-то колченого. Шерсть его свалялась в клочья, особенно густые и длинные на задней части, что странно волочилась по обледеневшим камням набережной.

Дама подняла голову и увидела мужские фигуры на мосту.

Она тут же склонилась над мохнатым существом и что-то произнесла, но слов разобрать не удалось. Через мгновение сыщикам стало ясно, что существо получило свободу: оно было отвязано от цепи, прикованной к ограде и, видимо, повинуясь команде хозяйки, бросилось к ним.

Тернов опустил руку в карман, но поскольку он был в штатском, то револьвера там не оказалось. Быстрый взгляд на Лапочкина подтвердил, что и тот безоружен по той же причине.

Сыщики с ужасом смотрели на чудовище, по мере того, как оно приближалось, все больше в нем обнаруживалось сходство с человеком на четвереньках. Руки в рукавицах хлопают по мостовой, в локтях полусогнуты, по земле волочится драная доха, опущенное лицо завешано грязными патлами.

— Сумасшедший, — выдохнул Лапочкин, выдвигаясь вперед и заслоняя молодого начальника.

Странный тип добрался до окаменевших сыщиков. Басовито тявкнул. Обежал, переваливаясь, вокруг них, тявкнул еще разок и приподнял левую ногу, как бы собираясь помочиться на брюки помощника следователя.

Однако, не осквернив служителя закона, опустил ногу и зарычал.

— Филька! Ко мне! — издалека позвала дама — и тем же макаром, на четвереньках, безумец быстро поковылял к странной троице. Мужчина в штатском курил сигару, военный стоял неподвижно. Дама шагнула навстречу сумасшедшему.

Тернов и Лапочкин еще не вполне очнулись от дикого инцидента и, как завороженные, наблюдали дальнейшее. Сумасшедший подскочил к даме, затявкал, хватая руками полы ее шубы. Дама правой рукой потрепала разметанные патлы. Сумасшедший извернулся и принялся ловить ртом руку в светлой печатке, дама смеялась. Однако безумный был ловок и достал-таки желанную добычу.

Тут же раздался душераздирающий дамский вопль! Сумасшедший сжался в комок и повалился на бок. Человек с сигарой лениво протянул даме неразличимый для сыщиков предмет — оба, увидев последовавшие движения женской ручки, ахнули: дама хлестала провинившееся создание плеткой!

— Да что же это такое? — выступил из-за спины Лапочкина Тернов. — Пора прекратить это безобразие. Нельзя же так унижать человеческую личность!

— Хорошо, что Коцюбинского здесь нет, — угасшим голосом отозвался Лапочкин, — а то бы призвал к ответу градоначальника. За скверное содержание заведений для умалишенных да за зверства золотой молодежи.

— Идем к ним, — потребовал Тернов. — Сами призовем голубчиков к ответу. Хотя бы в глаза им посмотрим.

Посмотреть в глаза негодяям сыщикам не удалось — когда они направились к странной компании, женщина и ее спутник с сигарой уже садились в экипаж. Сумасшедший, скорчившись, все еще валялся на мостовой.

Проводив глазами отъезжающих, военный медленно повернулся к сыщикам.

— Следователь Казанской части Тернов, — отрекомендовался Павел Миронович, — что здесь происходит, сударь?

Лапочкин, стоя справа от начальника, наблюдал за сумасшедшим. Тот, услышав голоса посторонних, внезапно встал на две ноги и, отряхиваясь на ходу, зашагал ко второму экипажу.

Военный смерил непрошеных соглядатаев оценивающим взглядом. Затем медленно достал из внутреннего кармана шинели документ и протянул Тернову, впрочем, не выпуская его из рук:

— Прошу вас покинуть место проведения специальной операции, не вмешивайтесь в дела военной контрразведки.

Так же медленно незнакомец сунул предписание в карман, развернулся и направился к экипажу, в котором уже угнездился сумасшедший.

Через минуту Тернов и Лапочкин в полнейшем недоумении остались на набережной в одиночестве.

— Вы что-нибудь понимаете, Лев Милеевич? — жалобным голосом спросил Тернов.

— Разумеется, — пожал плечами помощник, — военная контрразведка проводит специальную операцию — и не нашего это ума дело.

— Но неужели в городе так опасно? Неужели для поимки врагов России необходим такой маскарад? И для кого он предназначался?

— Остается только гадать. Пойдемте отсюда подобру-поздорову. Видимо, есть поблизости какие-то личности, для которых разыгрывался этот спектакль. Может быть, бомбометатели. Не сочли бы нас за агентов контрразведки.

— Но мы сами можем скрутить кого угодно, — с обидой ответил Тернов, следуя за своим многомудрым помощником.

— Надо по сторонам посматривать, — посоветовал Лапочкин, втянув голову в плечи, — могут встретиться злоумышленники.

Однако высмотреть сыщикам никого не удалось, разве что дворников при исполнение обязанностей да парочку посиневших от мороза «жриц любви».

— Я не оставлю вас одного, — заявил Лапочкин, — пока мы не придем в безопасное место.

— Благодарю вас, друг мой, но это лишнее, — ответил Тернов, тщательно скрывая признательность, — вам нужно продолжать расследование. Вы же хотели идти в меблирашки Будановой.

— Пойду, вот минуем опасную зону, и отправлюсь, — ответил помощник, не отрывая взгляда от высокой старухи, шествующей на противоположной стороне. Поверх ее зипуна был намотан огромный платок.

— Что же здесь опасного? — на всякий случай возразил Тернов. — Вам эта старуха не нравится? Думаете, социалистка?

— Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, — философски заметил Лапочкин. — А под платком она что-то скрывает.

— Не бомбу же!

— А вот сейчас и узнаем!

Лапочкин бросился наперерез старухе, та встала как вкопанная. Запыхавшийся Лапочкин развел руки. Вид его не предвещал ничего хорошего.

— Куда идешь, голубушка?

— А вам-то какое дело? — нависнув над невысоким Лапочкиным, каланча в зипуне сверкнула узкими глазами.

— Грубить не надо, милая, — зловеще рыкнул Лапочкин. — Не буди во мне зверя. Что за пазухой?

— Лучше бы бомбистов ловили, — съязвила старуха, — а не к бабам вязались.

Подоспевший к помощнику Тернов вспыхнул.

— Будешь артачиться, отправлю в кутузку, — пообещал он.

— Я видел, милочка, как ты выскользнула из дома да по сторонам озиралась, — добавил Лапочкин, — еще издали приметил. Быстро показывай, что несешь? Краденое?

— А если я не хочу? — упрямствовала старуха. — К приличной даме приставать в темное время… Я вам что, проститутка?

— Последний раз предупреждаю, — возвысил голос Тернов.

— Неужели прямо здесь раздевать будете? — оскалилась вредная баба, но платок распахнула сама и вытащила из-за пазухи пакет.

Лапочкин было дернулся, но потом все-гаки с опаской дотронулся до тряпки с неизвестным содержимым и сразу понял, что взрывного устройства или чего-нибудь, что напоминало бы о бомбе или динамите, в пакете нет.

Баба криво ухмыльнулась. Лапочкин развернул тряпку и увидел разорванные куски газет.

— Что это? — Тернов с брезгливой миной поднял двумя пальцами один обрывок и помахал им. — И это все?

Баба распахнула и зипун, потрясла полы.

— Зачем же ты в такой поздний час с рваными газетами разгуливаешь? — злобно спросил Лапочкин, ткнув сверток бабе.

— А мусор выношу. — Она вновь запахнулась. — Чего еще?

— Мусор — за пазухой? — не отступал Лапочкин от старухи, из-за которой так обмишурился перед начальником. — И куда же ты его выносишь? Почему не в помойное ведро? Почему не в мусорную кучу на заднем дворе? А мчишься с ним по порядочной улице?

— За мусор в дворовой куче денег никто не платит. — Высокая старуха смело двинулась прямо на маленького Лапочкина. — Не мешайте, я опаздываю.

— Куда же ты опаздываешь, злыдня? — Лапочкин, подогреваемый ухмылкой начальника, упорствовал. — И кто это тебе за такую рвань платить будет?

— Если желаете, идем со мной, — баба скорчила игриво-недвусмысленную мину, — чтобы не околеть здесь с холоду. Иду я в теплое местечко — в аптеку.

— А что — в аптеке по ночам мусор покупают? — еще более разозлился Лапочкин.

— Да шутит она, — вступил Тернов, — или не в своем уме.

— Напрасно вы мне не верите. — Старуха обернулась к Тернову. — Я не шучу. Принесу эти газетки, а обещал заплатить брат аптекарши. Если, конечно, вернулся с вечера этих… как их… вегетаринцев, виагриан…

— Вагнерианцев? — подсказал Тернов.

— Вот-вот, как вы сказали, барин, — с досадой махнула рукой баба.

— А как фамилия покупателя мусора? — отступил в сторону Лапочкин.

Баба уже обогнула его, но обернулась и крикнула:

— Его фамилия — Лиркин!

Глава 14

Легкая улыбка играла на губах Эльзы Куприянской — Самсон Шалопаев, преисполненный счастливого ликования, ощущал, как нежная ее ручка гладит его щеку. На глаза юноши набежали сле, неужели весь кошмар его жизни позади? Неужели его дорогая тайная жена нашлась? Он начал целовать маленькие пальчики, затем притянул возлюбленную к себе и прижал к груди. О мгновение счастья! Но всего лишь одно! В следующее он понял с ужасом, что обнимаемая им женщина — не Эльза!

Открыв глаза, Самсон оттолкнул от себя самозванку, которая, подобно Венере, дышала соблазном, — над ним склонялась лукавая госпожа Май.

— Вы… Здесь? Простите, — залепетал Самсон, оглядывая сидевшую на краю его постели владелицу журнала «Флирт» и одновременно обеими руками подтягивая одеяло под самый подбородок.

Он испугался, что госпожа Май разгневается и вышвырнет его за дерзость на улицу. Или огреет своей плеточкой. Самсон покосился на левую руку госпожи Май, высовывающуюся из рукава бархатного халата, — в руке плетки не было, зато запястье было обмотано шелковым платочком.

— В ваших объятиях пока еще мало страсти, — госпожа Май потрепала упавшие на лоб, спутанные русые волосы юнца.

Самсон покраснел.

— Вы не сердитесь? Сам не знаю, как все получилось.

— Зато я знаю, — редакторша встала, — вам снился эротический сон. Это была я?

Самсон закусил нижнюю губу и в растерянности взирал на госпожу Май — сказать «нет», обидеться может, начнет расспрашивать; сказать «да» — еще хуже может получиться…

— Одевайтесь, умывайтесь и идите завтракать. — Усмешка исказила лицо госпожи Май, редакторша развернулась и, оставив за собой дразнящий аромат туберозы, покинула буфетную, в которой квартировал стажер журнала «Флирт».

Самсон вскочил и начал судорожно натягивать на себя одежду. Затем помчался в умывальную комнату. Делал он все быстро, чтобы только не думать о происшествии, которое никак не укладывалось у него в голове. В коридоре крутился Данила, посетителей в такой ранний час еще не было. Журналистов тоже.

— Сбегал к фалалеевской матушке, — бормотал старик, обращаясь к единственной живой душе — Самсону, — мерзавец так дома и не появился. Может, действительно, с ним беда стряслась? Как-то его анекдотцев не хватает! Хотя этот гусь всегда сухим из воды выходит. Вы его не искали?

— Пытался, — в сознании Самсона вспыхнули эпизоды вчерашнего дня и погасли, — но неудачно. А Мурыч не приходил?

— Нет, — ответил Данила. — А вы вчера на вагнерианцев не заглядывали?

— Не до того было, — ответил Самсон, орудуя расческой перед зеркалом.

— Жаль. Вчера там Коцюбинский произвел фурор.

— А разве он вагнерианец?

— Дело не в этом, — ответил хитро Данила, — на вагнерианцев там никто внимания не обращал. Там Пуришкевич бузил. Ходил среди публики и спрашивал, кто желает с ним поквитаться? А за ним — его архаровцы. В зале был и Коцюбинский. Так этот властитель умов собрал в фойе вокруг себя журналистов и произнес речь. Коцюбинского все газеты сегодня опубликовали. Обвиняет, как всегда, градоначальника. Якобы тот замыслил погубить Россию: собрал-де в одном месте вагнерианцев, поклонников нибелунгов и викингов-захватчиков, пригласил туда же и громилу Пуришкевича, хочет, мол, соединить две силы, враждебные России настоящей и будущей. Коцюбинский за такие безобразия требует градоначальника снять! Кадеты в «Речи» своей пропечатали под названием «Сапоги градоначальника и смерть либерализма».

— Я в политике ничего не понимаю, — вздохнул Самсон, слушавший старика вполуха.

— А напрасно, напрасно, — не отставал Данила, — вон, Коцюбинский так же зелен, как вы, а все понимает! И гвоздит градоначальника. Смел! Сражается! Бьется в неравном бою! Барышни по нему с ума сходят. Не удивлюсь, если не сегодня так завтра свою партию создаст. Будет требовать республику и всеобщего избирательного права.

— Может быть, это и хорошо, Данила Корнеич, — ответил равнодушно Самсон, — но кого же мы изберем? Возьми наших журналистов. Все будут голосовать не за дело, а из вредности, да за что-нибудь не то.

— Эх, Самсон Васильевич, идите уж, — подтолкнул стажера конторщик, — журналисты что? Их мало. А как будут голосовать неграмотные мужики и бабы — при всеобщем-то праве?

Но думать о таких скучных материях как республика и всеобщее избирательное право Самсону не хотелось, на половине госпожи Май он тут же забыл о рассуждениях Данилы.

Госпожа Май уже сидела в столовой. Миролюбиво кивнув, она продолжила трапезу. Самсон уселся и оглядел стол. Аппетит у него был зверский — вчера он даже не поужинал толком! Вернулся поздно, госпожа Май его не приглашала, а прислала на подносе холодный чай, ветчину и булку. Теперь он с удовольствием накинулся даже на овсянку, с которой обычно начинался их завтрак и с вожделением косился на яичницу с беконом.

— Самсон Васильевич, — начала госпожа Май, — где находится господин Черепанов?

— Я не знаю, Ольга Леонардовна, — ответил стажер.

— Мне известно, что он исчез. Куда же он мог исчезнуть?

— Трудно сказать. Были у меня предположения…

Самсон расправился с кашей и придвинул блюдо с яичницей.

— Погодите, погодите, — Ольга нахмурилась. — Я дала вам и Фалалею Аверьянычу задание. Из редакции вы вышли вместе. К невесте покойного Хрянова ездили?

— Нет. И к Тоцкому не успели, — уныло ответил Самсон.

— Чем же вы так были заняты?

— Мы посещали выставку женских гигиенических средств, я вам уже говорил, — стажер совсем смутился.

— Понятно, — Ольга Леонардовна смотрела на Самсона испытующе. — Все это я уже слышала вчера. Что было дальше?

— Дальше — э… э… мы расстались. И больше я Фалалея не видел.

Госпожа Май выдержала паузу и сказала:

— А теперь, голубчик, давайте начистоту. Что случилось? И где вы искали Фалалея? Что вы натворили?

Самсон понурился и уставился на остывающую яичницу. Внутренняя борьба в нем шла недолго, он счел за лучшее довериться госпоже Май. Он кратко описал свои приключения — от Пассажа до Лавры. Про Марию и Сыромясова умолчал.

Кратко рассказав о приключении в Пассаже и около него, Самсон продолжил:

— А Фалалей как сквозь землю провалился?

— Вот именно. Думал сегодня заглянуть к Мурычу, может, он что знает.

— Мурин ничего не знает, — отрезала Ольга Леонардовна. — Но начнем сначала. Фалалей поехал за гимназистами. Зачем?

— Видимо, был уверен, что гимназисты поедут по месту жительства девушки.

— Или по месту жительства поручика?

— Не уверен. Мне показалось, что гимназисты с ним знакомы не были.

— Значит, эти адреса отпадают, — властно хлопнула ладонью по скатерти госпожа Май. — Остаются гимназисты. Их было двое?

— Да, один белобрысый, второй…

— Погодите. Цвет их волос меня не интересует. Имена и фамилии известны?

— Если я опять ничего не перепутал — то звали их Павел Челышев и Егор Богданов.

Госпожа Май нахмурилась:

— Не хватало мне Хрянова, так теперь еще и пропажу Фалалея расследуй… Ну ладно. Ешьте.

Ольга Леонардовна дождалась, пока ее подопечный насытится, собственноручно налила ему в фарфоровую чашечку кофе из серебряного кофейника, и только тогда продолжила допрос.

— Челышев — фамилия известная. Не пароходчик? Живет на Миллионной?

Самсон согласно закивал:

— Про судовладельца он что-то говорил.

— Уже хорошо. — Ольга откинулась на спинку стула. — Вы мальчишку в лицо узнаете?

— Да, Ольга Леонардовна, я его хорошо запомнил.

— Боюсь, и он вас запомнил, — посерьезнела она. — Вот что, дружок. Отправляйтесь-ка к Тоцкому. Он, сами знаете, обещал нам содействие. И будет шелковым. Велите ему от моего имени последить за этим Челышевым.

— Хорошо, — легко согласился Самсон, чувство сытости сделало его особенно покладистым. — Но я еще не сказал вам самого главного.

— Так что же вы медлите?

— Я в понедельник, уже расставшись с Фалалеем, забежал в меблирашки, где живет невеста хряновская. Девушки дома не было. Но я оказался в лапах помощника следователя, ну, того самого… Лапочкина.

— Помню, есть такой у Павла Мироныча Тернова, — усмехнулась Ольга.

— Да, он самый, — Самсон покраснел. — Я хотел предъявить визитку, а из кармана у меня выпал… Ну, в общем, вы понимаете… Видимо, на выставке гигиенических средств торговец сунул мне в карман э… э… ээ… презерватив.

Госпожа Май приоткрыла рот от удивления — но тут же захохотала.

— Представляю себе картину, — сказала она, наконец успокоившись. — Неужели помощник следователя заподозрил вас в злоупотреблении милостями мадемуазель Толмазовой?

— Не знаю, — пролепетал несчастный стажер. — Я все ему объяснил… Но поверит ли моим объяснениям сам Тернов? Ведь следствие ведет он…

— Ну да ладно… Не расстраивайтесь. Павел Мироныч человек современных взглядов и со вкусом. Приятный во всех отношениях. Он поймет, что ваш визит связан с тем, что наш журнал заботится о несчастной невесте. С этой минуты докладываете мне обо всех новостях. Ясно?

— А как мне с вами связываться? У вас ведь свои планы.

— Во второй половине дня у меня процедуры, потом одна конфиденциальная встреча. Даже если вернусь в полночь, встречи со мной вам не миновать.

Самсон не знал, куда деть глаза, — в словах начальницы слышались ему смутно-волнующие скрытые смыслы.

— Кстати, как продвигается ваш материал о преступлении по страсти?

— Еще не выкристаллизовался, — ответил Самсон и встал. — Пойду думать.

Госпожа Май тоже встала. Ее глаза с поволокой говорили о том, что ее волнуют вовсе не журнальные дела.

— Друг мой, — правая рука ее нежно скользнула на талию юноши, — вы все еще тушуетесь, а напрасно. Надо быть более свободным в своих желаниях.

Она притянула зардевшегося стажера к себе, и он почувствовал прикосновение ее бедра. Сознание его помутилось, в уши ударил гулкий шум крови….

— Олюшка, Ольга! Где договор?

Все еще во власти цепкой ручки госпожи Май Самсон обернулся и увидел на пороге столовой запыхавшегося господина Либида.

— Прошу прощения, извините, — говорил он торопливо, обходя стол и не обращая никакого внимания на своего юного протеже. — Ольга, срочное дело.

— В чем дело, Эдмунд? — Ольга Леонардовна неохотно ослабила хватку и подтолкнула Самсона к выходу.

— Представляешь, видимо, в мое отсутствие в квартире кто-то побывал. Я лишь сегодня утром обнаружил следы обыска. Думаю, искали договор. Ты его надежно спрятала?

— Ты предполагаешь, Эдмунд, что теперь с обыском могут прийти ко мне? Будут рыться в моих бумагах?

— Уверен в этом. Дело опасное.

Это были последние слова, которые услышал Самсон Шалопаев, осторожно прикрывая дверь, разделяющую редакционную половину и личные покои госпожи Май.

Пройдя по коридору, он свернул в сотрудницкую. Антон Треклесов, как всегда, сидел за своим столом над счетами и накладными. У другого стола стояла Аля.

— Добрый день, Антон Викторович, здравствуйте, Алевтина Петровна! — Самсон улыбнулся обоим и, заглянув в закуток, поприветствовал машинистку Асю.

— Как дела, Самсон Васильевич? — спросила стажера Аля. — Новостей о Фалалее нет?

— Увы, — ответил юноша, — побегу сейчас продолжать поиски.

— Будьте осторожны, — предупредила девушка и поманила Самсона пальчиком. Он покорно поплелся за ней в угол, за шкаф с журнальными подшивками. Понижая голос, она спросила. — Вы сегодня газеты читали?

— Нет, не читал.

— А я сегодня раньше всех в редакцию пришла, — горячечным шепотом призналась Аля. — Газеты пролистала. В городе творится черт те что. Война между Милюковым и Пуришкевичем продолжается. И большая группа португальцев прибыла в столицу. Чуете, куда ветер дует?

— Нет, о португальцах ничего не знаю.

— Напало-то на короля человек двадцать, француз, испанец, хорват уже арестованы. Такая массовая португальская депутация означает только одно: в убийство португальского короля замешаны и наши соотечественники. Учитесь мыслить аналитически.

— Но я-то здесь при чем? — Самсону надоело стоять, пригнувшись так, чтобы губы миниатюрной Али могли дотянуться до его уха, и он выпрямился.

— Как сказать, — сердито возразила Аля, — не говорите громко. Нас могут услышать, а это не в ваших интересах.

— Алевтина Петровна, — зашептал Самсон, становясь к девушке лицом и загораживая ее от взглядов Треклесова. — Зачем вы меня пугаете?

— Да-да, Самсон Васильевич, я готова взглянуть на ваши наброски, — громко ответила Аля, — ведите меня уж в ваши апартаменты.

Она пошла к выходу из сотрудницкой, и пораженный Самсон, следуя за ней, соображал на ходу: неужели девушка хочет уединиться с ним в буфетной? Интересно, успел ли Данила убрать постельное белье с софы? Проветрил ли комнатку? И что подумает Антон Викторович Треклесов? Не наябедничает ли госпоже Май?

В буфетную Аля вошла первой и, пропустив ее ночного обитателя, закрыла дверь. Огляделась. Прошла за буфет и поманила Самсона.

Пораженный стажер повиновался.

— Идите же сюда, и быстрее, — зашипела Аля, — времени мало. Сейчас все поймете. Советую вам рот держать на замке. Я о вас забочусь, чтобы вы в переделку не попали. Опекун-то ваш, господин Черепанов, носа не кажет, бросил вас.

— Я намереваюсь его найти, — Самсон испытывал смешанные чувства неудовольствия и благодарности.

— Вот об этом я и говорю. Ищите аккуратнее. Сегодня утром был телефон. — Аля два раза многозначительно кивнула. — Я сняла трубку. Звонили из Собственной канцелярии Его Императорского Величества — спрашивали, не готовит ли господин Шалопаев статью о Португалии?

— Глупости, — поразился Самсон. — С чего это мной заинтересовались в высших сферах?

Аля ласково погладила его по плечу и добавила:

— Думайте сами. Теперь вы все знаете. И обратите внимание, сегодня с самого утра напротив нашей редакции стоит человек, я в окно его заметила. Странный тип. Воротник поднят, шапка нахлобучена. Не шпик ли?

Она выскользнула из своего убежища и покинула буфетную, оставив Самсона в одиночестве.

Несколько минут он глядел на свой баул, притулившийся в углу — там, на самом дне, лежал пистолет, подаренный когда-то его возлюбленной Эльзой. Брать его с собой или не брать? Вдруг из-за этого пистолета опять будут неприятности? Мелькнувшая мысль об Эльзе, заставила его вспомнить и доктора медицины Жозефину. Из Дамаска. Он тяжело вздохнул, в его сознании Эльза теперь была неразрывно связана с этим доктором. Самсон наморщил лоб, припоминая, говорилось ли что-нибудь в гимназических курсах о связи Португалии и Дамаска? Так ничего и не вспомнив, стажер с негодованием подумал о том, что нынешнее просвещение не дает человеку необходимых для жизни сведений. И значит, его надо срочно реформировать.

Одевшись потеплее, стажер журнала «Флирт» вышел на улицу.

Краем глаза на противоположной стороне он увидел, как и сообщала Алевтина Петровна, ссутулившуюся мужскую фигуру. Самсон прошел мимо дворника, добрался до перекрестка и, свернув за угол, остановился. Он ждал — и его ожидания были не напрасны.

Через несколько мгновений прямо из-за угла на него выскочил преследователь и бросился к нему едва ли не с объятиями. Не остановил неизвестного и враждебный взгляд Самсона.

— Господин Шалопаев, — зашептал он, — господин Шалопаев, не бойтесь. С самого утра вас ожидаю как спасителя. Вы меня не узнаете?

Самсон смотрел на красноносого мужчину, и в сознании его брезжило что-то знакомое.

— Искал господина Черепанова, да не нашел, вот на вас и уповаю, — продолжил торопливо незнакомец. — Я вам чем мог помогал с вашей Эльзой, помогите и мне!

Самсон облегченно вздохнул:

— Я не ошибаюсь? Господин Пряхин?

— Да, да, вот и вспомнили, — закивал Пряхин, — полицейский участок на Выборгской. Вы заходили ко мне с Фалалеем Аверьянычем.

— Помню, — кивнул Самсон, — но что же с вами случилось?

— Не со мной, не со мной! — В голосе Пряхина послышались слезные нотки. — Вы видите перед собой несчастного отца. Помогите! С сыном моим стряслась беда!

— А я и не знал, что у вас есть сын.

— Есть, сударь, есть. Гимназию заканчивает. Думал, малец по моим стопам пойдет — учился хорошо да и на службу ко мне захаживал, интересовался делом. Я его и баловал. — Пряхин смущенно понизил голос. — Давал ему деньжат в секрете от супруги. Понимал, что нуждается. Считал, что посещать в его возрасте бордель для здоровья полезно. Мальчик часто возвращался домой поздно. Я-то лелеял надежду, он мужской опыт обретает. А вышло — хуже.

— Что же вышло? — Самсон решительно ничего не понимал.

— А вышло, что мальчик-то мой арестован. Вот как. Оказывается, позавчера пытался проникнуть с сообщниками на тайную квартиру контрразведки. Так мне сказали вчера утром, когда вызвали. Что-то про Португалию говорили, да я ничего не понял из-за потрясения. Вы случайно не знаете, где эта Португалия находится?

— Кажется, на Пиренейском полуострове, — ответил Самсон. — Но чем же я могу вам помочь?

Пряхин шмыгнул носом и сказал:

— Журнал «Флирт» — издание влиятельное. Вы вхожи в высшие сферы. Господин Черепанов самого Распутина спас! Умоляю вас вместе со мной пасть в ноги старцу!

Глава 15

Лев Милеевич Лапочкин ворвался в кабинет следователя Тернова в чрезвычайном возбуждении. Не соблюдая субординации, забыв о вежливости, он закричал прямо с порога:

— Павел Мироныч, голубчик, просыпайтесь скорее!

— В чем дело? — Тернов с неудовольствием оторвался от газет, которые просматривал, воспользовавшись неожиданным утренним затишьем. — При чем здесь сон? Докладывайте по форме.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, слушаюсь, — ответил осаженный начальником Лапочкин, но переполненный впечатлениями не стал выдерживать обращение по форме, а сразу перешел к сути. — Вы вчера отдохнули?

— Бодр и свеж, — уклончиво ответил Тернов помощнику, застывшему около начальственного стола. — А что?

— Возможно, вам понадобятся физические силы, если вы захотите ко мне присоединиться. Кажется, в деле появляется просвет.

— Так. Садитесь, Лев Милеевич, — следователь неторопливо сложил газету и выжидательно посмотрел на соратника, — вам удалось что-то выяснить про убийцу Ардалиона Хрянова?

— Пока еще не знаю, — Лапочкин для видимости помялся, — так, есть кое-что подозрительное. Я ведь вчера посетил меблирашки Будановой, как вам и обещал.

— И что?

— Да ничего особенного, — все тем же нарочито скучающим тоном продолжил помощник, — заглянул к консьержу, поинтересовался, нет ли чего свеженького? Не случилось ли чего? Ну он мне и ответил, мол, все по-старому, никто не являлся, новостей нет.

— А сама хозяйка — вы с ней говорили?

— Нет, не стал. Она от постели сынка своего единственного не отходит. Захворал ее Митенька, где-то накануне ножку повредил. Растяжение связок.

— Ну и что? — Следователь выказывал явное неудовольствие.

— А то, что у мальца сидел и его приятель, Павел Челышев. Звал Митю прогуляться, настаивал, ну, матушка и не пустила.

— Какие вы все пустяки рассказываете, — Тернов поморщился.

— Вовсе не пустяки, — с укоризной ответил помощник, — мальчишки наверняка какую-то пакость замыслили. Зачем им чуть ли не ночью гулять? Хорошо, что соседняя кондитерская еще не закрылась, откуда прекрасный вид открывается на парадную дверь этого притона. Там и приютился.

— Зачем же вы не отправились спать?

— Хотел за молокососами последить, — усмехнулся Лапочкин. — Из парадной двери вышел только один Челышев. Все озирался. А неподалеку сани с седоком стояли. Седок, вроде бы мирно дремавший, как мальчишку увидел, тронул тростью плечо возницы.

— Седока разглядели?

— Слава Богу, оружие не взял, так хоть бинокль в цивильное платье успел положить. И увидел я… Знаете кого? — Лапочкин выдержал интригующую паузу. — Ни за что не догадаетесь. Тоцкого! Он явно принял меры, чтобы изменить внешность. Загримировался, голубчик. В какой-то малахай вырядился. Ну меня накладной бородой не обманешь. Я гусь стреляный. Очень меня его маневры заинтересовали.

— И что же дальше?

— А дальше я потихоньку выбрался из кондитерской да поковылял в отдалении за санями. Двигались они медленно, Челышев-то топал пешком до конки. Там и мне подфартило с извозчиком. Так что во тьме кромешной так неспешно и прогуливались на ночь глядя.

— Но когда-то ваша прогулка завершилась? — холодно спросил Тернов. — Излагайте быстрее. У меня полно других забот, помимо того, чтобы ваши былины выслушивать.

Лапочкин хитро сощурился и фамильярно устроил локоть на сукно начальничьего стола.

— А вот тут-то, как прогулка закончилась, и мне стало интересно. Потому что этот рохля Челышев — мальчишка, розовый как молочный поросенок, с очечками круглыми на носу, завернул в одно из злачнейших мест столицы. В заведение мадам Горшениной.

— В бордель? Несовершеннолетний юнец?

— Так точно, Павел Мироныч! — Лапочкин торжествующе откинулся на спинку стула. — В бордель! И по моим наблюдениям, юнца там с поклонами и изъявлениями почтения встретил борделевский швейцар, выскочил на улицу, дверь распахнул — только что сам под ноги не стелился.

— Хм, — Тернов насупился, — безобразие. Я еще раз убеждаюсь, что народное просвещение нуждается в реформировании. Где это видано, чтобы зеленые юнцы по ночам в бордели ходили, как взрослые? В наше время такого не было!

— Не в этом дело! А в том, что следом за ним туда же ринулся и Тоцкий! И был он в сапогах!

— Ну и что?

— Как — что?! Раньше-то он был без сапог! Значит, сапоги у него есть. Могла быть и кочерга. И под малахаем, в который он сейчас вырядился, мог и в ту трагическую ночь донести кочергу до места преступления.

— А бантик? Неужели нес с бантиком? Неужели так хитроумно все выстроил? — Тернов был поражен.

Лапочкин вскочил. Уловив, что молодой начальник осознал важность его открытий, он перестал скрывать нетерпение.

— Пока что эти соображения несущественны, осмысления требуют другие факты. Факт первый — в бордель молокососа Челышева пустили, встретили с распростертыми объятиями. Факт второй — Тоцкого туда не пустили, убрался несолоно хлебавши. Спустя несколько минут и я постучал, спросил, могу ли встретиться с мадам. Швейцар ответил: мадам принимает завтра. В полдень. И добавил, чтобы я приходил пораньше, а то уж наведывались желающие.

— Ну и что? — не понял Тернов, по привычке раскладывая бумаги со стола в ящики и приготовляя таким образом стол к своему отсутствию.

— А то, что из имеющихся фактов можно сделать два вывода. Первый — юнец Челышев — завсегдатай борделя, а Тоцкий — нет. К тому же если Тоцкий, активный деятель Союза либеральных ветеринаров, замешан в убийстве Ардалиона Хрянова, то становится понятным его слежка за молодежью. Он хочет вовлечь ее в ряды бунтовщиков.

— Вы уверены? — скептически усмехнулся Тернов. — И даже знаете, каким образом?

— Знаю, — самодовольно кивнул Лапочкин. — Не случайно сам Хрянов следил за Митей Будановым и его друзьями. Искал резоны для шантажа. И нашел: склонность к пороку и тайные походы по борделям. Надо спасать молодежь.

— Каким образом? — встрепенулся Тернов. — Я готов, но не знаю, как.

— Зато я знаю. Наверняка именно Тоцкий собирался явиться на прием сегодня в полдень к мадам Горшениной. Видимо, чтоб шантажировать и ее, как совратительницу молодежи. Требовать с нее деньги за свое молчание: деньги для пополнения кассы Союза либеральных ветеринаров. Мы можем их захватить с поличным.

— Давно я не бывал в борделе… — вздохнул Тернов. — Ах, простите, Лев Милеевич, шучу, давно не брал я в руки шашек.

Следственную камеру сыщики покидали в приподнятом настроении, переодеваться в цивильное не стали, решив, что в данном случае служебная форма поможет укротить видавшую виды мадам.

Солнце уже стояло над городом, неохотно взирало на суматошную жизнь городских улиц, где под его косыми лучами беспорядочно копошились суетные существа, безрассудно тратя подаренный им короткий зимний день на пустые хлопоты. Бесчувственное светило, кажется, едва собрало слабые силенки на холодную усмешку.

— А я так и не видел ни разу блистательную диву, — сказал с неискренним сожалением Лапочкин, углядев из казенного экипажа плакаты на афишных тумбах и на перилах империалов, там аршинными буквами было набрано имя знаменитой Дузе.

— При нашей службе совершенно невозможно оставаться культурным человеком, — поддержал помощника Тернов, — хлопот много, а досуга мало.

— Говорят, Дузе неподражаема в роли камелии, а вот наши писатели ничего равноценного Дюма не создали. Плакать зрителю не над чем.

— Зритель у нас над живыми камелиями может сколько угодно рыдать, — ответил Тернов рассеянно и тут же закричал: — Стой, стой!

Когда сани остановились, он легко соскочил на тротуар и направился к витрине галантерейного магазина, у которой топтались двое мужчин.

— Добрый день, господа, — сказал он со сдержанной радостью, пожимая им руки. — Надеюсь, мы узнаем друг друга?

— Добрый день, господин Тернов, я вас хорошо помню, — растерянно произнес рослый блондин.

— Здравия желаем, — нелюбезно ответил рыжий коротышка с нервно вздрагивающими губами, — продолжаете преследовать журналистов?

Тернов согнал улыбку с лица.

— Господин Шалопаев, господин Лиркин, я вас не преследую. Просто хотел поинтересоваться, как идут дела, не требуется ли помощь?

— Нет-нет, — затряс головой Шалопаев, — мы просто беседуем, случайно встретились.

— У нас идет разговор об искусстве, — резко добавил Лиркин.

— Об искусстве? — Тернов, вскинув брови, повернулся к блондину.

— Да, вот Леонид Леонидович, — забормотал тот, — интересуется, умею ли я петь? Но мне Бог голоса не дал. Вот он и предлагает мне взять уроки вокала у певицы Софии Дымшиц. А я отказываюсь, мне некогда.

— Куда же вы торопитесь? — встрял подоспевший к начальнику Лапочкин.

— И сам не знаю куда, — растерялся Самсон, — столько дел, столько проблем.

— А я-то думал, вы обрадуете меня сообщением о том, что ваш коллега господин Черепанов благополучно нашелся, — сказал Тернов, внимательно следя за выражением лиц журналистов.

Самсон покраснел. Лиркин насупился и настороженно переводил взгляд с одного собеседника на другого.

— А откуда вы знаете, что Фалалей пропал? — спросил Самсон, косясь на Лиркина.

— Даже я этого не знал! — воскликнул музыковед с досадой. — А он мне нужен позарез!

Тернов многозначительно молвил:

— Нам все известно.

Лапочкин выпятил грудь колесом и, хитро улыбаясь, буравил своими глазками из-под кустистых бровей музыкального обозревателя журнала «Флирт».

— Позвольте вопросец, господин Лиркин, — вкрадчиво обратился он к журналисту, — вы вчера были на вечере вагнерианцев?

— А что — это преступление?! — фальцетом выкрикнул музыкальный обозреватель, явно рассчитывая привлечь внимание прохожих. — Был. У меня и свидетель есть: господин Платонов, Иван Федорович, махровый черносотенец.

— Очень хорошо, — Лапочкин расцвел дружелюбной улыбкой, — мы с Павлом Миронычем тоже собирались, да не успели. Дел извините-с, невпроворот. И что — вечер удался?

— Вполне, — процедил Лиркин. — А вы разве в музыке что-нибудь понимаете?

— Так-с, самую малость. — Дружелюбная улыбка сбежала с губ Лапочкина, он вмиг посуровел и спросил в лоб: — Сколько вы заплатили сумасшедшей старухе за газетные лохмотья?

Лиркин побагровел:

— Да вы надо мной издеваетесь! Что вы несете?! Господин Тернов! Оградите меня от гнусных допросов! Я свободный художник и свободный человек!

Тернов сделал выразительный жест, как бы отодвигая скандалиста.

— Вчера в аптеку приходила старуха?

— Старух приходит в аптеку каждый день много. Спросите у сестры, она их считает, — сварливо ответил Лиркин.

— Рваные газеты приносила?

— Что за чушь?! Что за поклеп?! Жить в этой стране невозможно — сплошь и рядом антисемитские домыслы, клевета черносотенная!

— Значит, вы старухе денег за рваные газеты не платили?

В глазах Лиркина пылала нешуточная ненависть, казалось, он готов был своими изнеженными музыкальными руками разорвать служителей закона.

— У вас есть доказательства? Предъявите! Или вы хотите посадить меня в сумасшедший дом?

Изо рта музыковеда вылетали брызги слюны, оседали на рыжей бороде и усах, тут же превращаясь в крохотные льдинки, отдельные капли долетали и до лиц собеседников. Павел Миронович отступил и обратил взор на изумленного Самсона Шалопаева.

— Самсон Васильевич, как вы мне объясните такой простой факт: ваш коллега бесследно исчез. А ни вы, ни господин Лиркин и не думаете его искать?

— Я думал, — Самсон пожал плечами. — Но где же его искать?

— А зачем вам нужен Черепанов? — вступил как ни в чем не бывало Лиркин. — Тоже будете ему дурацкие вопросы задавать? Нос свой совать в замыслы свободной прессы?

Тернов на грубость не прореагировал и сказал, глядя на Лапочкина:

— Странное это дело, исчезновение господина Черепанова. И еще страннее, что госпожа Май совершенно спокойна. А о чем господин Черепанов должен писать в следующий номер журнала?

Последний вопрос, обращенный к Самсону, застал того врасплох.

— Вроде бы о выставке женских гигиенических средств.

Лиркин тихонько захихикал и подмигнул Тернову.

— А вы, Самсон Васильевич, у вас есть тема?

— Моя рубрика «Преступление по страсти». Но пока такого преступления я не нашел. Без руководства Фалалея — пропадаю, — простодушно признался начинающий журналист, объявленный три недели назад чуть ли не очередным золотым пером «Флирта» за статью «Балет и сатана». Тернов посчитал ее бредовой, а Лялечку она восхитила.

— Хорошо. Видимо, придется мне самому поговорить с госпожой Май. Но это позже. Сейчас меня ждут дела. Позвольте откланяться!

Следователь и его помощник, церемонно поклонившись журналистам, вернулись в сани и велели кучеру продолжать путь.

Некоторое время седоки ехали молча. Наконец Тернов заговорил:

— Лев Милеевич, вы не интересовались в последние дни статистикой буйных помешательств?

— Нет, господин Тернов, некогда было, — ответил пораженный Лапочкин. — А зачем вам это?

— Мысль у меня появилась. И именно Лиркин меня на нее и навел. Осмотрелся я вокруг, прислушался к себе — что-то с погодой не в порядке.

— В каком смысле? — помощник следователя насторожился.

— А вы разве не чувствуете? Солнце как-то странно светит. В воздухе электрические разряды проскакивают.

— Мне все кажется обычным и нормальным, — поспешил успокоить начальника Лапочкин.

— А мне — нет. Сколько безумств мы встретили в последние дни. Все какие-то нервные, грубые, раздраженные. Везде нам хамят. А как Милюков и Пуришкевич сцепились! А как распоясался Коцюбинский! Прочел я сегодня его речь — волосы дыбом встали! И вчера в ресторане Синеоков нам говорил, что весь день у него неудачный, и он, как творческая натура, ощущает возросшую агрессивность в себе и в окружающих. А сумасшедший, которого мы вчера у канала видели? А старуха с газетной рваниной? А неуравновешенный Лиркин, наконец?

Устав от длительного монолога, Тернов откинулся на спинку сиденья и подергал туго застегнутый ворот мундира, который давил ему на шею.

— Вы полагаете, смерть Ардалиона Хрянова — дело рук буйнопомешанного? — осторожно спросил Лапочкин.

— О Хрянове я вообще не думал, — признался Тернов, — хотя уже пора. Вот мы сейчас едем в бордель, а надо бы на кладбище. Ведь сегодня похороны и поминки.

— Может, еще успеем, — успокоил Лапочкин, соскакивая на землю и помогая начальнику сойти с остановившихся саней.

Заведение мадам Горшениной сыщики увидели еще издалека: лампа с зеркальными рефлекторами в глубине крыльца, задернутые плотные занавески на окнах. Издалека они заметили и медицинскую карету возле входа в заведение, и санитаров, грузивших в карету носилки с пациентом, — теперь карета тронулась с места и вскоре скрылась за поворотом.

— Надеюсь, госпитализирована не сама мадам, — сказал сердито Тернов, оправляя шинель при подходе к заведению.

Дверь перед ним и поспешающим за ним помощником распахнулась, сдержанно-любезный швейцар вытянулся в струнку.

— Мадам у себя? — осведомился ледяным тоном Тернов.

— Так точно, — откликнулся швейцар.

— А кого увезла медицинская карета? — поспешил с вопросом и Лапочкин.

— Да нагрянул тут один буйнопомешанный, — несколько фамильярно ответил швейцар и подмигнул помощнику следователя. Тернов через плечо выразительно взглянул на подчиненного.

В пустом сумрачном холле горничная в строгом черном платье, оставляющем открытыми только лицо и кисти рук, приняла шинели посетителей и повела их по витой лестнице на второй этаж. Башмаки, освобожденные от галош, тонули в мягком ворсе ковра, устилавшего ступени. К волнующим ароматам приторных духов, сладкой пудры, женского тела примешивался и запах влажной земли — видимо, недавно поливали роскошные домашние растения, высаженные в расписные кадки и вазоны.

Горничная провела визитеров к неприметной двери, скрытой за синими бархатными портьерами, и впустила в апартаменты мадам.

В строгом кабинете ничто не говорило о роде занятий хозяйки: письменный стол, бюро, сейф, замаскированный под шкафчик, несколько кресел, мягкий ковер, приглушенный шелковым абажуром свет настольной лампы. Правда, стулья стояли не так ровно, как следовало бы, к ножке диванчика откатилось от голландской печи березовое полешко. Кочерга была на месте, у печи, — самая что ни на есть затрапезная, простонародная кочерга. Седой мужик, по виду дворник, прилаживал кольцо к оборванной оконной шторе.

Навстречу вошедшим из-за письменного стола поднялась весьма привлекательная дама лет сорока, шатенка, пышные формы подчеркнуты корсетом, суконное платье цвета маренго с отделкой из тесьмы, полотняные воротничок и манжеты. В пышной прическе ее алел маленький задорный бантик. Дама держала обе руки на обложке толстой книги.

— Прошу вас, господа, входите, располагайтесь, — приветливо улыбнулась она, указывая на стулья. — Извините за некоторый беспорядок, но здесь только что побывал посетитель, которого пришлось выдворять. Чем обязана? — спросила дама, беспокойно оглядываясь на дворника. — Лаврентий, скоро ли?

— Сию минуту, барыня. — Дворник взгромоздился на подставку и привел в порядок штору. Полюбовавшись делом своих рук и не дождавшись похвалы от хозяйки, он, осторожно ступая, удалился.

— Я вас слушаю, господа, — хозяйка подплыла к дивану и собственными ручками подняла полешко и положила его на надлежащее место. — У вас есть претензии к нашему заведению?

— Посетитель, которого только что увезла медицинская карета, господин Тоцкий? — сделал неожиданный выпад Лапочкин.

Мадам тяжело вздохнула, поднесла пухлую ручку с остроконечными, короткими пальчиками к прическе, поправила бантик.

— Так вы его знаете? Что — известный городской сумасшедший? Несносный человек. Я, конечно, всяких людей повидала на своем веку. Но оказаться наедине с буйнопомешанным — это свыше сил даже для меня.

— А что хотел от вас господин Тоцкий? — подхватил Тернов удачно начатую помощником беседу.

— Да разве бред сумасшедшего перескажешь? Я едва в себя пришла от такой неожиданности. Сначала он привязался к моему бантику в прическе. Делал какие-то странные намеки. Потом заявил, что ему известно все о подпольной деятельности нашего заведения. Вот тут-то я и заподозрила неладное. Нажала два раза кнопочку под столом — сигнал дворнику, что надо вызывать санитаров. А сама успокаивала несчастного до прибытия медицинской помощи.

— И в чем он вас обвинял?

— Не поверите, господин следователь, — вздохнула мадам, — он утверждал, что я атаман шайки, а члены шайки похищают порядочных девушек и поставляют в наше заведение. Так сказать, обрекают на половое рабство.

— А кто входит в вашу шайку? — игриво спросил Тернов.

— Господин Тоцкий утверждал, что мои сообщники — гимназисты, пропитанные ядом социалистических идей. Якобы юноши пытаются осуществить обобществление женщин.

— По-моему, это уже слишком, — возмутился Тернов.

— Не то что слишком, а и вовсе не так, — мадам подплыла к креслу и опустилась на него, — все обстоит совершенно противоположным образом. Но разве безумному что-нибудь втолкуешь?

— Какие же у него были основания возводить на вас такую напраслину? — спросил Лапочкин.

— Он утверждал, что в понедельник ко мне доставили с целью обращения в половое рабство некую мадемуазель Толмазову.

Сыщики переглянулись.

— И кто же ее доставил? Что утверждал Тоцкий?

— Да я никакой мадемуазель Толмазовой не знаю! — воскликнула с негодованием мадам. — Могу показать книгу учета, в ней записаны все мои девочки. У меня их всего-то чуть больше дюжины. Новеньких не было уже с полгода. Я на хорошем счету во Врачебно-полицейском комитете. Все девочки зарегистрированы как должно. Я даже держу собственного врача! Плачу огромные деньги!

— Господин Тоцкий ознакомился с вашей учетной книгой? — спросил Лапочкин.

— Не пожелал! Твердил все про половое рабство! Кричал, что мы украли его счастье! Обзывал меня последними словами. Но тут уж и санитары подоспели…

— Сочувствую вам, мадам, — сказал проникновенно Тернов. — Но все-таки у нас есть сведения, что вы нарушаете закон. Занимаетесь растлением малолетних.

Мадам посерьезнела, но не рассердилась.

— Разумеется, визиты несовершеннолетних юношей я не афиширую, — сообщила она доверительно, — и принимаю не всех. Что же касается обслуживания, то обслуживанием их я занимаюсь сама, так сказать, по-матерински. Вы меня понимаете?

Тернов покраснел и кивнул. Лапочкин смотрел на мадам с все более возрастающим интересом.

— Сообщу вам, уважаемые господа, в конфиденциальном порядке: на руках у меня имеются расписки родителей моих юных клиентов, в них указано, что юноши бывают здесь по родительскому согласию. Желаете взглянуть?

— Нет, благодарю вас, зачем же, — залепетал Тернов.

— Видимо, это детишки состоятельных родителей, — пришел на выручку начальнику Лапочкин. — Например, судовладельца Челышева.

— Вы угадали, — улыбнулась мадам. — Юноша приходил вчера за утешением.

Визитеры встали, готовясь прощаться.

— Как, уже все? — с наигранным сокрушением спросила хозяйка, поднимаясь, чтобы еще раз продемонстрировать мужчинам свои привлекательные формы. — Рада была вам служить. Если желаете воспользоваться услугами нашего заведения — предложу существенные скидки.

— Благодарю вас, нам пора, — отказался Тернов.

— А не хотите ли взглянуть на моих девочек? Они скоро будут готовы! — с намеком осведомилась хозяйка. — Свеженькие, отдохнувшие. Большие мастерицы в любовном искусстве.

Служители закона, храня молчание, двигались к дверям.

— Если сами не желаете, присылайте ваших сыночков, — продолжала ворковать обольстительница, бархатной ручкой оглаживая рукава уходящих посетителей. — Приятно было познакомиться.

Смущенные и деморализованные, Тернов и Лапочкин покинули заведение. Провожал их любезный швейцар.

— Вид у вас огорченный, господа, — приговаривал он, — а обычно посетители от нашей хозяйки довольные уходят. Если не считать, конечно, сумасшедших.

— А разве сумасшедших много?

— В последние дни что-то зачастили. Позавчера тоже одного связали и увезли на одиннадцатую версту.

— Ну два человека — это не эпидемия, — подзудил швейцара Лапочкин.

— Так и до этого один был. Тот, правда, сам ушел, но грозил всех убить. Уволок кочергу у хозяйки. А еще военный.

— Кто таков? В каком звании?

— Боюсь соврать, кажется, поручик. Истинный русский медведь, — сказал швейцар. — Но проклинал он какого-то иностранца!

— Фамилию иностранца запомнили? — заинтересовался Тернов.

— Запомнил. Фамилия его — Лиссабон!

Глава 16

— Так вы пойдете к мадемуазель Дымшиц или нет? — напор Лиркина уже переходил всякие границы. Он заступил дорогу собеседнику и едва ли не хватал за лацканы его пальто. — Девушка дает превосходные уроки. А какая красавица! Высокая грудь, тонкий стан и гибкая, как лоза. На ее уроках вы получите даже больше, чем можно ожидать.

— Леонид Леонидович, я бы с удовольствием, — отбивался Самсон, настроение которого испортилось после разговора со следователем Терновым и его помощником. — Но у меня полно дел. Вот и Фалалея где-то надо искать — следователь, сами слышали, хочет жаловаться госпоже Май. А я еще и к своему материалу не приступал. Вы-то свой подготовили? Сегодня — уже среда.

— Мой почти готов, — самодовольно объявил Лиркин. — Еще немного доберу материальна. Мне бы Фалалея найти!

— А зачем он вам?

— Нужен, нужен этот быстроногий и хитроумный грек, — загадочно изрек Лиркин. — Впрочем, уверен, явится он, не позже завтрашнего дня явится. Не переживайте. А где бы мне сейчас отыскать господина Мурина? Вы не знаете, к какому венерологу он отправился?

— Нет, не знаю.

Самсон действительно не имел понятия, каких венерологов обхаживает репортер «Флирта», однако не собирался говорить о том, что сам намеревается встретиться с Мурычем в гимнастическом зале. По средам Мурыч всегда туда наведывался — но что там делать Лиркину?

— Зато я догадываюсь, к какому, — зловещая ухмылка исказила лицо музыкального обозревателя. — К господину Самоварову. Пойдете туда со мной?

— Извините, Леонид Леонидович, но, к сожалению, у меня срочное дело. Кстати, если вы так хорошо знакомы с миром медицины, то скажите, не встречалось ли вам имя Жозефины де Пейрак? Доктора медицины из Дамаска?

Лиркин с подозрением глянул снизу вверх на стажера.

— Из Дамаска? Тоже по венерической части?

— Не знаю, хотел бы познакомиться с этой женщиной, только слышал о ней.

— А я ничего о такой даме не слышал, — злобно сказал Лиркин, повернулся и зашагал прочь.

Продолжил свой путь и Самсон. Он хоть и знал адрес господина Тоцкого, к которому его послала госпожа Май, но плохо представлял себе, где это. Конечно, извозчик довезет куда угодно, но что если господин Тоцкий сейчас на кладбище? Ведь именно сегодня погребение несчастного Ардалиона Хрянова, да и поминки.

Стажер размышлял, что же ему делать дальше? Куда идти? С чего начинать? Увидев кухмистерскую, он зашел туда и наскоро поел блинов со снетками.

Когда он вновь оказался на улице, солнце уже спускалось к горизонту, унося с собой обманчивое тепло, игривых зайчиков с витрин и окон, праздничное сверкание снежных покровов. Сизо-розовый сумрак густел с каждой минутой, окутывая стволы деревьев, афишные тумбы, встречных прохожих. Из подворотен, из узких переулков наползал мрак, вселяющий в душу тревогу. Самсон брел по городу, уже почти решившись идти в чайную Немытаева, чтобы встретиться с Тоцким хотя бы на поминках. Но тут рядом с ним затормозили сани, и он услышал знакомый девичий голосок:

— Самсон Васильевич! Скорее сюда!

Стажер журнала «Флирт» обернулся и увидел румяное личико Марии Жуковской.

— Скорее! — Девушка привстала и размахивала беличьей муфтой. — Скорее, вас мне сам Бог послал!

Подчиняясь требовательному призыву, посланец Всевышнего вскочил в сани. Мария Васильевна приказала извозчику гнать что есть мочи.

На крутых поворотах юный седок заваливался на бок, дыхание его сбивалось, он не мог выговорить ни слова.

— Самсон Васильевич, — жарко задышала ему в ухо Мария, — я вас случайно увидела. За вами слежка. Вы знаете — почему?

Преследуемый отрицательно помотал головой.

— Попробуем оторваться, возможно шпик уже мчится за нами. А вы его обманете. Вот в этом смысле — и меня вам послал господь Бог.

Самсон признательно кивнул. Он ничего не понимал, но чувство одиночества напрочь исчезло, да и каких-либо решений ему самому принимать уже не надо.

— Вы вчера меня бросили, — заявила, лукаво улыбаясь, Мария, — а ведь первый скандал последним не был. Хозяин вскоре уехал, а моя бывшая сокурсница вновь принялась буянить. Схватила бумаги депутата, стала рвать, запихивать себе за лиф. Что-то в печь побросала. Погубила важный документ. Дамы вызвали медицинскую карету. И мою подругу увезли в дом скорби. Вот теперь еду туда, навестить бедняжку. А вы будете меня сопровождать.

— Что-то мне не хочется, Мария Васильевна, — смущенно признался Самсон, по горло сытый встречами с сумасшедшими. — Путь, наверное, неблизкий.

— Вот это-то и хорошо для вас, — убежденно заявила девушка, — шпик отстанет, а если и не отстанет, то мы выскользнем незаметно для него из дома скорби — допустим, в медицинской карете.

— Не представляю, кто за мной может следить? И зачем? Я ничего предосудительного не делал.

— От меня можете не таиться. Я все понимаю, и никого не осуждаю. Вы, вероятно, попали в дурную компанию, где вас пленили социалистическими идеями.

— Да нет же, ничего подобного, — сопротивлялся Самсон, — я вообще две недели валялся в лазарете. И сейчас еще не вполне пришел в себя. И к умалишенным не хочу. Вы-то как не боитесь?

— Боюсь, — призналась Мария, — вот потому и прошу вас меня сопровождать. Неужели вам не интересно? Нет, правда же, вы бывали в таких заведениях?

— По счастью, нет, — обреченно ответил несчастный. — Но посещение не займет много времени?

— Конечно не займет.

Мария Васильевна улыбнулась, и ее улыбка решила все. Самсон понял, что если сейчас откажется сопровождать барышню, то их отношения завершатся, едва начавшись. А ведь мадемуазель Жуковская — единственная нормальная девушка, которая встретилась ему в столице.

Сани куда-то неслись: сначала в полумгле, потом зажглись фонари. Но подопечный госпожи Май не всматривался в неизвестные для него улицы, потому что Мария Васильевна рассказывала о своих подругах-бестужевках, о преподавателях, о детишках, которым сама дает уроки. Рассказы ее были добрыми, и недавний провинциал впервые осознал, что в столице Российской империи проживает и некоторое количество нормальных людей, но счастье общения с ними было дано не ему! Даже о литературных вечерах, о концертах и спектаклях Мария Васильевна говорила возвышенно, совсем не так, как он привык слышать в редакции «Флирта».

Сани остановились у высоких железных ворот, от которых тянулся каменный забор с острыми металлическими прутьями по верху. Самсон соскочил с санок первым и подал руку Марии Васильевне. Девушка спорхнула на утоптанную площадку перед воротами и сразу же направилась к калитке. Самсон поспешил за ней. Они постучали, и дворник впустил их на территорию больницы. Уже совсем стемнело, но горевший у входа одинокий фонарь, да светящиеся окна двухэтажных строений рассеивали мрак, выхватывали из мглы черные деревья, часовенку, закрытую дверь церкви. По тропинке, между голубых сугробов, молодые люди добрались до приемного покоя.

В комнате со стенами, окрашенными зеленой масляной краской, их встретил дюжий санитар.

— Мы к мадемуазель Мендель, — ласково сказала барышня Жуковская, — ее вчера доставили в ваше заведение. Привезла ей теплые носки и кофту. Меня зовут Мария Васильевна Жуковская.

Санитар внимательно осмотрел парочку и спросил:

— Острых и режущих предметов с собой не имеется?

— Разумеется, ничего опасного я не принесла, — заверила девушка и сделала знак спутнику.

— Вам, барышня, направо. А молодой человек останется здесь, — распорядился санитар. — На женскую половину мужчинам вход воспрещен.

— Но я боюсь, — попыталась объясниться Мария.

— За дверью дежурный фельдшер, он вас проведет в палату, — ответил санитар, — прошу вас.

Мария Жуковская смирилась, сделала «страшные» глаза отверженному и покорно последовала за мрачным санитаром.

Дверь за девушкой закрылась, санитар вернулся за свой стол, и в приемном покое повисла тишина. Самсон сидел в кресле, привинченном к полу, смотрел на хмурого санитара, и настроение его ухудшалось. Сколько же придется ему ждать Марию в таком неприятном обществе? Опыт общения со служилым людом он имел маленький, тем не менее, наученный Фалалеем, решил проверить карманы. Заходил он сегодня лишь в кухмистерскую, инкогнито. И ему было интересно: распознали ли в нем журналиста, сунули ли в карман купюрку?

Самсон залез в карман и вынул оттуда свою же мелочь да свою же собственную визитку. От нечего делать он начал так и сяк визитку вертеть и рассматривать. Затем в мозгу его явилась неожиданная мысль — а не прибавится ли любезности у санитара, если тот узнает, что имеет дело с журналистом популярнейшего издания?

— Хорошо у вас здесь, — сказал громко Самсон, обводя взглядом унылые стены и потолок. — Чисто и тихо. Как вы выдерживаете конкуренцию?

— Нет у нас никакой конкуренции, — озадаченно хмыкнул санитар.

— А неплохо было бы рассказать о вашем заведении в печати, разрекламировать, так сказать, ваши услуги, — продолжил, смелея, Самсон. — Есть в вашем заведении пациенты, которые потеряли рассудок на почве любовной страсти?

— Сколько угодно. — Санитар встал. — А вы из какой газеты?

— Я из эротического журнала «Флирт», — горделиво сообщил стажер и тоже встал. — Самое народное издание. И реклама у нас недорогая.

Санитар шагнул к журналисту и протянул руку. Самсон вручил визитку охотно. Санитар внимательно рассмотрел картонный прямоугольник.

— Вы очень кстати пожаловали, господин Шалопаев, — заявил санитар. — Надо было сразу представиться. Пройдемте к главному.

Он запер входную дверь и, поддерживая Самсона под локоток, повел его налево по пустынному коридору. Остановился перед застекленной дверью, постучал в выкрашенное белой краской стекло. И не дожидаясь ответа, открыл дверь.

— Господин доктор! Сам Бог пришел к нам на помощь.

Из-за ширмы выскочил кругленький лысый мужчина под пятьдесят, в цивильной одежде, и двинулся на Самсона.

— Кто таков?

— Сотрудник журнала «Флирт», Шалопаев, Самсон Васильевич, — отрекомендовал гостя санитар. — Все журналисты — одна шайка, и этот сможет опознать самозванца.

Толстячок задрал голову, пытливо заглянул в глаза молодому человеку и тут же, оттолкнув его от двери, ловко сунул ключ в замочную скважину.

— Идем, — скомандовал он. — Главное — неожиданность.

Работники дома скорби подхватили Самсона под руки и повлекли его по коридору, мимо железной двери, куда-то по лестнице, на второй этаж. Хмурый громила со сросшимися бровями, карауливший массивную дверь, вскочил при появлении троицы и по знаку толстяка откинул доску, освобождая проход в очередной коридор.

Если еще минуту назад недовольный бесцеремонным обращением со своей персоной юноша и подумывал о сопротивлении, то при виде бритых наголо мужчин в линялых халатах, он враз ослабел. Собрание теней, не имеющих возраста… Кто-то бродил, шаркая ногами в спадающих тапочках, кто-то, сидя на полу, раскачивался и пел, кто-то тихо и невнятно бормотал… Никто не обратил внимания на стремительное вторжение трех чужаков.

Долго созерцать безумцев в коридоре Самсону не пришлось — дверь справа от него распахнулась, и его втолкнули в просторную, заставленную кроватями, палату. Палату тоже наполняли безумцы. Лица мужчин в линялых халатах говорили о задавленной агрессии. В воздухе висел специфический смрад. Очумелый стажер «Флирта» попятился, но санитар и доктор подпирали его сзади. В сознании юноши забрезжила умиротворяющая мысль, что его, по крайней мере, не оставили наедине с этими звероподобными существами. Змеиный шепот у уха вывел его из столбняка.

— Ну-с, знакомые есть?

На дальней койке справа, у зарешеченного и наполовину закрашенного белой краской окна, скорчились двое мужчин, тоже обритых наголо. Лицо одного из них было изуродовано огромным синяком, скрывающим глаз. Второй мужчина, обхватив ладонями локти, дрожал мелкой дрожью.

— Кажется, вон тот, — Самсон нерешительно оглянулся. — Но отсюда плохо видно.

— Подойдите, — подтолкнул его доктор, — этот свеженький, спятил на почве любви. Едва успокоили ледяным душем. Теперь смирный.

Самсон шагнул к койке у окна, обернулся и убедился, что директор рядом. Сумасшедшие, включая и тех двух, смотрели на гостей как звери из засады.

— А второй? — шепнул толстяк.

Самсон перевел взгляд на пациента с синяком. И тут пациент ему подмигнул здоровым глазом, оскалился и вдруг одним махом вскочил на койку, а оттуда перелетел на тумбочку.

Самсон отшатнулся.

— Безобразие! — завопил сумасшедший. — Я требую отправить в отставку градоначальника! Он платит бандитам, чтобы те удушали свободную печать, травили либеральных журналистов! Он наладил фабрику по изготовлению фальшивых документов! Он подбрасывает представителям прогрессивной печати бутылки с коньяком! Он усыпляет нашу мысль инъекциями морфия! Долой градоначальника! Ему не сломить волю Коцюбинского!

— Вам известен этот человек? — зашипел в ухо Самсону главный над безумцами.

Самсон испуганно кивнул. Он действительно узнал вопящего идиота.

— Спасите российскую журналистику! Спасите Россию! — надрывался безумец. — Остановите градоначальника, иначе Россия погибнет! Требую отделения Петербурга от России! Требую установления в независимом Петербурге республики! Петербург должен стать самостоятельным государством — без императора и градоначальника! Новому государству — парламент по английскому образцу!

— Вообще-то речи этого пациента говорят однозначно о его личности, — все так же шепотом сказал главный специалист дома скорби.

— Да, да, — залепетал Самсон, — личность известная.

— Так это действительно господин Коцюбинский? — спросил побледневший санитар.

Стажер боялся, что он сам сойдет с ума. Псих, топтавший длинными тощими ногами тумбочку, очень походил на известного ему человека, но тот только в состоянии полного безумия мог произносить речи, которым сейчас внимала вся палата. Кроме того, самого Коцюбинского Самсон никогда не видел, лишь слышал в пересказе основные идеи этой мифической личности.

— Господин Шалопаев, — сказал извиняющимся тоном санитар, глядя при этом в глаза доктора, — в нашей практике тоже случаются ошибки. Никто от них не застрахован.

— Кто ж знал, что такая птица к нам залетит? — пожал плечами толстячок, обращая радушнейшую улыбку к горлопану. — Господин Шалопаев, вы могли бы в конфиденциальном порядке помочь нам разрешить эту неприятную ситуацию? Мы вам заплатим. За хлопоты. Господин Коцюбинский вам поверит: с нашей стороны была допущена досадная ошибочка, но никакого злого умысла. Абсолютно никакого. То есть мы не действовали по указке градоначальника.

— Попробую, если удастся, — кивнул Самсон.

Он не спускал глаз с неистового оратора, тот спрыгнул с трибуны, обнял своего дрожащего товарища и продолжил витийствовать:

— Вам не убить либеральную мысль России, нас много! Даже здесь у меня есть единомышленники!

Эскулап оставил Самсона и смело двинулся к обнявшейся парочке сумасшедших. У изножья койки толстячок уважительно поклонился и, играя бархатными обертонами, внятно выговорил:

— Господин Коцюбинский! Приносим вам тысячу извинений за медицинскую ошибку. Но как вы видите, ваши коллеги не оставили вас в беде. Вот этот господин засвидетельствовал вашу личность, таким образом, подтвердив истинность ваших слов о фальшивых документах. Мы знаем, что либеральная пресса подвергается провокациям, и, уверяю вас, мы проведем свое расследование. Но это уже наша забота. Прошу вас, смилуйтесь над нами, грешными — вы свободны. Ваш коллега будет вас сопровождать. Так я говорю, уважаемый Самсон Васильевич?

Не ожидавший подобного поворота событий, тот сглотнул и кивнул.

— А, так вы поняли, что убить самого Коцюбинского вам не удастся? — злорадно сказал оратор, вставая и потирая ладони.

— Понял, господин Коцюбинский, — кротко согласился врач, — но мы и не собирались этого делать. Мы — вне политики.

— Ладно, — развязно заявил горлопан. — Я вас прощу. Но только при одном условии. Если вы отпустите со мной и этого страдальца, — он указал на съежившегося на койке мужчину, тот все еще дрожал, в глазах его стояли слезы.

Руководитель заведения задумался. Но ненадолго.

— Ну что ж, — сказал он смиренно, — если вы как честный человек дадите мне слово, что ваш протеже не будет буянить в общественных местах.

— Обещаю, — сумасшедший бузотер подмигнул здоровым глазом окаменевшему Самсону. — И этот инцидент умрет в могиле нашего соглашения.

Доктор закивал, искоса поглядывая на ошибку медицинской науки, — повеселевший оратор дергал за рукав своего единомышленника, чтобы тот скорее вставал.

— Ведите нас в гардеробную, — требовательно велел ревнитель республики, — и быстрее. Вещи, надеюсь, в сохранности?

— Все, все в сохранности, — лебезя, толстячок следовал к выходу за парочкой в линялых халатах и опорках, — и документики фальшивые тоже…

— Оставьте их себе, — гордо ответил краснобай, — я не собираюсь ими злоупотреблять и трепать ваше доброе имя.

— Вот и хорошо, вот и чудненько, — приговаривал толстяк, лавируя между тенями в коридоре и делая знаки санитару. — Я сам вас сопровожу, верну ваши вещи самолично, из уважения и почтения. А санитар наш с вашим коллегой сейчас пойдут и подготовят лучшую нашу карету, чтобы доставить вас куда изволите.

Громила со сросшимися бровями по условному сигналу отпер дверь, и тут пути разошлись: доктор и его получившие свободу пациенты двинулись вниз, по лестнице, ведущей к приемному покою, санитар ухватил стажера за локоть и повлек куда-то влево, вправо, а затем вниз по темной узкой лестнице, выходившей к каретному сараю.

Пока одни служители запрягали лошадей, другие обмахивали карету метелками, протирали тряпочками стекла и кожаные сиденья, застилали очищенное сиденье бархатным ковриком. Потом в подготовленную по высшему разряду карету усадили Самсона, и извозчик подогнал экипаж к высоким железным воротам, ведущим на волю.

На крыльце приемного покоя появились двое мужчин, в которых с трудом узнавались пациенты дома скорби, — может быть, потому, что бритые их головы скрывали меховые шапки, а измученные лица — поднятые воротники пальто. Следом за ними выскочил и директор. Улыбаясь и низко кланяясь, он провожал своих пациентов.

Безумцы залезли в медицинскую карету. Дверца за ними захлопнулась, кучер сел на козлы, карета дернулась и выехала за пределы царства умалишенных.

Самсон забился в угол, сжался в комок. Фонарь внутри кареты давал возможность хотя бы следить за спутниками. Те сначала хмуро взирали на юношу, потом принялись дико хохотать и хлопать своего спасителя по плечам. Увернуться от их набирающих силу ударов в замкнутом каретном пространстве не было возможности.

— Ну что, брат, узнаешь спасенного Коцюбинского? — сквозь смех спросил враг градоначальника.

— Узнаю, — улыбнулся через силу Самсон, — узнал сразу. Но не знал, что мне делать.

— Ты молодчина! Ты настоящий друг! — завопил его визави и бросился к Самсону в объятия. — Ты, наверное, думал, что я сошел с ума?

Самсон облегченно рассмеялся, сжимая в объятиях спутника.

— Я просто не понял, как ты попал в дом скорби.

— Попасть-то туда дело нехитрое, — подмигнул стажеру нашедшийся друг, — вон и Тоцкий угодил. Тоцкого узнал?

— Теперь узнаю, — кивнул Самсон. — А я без тебя, Фалалей, совсем потерялся… Думал, господин Тоцкий на кладбище или на поминках… Ардалиона Хрянова.

Смех стих. В полумраке кареты юноша увидел блестящие дорожки на щеках Тоцкого.

— Почему вы плачете, господин Тоцкий? — спросил Самсон.

— Он оплакивает мадемуазель Толмазову, — пояснил Фалалей.

— А разве она погибла?

— Погибла, — Фалалей вздохнул, — потому что разврат — это смерть.

Глава 17

— Теперь я знаю, кто убил Ардалиона Хрянова, — сурово заявил следователь Тернов после того, как экипаж, в котором он сидел со своим помощником, отъехал на изрядное расстояние от заведения мадам Горшениной. — Поручик Бешенцов.

— Да, основания для таких предположений имеются, — согласился Лапочкин. — Куда же мы едем?

— В Главный штаб, — лаконично ответил Тернов.

Спутники опять замолчали.

— Вы уверены, что с нами будут там разговаривать? — наконец осмелился задать вопрос Лапочкин. — Ведь прямых улик у нас нет, только косвенные.

— Вот штабисты и помогут нам с помощью косвенных улик добыть улики прямые. В конце концов, российская армия заинтересована в том, чтобы ее ряды не порочили офицеры-убийцы. Какой позор для мундира — убить кочергой жалкого латиниста в вонючей прачечной… Добро бы, честный поединок! Или бой!

— Но, признайтесь, как-то все очень просто получается, — не унимался Лапочкин. — Ворвался Бешенцов в субботу в заведение мадам Горшениной, буянил, грозил, схватил кочергу… С кочергой бросился в меблирашки Будановой… Но у Будановой никто про кочергу не упоминал. Хотя там стояла своя, с бантиком…

— Пустяки, — отмахнулся Тернов, — мог кочергу на улице оставить, у входа. А когда выскочил, снова схватил и помчался на квартиру Хрянова. Там в прачечной его и убил. Там и след от сапога имеется.

— Остается выяснить, за что Бешенцов убил латиниста. И при чем здесь Лиссабон?

— Надеюсь, в Главном штабе нам сообщат недостающие сведения. В любом случае, хотя бы узнаем там адрес поручика Бешенцова, нагрянем к нему, изымем вещественное доказательство — его сапоги. Сверим отпечатки…

— Интуиция мне подсказывает, что-то здесь не сходится, — упорствовал помощник следователя.

— Оставьте, Лев Милеевич. Просто личность убийцы рушит вашу стройную систему с бантиками, зараженными кошками и мышками…

— Вовсе не рушит, — Лапочкин насупился, — наоборот, только укрепляет эту версию. Стало быть, антиправительственная организация уже обзавелась и отрядом боевиков. И боевиков профессиональных. Бешенцов лишь один из них.

Тернов передернул плечами:

— Не старайтесь сбить меня с пути истинного, все равно сейчас мы едем в штаб.

— Как вам угодно, Павел Мироныч, — сдался Лапочкин, — только умоляю вас, как старый тертый калач, помните про Лиссабон!

У Главного штаба сыщики высадились и направились к дежурному. Предъявили документы, объяснили, что им необходимо получить аудиенцию у руководителя контрразведки — в связи с расследованием убийства, которое мало того что затрагивает непосредственные интересы российской державы, но и имеет четко выраженный заграничный след.

Дежурный снял телефонную трубку и связался с отделом контрразведки.

Через долгие десять минут в приемной появился подтянутый юноша в ладно пригнанной форме адъютанта и сумрачными коридорами провел представителей судебных органов туда, где им предстояло давать непростые объяснения: в кабинет высокопоставленного чиновника.

Двойная дверь, с тамбурным переходом, захлопнулась за ними. Адъютант, введший их в кабинет, назвал их имена и должности и сразу удалился, осторожно прикрыв за собой створки.

Огромное пространство кабинета скрадывалось царившим в нем полумраком: высокие окна затянуты плотными портьерами зеленого, переходящего в черный цвета, блики от настольной лампы выхватывают тусклую позолоту лепнины на потолке и стенах, на резной раме портрета Николая II, скользят по пустому внушительному столу, напоминающему плац.

Только когда глаза привыкли к полумраку, посетители заметили с другой стороны стола слабое движение: седенький старичок с пышными бакенбардами времен Александра II, в генеральской форме, приподнялся на кресле и приветливо взмахнул ручкой, предлагая им сесть.

— Господин Тернов, господин Лапочкин, — с подобием улыбки обратился к ним реликт прошлого века, — глава нашей службы в данный момент отсутствует по весьма важному делу. Не довольствуетесь ли вы разговором со мной?

— Ваше высокопревосходительство, мы рассчитываем на вашу помощь, — хриплым от волнения голосом ответил Тернов. — Мы расследуем дело об убийстве латиниста, преподавателя ветеринарных курсов. Ардалион Хрянов был убит в минувшую субботу ближе к полуночи, в прачечной, кочергой, на ее ручке был повязан алый бантик.

— Очень, очень интересно, — милостивым кивком поощрил посетителя хозяин кабинета. — Что же дальше?

— Добытые нами улики — пока еще косвенные — свидетельствуют о том, что убийство осуществил человек, возможно, действовавший по указке из Лиссабона. Это — поручик Бешенцов.

Генерал погрустнел и, тяжело вздохнув, выдвинул верхний ящик стола, порылся там, достал табакерку. Ловким движением он откинул лакированную крышечку, подцепил двумя пальцами щепотку и втянул табак в нос: сначала в левую, потом в правую ноздрю.

Захлопнув табакерку, обратил проницательный взор на Тернова и сказал:

— Этому я, господин Тернов, нисколько бы не удивился. Поручик Бешенцов — наша головная боль. Артамон Сергеевич — личность неуправляемая, страстная. Он и не на такие эскапады способен. Мы сами подозреваем его в ужасном убийстве.

— Быть может, есть смысл соединить наши усилия, — осторожно предложил Тернов. — Мы оба заинтересованы, чтобы злодей не ушел от возмездия. Мы готовы обыскать его квартиру, но хотели бы согласовать наши действия.

— Поручик Бешенцов совершенно неуловимая личность, — тень бледной улыбки снова скользнула по морщинистому личику, сухонькие пальцы любовно оглаживали табакерку. — Увы, он словно растворился в столице. Однажды его видели на нашей явочной квартире. С весьма привлекательной дамой. Но упустили. Квартира, где он полгода назад проживал, пуста. Его там нет.

— Ваше высокопревосходительство, — робко подал в поддержку начальнику голос и Лапочкин, — но, может быть, там остались его старые сапоги? У нас следок имеется.

— В бывшей его квартире живут другие люди, а старые сапоги господина Бешенцова с таким же успехом можно искать и в Португалии, — усмехнулся генерал. — Он вернулся оттуда самовольно. Вскоре после зверского убийства короля Карлоса и инфанта. Мы подозреваем, что он причастен к этому преступлению.

— Потрясающе! — воскликнул Тернов. — Какая своевольная личность!

— Артамон Сергеевич Бешенцов умеет совершать рейды в стан врага и уходить от преследования, — отвел взгляд хозяин кабинета. — Молод еще, горяч, но талантлив. Кроме того, судьбу его должен самолично определить Государь. Естественно, что покрывать цареубийц мы не намерены. Однако сомневаюсь, что в сложившейся ситуации целесообразно так уж сильно настаивать на аресте этого сорвиголовы.

— Ваше высокопревосходительство, вы советуете нам закрыть дело об убийстве Ардалиона Хрянова? — Павел Миронович с трудом разомкнул побелевшие губы.

— Вовсе нет, милостивый государь, вовсе нет, — поспешил успокоить следователя лукавый собеседник, разглаживая ладошками поверхность и без того гладкого стола. — Я даже буду вам очень признателен, если вы поделились с нами добытыми сведениями. А мы, в свою очередь, готовы поделиться информацией с вами.

— Но мы вам уже все сказали, ваше высокопревосходительство, — вступил Лапочкин, — можем лишь добавить, что кочергу господин Бешенцов унес из заведения мадам Горшениной.

— Это заведение всегда было в фаворе у Артамона Сергеевича. Да и я не пренебрегал им в молодости, еще при прежней хозяйке… — Ветеран борделя хихикнул, но тут же насупился, лицо его приняло выражение строгое, если не суровое. — Хм… О чем это я? Ах да! Информация! Я сообщу вам кое-что. Возможно, мои сведения помогут вам плодотворно включиться в поиски нашего героя. Итак, мы установили, что за господином Бешенцовым охотятся какие-то подозрительные личности. Не исключено, что финансирует их португальская разведка. Во всяком случае, на явочную квартиру, куда Поручик доставил свою даму, пытались проникнуть три подозрительных субъекта. Одного мы задержали. Однако задержанный ничего не говорит о своих сообщниках и хозяевах. Молчит. Там же, у явочной квартиры, обретался и еще один подозрительный тип — Самсон Шалопаев, журналист из «Флирта». Утверждал, что ищет своего приятеля Фалалея Черепанова. Но, очевидно, лгал. Никакой Черепанов туда не приходил. Юнец также выдал себя, проявив весьма недвусмысленный интерес к Бешенцову и его даме… Сегодня утром мы звонили в этот «Флирт», спрашивали, не готовит ли Шалопаев статью о Португалии? Установили за ним слежку. Но вот недавно мне принесли рапорт: молодой щеголь от слежки оторвался. — Генерал смолк, чуть наклонил корпус вперед. — Вы понимаете, каков расклад?

— Еще смутно, — сознался Тернов. — Но многое указывает на то, что журналисты «Флирта» как-то причастны к португальским событиям… Или что-то пронюхали и идут по горячему следу… Господин Черепанов-то тоже исчез бесследно. И никто его не ищет. Они в сговоре и что-то скрывают.

— Признаюсь вам, уважаемые господа, незадолго до вашего прихода мы обсуждали целесообразность и возможность моего визита к издательнице журнала «Флирт», Ольге Леопольдовне Май. Но теперь, возможно, наши планы изменятся. Кхе-кхе-кхе. — Старик многозначительно воззрился на молодого следователя.

— Вы полагаете, нам сподручней нанести этот визит? — догадался Тернов.

— Вне всякого сомнения, вне всякого сомнения… Госпожа Май, по нашим сведениям, по средам посещает косметический салон и возвращается поздно. А поздний визит к одинокой даме для такого старика, как я, уже затруднителен, — хозяин кабинета хихикнул. Что же касается такого обаятельного молодого мужчины, как вы, господин Тернов, то дама вряд ли вам откажет во внимании. Да и откровенней будет… Я сейчас выпишу вам пропуск для беспрепятственного входа в любое место. Может быть, пригодится.

— А что я должен спрашивать у Ольги Леонардовны? — уточнил Тернов, вставая со стула — в интонации важной персоны явно прослушивались прощальные нотки. — Что-нибудь об исчезновении Черепанова? Или о действиях Шалопаева?

— Это уж как разговор сложится, — высокопоставленная особа, вставая, милостиво кивнула следователю и его помощнику, — любая информация будет полезной. Надеюсь, вы не раб женщин?

Тернов вспыхнул.

— Я к тому, молодой человек, — понизил голос любезный сановник, провожая посетителей к дверям, — что желаю внушение вам сделать по-отечески. Есть ведь такие мужчины, что готовы служить женщинам как рабы. Выполнять их любые прихоти. Мчаться в тайное убежище, чтобы одобрить новую шляпку.

Тернов не смел поднять глаз.

— Будьте осторожны с госпожой Май, — улещивал новоявленный наставник, — не пейте много, не потеряйте голову. И мой вам совет: если у вас есть шуба, непременно наденьте.

— Благодарю вас за приятную аудиенцию, — совершенно пунцовый, Тернов поклонился.

За дверью их встретил адъютант, и под его предводительством следователи благополучно добрались до выхода.

Морозный воздух приятно холодил разгоряченную голову Тернова, быстро шагавшего по посыпанному песком тротуару. За ним, не отставая, семенил Лапочкин. Миновав два поворота, Павел Миронович резко остановился и надвинулся на притормозившего помощника.

— Лев Милеевич! — злобно прошипел Тернов. — Что все это значит? Неужели и за мной следят?

— Что вы, что вы, Павел Мироныч, — всполошился помощник. — Я, во всяком случае, никогда слежки не замечал. Да и зачем мы им? Мы же со шпионами не водимся!

— Но откуда же он знает, что Лялечка звонила мне на службу и говорила о новой шляпке?

— Ну это пустяки, — облегченно вздохнул Лапочкин. — Старикашка хитрый, опытный. Знает, как ведут себя капризные любовницы. Они все одинаковы.

— Так вы думаете, контрразведка ничего не знает о моей пассии?

— Нет, — уверенно ответил Лапочкин.

Несколько умиротворенный, Тернов продолжил доверительные признания:

— А то я уж испугался, не решат ли Лялечку завербовать да и использовать для специальных операций? Помните вчерашнюю картинку возле моста?

— Для этого она слишком глупа, — ляпнул, не подумав, помощник, но тут же спохватился, встретив укоризненный взгляд начальника, — для спецопераций более годятся такие, как госпожа Май. Вот это женщина! Неужели вам удастся ее укротить?

В последней фразе смущенного помощника Тернов явно расслышал неискреннюю лесть.

Через сотню шагов он совсем успокоился, и мысли его потекли в другом направлении.

— И все-таки что у нас за государство такое? — сказал следователь, не поворачивая головы. — Даже в разведке нет никакого порядка, никакой дисциплины.

— Действительно! — радостно подхватил Лапочкин. — Их разведчики самовольно убивают королей иностранных государств! Хорошо, что Коцюбинской об этом не пронюхал. Но то, что нам рассказали, — легенда. Доказательств нет. Я понял лишь одно: нам надо быть осторожней. А что, если кочерга с бантиком — тоже спецоперация? Чтобы отвести подозрения от преступления в Португалии?

— Португалия далековато, уследить за нашими поручиками там трудно. Двойная игра тоже не исключена, — важно изрек Тернов. — Но хотя бы в своих бумагах, в своих картотеках порядок навели. Вы заметили, что этот хитрый старикан даже не знает, как правильно зовут госпожу Май!

— Заметил. Видимо, старческий склероз одолевает.

Некоторое время сыщики шли молча. Студеный зимний воздух возвращал им ясность сознания. Обыденная жизнь вечерних улиц приводила в равновесие их души.

— Лев Милеевич! — неожиданно Тернов снова притормозил. — А что же нам делать до того часа, когда госпожа Май явится из своего косметического салона?

— Не съездить ли вам домой, за шубой? — нерешительно подсказал помощник, точно знавший, что шубы у его начальника отродясь не было, разве что сохранились детские шубейки, из которых судебный следователь давно вырос.

— Вообще-то я хотел провести нынешний вечер в более приятном обществе, — многозначительно намекнул Тернов. — Не мешало бы побыстрее завершить дело.

— И что вы предлагаете?

— Прямо сейчас отправиться в косметический салон.

— А вы знаете, где он?

— Знаю. — Тернов потупился. — Туда раньше и моя Лялечка захаживала. Но он слишком дорог.

Лапочкин понимающе закивал: из слов начальника он сделал вывод, что предшествующий Тернову содержатель актрисы был более состоятелен, а теперь Лялечке в этот салон вход закрыт. Вот истинная трагедия — любая женщина почувствует себя падшей, если ей приходится переходить из дорогого салона — в салон подешевле.

— Тогда я готов следовать за вами, — неохотно заявил помощник.

Тернов остановил извозчика, и Лапочкин безропотно забрался в сани. Лев Милеевич смотрел на экипажи, встречные и обгонявшие их, на призывные огоньки вывесок и витрин. Ему было грустно: почти вся жизнь прошла в неустанной борьбе с преступниками, а состояния так и не нажил. В дорогих магазинах, салонах и ресторанах он по-прежнему бывает лишь по ходу расследований. Где уж тут мечтать о любовницах?

Лапочкин дал себе слово, как только неугомонный начальник завершит разговор с госпожой Май, отправиться в милый трактирчик и как следует расслабиться. Выпить винца. Португальского. Закусить мясцом. Послушать пианолу.

Сани подкатили к трехэтажному зданию, нижний этаж которого занимали огромные стеклянные витрины, освещенные лампочками в жестяных софитах. В витрине два женских манекена, в полтуловища, зато с невероятно пышными прическами, между ними — отороченная мехом бархатная подушечка, на которой лежит женская рука с неправдоподобно тонкими пальцами, под ней — табличка с надписью «холя ногтей». Было и еще что-то, но за темным временем разобрать не представлялось возможности, зато хорошо было видно выведенное вязью на овальном зеркале имя владельца салона.

Под козырьком, у дверей, стояли швейцар и два человека в штатском. Туда-то и направились Тернов и Лапочкин. Но люди в штатском заступили им дорогу. Павел Миронович молча достал бумагу с предписанием, выданную ему седеньким чиновником из управления контрразведки.

Изучив бумаги, люди в штатском сделали знак швейцару, и тот открыл перед посетителями заветную дверь.

Скинув шинели на руки гардеробщику и оставив в гардеробной галоши, Тернов и Лапочкин по ковровой дорожке подошли к следующим дверям, толкнули их и очутились в большом холле.

Холл был не то чтобы пуст, но как-то странно заполнен людьми. Слева, вдоль беломраморной стены, выстроились с полдюжины мужчин в белых передниках поверх белых рубах и брюк, мастеров косметики — они молчали, сложив мускулистые руки на груди. Справа от них, у разожженного камина, стояла молодая дама в синем суконном платье с кружевными рюшами по вороту и манжетам, приятное лицо заплакано.

На ковре в центре холла располагались четыре кресла. Два были заняты: в одном из сидящих Тернов сразу опознал помощника присяжного поверенного, сотрудника журнала «Флирт» Эдмунда Федоровича Либида. Во втором — того самого элегантного господина из контрразведки, которого накануне видел у моста. Оба мужчины погружены были в вечерние выпуски газет.

Из-за закрытых дверей, ведущих в массажный кабинет, доносились странные звуки: рычания, истошные вопли, протяжные постанывания.

— Сударь, — разомкнул уста черноокий брюнет с чрезмерно припудренными щеками и атласными усиками над верхней губой, — вы читали заметку на третьей странице? Ваш коллега, господин Лиркин, задержан полицией за разгром частной клиники венеролога Самоварова. Видимо, вам предстоит работа в суде.

— Ничего, оправдаем, — уверенно улыбнулся господин Либид, — зато на первой полосе сообщается, что сегодня в Думе отменены чтения по проекту реформирования народного просвещения. Кворума не было, да и проталкивающий проект господин Милюков не явился. Не застрелил ли его Пуришкевич?

— Господин Милюков жив и здоров, — ответил брюнет и повернул голову к вошедшим: — Что вам угодно, господа?

— Могу ли я видеть госпожу Май? — спросил Павел Миронович, чувствуя себя несколько неуютно под неодобрительными взглядами мужчин в креслах.

— Госпожа Май занята, — ответил визави Либида, — и освободится нескоро.

— В таком случае мы ее подождем, — заявил Лапочкин, садясь на свободное кресло. Рядом с ним опустился и Тернов.

Наступила пауза, и вновь из-за запертых дверей явственно стали слышны всхлипы и рыдания.

— Мы же договаривались, — сказал вполголоса с неудовольствием господин Либид, — что не будем вовлекать в дело власти. Зачем же вы нарушили ваше обязательство?

— Я никого не приглашал, — ответил черноглазый красавец.

— Но как тогда понимать это явление? — Либид поднял брови, весь его вид свидетельствовал, что следователи для него — пустое место.

— Ныне и в юстиции полно тех, кто не без выгоды для себя сотрудничает с прессой, — заявил со значением красавец. — Мы с вами, как умные люди, должны положить конец этому цирку. А то ведь эти ищейки, чего доброго, продадут сведения Коцюбинскому.

— Но тогда издание могут закрыть.

— Вероятнее всего, так и произойдет.

Мужчины замолчали. Следователи, багровые от пережитого унижения, смотрели на дверь массажного кабинета, за которой тоже повисла тишина.

Внезапно створки двери распахнулись, и на пороге возникла величественная госпожа Май: затянутая в черный бархат, с меховым палантином на точеных плечах. На высоко убранных ее смоляных волосах сияла настоящими бриллиантами диадема. Щеки ее горели пунцовыми пятнами, в руке она сжимала изящный хлыстик-треххвостку с богато инкрустированной ручкой.

Неестественно блестящими глазами издательница журнала «Флирт» обвела публику в холле, взор ее задержался на фигурах следователя и его помощника. Оба вскочили при появлении дамы и непроизвольно подались вперед. Но через мгновение они видели перед собой уже не властную красавицу, а хрупкую беззащитную женщину: безвольно опущенные плечи, смущенная улыбка.

— Боже, как я устала! — воскликнула она приглушенно, отправляя рукоять плетки за пояс. — Мне это надоело! Какая невыносимая каторга! За что я обречена на эти галеры?

Господин Либид, неторопливо поднялся с кресла, прошел к госпоже Май и, сокрушенно качая головой, взял ее ладонь и поцеловал.

— Олюшка, мы здесь посовещались и решили, что эти обязанности слишком отвлекают тебя от главного дела твоей жизни: от издания прекрасного журнала.

— Совершенно верно, — брюнет тоже встал, отчего сразу стал заметен его маленький рост, и небрежно бросил газету на столик. — К тому же здесь еще под ногами путается юстиция. И уже не в первый раз.

Госпожа Май склонила головку к плечу Эдмунда Либида:

— Эдмунд, дорогой, прошу тебя: не мог бы ты прямо сейчас составить новый договор? Может быть, его удастся подписать?

— Да, дорогая Ольга Леопольдовна, — черноглазый красавец повел рукой и движением, исполненным грации, взял со столика папку тисненой кожи. — У меня и бумага с собой есть. Этот проект отнимает и у меня ценное служебное время.

— Эдмунд, садись, пиши, — простонала госпожа Май, — быстро пиши. И всего два пункта. Первый — настоящим договором прекращается действие договора предыдущего. Оплата в соответствии с условиями: в течение недели на мой личный счет через банк Вавельберга. В противном случае…

— Что будет в противном случае, нам известно, — перебил госпожу Май черноглазый красавец, — хотелось бы после оплаты получить текст первого договора.

— Будет день — будет видно, — загадочно изрекла госпожа Май, поворачиваясь к Тернову.

Господин Либид устроился у столика и застрочил по бумаге стильной ручкой «Паркер», которой завидовали все сотрудники журнала «Флирт».

— Как я рада видеть вас, дорогой Павел Мироныч, — жалобным голоском пропела госпожа Май, протягивая обе руки следователю, — и ваш верный помощник здесь очень кстати. В вашем обществе я чувствую себя как в нежных объятиях — спокойно. Вы не откажете мне в одной небольшой услуге?

— Всегда готов служить вам, — через силу проговорил Тернов.

— Необходимы свидетели, — грустно продолжила госпожа Май, — что договор подписывается добровольно, без принуждения. И ваши подписи стоят многого, вы ведь служители закона.

— Но мы ничего не знаем о существе, — нерешительно возразил Лапочкин.

— А вам и не надо знать, — госпожа Май обворожительно улыбнулась помощнику следователя, — дело конфиденциальное, личное. Но вы видите, вполне добровольное, ни с чьей стороны препятствий и возражений нет.

— Мы приехали сюда совсем по другому поводу, — сказал вполголоса Тернов. — Очень торопились. Поскольку дело государственной важности.

Госпожа Май всплеснула руками.

— А я-то глупая, не сообразила! Павел Мироныч, душа моя! Простите! Я вся в вашем распоряжении!

Тернов покраснел. Однако справился с собой и зашептал на ухо красавице.

— Ольга Леонардовна, ваш сотрудник Самсон Шалопаев связан с убийством португальского короля.

— Вот как? — госпожа Май с интересом смотрела на следователя. — Как быстро мальчик растет! И что же вы хотите?

— Он пытался проникнуть на явочную квартиру контрразведки, — зашептал Тернов, — и затем скрылся от слежки. Вы знаете, где он?

— Знаю, — госпожа Май повела плечами, поправила соболиный палантин, погладила нежный его ворс, — в это время, вечерами по средам, он бывает в гимнастическом зале. Вместе с господином Муриным.

Глава 18

— Все-таки преотвратно кормят в нынешних домах скорби, — сказал веселый Фалалей, входя в отдельный кабинет ресторана «Лефлер», — жаль, что буйнопомешанные — не моя тема. А ты, братец, давай-ка быстро мечи на стол вкусненькое. И пришли мне мальчика с бумагой.

Метрдотель, сопровождавший Черепанова, Тоцкого и Шалопаева, мгновенно скрылся за бархатной портьерой, отделявшей кабинет от коридора, а обретшие свободу узники и их спаситель расселись вокруг стола. Через минуту прибежал и мальчик в белой курточке с металлическими пуговицами, с зализанными волосами. Положил на стол осьмушку бумаги и поставил чернильницу-непроливайку с перьевой ручкой.

— Скажи хозяину, малый, пусть упакуют в коробочку дюжину лучших пирожных. Да чтоб непременно с шелковой ленточкой. Отправишь письмецо и коробочку с посыльным.

Мальчишка убежал, а Фалалей принялся быстро-быстро строчить записку.

— Матушке пишешь? — догадался Самсон. — Она приходила в редакцию, тревожилась.

— Сам понимаешь, подать весточку о себе никак не мог.

— А Лиркин уверял, что ты появишься в редакции завтра, даже назвал тебя хитроумным греком.

— И быстроногим? Одиссеем, что ли? — рассеянно проронил Фалалей, складывая бумагу.

— Кажется, — Самсон был вне себя от радости, что наконец-то может выговорить вновь обретенному другу все, что накопилось у него за последнее время, — все приставал ко мне, чтобы я пошел учиться петь к какой-то Софии Дымшиц. Говорит, она многое мне может дать. Едва от него отвязался.

— Такая доброта для него нехарактерна, наверняка задумал какую-нибудь пакость, — бросил Фалалей, любуясь принесенной коробочкой с пирожными и надписывая письмо. — Доставить по указанному адресу. И побыстрее.

— Хорошо, что я с ним не пошел, — продолжал излияния Самсон, — а то бы не попал в дом скорби и вас бы не выручил.

— Вот за это сейчас и выпьем, — фельетонист обрадованно схватился за хрустальный графинчик. — Что вы так копошитесь, господа официанты?

Обслуга еще проворнее принялась расставлять закуски и раскладывать приборы.

— Среда уже заканчивается, — не унимался стажер, — а без твоего руководства, Фалалей, я даже не знаю, с какого бока приступать к падшим мужчинам. И никакого преступления по страсти без тебя обнаружить не смог. Что предъявлю в пятницу госпоже Май?

— Не тушуйся, братец, я сейчас тебе такие драмы представлю, закачаешься, а завтра все напишешь. Будь спокоен. Мне и самому еще нужно изобрести сногсшибательный сюжетик о гигиенических средствах.

— Господин Тоцкий, у вас такой грустный вид, — спохватился Самсон. — Вы, наверное, хотели ехать на поминки своего друга?

— Нечего нам там делать, — ответил вместо собрата по палате Фалалей, — у нас ныне другая задача, более важная. Нам силы нужны. Так что, Евгений Львович, ешьте. Нам спешить надо.

Некоторое время в кабинете слышались лишь легкое чавканье да стук столовых приборов по тарелкам, прерываемые только для того, чтобы заполнить рюмки и бокалы и тут же освободить их от содержимого. Официанты уже убрали опустевшие блюда с закусками, внесли жаркое, а изголодавшиеся молодые люди все никак не могли насытиться. Тоцкий же ел мало и неохотно, его аппетит не возбуждали ни сказочный аромат, исходивший от яств, ни приличная сервировка и оформление блюд, ни даже горячительный напиток.

— Евгений Львович, — наконец Черепанов не выдержал и повернулся к своему ученику, — пока мы с тобой бездействовали, провел огромную работу. Благодаря ему мы достигли кульминации в расследовании убийства Хрянова. Сейчас поедем в логово злоумышленников. Предстоит нешуточная схватка.

Шалопаев поперхнулся и потянулся к графинчику. Он пока не чувствовал в себе готовности для борьбы.

— Ты давай справляйся с жарким, — распорядился его старший коллега по «Флирту». — А мы тебе все расскажем по порядку. Евгений Львович, где ваша фотография?

Несчастный ветеринар промокнул губы салфеткой, бережно достал из кармана фотографию и протянул ее Фалалею, тот передал другу.

— Узнаешь?

— Узнаю, — растерянно сказал Самсон. — Это та дама, которую мы видели на выставке с двумя гимназистами. Пупсик.

— Нет, — Фалалей скривился, — это невеста Ардалиона Хрянова. А фотографию эту она сама подарила господину Тоцкому.

— Выходит, это невесту Хрянова похитили у Пассажа? — Самсон не мог прийти в себя от неожиданного открытия.

— Венера, Афродита, фемина… — Черепанов с яростью приканчивал жаркое. — Я был сражен наповал… До безумия… Какие формы, какая грация… Я все уши прожужжал господину Тоцкому в нашем узилище, все восторгался прекрасной эмансипэ…

— Я, как только попал в палату, сразу узнал там господина Черепанова, — подал голос Тоцкий, не спуская печальных глаз с фотографии на столе.

— Может, она и невеста Хрянова, но только не Препедигна Ильинична Толмазова, — заявил Шалопаев, гордый тем, что и он не бездействовал в отсутствии наставника, и теперь тоже может внести свою лепту в расследование убийства, — настоящая мадемуазель Толмазова давно вышла замуж, овдовела. Но и она, кажется, теперь в сумасшедшем доме. Ты, Фалалей, гнался не за Толмазовой. Но ты мне еще не рассказал, что с тобой-то случилось?

Стажер с удовольствием смотрел на жизнерадостное лицо своего друга и наставника. Фалалея не портило даже то, что голова его была чисто выбрита, являя взорам аккуратный округлый череп, даже то, что один глаз заплыл, а синяк под ним уже приобрел радужные оттенки. Какой контраст с унылым Тоцким: у него и бритая голова какая-то унылая, шишкастая. Может, Фалалей и спешит в логово злоумышленников, но эта спешка не мешает ему отдать должное винцу.

— А я, как и собирался, проследил за грубиянами-гимназистами. Логика моя была такова: мальчишки или пришли на выставку с красавицей, или познакомились с ней там, — разглагольствовал фельетонист, не выпуская бокала с янтарной жидкостью из рук. — Но если она затеяла обучить молодежь безопасной и гигиенической любви, то они наверняка выведали, где она живет и от нее уже не отстанут. А если поддерживают с красоткой отношения давно, то могут знать и где живет ее любовник-похититель.

Жалобный стон Тоцкого замедлил увлекательную историю на секунду-другую, их оказалось вполне достаточно, чтобы рассказчик успел пригубить рейнвейнское и, взбодрившись, вернуться к повествованию.

— Но представьте себе мое удивление, — здоровый глаз Черепанова расширился, — юнцы-то отправились в бордель! Вот так развлекается нынешняя молодежь. Учись, Самсоша. Но какое падение юного существа мужского пола! Худшее из падений! Естественно, я — за ними. Меня, конечно, пустили, мило приняли, барышни там со вкусом подобраны, но мальчишек как корова языком слизала. Я хотел видеть мадам: так нет, она занята. Тогда я пригрозил им публикациями о растлении малолетних. Пошумел малость. Тут меня скрутили добровольцы из посетителей, засунули в карету и отправили в дом скорби. Это журналиста-то! Вот как я оказался в столичном бедламе. Никто меня не узнал. И визитки не помогли. Доктора никак не соглашались, что я порядочный журналист. Лучших петербургских фельетонистов в лицо не знают. Решили, что самозванец.

По негодующему виду Фалалея Самсон понял, что его наставник все еще переживает столь бесцеремонное обращение с собой — и как с личностью, и как с представителем свободной прессы.

— Конечно, — объяснял свое фиаско гений эротической прессы, — у меня и шишка выросла, и глаз опухолью затек: ты же помнишь, этот наглец у Пассажа засадил мне прямо в лоб рукояткой револьвера. Да и в борделе, когда вязали, тоже мне синяков понаставили… Но ведь метрдотель же признал меня, сам видишь, как встречает. Понимает, что ресторан-то можно так ославить, что за версту обегать начнут или, наоборот, валом повалят… Конкуренции среди сумасшедших, что ли, нет? Ну сначала держали меня связанным. Потом мочили ледяным душем. А вчера я весь день сидел и думал, как бы пронять непросвещенных лекаришек. Решил изобразить из себя Коцюбинского. Его-то все боятся… Удачно получилось, правда? Гениальная идея. И тут на мое счастье явился Тоцкий, а затем и ты. Евгений Львович, теперь расскажите свою одиссею вы.

— Я ничего особенного не делал, — Тоцкий совсем поник, время от времени его снова начинала бить дрожь, не помогли ни плотный обед, ни вино, впрочем, ел он совсем мало. — Правда, в понедельник утром, перед венчанием, когда девушка подарила мне свою фотографию, мелькнула у меня надежда, что Ардалион в церковь не придет. И он не пришел. Отправился я в вашу редакцию. Это все вы знаете. Затем, когда вы меня покинули, бродил и предавался мечтаниям: о такой жене, которая могла бы достаться покойному Ардалиону, мечтал и я! Вечером я вновь заявился в меблирашки в надежде продолжить отношения с девушкой, но там уже орудовала полиция, а Препедигны Ильиничны не было. Натерпелся я всяких унижений. Вышел запоздно. Смотрю — у парадной вывалились из саней гимназисты, и — к Мите Буданову. Дружки его. Я решил задержаться, укрылся в соседней подворотне — и не напрасно. Юнцы вскоре выскочили, руками машут, галдят чего-то, возбуждены чрезвычайно. Уселись в сани. Пытался я за ними поспеть, да куда там! Тогда я затаился у дома Будановой. С час мерз — дождался возвращения Мити. Парень воротился потрепанным, хромал на правую ногу. Где его носило ночью?

— Переходите же к главному, — нетерпеливо предложил Фалалей, — время идет. Надо торопиться.

— Ну-с, едва добрался до дома, усталый, без ног. Полдня спал. Вас не дождавшись, вновь потащился в меблирашки. Устроил себе наблюдательный пост уже в санях. Снова дружок к Мите пожаловал, но один очкарик. Недолго пробыл и опять выскочил и укатил. Но тут уж я за ним погнался беспрепятственно. И увидел, парнишка в бордель заходит. Это меня возмутило, и озабоченный состоянием народного просвещения, о реформировании которого мы так часто беседовали с покойным Ардалионом, хотел я переговорить с самой мадам, да не пустил меня швейцар. Велел сегодня приходить. И что вы думаете? Встретился я с мадам, начал излагать то, что ночью надумал, а именно: что эти зеленые юнцы, подобные очкастому толстяку, с помощью нанятых похитителей отвозят чужих невест в бордель. Продают, так сказать, живой товар. Разгорячился немного. Тут меня скрутили и в санитарной карете отправили в дом скорби, где и оказался я в утешительных объятиях господина Черепанова. Сразу после мучительного ледяного душа.

— Вы все поняли, господин Шалопаев? — Фалалей вскочил. — Пошли! Время не ждет!

— Я ничего не понял, — признался Самсон. — Погоди, Фалалей, садись. Я тоже кое-что могу вам сообщить. Во-первых, я запомнил номер извозчика, на котором уезжал похититель с пупсиком, не знаю уж, как ее и звать, коли это не Препедигна Толмазова. Разыскал извозчика, узнал адрес, наведался туда, думал, найду тебя. Но швейцар вел себя как-то подозрительно. Сначала спросил, не с гимназистами ли ты приезжал?

— Так вот куда ваши мальчишки, Евгений Львович, ночью ездили! — перебил Самсона фельетонист.

— Но потом сказал, что в этом доме не было ни поручика с дамой, ни гимназистов.

— Каша настоящая, — заявил Фалалей, — но мы в ней разберемся. И немедленно. Есть надежда спасти красавицу, по которой сохнет Евгений Львович. Нам ведь все равно, как ее зовут.

— Надежды нет, — охладил его пыл Самсон, — я потом в храм зашел, встретил там Сыромясова.

— А Сыромясов при чем? — Фалалею надоело стоять, и он снова шлепнулся на стул.

— При том, что твой пупсик после окончания службы обвенчался.

— Неужели с этим развратником Сыромясовым? — оторопел Фалалей. — Чего-то подобного я ожидал от него. Хм… Двоеженство… Измена… Это будет статья-бомба о падшем мужчине!

— Да нет, Фалалей, венчалась девушка с тем самым поручиком, который ее похитил на наших глазах.

— О Боже! — воскликнул Тоцкий, схватил фотографию и стал осыпать ее поцелуями. — Где свобода женской личности?

— Погодите, погодите, — Фалалей замахал руками. — Если девушку обвенчали против ее воли, брак может быть признан недействительным!

— Невеста не выглядела несчастной, — припомнил мечтательно Самсон. — Напротив, в белом муаре… Но мне как-то в голову не пришло их выслеживать. Я же не знал, что она невеста Хрянова. И про страсть господина Тоцкого ничего не знал. А тебе, Фалалей, тоже замужний пупсик ни к чему. И вообще, мне тебя искать надо было. И госпожа Май интересовалась, где ты. И вся редакция обзванивала морги…

— Да, я знаю, коллеги меня любят, — самодовольно сказал Фалалей.

— Может, для начала поедем к госпоже Май?

— Ни в коем случае! Мне еще нечем перед ней блеснуть! Вот доведем дело до конца, раскопаем всю гнусную историю!

— Но как?

— Очень просто, только не оставляй меня одного, чтобы я не натворил непоправимого. У нас есть сильные козыри. Даже ты быстро узнал, что невеста Ардалиона Хрянова жила по подложным документам. А мальчишки, видимо, тоже знали и скрывали. Фамилии двух нам известны. Они называли себя у Пассажа.

— Егор Богданов и Павел Челышев, — подсказал Самсон.

— Пошли. — Фалалей снова вскочил. — На месте разберемся. Если не застанем в меблирашках, то поедем в бордель, в заведение этой проклятой мадам, которая сплавляет посетителей в сумасшедший дом.

Преисполненные воинственной решимости, правдоискатели покинули кабинет. Метрдотель самолично проводил дорогих гостей до входа, по его распоряжению швейцарский мальчишка подогнал и санки, благо экипажей у ресторана всегда скапливалось немало.

Морозный воздух бодрил, с черного бархата неба ехидно скалился молодой месяц, заговорщицки подмигивали звезды. Полозья ходко бежали по накатанной колее.

Уже в санях Самсон вспомнил еще одно дело, о котором не успел доложить наставнику:

— Сегодня утром прибегал наш общий друг Пряхин. Просил нашей помощи. Его сын арестован контрразведкой.

— Поможем, — горделиво глянул на Тоцкого Фалалей, — сначала одно дельце обтяпаем, а затем другое.

Сани мчались по вечернему городу, и голова у Самсона кружилась от волнения и азарта. Неужели они сейчас раскроют тайну преступления?

Сани подкатили к меблирашкам Будановой и остановились. Журналисты спрыгнули на мостовую и не слишком аккуратно извлекли из саней ослабшего от напастей и переживаний Тоцкого. Входную дверь никто не охранял, дворник возился чуть в стороне, а консьержа на месте не было. Вход в коридор меблирашек преграждал дощатый барьерчик. Фалалей и Самсон легко перепрыгнули по ту сторону препятствия и помогли перебраться Тоцкому. Перед ними расстилался пустой коридор. Фалалей решительно двинулся вперед, за ним поспешал Самсон, замыкал шествие значительно отстававший ветеринар. Фельетонист, влекомый шестым чувством, определял нужное направление.

Внезапно Черепанов остановился, Самсон едва не налетел на него. Журналисты подождали перед запертой дверью Тоцкого. Когда тот подошел, Фалалей глубоко вдохнул, сделал спутникам знак — и резко распахнул дверь.

Решительная троица ворвалась в комнатку, тесно заставленную разнородной мебелью. Там сидели два молодых человека. Как по команде, юнцы повернули головы к дверям и, открыв рты, замерли.

Фалалей бросился к худому парню, схватил его за грудки и приподнял со стула. Самсон и Тоцкий общими усилиями сдернули с дивана растерянного толстячка в круглых очках.

— Где третий? — взревел Фалалей. — Вы нас узнаёте, злодеи? Узнаёте?

От резкого движения шапка фельетониста свалилась. Бритоголовый, с лицом, искаженным яростью, заплывшим глазом и шишкой на лбу, — Фалалей был ужасен.

Пронзительный визг над ухом заставил Самсона вздрогнуть. Это зашелся в крике Тоцкий:

— Мы знаем о ваших походах в бордель, господин Челышев!

— Мы все знаем о Препедигне Толмазовой! — Самсон решил не отставать от товарищей. — В дело впутаны политические фигуры! Оно дойдет до Государя!

— Из-за вас убили человека! — дискантом выводил Тоцкий. — Вам не удастся замести следы вашего преступления!

— В полицию их! — вторил басом Фалалей.

— В Синод! — добавил для острастки Самсон, не представляя себе, что будет дальше.

— Признавайтесь, где ваш третий сообщник? Где наглый невежа из Пассажа? — Фалалей еще раз тряхнул за грудки длинного. — Отвечайте! Перед вами представители либеральной прессы!

Последние слова подействовали на юнцов магически. Курносый толстяк побагровел, лицо его сморщилось в плаксивую гримасу.

— Мы все расскажем, — заверещал он. — Мы ни в чем не виноваты!

— От мадам Горшениной нам стало известно обо всех ваших проделках, — угрожающе затряс бритой головой Тоцкий. — Извольте назвать имя похищенной девушки.

— Анна Снежкина, — выпалил длинный, пугливо озираясь на дверь, — и наш друг это подтвердит. Моя мать ничего не знала.

— Где проживает ваш друг? — наступал Фалалей.

— На Выборгской, но в понедельник он домой не вернулся. — Челышев потупился. — Наверное, он уже арестован.

— Как фамилия? — Фалалей оставил юнца и вынул блокнот и карандаш. — Ну?

Митя смотрел на Челышева. Толстяк протер очки и сказал:

— Его зовут Егор Пряхин.

— Так, — Фалалей прищурил здоровый глаз, — еще один брат-самозванец. У Пассажа-то он назвался Егором Богдановым!

— Мы вам все расскажем, — всхлипнул Митя, — только матушке не говорите!

Глава 19

— Все в порядке, — объявила госпожа Май, выскальзывая из массажного кабинета и потряхивая в воздухе договором, который минуту назад написал в присутствии следователя и его помощника господин Либид. — Теперь мы можем покинуть эту тюрьму.

Она передала документ Эдмунду, шагнула к заплаканной даме у камина и обняла ее. Черноглазый господин, вышедший следом за издательницей «Флирта», искоса наблюдал сцену утешения.

— Дорогая, этому кошмару в вашем салоне настал конец Ваши материальные и моральные убытки господин Либид возместит сию же минуту.

Эдмунд Федорович вынул из кармана портмоне и послушно отсчитал кругленькую, по мысли Тернова, сумму. Хозяйка салона приняла купюры. Не пересчитывая, положила их на каминную доску, достала из-за манжеты носовой платочек и высморкалась.

— Теперь я свободна, — заявила, по-кошачьи потягиваясь, госпожа Май и игриво глянула на следователя. — И могу вплотную заняться вами, Павел Мироныч.

— Сочту за честь, — прохрипел запунцовевший Тернов.

— Вот и отлично, отлично, — проворковала госпожа Май. — Эдмунд, ты готов? Мы покинем эти застенки в сопровождении служителей закона. Так безопасней.

Черноокий господин, насмешливо взиравший на госпожу Май, с места не двигался.

— Подайте мне руку, господин Тернов, — распорядилась госпожа Май и, опираясь на спешно предоставленную ей руку молодого следователя, покинула холл косметического салона.

Следом за парочкой поплелись Лапочкин и господин Либид.

Но на этом милости, расточаемые следователю госпожой Май, не закончились. В гардеробной она доверила именно ему накинуть на ее плечи шубу, на его руку опиралась, пока горничная застегивала пуговки на изящных ботиках, из его рук приняла огромную муфту.

— Вот так. Да. Благодарю вас, — приговаривала она с особой, интимной интонацией.

На улице госпожа Май не стала дожидаться, пока мужчины найдут свободного извозчика, а свернула влево и чуть ли не бегом устремилась к перекрестку двух ярко освещенных проспектов, словно опасалась погони. Мужчины с трудом поспевали за ней.

Завидев пустые сани, Тернов бросился едва ли не под копыта неторопливо бредущей лошадки.

Когда седоки разместились и сани тронулись, госпожа Май разверзла уста:

— Дорогой Павел Мироныч, я готова помочь вам в деле с португальским королем. Но я точно знаю, господин Шалопаев не ездил в Португалию. Он лежал с инфлюэнцей в больнице. Шалопаев никак не мог стрелять в португальского короля.

— Нет, Ольга Леонардовна, — с досадой сказал Тернов, — в короля стрелял поручик Бешенцов. Но это информация конфиденциальная.

— Не знаю я такого поручика, — заметила равнодушно Ольга. И, привалясь к Павлу Мироновичу, приблизила губы к его лицу, обдавая его свежим дыханием, хранившим аромат фиалковых лепешечек, которые она, видимо, употребляла. — Впрочем, я не люблю решать важные дела на бегу. Предпочитаю разбираться в них основательно. Может быть, вы согласитесь провести со мной вечер в моей скромной келье?

Следователь, в сознании которого мгновенно вспыхнули отеческие нравоучения седенького контрразведчика, обомлел: неужели коварная красавица расставляет ему сети? Или он уже попал к ней в рабство? Последние полчаса он исполняет все ее прихоти! Но ведь ему необходимо побеседовать с Ольгой!

— И вашего помощника мы тоже делом займем, — продолжила обольстительница, — попросим сопроводить господина Либида в банк, чтобы положить наш ценный документ в сейф, под надлежащую охрану.

Лапочкин смотрел на начальника зверем: ему вовсе не улыбалось прислуживать господину Либиду, который занимался какими-то темными делишками. А тащиться с ним банк означало лишиться намеченного похода в трактир и бутылки хорошего португальского портвейна…

— Олюшка, — встревожился господин Либид, — ты меня извини, я не вправе вмешиваться в твою личную жизнь, но все-таки… Господин Шалопаев, который является предметом ваших забот, как я понял, все-таки на свободе. А вот наш гениальный сотрудник Лиркин сидит в кутузке. И даже в газету попал, в полицейскую хронику… Скандал…

— Я ничего об этом не знаю, — Ольга Леонардовна недовольно свела черные брови. — Он должен писать программную статью для следующего выпуска журнала. Я ему такую честь оказала…

— А он не ценит, не ценит, неблагодарный. Тысячу раз предлагал тебе его уволить. Теперь он арестован за разгром венерологической клиники.

— А что он там делал? В хронике не пишут?

— Нет, Олюшка, не пишут, — продолжал беспокоиться господин Либид, — сегодня среда, а послезавтра все материалы в номер должны быть готовы. Как же ты без программной статьи обойдешься, если твой музыкальный обозреватель останется сидеть на нарах?

— Возмутительная наглость, — Ольга Леонардовна распрямилась, в глазах ее блеснул недобрый огонь, — хорошо, что плетка со мной. Вот поеду сейчас в участок — и исполосую негодяя вдоль и поперек.

— А… а… как же свобода личности? — то ли от возмущения, то ли от обволакивающего его запаха фиалковых лепешечек, которыми пользовалась и Лялечка, Тернов начал заикаться. — Телесные наказания у нас, слава Богу, отменены, тем более в интеллигентных кругах…

— Шутит госпожа Май, шутит, — поспешил вмешаться господин Либид, — плеточку вы ее видели — игрушечная. Смысл в плеточке один — рукоятка у нее превосходная, с уникальной инкрустацией. Дайка сюда, Олюшка, свою игрушку. Так лучше будет.

— Павел Мироныч, вы должны меня понять, — трогательно надула губы чаровница, — я надеялась побеседовать наедине с умным, красивым молодым человеком, поговорить с вами о приятном, а вместо этого придется, видимо, тащиться в участок.

— Дело превыше всего, — сочувственно поддержал ее Лапочкин, довольный, что его начальник избежал цепких ручек хищницы. Все-таки Лялечка лучше — она следователем не командует!

— И опять все самое тяжелое сваливается на плечи беззащитной женщины, — тяжело вздохнула госпожа Май. — Сколько сил придется потратить, чтобы вызволить этого дурака, безобидного по большому счету. Сколько времени! А ведь одного словечка, вашего словечка было бы достаточно, чтобы все уладить…

Госпожа Май являла собою такую трогательную картинку женской слабости и незащищенности, что сердце следователя Тернова не выдержало — он же не зверь какой-нибудь!

— Если позволите, я поеду с вами, — неожиданно для самого себя выпалил он.

Ольга Леонардовна снова качнулась к нему, вынула руку из муфты и пожала его ладонь. Пожатие было таким выразительным — кратким, сильным, страстным, многообещающим, благодарным — что следователь внезапно ощутил себя мужчиной героической складки, всемогущим и всесильным.

— Я позвоню тебе, Олюшка, — сказал вполголоса господин Либид, — завтра.

— А где мы находимся? — как бы очнувшись от прострации, забеспокоилась победительница и стала вытягивать шейку то налево, то направо, вглядываясь в окрестные дома и вывески.

— Эй, стой, стой! — завопил господин Либид извозчику. — Здесь мы с господином Лапочкиным сойдем, отсюда три шага, добежим пешочком.

Вытолкнутый господином Либидом на тротуар, помощник следователя с недоумением и досадой смотрел вслед удаляющимся саням, в которых остались-таки наедине, как того и хотела соблазнительница, молодые люди.

А следователь Тернов смотрел на свою спутницу с восхищением. Ольга Леонардовна была спокойна, на губах ее блуждала неопределенная улыбка. Именно эта улыбка более всего и волновала Павла Мироновича — его Лялечка имела несколько разных улыбок с вполне определенным значением. То была азбука обольщения, арифметика. А госпожа Май, похоже, владела алгеброй. Да и чувства она, похоже, испытывала и возбуждала не такие простые, как его Лялечка. В мозгу следователя мелькнула крамольная мысль о том, что он бы гордился такой любовницей… Но увы! Такие женщины содержанками не бывают, у них — большие планы и большие дела!

— Кажется, участок Спасской части где-то здесь, — Ольга Леонардовна протянула Тернову газету, которую передал ей ранее Эдмунд Федорович — сложенную так, чтобы на виду было сообщение об аресте Лиркина.

Павел Миронович расплатился с извозчиком и помог спутнице сойти из саней. Поддерживая даму под руку, он повел ее к казенному зданьицу, мимо дежурного в кабинет пристава Шумилова.

— Прошу прошения, — заявил уверенно с порога Павел Миронович худощавому лысому человеку, поднимающемуся из-за стола, — нам с вами, Алексей Гордеич, уже доводилось встречаться. Следователь Казанской части Тернов, Павел Миронович.

— Как же помню, помню… Встречались по делу Парамонова… Чем могу служить? — спросил неожиданного визитера хозяин кабинета, однако взгляд его был обращен через плечо следователя — на скромно потупившуюся у дверей величественную даму.

— Позвольте представить вам, любезный Алексей Гордеич, самую красивую даму столицы: госпожу Май, Ольгу Леонардовну.

Пристав одернул мундир, пригладил усы с загнутыми высоко вверх острыми концами, а-ля Вильгельм, по-кошачьи мягко обошел стол и направился бесшумной поступью к даме. Тернов с изумлением узрел на ногах пристава войлочные опорки.

— Позвольте вашу драгоценную ручку, — пристав бережно взял узкую кисть в белой перчатке и с чувством поцеловал ее. — Припадаю к вашим ножкам. И прошу вас покорнейше присаживаться вон на тот стульчик.

Тернов терпеливо ждал, когда пристав, в прокуренных владениях которого такие красавицы явно являлись нечасто, закончит свои галантные маневры. Наконец он получил возможность продолжить:

— Мы решились побеспокоить вас, любезнейший Алексей Гордеич, в неурочный час в связи с одним досадным недоразумением… И надеемся, вы не откажете нам в нашей маленькой просьбе… Нам стало известно, что в вашей темнице томится один арестованный.

— Есть, есть, томится, и не один… — автоматически ответил Шумилов, с жадностью и откровенным восхищением разглядывая госпожу Май: темные глаза с поволокой, сочные губы полуоткрыты, выражение узкого лица — томное, обещающее…

— Я имею в виду господина Лиркина… — уточнил ходатай.

— Передадим завтра дело в суд. В лучшем случае — наложат штраф, а пока пусть поостынет в арестантской.

— Но Алексей Гордеич, — Павел Миронович Тернов очень старался, чтобы его речь звучала солиднее и, главное, чтоб в ней ни в коем случае не проскользнули просительные нотки, — этот арестованный — служащий несчастной госпожи Май. И он болен. Я ручаюсь вам в этом, поскольку самолично беседовал с ним сегодня днем, он уже тогда был в крайнем возбуждении.

— Однако законы Российской империи никому не дозволяют громить частные клиники, даже больным, — напыщенно возразил Шумилов, подкручивая кончик уса ржавым от неумеренного потребления папирос пальцем.

— Но законы Российской империи не исключают милосердия, дорогой Алексей Гордеич, — разомкнула губы госпожа Май, с нескрываемой нежностью глядя на пристава. — Я готова вместе с вами урегулировать эту щекотливую ситуацию… Вы не против, если мы сию же минуту возместим…

— Разве что штраф за буянство, — быстро сориентировался Шумилов.

— Я знала, мы поймем друг друга, — госпожа Май раскрыла извлеченное из муфты сафьяновое портмоне. — Я умею быть благодарной, господин Шумилов. Если позволите, я пришлю для вашей супруги маленький презент — такое же портмоне.

Шумилов поднял тяжелый взгляд на следователя Тернова.

— Но мы бы хотели забрать с собой господина Лиркина прямо сейчас, — пояснил тот.

Шумилов встал и бесшумно ринулся к дверям, за которыми тут же скрылся.

— Если вызовет подмогу, чтобы нас арестовать за попытку дачи взятки при исполнении обязанностей, все отрицать, свидетелей не было, — быстро произнесла Ольга Леонардовна, не повышая голоса.

— Но этого не может быть! — жарким шепотом возразил Тернов.

— Быть может все, — философски отрезала госпожа Май, — самое главное быть ко всему готовыми.

С минуту в помещении царила гробовая тишина. Наконец за дверью послышались шаги, возня, какие-то голоса. Дверь внезапно распахнулась, в ее проеме возникли двое: музыкальный обозреватели журнала «Флирт» и пристав Шумилов, Лиркин упирался, Шумилов держал его за шиворот, и вульгарными, но ловкими пинками в зад загонял в помещение.

— Вот, — с трудом справляясь с одышкой, отрапортовал Шумилов, — доставил, забирайте гнуса.

— Что? — Лиркин с визгом вывернулся наконец из хватки пристава. — Как вы меня назвали? И кому вы меня выдаете? Моим врагам?

— Господин Лиркин, возьмите себя в руки, — цыкнул Тернов, краем глаза заметив, как меняется выражение лица госпожи Май: что-то леденяще-суровое приходило на смену милой томности.

— Нет, нет, ведите меня назад в мою законную камеру, — завопил Лиркин и попытался проскользнуть в дверь, которую загораживал своим туловищем Шумилов. — Я с ними не пойду! Мне на роду написано страдать! И я буду страдать ни за что ни про что.

— Господин Лиркин, — Ольга Леонардовна слегка повысила голос, музыкальный обозреватель обернулся и, видимо, заметил в лице работодательницы нечто, что мгновенно подействовало на него освежающе. — Извольте сесть и объясниться.

Лиркин развернулся, по дуге обогнул госпожу Май, присел на краешек казенного стула, зажав сцепленные пальцы между коленями.

— Что вы делали в венерологической клинике? — строго вопросила госпожа Май.

— Я болен, я ужасно болен, — залепетал Лиркин, не поднимая глаз.

— Вот видите, Алексей Гордеич, мы были правдивы перед вами, — обратился Тернов к приставу, преграждающему арестанту путь к отступлению.

— Зачем вы нанесли урон частной собственности? — продолжила допрос госпожа Май.

— Внезапно рассудок помутился, — застонал Лиркин, — почувствовал себя таким несчастным, таким никому не нужным.

— В каком состоянии статья, которую вы должны представить в номер?

— Материал весь у меня уже есть, но в голове, он-то и сводит меня с ума, разрывает череп, только Фалалея еще не нашел.

— А зачем вам господин Черепанов? — вступил Тернов.

— Для достижения совершенства в своем деле! — крикнул Лиркин, уставившись исподлобья на Тернова. — Но вам этого не понять, не понять.

— Успокоились? — Госпожа Май чуть-чуть сдвинула брови и встала. — Собирайтесь. Повезем вас домой. Отоспитесь и выстроите вашу статью.

Шумилов наконец отошел от дверей и проследовал на свое служебное место, под портрет Николая II.

— Блистательная госпожа Май, — сказал он сурово. — Вы, конечно, хозяйка вашим рабам, но я бы не домой вез этого субчика, а в сумасшедший дом.

— Друг мой, — лицо госпожи Май снова приобрело доверительное и ласковое выражение, — безумие — это всего лишь следствие. А первопричина — в другом. Вы меня понимаете? Визит к венерологу…

— Да что там понимать, — пристав скривился, — бабы ему не хватает, вот и бузит. И в башке у него мутится. И безобразничает.

Тернов побледнел и, шагнув к госпоже Май, понизил голос:

— Я читал, Ольга Леонардовна, в специальной медицинской литературе, что сифилис иногда в мозг перекидывается и человек сходит с ума — вплоть до гениальности.

Лиркин резво вскочил:

— Что вы там шушукаетесь? Думаете, я ничего не слышу? Не надейтесь! У меня абсолютный, музыкальный слух! Решили сжить меня со свету? Так вот вам, выкусите — нет у меня никакого сифилиса.

Госпожа Май медленно повернула отягощенную соболиной шляпой голову, и под ее холодным взглядом Лиркин безвольно разжал сложившиеся в кукиш пальцы.

— Вы нам все уши прожужжали своей гениальностью, — произнесла она зловеще.

— Ну и что? Ну и что? — снова ощерился Лиркин. — Что, гениев без сифилиса не бывает?

— Да отправьте его на экспертизу, — брезгливо предложил Шумилов, — пока всех не позаражал. Слава Богу, гениальность бытовым путем не передается.

— Это насилие над личностью! Я протестую! — Лиркин рухнул на стул, закрыв лицо ладонями.

Тернов склонился к госпоже Май и зашептал ей на ухо:

— Может быть, он ходил к венерологу в связи с половыми извращениями?

— Вы располагаете какой-либо информацией? — насторожилась та, не выпуская из виду сотрудника, плечи которого вздрагивали от бесшумных рыданий.

Тернов кивнул и добавил многозначительно:

— Располагаю. Ночами к нему ходят женщины. Старухи с пачками рваных газет. Подумайте сами — разве это не извращение?

Ольга Леонардовна задумалась. Затем приобняла Тернова за талию и несомненно интимным тоном шепнула:

— Как вы умеете утешить слабую измученную женщину, я вас боюсь. Извращения меня не пугают, а вот болезнь…

— Господа, господа, — подал голос Шумилов, — я надеюсь, мы дело уладили и можем пойти по домам.

— Да, уважаемый Алексей Гордеич, простите, что мы вас задержали, — чрезмерно громко заговорил Тернов, надеясь, что звук собственного голоса поможет избавиться от смущения и волнения, которые вселила в его существо госпожа Май. — Мы отняли у вас так много времени…

Но договорить фразу он не успел, потому что внезапно дверь распахнулась и в комнату ворвался бритый мужчина в расстегнутом пальто с каракулевым воротником и в каракулевой шапке, сдвинутой на макушку.

— А, вот вы где? — завопил он. — Вся гнусная шайка в сборе! Вся банда, которая вступила в сговор с целью моей дискредитации!

— Руки вверх! — закричал Шумилов и в его правой руке его появился выхваченный из кобуры револьвер, нацеленный прямо на неизвестного.

Госпожа Май, чтобы привлечь к себе внимание пристава, позволила себе резкий жест.

— Алексей Гордеич, — произнесла она со злостью, — опустите револьвер. Я сама убью этого типа. Нет, задушу собственными руками.

Она повернулась на каблуках и шагнула к бузотеру.

— Господин Мурин! Что все это значит? Почему вы здесь?

— Нет, почему вы здесь? И вместе с Лиркиным? Вы должны быть в косметическом салоне! Или сегодня — не среда?

— В салоне я уже была. А вот почему вы пренебрегли сегодня гимнастическим залом?

— Я им не пренебрегал! — вскинулся Мурин. — И что вам до спорта?

— Вы вовлекли в эти дела и бедного Самсона!

— Я его не вовлекал! Он больше за вашу юбку держится!

— Не дерзите даме, господин Мурин, — не выдержав, вступился за госпожу Май Тернов. — Из-за того, что вы не занимаетесь воспитанием молодого поколения, им занимаются преступники.

— Лиркин, что ли? — Мурин скривился.

— Не Лиркин, а поручик Бешенцов, — заявил Тернов. — Это вы свели с ним Шалопаева?

— Мурин на все способен, — брызгая слюной, заверещал Лиркин, — он поддерживает переписку с иностранными изданиями и гражданами. Я-то знаю, он в немецком журнале печатался — мне наш берлинский раввин сообщал. Продал врагам описание наших новейших научных разработок.

Мурин позеленел:

— Госпожа Май, — прошипел он, — пока вы меня не задушили, позвольте мне убить этого негодяя. Вам же лучше. Так низко пасть — клеветать на своего коллегу. Следующей будете вы.

— Прошу без угроз в храме правопорядка, — прикрикнул Шумилов, не без интереса наблюдающий сценку из неизвестной ему жизни свободной прессы. — Еще раз повторится — выпишу штраф.

— Так зачем вы сюда явились, господин Мурин? — шагнул вперед Тернов.

— Очень хорошо, что вы здесь, господин Тернов, — сказал Мурин. — Вы свидетель. Рассыпаясь в любезностях перед этой Венерой, вы не понимаете, с каким лицемерным и хищным созданием имеете дело. Она и вас под монастырь подведет.

— Милостивый государь… — возмущенно начал Тернов.

— Не перебивайте меня. Имейте мужество взглянуть истине в лицо. А истина такова. В понедельник, планируя номер, госпожа Май заказала программную статью этому рыжему козлу.

— Нет, вы видели такого антисемита? — отозвался Лиркин, не двигаясь с места. — Господин пристав, запишите в протокол оскорбление личности и разжигание межнациональной розни…

— Заткнитесь, Лиркин, — оборвал его Мурин, — Господин Тернов, только сегодня я понял всю глубину коварного замысла! Этот негодяй за всеми нами следил, чтобы изобразить в своей статье наши недостатки и погрешности. Я почти уличил его. Жаль, задержался в гимнастическом зале и пришел к венерологу, которого порекомендовала мне сама же госпожа Май, поздно — клиника была разгромлена. Господина Самоварова я застал «в слезах и в руинах». Он сказал, что этот Лиркин сначала выпытывал у него, являюсь ли я поклонником музыки Чайковского и ходил ли в детстве на его концерты… А затем разгромил клинику — чтобы я уже вовсе не смог подготовить должным образом свой материал.

— Этот ассимилянт нарушил мое интимное пространство! — выкрикнул Лиркин.

— И в чем же виновата госпожа Май? — не понял Тернов.

— А вы не видите? И погром, и арест, и освобождение — дело ее рук. Ее замысел. И то, что вы все здесь собрались, неопровержимо это доказывает.

— Отлично, — Тернов чувствовал себя призванным защищать прекрасную женщину от несправедливых обвинений. — Теперь мы выслушаем противоположную сторону. Господин Лиркин. Излагайте вашу версию.

Арестант встал, оправил платье и, презрительно оглядев Мурина, произнес:

— Ложь. Полнейшая ложь и клевета. Госпожа Май оскорбила меня еще в понедельник — заказав мне статью, которую и статьей назвать нельзя. Не то что программной публикацией. Рассчитывала, что я не справлюсь с ее изощренным и злоумышленным заданием. Но я не промах. И меня так просто из седла не выбьешь. Я уже близок был к своей цели, я нашел нестандартное решение проблемы. Даже арест мне не помешал. Однако возникло непреодолимое препятствие, и его создала сама госпожа Май.

— О чем вы говорите, господин Лиркин? — нетерпеливо перебил обвинителя Тернов.

— О Фалалее, вот о чем! Или вы не знаете, что он бесследно исчез? Знаете! Отпираться бессмысленно! И тем не менее ничегошеньки не делаете, чтобы его найти! Значит, и вы в сговоре с госпожой Май.

— Он спятил, — Мурин покрутил пальцем у виска, — что избавляет меня от необходимости марать об него руки.

— Зато я об вас руки измараю, — взвыл Лиркин, тряся перед собой побелевшими кулаками. — И вы, и этот ваш Нарцисс-Шалопаев Фалалея спрятали! Господин Тернов, вы же слышали сегодня утром, как Шалопаев не желал посвящать меня в поиски Фалалея. Скрывал, избегал моего общества…

Госпожа Май, поморщившись, обратилась к репортеру:

— Гаврила Кузьмич, так сегодня в гимнастическом зале Самсона не было?

— Не являлся, Ольга Леонардовна, могу на Евангелии поклясться, — шутовским тоном отозвался тот.

— На Евангелии обычно клянутся предатели, — не мог уняться Лиркин. — А вы и есть предатель Царя и Отечества. Зачем в гимнастический зал ходите?

— Чтоб не быть такой сосиской, как вы! — снова усмехнулся Мурин.

— Подумайте, господин Тернов, хорошенько подумайте, — знаток предателей умоляюще сложил ладони на груди и вытянул шею в сторону следователя, — зачем эта бездарность тренируется? Зачем мышцы накачивает? Кулаки оттачивает? Я знаю! Чтобы пополнить ряды боевиков Пуришкевича!

Тернов отпрянул и непроизвольно ответил:

— Но ведь Пуришкевич как раз за Царя и Отечество!

— Зато он против евреев! — выкрикнул Лиркин.

— Довольно! — хлопнул кулаком по столу багровый пристав Шумилов. — Прекратить балаган! Здесь вам не Государственная Дума!

Госпожа Май властно взмахнула рукой.

— Господин Шумилов, выдворите этого буяна вон! За шиворот! Пинками!

— Не смейте! — завизжал Лиркин. — Я сам уйду! Но вы еще об этом пожалеете!

Он двинулся к дверям, и госпожа Май крикнула ему вслед:

— И Фалалея не ищите! Он будет только в пятницу!

Когда дверь за музыкальным обозревателем захлопнулась с грохотом, от которого посыпалась штукатурка с потолка, следователь Тернов укоризненно сказал:

— А от вас, господин Мурин, такого нахальства я не ожидал.

— С волками жить — по-волчьи выть, — ответил хмуро тот.

— Надеюсь, вы не будете преследовать этого несчастного? — попытался вразумить журналиста Тернов. — Он серьезно болен.

— Да на кой черт он мне сдался, — скривился Мурин. — Позвольте и мне откланяться. Придется теперь из-за него идти Шекспира читать.

— А вы разве его еще не читали? — язвительно улыбнулась госпожа Май.

— Читал, но не с точки зрения венерологии, — репортер сдержанно поклонился работодательнице и мужчинам. — Из-за этого разгрома Самоваров теперь не желает рассказать мне о секретах своего врачевания, основанных на образе Венеры в поэме «Венера и Адонис».

Когда Мурин покинул кабинет, воцарилось глубокое молчание.

Пристав Шумилов глядел на госпожу Май с состраданием. Затем достал из кармана пачку купюр, совсем недавно извлеченных из сафьянового портмоне красавицы, со вздохами отсчитал от них половину и протянул бывшей владелице:

— Тяжела ваша жизнь, бедная Ольга Леонардовна. Возьмите-ка эти деньжонки, возьмите. Мне так мучиться не приходится. А вам, как я понимаю, немало трат предстоит на лечение сотрудников.

Ольга Леонардовна, не жеманясь, приняла купюры, подхватила под локоть следователя Тернова и пообещала с подлинным чувством в голосе:

— Я не забуду вашу бесценную душу, Алексей Гордеич, будьте уверены. Прощайте.

На улице Павел Миронович понял, что госпожа Май находится не в том настроении, чтобы приглашать его к себе для разговоров в интимной обстановке. Втайне он сначала обрадовался, потом почувствовал легкое огорчение.

Впрочем, он остался на высоте и ничем не уронил своего достоинства. Он довез госпожу Май до редакции журнала «Флирт». На прощание очаровательная дама, молчавшая всю дорогу, улыбнулась ему устало, но со значением.

Когда же владелица журнала попала наконец в свои апартаменты, перед ней возник конторщик Данила.

— Ну, красавец, — сказала она, скидывая шубу ему на руки, — докладывай. Какие новости.

— Новостей особенных нет.

— Фалалей объявлялся?

— Еще не было.

— А наш шустрый стажер? Спит?

— Где-то бегает, еще не воротился.

— Явится, меня не беспокой. Я устала. Ужин снеси ему в буфетную.

— Слушаюсь, золотая моя барынька. Здесь еще письмецо имеется.

— Мне?

— Нет, Самсону Васильевичу. От барышни. Зовут Мария Жуковская.

— Ну-ка давай сюда, гляну, что там.

Данила быстро подал начальнице листок, видимо, заготовленный ранее. Госпожа Май лениво развернула страницу и прочла:

«Дорогой Самсон Васильевич! Хоть наше свидание в доме скорби прервалось таким неожиданным образом, санитар сказал мне, что вы — известный в городе человек. Я на вас не сержусь, хотя вы меня оставили, и, надеясь на нашу дальнейшую дружбу, посылаю вам маленький забавный презент, который дала мне моя безумная подруга — он касается реформирования просвещения…»

— Что за презент?

— Да чушь собачья, — ответил торопливо Данила, — в конверте была мятая бумага.

— Не буду читать, надоели сумасшедшие. — Госпожа Май вернула конторщику листок, зевнула. — Мне надо хорошенько отдохнуть. Вечером завтра прием.

— А какие указания на утро?

— Утром ко мне придет господин Платонов. Буду завтракать с ним. Долго. Прошу тебя, Данила Корнеич, никого не пускать. Даже господина Либида…

Глава 20

— Господин Тоцкий, Евгений Львович, — говорил захмелевший Самсон, обнимая пьяного ветеринара, — мы с вами братья по несчастью. Выпьем за то, чтобы забыть наше горе.

Они чокнулись, выпустив из головы, что на поминках чокаться не принято. Впрочем, на их пьяные излияния никто внимания не обращал. Они заявились в чайную Немытаева, где был накрыт поминальный стол, уже тогда, когда собравшиеся порядком набрались и ни словом не поминали причину своего совместного пития — убитого и преданного мерзлой земле Ардалиона Хрянова. У стены выстроилась шеренга пустых бутылок, но как из-под земли на столе появлялись все новые и новые, таящие в своем чреве мутную обжигающую жидкость. Соленые огурчики давно плавали в тарелках с подтаявшим студнем, куски пирогов с рисом и кислой капустой купались в брюквенном соусе, рядом с разварной говядиной, розоватые ломти окорока сдабривал пролитый поминальный кисель.

— Прекрасная молодежь идет нам на смену, — икнув, сказал бритоголовый борец за нравственность юношества, — и вы уж замолвите за меня словечко перед госпожой Май. Я ведь рыскал неустанно, чтобы помочь раскрыть это таинственное дело.

— Да, без вас мы бы еще долго плутали в потемках, — согласился Самсон, — и Фалалей так считает.

— Ему хорошо, он у матушки под крылом греется. — Тоцкий качнулся. — Он свое счастье не потерял.

— Да, прекрасная была девушка, красивая. Чем-то напоминала доктора медицины из Дамаска.

— Какого доктора?

— Жозефину де Пейрак, — заплетающимся языком выговорил Самсон, — впрочем, Фалалей должен установить ее другое имя. И скажу вам по секрету, она тоже тайно венчалась.

— Ну ее к черту, — отмахнулся Тоцкий. — Я хочу жениться. И даже не столько жениться, сколько родить детей. Коли уж они такими хорошими вырастают, как Митя Буданов…

— И как Паша Челышев, да и Егор Пряхин тоже молодец….

— Госпожа Май обещала заказать мне цикл статей о брачных играх животных…

— Помню, договор сам писал, — подтвердил Самсон, ловя вилкой убегающий огурец. — Сделаем.

— Мне деньги нужны, чтобы мои сыновья ни в чем не нуждались. Тоже хочу побаловать, отечески направлять к мадам Горшениной. Давайте скажем ей прямо сейчас?

— А как?

— Прямо. Пойдем и скажем — вон она сидит рядом с Аграфеной.

— А кто такая Аграфена?

— Ну эта, из театра. В общем-то, ничего. Только тощая. Может, откормится? Боюсь, у нее будет мало молока, чтобы кормить детей.

— А разве у нее есть дети?

— Нет, но будут, если я на ней женюсь.

— Нет, Аграфена мне не нравится, Авдотья лучше. Она, я вижу, веселая, румяная… Это ведь она труп нашла?

— Она, — ответил, пытаясь приподняться, Тоцкий. — Но она уже замужем. Вон ее муженек у окна валяется. Уже набрался.

— Ты куда, друг? Брат! Не оставляй меня!

Либеральный ветеринар выбрался из-за стола и, шатаясь, пошел в другой конец комнаты. Там он попал в объятия Иустина Немытаева, который крепче всех держался на ногах.

— Господин Тоцкий, ближайший сподвижник покойного просит слово! — возвестил Немытаев, но гул не стихал.

Сподвижник, вцепившись в хозяина чайной, попытался перекричать гам:

— Господа! Господа! Союз либеральных ветеринаров просит слова! Я хочу… хочу выпить за наше будущее! То есть за нашу дорогую гостью — мадам Горшенину! Мадам — за вас. Гусары стоя пьют за дам.

Приятная соседка Аграфены, в скромном черном платье и в простой шляпке с вуалеткой, дружески улыбнулась ветеринару.

— Мы делаем одно дело! — продолжил Тоцкий. — Каждый на своей ниве! И в будущем о нас сложат саги и эти, как их, эпосы… Я не сержусь на вас, мадам, хотя и я был неправ! Если бы я приник к вам с открытой душой и с чистым сердцем… Но разве я знал? Простите меня!

Самсон еще никогда не видел живой хозяйки борделя, хотя уже знал о тех добрых делах, которыми дама прославилась в кругу прогрессивной молодежи. Она была вполне милая, мягкая, ласковая, с волнующими округлостями. Мадам подвинулась, когда Тоцкий свалился на пустой стул между ней и Аграфеной, не без фамильярности промокнула полотенчиком вспотевшую бритую макушку соседа, приподняла рюмочку.

— Помянем замечательного человека — Ардалиона Хрянова. Я знала его с детства — тогда я была еще девочкой, а он опекался моей драгоценной матушкой. И я обрадовалась, когда узнала, что он собрался жениться. Однако вот как получилось, погулять на его свадьбе мне не удалось… Нынешняя власть не способствует счастью людей.

Она выпила водку и обняла Аграфену.

— Сколько раз я ему говорила, бедненькому, — запричитала Авдотья, — давайте, постираю бельишко за самую малую плату. Но нет, гордый был человек.

— Да, любил независимость, — подхватил Немытаев, — все о народном просвещении пекся. Латынь свою обожал пуще чего другого. Все говаривал, мол, народец наш можно потихоньку к мировой культуре приучать. Вывеску мою видели? Его помысел: на двух языках написать. Слева — по-русски. Справа — по латыни.

— А я всегда думала, что справа по-французски, — призналась Аграфена.

— Да какой же толк от этого? — возразил бледный молодой человек, сидящий рядом с понурым солидным господином в пенсне и пышными усами ближе к главе стола. — Ни русского не выучишь, ни латыни.

— А вот и нет! Мысль Ардалиона Ардалионовича дальше летела — в светлое будущее, — Немытаев утер набежавшую слезу, — он и в меню предлагал писать все слова как двойные: я даже кое-что выучил. Знаю, как по латыни селедка будет, иначе мокрель. И еще несколько слов — щавель, иначе шпенат.

— Латынь хороша, никто не спорит, — упорствовал молодой человек, — но ведь вы и русского-то не знаете. Что в вашем меню написано? Столько ошибок! В том числе и эта мокрель со шпенатом!

— Не надо, Борис, — его пожилой сосед примиряющее тронул критикана за рукав, — русский язык очень сложный, русскому народу его не осилить.

— Слышал я уже это, — не унимался бледный Борис, — если несколько букв из русского алфавита выбросить, то он не хуже латыни будет.

— Это главное, — солидный господин пригладил зачесанные назад волосы, — все реформы должны быть направлены на то, чтобы Россия вписалась в мировое сообщество. И как можно быстрее.

— А куда так торопиться?

— Вот вы у народа спросите. Чего он хочет? В чем его заветная мечта? — продолжил вполголоса старший. — Усложнить алфавит или его упростить? Жалко ли будет русскому человеку упраздненную букву?

Самсон внимательно прислушивался к беседе. Впрочем, он был единственным, кто увлекся затронутой проблематикой, потому что все прочие галдели, давно уже проявляя интерес только к своим собственным словам.

— Господа! — закричал он через стол. — Всякое упразднение — это потеря! Это разрушение! Буквы надо сохранять, как зеницу ока. Буквы лежат в фундаменте! Вы меня понимаете?

Он с трудом сохранял некоторую ясность сознания, но язык ему уже совершенно не повиновался. С удивлением он ощутил на своих плечах чьи-то руки. Обернулся — на его плечи опирался худой господин, глаза которого были красными, нос блестел.

— Прошу тишины! — возопил он, не отпуская Самсона.

— Тихо! — раздался с другого конца комнаты голос Иустина Немытаева. — Слово просит наш дорогой господин Заморин, домовладелец. Говорите, Виктор Иваныч!

— Много об Ардалионе хорошего говорили, но главного еще не сказано. Однажды в Пасху Ардалион со мной как с братом говорил, — Заморин всхлипнул, достал носовой платок, высморкался, вытер глаза. — Недюжинного ума был человек… Поделился со мной сокровенным. Он ведь Библию на латынь перевел… Титан!

— Зачем же он время на перевод тратил? — выкрикнул молодой человек. — До него сто раз переводили!

— Борис, — одернул его старший, — о мертвом или хорошо или ничего!

— Так вот, уважаемые дамы и господа, — продолжил домовладелец, — Библия здесь ни при чем. А вот как вы посмотрите на такой титанический труд? Пушкин наш бесценный, «Евгений Онегин» — тоже на латыни теперь существует. Жаловался мне покойный, что косные издатели-ретрограды не желают публиковать… Обессмертилось бы в веках имя Хрянова…

Поминающие как-то притихли, последние слова домовладельца дошли до слуха каждого, не утратившего способности что-то воспринимать, и все вдруг зааплодировали, потянулись за рюмками, подняли их, выкрикивая вразнобой:

— Да здравствует Хрянов! Вечная слава Хрянову! И Замори ну тоже!

— Благодарю вас, дорогие мои, благодарю, — Заморин церемонно поклонился во все стороны. — Но моя речь лишь преамбула к главному событию сегодняшнего вечера. Вы меня понимаете?

— Нет, не понимаем, давай быстрее говори!

Самсон как в тумане видел раскрасневшиеся незнакомые лица, и среди них одно-два воистину безутешных.

— Среди нас, инкогнито, находится выдающийся ум России! — закричал Заморин. — Вот где истинная скромность! Однако вот событие мирового масштаба: титан пришел поклониться титану! Так сказать, гробу его. То есть праху его. То есть памяти.

Самсон отыскал взглядом бритую голову своего нового друга. Тот уже сидел рядом с каким-то типом и показывал ему фотографию — забыть свое утраченное счастье, явившееся ему в образе невесты Ардалиона Хрянова, ветеринар, видимо, не мог.

— Давай сюда своего титана! — неожиданно выкрикнул Тоцкий. — Где он?

Поминающие заулюлюкали, затопали ногами по полу, засвистели, завизжали.

— Я здесь решил, так сказать, почтить.

Солидный господин, смирный сосед бледного Бориса, встал, приосанился.

— Заткните ваши пьяные глотки! — с внезапной яростью завопил Заморин. — Перед вами сам Милюков!

Скорбящие в испуге замерли.

— А кто такой Милюков? — запричитала тихо Авдотья. — Не знаю такого, откель взялся?

— Молчи, дура, — осадил бабу длиннобородый человечек и перекрестился, только тут Самсон догадался, что этот, видимо, из местных попиков.

— Значение этой скорбной минуты трудно переоценить, — глубоким голосом баритонального тембра заговорил Милюков, — в лице скромного преподавателя ветеринарных курсов, прожившего свою короткую жизнь с единственной мыслью о светлом будущем России, мы потеряли ценную идею. Идею, которая явилась в нашем незрелом обществе несколько преждевременно. Только я смог воздать должное гениальной теории покойного, которой надлежало сыграть выдающуюся роль в деле реформирования народного просвещения. Я сделал все, что было в моих силах для того, чтобы преодолеть сопротивление нашей Думы, лицемерно называемой Думой народного просвещения. Даже самолично поклонился в ножки старцу, а тот в ножки Государю. Политическая кухня, увы, нигде не отличается особою щепетильностью и брезгливостью. Еще Гете сказал: «Ein politischer Lied ist ein garstiger Lied»[1]. И враги нашего Отечества не дремали. Они убили Ардалиона Хрянова. Имя этого великомученика будет вышито золотыми буквами на знамени свободного общества, которое избавится от пут, сковавших его движение. Враги нашей передовой мысли добились изъятия из повестки дня заседания в Думе моего доклада, в котором я бы продолжил дело слишком рано ушедшего от нас Ардалиона Хрянова. Зато господа депутаты охотно побежали на чтения, которые устроил господин Бехтерев, чтобы увлечь нестойких изучением невропатологии!

Господа! Не надо падать духом! Следом за первыми придут последние! Дело Ардалиона Хрянова не умрет! Мы войдем в содружество цивилизованных стран. Нам поможет Америка!

Последние слова Милюков выкрикнул с ликованием и даже поднял вверх сжатый кулак. Поминающие смотрели на него, как зачарованные.

Самсон Шалопаев расчувствовался от пламенной речи, смысла которой он не понял. По его щекам катились натуральные слезы: ему было жалко всех. Депутата Милюкова, Ардалиона Хрянова, Иустина Немытаева, Авдотью, Аграфену, мадам Горшенину, Тоцкого, самого себя… Но более всего сердце сжималось от жалости к бедной Эльзе Куприянской, которую лишили даже ее собственного имени! Она вынуждена была носить маску какого-то доктора медицины, лишилась своего супружеского счастья. Ее судьба была покрыта мраком, в отличие от судеб всех тех, кто сидел за поминальным столом в маленькой чайной под вывеской с русско-латинским названием.

Когда стажер журнала «Флирт» поднял чугунную голову и огляделся, ни господина Милюкова, ни его бледного молодого спутника в зале чайной не было. Заметно меньше народу оставалось и за столом. Зато попик, доселе сидевший тише воды ниже травы, теперь ходил вокруг стола, крестил стены, распевал псалмы и кропил водой из ковша тех, кто попадался ему на пути…

Видимо, почувствовав пристальный взгляд Самсона, попик подошел к нему, перекрестил его и сел рядом, оседлав скамью.

— Сын мой, — сказал он растроганно, — ты единственный здесь, кто похож на измученного ангела. И головка у тебя светлая, христианская, православная… Дай благословлю тебя!

— Батюшка, если б вы знали, как я грешен! — прорыдал Самсон. — Ада заслуживаю.

— Так только ангелы и говорят, сын мой, — попик погладил его по плечу, — а антихристы — те гордыней себе путь пролагают да не каются. Смотри, не прельстись, ангелочек мой, этим антихристом, чтобы не каяться потом о соблазне. Беги антихриста, забудь его речи.

— О ком вы говорите, батюшка?

— Как о ком? Конечно, о Коцюбинском! Много им соблазненных приходят ко мне исповедоваться, да не у всех дух силен, чтобы бороться.

— Мне Коцюбинский не страшен, я его не знаю.

— Да ведь и знать-то его не надо. И так в ушки твои детские яда своего ведро вылил.

— Когда это? — Самсон в изумлении отклонился от собеседника назад и с трудом установил новое равновесие, улегшись локтем на стол.

— А вот сейчас, за столом, когда речи свои произносил бесовские — видел я, как ты слушал его простодушно.

— Так то был Милюков!

— Милюков что — пустое место, — наставлял попик, — а вот молодчик его — подлинный антихрист. Уверен, что это и есть Коцюбинский.

— В самом деле? Здесь был Коцюбинский? Антихрист? — Самсон задумался.

— Думай, думай, дитя мое, — сказал попик и покинул отравленного, но из-за сильнейшего захмеления не сознающего силу проникнувшего в него яда Самсона…

Очнулся Шалопаев в полном мраке. Лежать ему было неудобно, болела шея. Во рту его ощущался мерзкий вкус резиновой галоши. Он с трудом разлепил веки — откуда-то пробивался слабый свет. Скосив глаза, стажер журнала «Флирт» обнаружил, что справа от него спит мертвецким сном Евгений Львович Тоцкий, а слева — Аграфена Горячкина.

Мгновенно протрезвев, Шалопаев выполз из-под ватного одеяла и в свете догорающей свечи принялся быстро отыскивать среди разбросанных по полу вещей свою одежду. Он старался не думать, каким образом оказался в неизвестной квартире — его мучила одна-единственная мысль: подняла или нет озабоченная его исчезновением госпожа Май на ноги всю полицию?

Дрожа мелкой дрожью от наступающего похмелья и холода, Самсон со всеми возможными предосторожностями покинул квартиру, которая, судя по некоторым деталям обстановки, принадлежала костюмерше.

Он вышел на лестницу, спустился на пролет и увидел деревце в кадке. Прислушавшись и убедившись в отсутствии нежелательных свидетелей, помочился в захламленную мусором, сухую землю.

С ужасом думая о том, как же он доберется до редакции журнала и как же его встретит Данила, он все-таки бежал, подняв воротник, по каким-то переулкам и улицам, мимо запертых ворот и подворотен. Один, в промозглой тьме. Движение его согревало, свежий воздух вливался в легкие, голова яснела. Наконец он выработал версию объяснений, которая должна была смягчить гнев госпожи Май и недовольство Данилы.

Он остановился на перекрестке двух улиц, проверил карманы — после посещения ресторана «Лефлер» денег у него прибавилось. Это несколько взбодрило растерянного провинциала, все еще неуверенно чувствующего себя в столице. Увидев невдалеке костер, возле которого грелись теплом и чаем бездомные, охраняемые городовым, Самсон направился к спасительному огню. Дойдя до служителя порядка, улыбнулся и, стараясь не дышать в его сторону, спросил:

— Есть ли поблизости ресторан из приличных? Или ближе вокзал?

— Да вон там, за углом — роскошный ресторан при гостинице, — пояснил городовой. — Вокзал дальше. А вам извозчик требуется?

— Хотелось бы найти.

— Так у вокзала извозчики часа через два появятся, к приходу утренних поездов, — сказал городовой, — так что бегите к гостинице.

Самсон с чувством поблагодарил добродушного стража порядка и поспешил в указанном направлении. Через пять минут он увидел ярко освещенные двери, возле которых стояли в ожидании седоков экипажи. Самсон выбрал крайний, быстро сторговался, забрался под меховую полость и ждал, пока кучер усядется на свое место. Он смотрел в праздничные двери, отделяющие холодный мир ночных столичных улиц от теплого мира богатого ресторана. «Быстро объяснюсь, — думал он, — и скажусь больным. Весь четверг в постели проваляюсь, буду думать над статьей и писать».

— Самсон Васильевич! Господин Шалопаев!

Стажер журнала «Флирт» узрел в распахнувшихся дверях ресторана знакомую фигуру в шубе на кенгуру, с дорогим воротником дымчатого камчатского бобра, — господин Либид приветливо приподнимал левой рукой цилиндр, а правой поддерживал под локоток веселую даму, укутанную в роскошные меха.

Самсон сделал знак кучеру и собирался уже вылезти на тротуар, но господин Либид сам подошел к саням.

— Друг мой! — сказал он, обнимая Самсона. — Вижу, вы порядком навеселе. У меня на это дело нюх. Только в следующий раз не пейте водку, да еще плохую. Это провинциально. Договорились? Ну что ж, ночная жизнь столицы способна лишить сна каждого. Тем более такого красавца, как вы… С огнем играете, милостивый государь, с огнем… Что же скажет госпожа Май?

— Но я… по делу… задание в номер… — залепетал Самсон, косясь на красавицу, стоящую рядом с господином Либидом.

— Не смущайтесь, — игриво поддразнил господин Либид, — я одобряю вашу энергию и смелость. Ха-ха-ха… И даже готов проявить мужскую солидарность — ссылайтесь на меня, я вас поддержу… Заверю ее, что вы были со мной. Ха-ха-ха… Что вы собираетесь сказать Олюшке?

— Что я был на поминках….

— Ха-ха-ха… Очень остроумно, очень! Тогда я был на кладбище!

— Но там и Милюков был!

— Ходил в народ?

— Да, и с ним был сам Коцюбинский.

— Не верю. Впрочем, завтра в Думе узнаю. И газеты, верно, напишут. Но вы — выдумщик! Забавно! Ну ладно, друг мой, я вас благословляю на дальнейшие подвиги во славу богини любви Венеры!

— Спасибо, господин Либид, — растерянно проговорил Самсон, заметивший, что спутница Эдмунда Федоровича выразительно ему подмигнула.

— Я как профессиональный юрист, — продолжил, смеясь, господин Либид, — знаю, что всякая ложь нуждается в крепких доказательствах. В неопровержимых фактах, в вещественных свидетельствах.

— Да, Ольга Леонардовна, не поверит мне без доказательств, — согласился Самсон, стараясь больше не встречаться взглядом с дамой в мехах.

— А я вам такое доказательство дам, — сказал господин Либид, залезая левой рукой во внутренний карман пальто. — Передайте Олюшке вот эту игрушку. Другой такой нет. И будете помилованы, обещаю вам… Ха-ха-ха… В пятницу приду! Ну прощайте. Трогай!

Кучер дернул вожжи, и сани понеслись по пустынным улицам ночного Петербурга. Самсон Шалопаев с любопытством рассматривал маленькую плеточку, которой любила поигрывать обворожительная госпожа Май: короткая плетка-треххвостка, три металлические шарика на концах, рукоять с блестящими камешками. Рассматривая украшения, стажер журнала «Флирт» принялся вертеть плеточку, ковырнул пару раз голубой камешек на конце рукояти. Он поддался. Самсон крутанул камешек еще раз, он снова поддался. Отвинтив пробочку, он обнаружил внутри рукояти полость, а в ней что-то белое. Подцепив ногтем, достал свернутый в трубочку лист бумаги.

В темноте, в движущихся санях читать было затруднительно, и Шалопаев еле дождался, пока его перестанет мотать из стороны в сторону на ухабах. Лошадь остановилась. Самсон соскочил на тротуар, в свете уличного фонаря поднес к глазам таинственный листок бумаги. Это был текст договора, засвидетельствованный помощником присяжного поверенного господином Либидом и каким-то статс-секретарем, подпись которого была неразборчива.

Подписан же был договор двумя именами — и оба эти имени заставили Самсона похолодеть от ужаса…

Глава 21

— Самсон, дружище, вставай, — чья-то рука трясла за плечо стажера журнала «Флирт», который видел последний утренний сон с участием своей потерянной обворожительной Эльзы, — поднимайся, у меня свежий анекдот есть.

Стажер с неохотой открыл глаза и увидел над собой увенчанное бритым лбом лицо с радужными следами синяков. Губы фельетониста двигались, обнажая короткие редкие зубы, раздавалось характерное чавканье — в правой руке он держал надкушенную булочку с маком.

— Слушай. Хочу предложить Ольге. После двух недель медового месяца молодые зашли в ресторан. Жена спрашивает: «Дорогой, ты знаешь, чего бы мне хотелось?» Муж отвечает: «Знаю, но иногда неплохо и перекусить». Ха-ха-ха.

Самсон сел на своем ложе и запустил пальцы в спутанные волосы.

— Фалалей, ты чего здесь делаешь?

— Скрылся, от преследования. Едва Данилу упросил. Клялся: водки в рот не возьму. Поверил, старый черт. Вот и жую булку, которую тебе на завтрак прислали, но там есть еще, так что быстрее соображай.

— От какого преследования ты скрываешься?

Глаза Самсона еще слипались, и он, поднявшись, стал, шатаясь, натягивать брюки.

— От Лиркина сбежал, он совсем сбрендил. Встретил меня как родного, только что не целовал. Потом полез с дурацкими вопросами про свирель, про свиристелки в детстве… Одним словом, чокнулся наш Лиркин. Не знал, как от него избавиться. Вот к тебе и сунулся.

— А ты статью накатал? Я-то со своей вчера измучился.

— Накатал, для меня это дело плевое. А дом скорби, знаешь ли, весьма мозги проясняет. И жить хочется в полную силу, и творить! Скажи, а здорово я придумал объявить себя Коцюбинским?

— Блестящая идея! Его все боятся!

— Учись, пока я жив! — хвастливо заявил Фалалей. — Все-таки нам, мастерам слова, чтобы подлинный шедевр создать, иногда и пострадать приходится. Но ты не тушуйся. Ты проснулся?

— А что? — спросил Самсон, протирая одеколоном лицо.

— Есть одна неприятность. Надо посоветоваться. Ты газеты читал?

— Нет, вчера и сегодня не читал.

— Разве так делают? Надо всегда быть в курсе! Я чувствую себя виноватым. Представляешь, какая загвоздка! Вчера в газетах сообщили, что убийство Ардалиона Хрянова раскрыто. Убийца — некто г-н Б-ов.

— Поручик Бешенцов?

— Наверное. Да так по всему и выходило. Я не удивился. Юстиция у нас неплохо работает. Я-то уж знаю. Так и написал в своем фельетоне.

— Ну и что?

— Как — что? Представляешь, сегодня в «Петербургском листке» появилось письмо самого Бешенцова. Он отрицает свою причастность к убийству Ардалиона Хрянова. Говорит, для него это слишком мелко.

— Дай-то Бог, — облегченно вздохнул Самсон, — хорошо, если не он. Я в своей статье другую версию придумал.

— Как это — другую версию? Ты что — грех невинному приписал?

Фалалей открыл дверцу буфета и нацелился на графинчик с водкой, но нарушить данное Даниле обещание не решался.

— При чем здесь грех? — вскинулся стажер. — Ты сам меня учил не плестись в хвосте у докучных фактов. Пускать в ход воображение. Фантазию развивать. Интересно, Ольга успела прочесть мою статью?

— Не сомневайся, сейчас вынесет приговор. У нее это быстро, — утешил друга Фалалей, неохотно прикрывая дверцу буфета. — Но я тебя защищу, не бойся! Ты-то меня вызволил из темницы! Молодец! Есть у тебя нюх! Привел тебя в самую нужную минуту. Век тебя не забуду.

Фельетонист прочувственно обнял юного друга, потряс его за плечи.

— Сбегаем сегодня к мадам? Я вчера ее навестил. Рекомендую. Вполне приличное заведение. Я даже ухитрился вставить в свою статью его рекламку.

— Нет, Фалалей Аверьяныч, я предпочитаю видеть в женщине друга…

— Ха-ха-ха… Слушай анекдот. Сам сейчас придумал. Объявление: симпатичный молодой человек ищет женщину, друга, собеседницу и любовницу. Если придут четверо, буду рад… Ха-ха-ха.

Самсон невольно улыбнулся, запил улыбку остывшим кофе из кофейника и вздрогнул — в дверь буфетной раздался требовательный стук.

— Сама пришла, — шепнул, съежившись, Фалалей, — идем скорее, а то нарвемся.

Журналисты поспешили в сотрудницкую. Там, как всегда, царил гомон, дополняемый стуком пишущей машинки из смежной комнаты.

Фалалей и Самсон сунулись к окну, к свободным стульям и тихо сели.

Ольга Леонардовна, облаченная в строгий костюм брусничного цвета с искрой, говорила по телефону, ее помощник Антон Треклесов раскладывал по кучкам бумаги, посверкивая засаленными локтями мятого пиджака. Возле стола замерла Аля, с темновишневой шалью на плечах, благоухающий одеколоном Синеоков, развалившись на стуле, перебирал присланные в редакцию театральные билеты. Мурин и Сыромясов в расстегнутых пиджаках, из-под которых виднелись одинаковые жилеты, стояли возле печи и приглушенно беседовали. В кресле для почетных гостей восседал переводчик Иван Платонов. Возле дверей рядом с пустым венским стулом ждал указаний Данила.

Госпожа Май опустила телефонную трубку на рычаг.

— Все в сборе? Господа! Прошу тишины!

Ольга Леонардовна села рядом с Треклесовым и пододвинула к себе пачку исписанных листков.

— Почему я не вижу господина Лиркина? Данила!

Конторщик метнулся к закутку, где продолжался творческий процесс — стук пишущей машинки стих и на пороге возник пунцовый Лиркин. Он метнул злобный взгляд на госпожу Май и пошел к креслу. С каждым шагом лицо его бледнело.

— А ну, вылезайте отсюда, — он схватил переводчика за рукав толстовки, — вы занимаете чужое место.

— Да отстаньте вы от меня. — Платонов дернулся, закинул ногу на ногу, умудрившись задеть подошвой сапога брючину музыкального обозревателя.

— Извольте освободить кресло, оно не для вас, — не унимался Лиркин, — не для вас с вашими грязными сапожищами. Сегодня здесь должен сидеть я. Я — автор программной статьи и заслужил почести! А ваше место — на подоконнике.

— Молчать! — прикрикнула госпожа Май. — Ни одного собрания не могут по-человечески провести. Господин Лиркин. Вон стул у двери — садитесь.

— Ах, так? У двери? Вы на что намекаете? — музыкальный обозреватель, подталкиваемый Данилой к стулу, прищурился. — На выход? Не хочу!

— Кстати, насчет хочу и не хочу, — фыркнул от окна фельетонист и перешел на эпический тон. — Сидит муж с котом на руках и кричит: «Хочу Лилю из двадцать седьмой, хочу Лилю из двадцать седьмой, хочу Лилю из двадцать седьмой…» Жена спрашивает: «Дорогой, зачем ты орешь коту в ухо?» Муж отвечает: «Ему можно всю ночь у меня под окном орать, а мне нельзя?»

Сотрудники «Флирта» разразились гомерическим хохотом. Улыбнулась и госпожа Май. Она пристально разглядывала фельетониста и сидящего рядом с ним стажера, и взгляд ее говорил, что она не думает ничего хорошего о времяпрепровождении, которому молодые люди предавались в течение недели.

— Итак, приступаем к обсуждению представленных в номер материалов, — сказала она. — Я рада констатировать, что все задания выполнены с той или иной степенью блеска. Как, впрочем, я и ожидала, предлагая вам тему падших мужчин. В этой области знания ваши оказались поистине энциклопедическими. Браво!.

Она захлопала в ладоши, но выражение ее лица говорило не о восторге, а о глубочайшем презрении.

— А почему отсутствует ваш любимчик господин Либид? — выкрикнул Синеоков. — Или для него существуют отдельные законы?

— Господин Либид только что звонил. Будет с минуты на минуту. И должна вас огорчить, господин Синеоков: не от вас, а от усилий господина Либида зависит успех будущего номера.

— Неужели он решил осчастливить нас статейкой? — скривился Мурин. — Давненько слогом его не наслаждались….

— Вы по-прежнему одержимы манией величия, Гаврила Кузьмич, — одернула критика госпожа Май. — И напрасно. Сейчас мы вам гонору поубавим. С вас и начнем. Вы проходили курс лечения от алкоголизма?

— Ценю ваш юмор, Ольга Леонардовна, — сказал Мурин, — но спорт и алкоголизм несовместимы.

— Вот поэтому у меня и сложилось мнение, что в прошлом вы изрядно пили, — изрекла непререкаемым тоном госпожа Май. — Потому-то и напрашивались на статью о мужчинах, павших до скотского состояния от пьянства. Я жалею, что не согласилась на ваше предложение. Ваш очерк о модном венерологе Осипе Самоварове скучно читать… Я полночи над ним работала. Зачем вы напихали туда столько цифр? А кому нужна эта невыносимая латынь? Все ум свой стараетесь продемонстрировать?

— Но как же писать об искусстве венерологии без фактических данных и соответствующей специфики? — возмутился Мурин. — Люди должны осознанно относиться к своей интимной сфере.

— Ошибаетесь! — воскликнула госпожа Май. — К своей интимной сфере люди должны относиться ин-тим-но! Метафизически! Метафорически! Поэтически! Мистически! И еще черт знает как, но только не так, как утверждаете вы!

Побагровевший от злости Мурин прожигал начальницу взглядом.

— Я хотел добавить в статью поэзии, говорю же вам, — но не успел прочесть Шекспира, вот Венеру и Адониса вставить и не удалось.

— Венеру и Адониса вставила в вашу статью я. А все эти гнусные трепонемы, люэсы, шанкры, лимфадениты, бубоны и гуммы выбросила. Такова моя воля.

— Что же там осталось? — Мурин в растерянности оглянулся на коллег.

— Самое главное и самое нужное, — безмятежно ответила редакторша, — описание внешности Осипа Самоварова, его пронзительных черных глаз, мягких, поросших шерстью рук… Там остались волнующие ароматы препаратов, блеск некоторых медицинских инструментов… Ну и еще кое-что, что, несомненно, привлечет читателей к этой личности и ее искусству: описание ковров, устилающих полы и украшающих стены, шкура белой медведицы, распластанной в приемной и взирающей на обнаженных античных юношей, предающихся вакхическим забавам… Описания интерьеров его приемной и кабинета вам удались, признаюсь, великолепно.

— Медведицы там не было, там был медведь, — упрямо возразил Мурин.

— А откуда вы знаете? Вы по шкуре определили половую принадлежность?

— И античных юношей на стене не было — там висела картина на библейский сюжет.

— Вам лишь бы дерзить да спорить, — недовольно укорил Мурина Треклесов, — а главного понять не хотите. Вы не для себя работаете, а для людей. А людям что важно знать? Адрес клиники, атмосферу, расценки.

— Теперь перейдем к господину Сыромясову, — госпожа Май, кажется, совершенно забыла о существовании Гаврилы Мурина и вынула из стопки несколько исписанных листков. — Дон Мигель! Ваш глубокий экскурс в историю Англии XVI века свидетельствует, что темой этой вы начали заниматься еще в гимназическом возрасте.

— Тогда и написал свою чушь, вон даже листки пожелтели от старости, — презрительно передернулся театральный рецензент Синеоков.

— Истинные шедевры не желтеют, — ляпнул Черепанов, — даже в желтой прессе.

— Тишина! — Госпожа Май хлопнула ладошкой по столу. — Связь горностаевых мантий с наследственным сифилисом — весьма интересна. Возможно, такой подход даст новый импульс к осмыслению падения европейских королевских домов. Это, дон Мигель, вы прозорливо нащупали. Генрих Восьмой — явление неопровержимое. Эту часть вашего очерка я подсократила. Важнее другое, а именно: противопоставление извращенцу Генриху — здорового начала в образе королевы Елизаветы Английской. Да. И ваш анализ ее портретов. Заметьте, она любила леопардовые шкуры… Своеобразный талисман… И осталась девственницей. Я там добавила, дон Мигель, одну мысль: леопардовые плащи и манто доводили до самых низких степеней падения красивейших мужчин ее времени, и те вступали в заговоры с целью свержения королевы, вели антигосударственную переписку с Папой Римским… Хорошо, дон Мигель, что вы не забыли упомянуть, что современники называли Елизавету Венерой… А особенно мне понравилась ваша заключительная мысль: казненные королевой красавцы жаждали принять страдания, и даже смерть, из прекрасных женских рук. Высшее наслаждение — и для них, и для нее. Правильно я говорю, Иван Федорыч?

Переводчик еще глубже погрузился в кресло и хрипло ответил:

— Правильно, только тогда они еще этого не понимали.

— И в заключение, господин Сыромясов: вы весьма искусно вписали в ваш текст упоминания о складах московской мануфактуры, а также имена лучших столичных скорняков.

— Я допишу еще туда адрес шиншилловой фермы купца Болоткина. Братыкин принес забавные фотографии: случка и окрол кроликов, — доверительно склонился к госпоже Май Треклесов.

— Кстати, Антон Викторович, проследите, чтобы в понедельник Братыкин появился. Для следующего номера нам понадобится его искусство, пусть поэкспериментирует с любовными играми домашних животных.

— А где взять самих животных?

— Это не проблема. У меня есть один замысел. Но не будем отвлекаться. Перейдем к вам, господин Синеоков, — угрожающе обернулась к театральному обозревателю редакторша. — Вы думаете, наш журнал резиновый? Зачем вы понаписали целый роман о сценических партнерах Элеоноры Дузе? Зачем столь неумеренные восхваления? И при чем мичман, которому очень пошел бы алый бант на шее?

— Я человек художественный, у меня воображение работает безостановочно! — с жаром воскликнул Синеоков. — Что мне оставалось делать, если придурок Сыромясов загубил мою идею? Я даже на спектакли Дузе ходил загримированным под гимназиста!

Фалалей и Самсон захихикали.

— Не сводите меня с ума вашими истериками, — прервала обозревателя госпожа Май. — Я у вас спросила, при чем там мичман?

— Вы слишком торопливо читали мой материал! — вскинулся Синеоков. — Вы не проникли в художественный замысел! Ведь этот мичман — символ чистой современности, он еще не стал падшим созданием благодаря чарам таких обольстительниц, как старуха Дузе! А алый бант — что? Разве не яркая деталь? Или вы все с ума посходили на почве социалистического бреда?

— Бант я выкинула. И мичмана тоже.

— Но тогда хоть какого-нибудь гимназистика вставьте, ну хоть похожего на нашего Самсончика.

— Я подумаю, господин Синеоков, — кивнула госпожа Май. — Гимназистиков мне и так хватает. И вообще, ваша смелая мысль о том, что партнеры актрисы так низко пали, что не удосужились соблазнить Дузе и обрекли ее вести полумонашеский образ жизни — не слишком убедительна. Особенно в ваших устах. Поэтому я приписала к вашим фантазиям немного восточной фактуры.

— Какой еще фактуры? Зачем? Зачем портить совершенную вещь? — всплеснул руками Синеоков.

— Вы, Модест Терентьич, совершенно не интересуетесь восточной эзотерикой, а напрасно. Согласно буддийским учениям каждый человек проходит через множество воплощений. Не исключение и Дузе. Она в прошлом воплощении была, думаю, пантерой… Или нет… Волчицей. Да, саблезубой волчицей…

— Саблезубыми бывают только тигры! — крикнул Мурин, он давно отошел к окну и теперь стоял там, положив ладонь на плечо Самсону.

— Это сейчас, — отмахнулась госпожа Май, — а в древности были и волчицы. Как бывшую саблезубую волчицу мужчины Дузе и обожают, и боятся… И спиваются тайно… Здесь я вставила адреса винных магазинов, в которые якобы ходят по ночам актеры. А также небольшое эссе о народных способах опохмелки. Леонид Леонидович, что вы там строчите?

Лиркин на миг оторвал взгляд от листков, пристроенных на колене, и огрызнулся:

— Как — что? Статью, которую вы мне не дали дописать.

— Ольга Леонардовна, — перевела удар на себя Аля, — у меня скопилось несколько любопытных женских исповедей. Представительниц разных сословий. Но есть и общее в исповедях: все они по три раза выходили замуж и любили своих мужей, хотя те били их смертным боем. Самое интересное — женщины выживали, а драчуны сходили в могилу. Женщины считают, что спасали их от верной смерти лисьи салопы…

— Хорошо, — Ольга Леонардовна благосклонно кивнула, — исповеди соответствуют теме нашего номера: мужчина, бьющий женщину, находится на низшей ступени падения.

— Низшая ступень — это мужчина, которого бьет женщина, — дерзко возразил Мурин.

— Вы, Гаврила Кузьмич, еще не созрели для подобных дискуссий, — неожиданно для всех вступился за начальницу Платонов.

— Господа, сосредоточьтесь на главном, — госпожа Май требовательно постучала карандашом по чернильному прибору. — Мы обсуждаем материалы. Пока не слышу ценных предложений.

Все понуро стихли.

— Теперь переходим к главному. К фельетону господина Черепанова.

— А почему главный он? — вскинулся музыкальный обозреватель. — Программную статью пишу я!

— Пишите, пишите, Леонид Леонидович, я вам не мешаю, — язвительно заметила госпожа Май, — но ведь ее еще нет, а фельетон уже есть!

— Из-за Фалалея ее и нет, — пробурчал Лиркин, — да из-за вас.

Госпожа Май отвернулась от музыкального обозревателя к окну.

— Не знаю, где уж вы пропадали, Фалалей Аверьяныч, но с моим специальным заданием вы справились блестяще. Будет вам премия.

— Почему Фалалею? — завистливо пробубнил Синеоков. — Может, Самсончик лучше его написал. Как в прошлый раз.

— Не перебивайте меня, Модест Терентьич, — сказала редакторша, — а то я выдворю вас из редакции. Продолжим. Господин Черепанов пошел весьма нестандартным путем. Он не стал описывать поколение отцов — падшее и насквозь прогнившее. Его фельетон создаст контраст вашим, господа, материалам — наши читательницы будут обливаться слезами. А слезы — это то, чего всегда не хватает женщинам для счастья. Впрочем, мужчинам еще в большей степени. Да. На чем я остановилась?

Господин Черепанов создал коллективный портрет нашей молодежи, лучших ее представителей. Три героя: Митя, Павел и Егор. Мальчики учились в последнем классе гимназии. Их испорченные отцы давали детям деньги и понуждали их к походам в бордель, якобы для здоровья. Мальчики не осмеливались ослушаться родителей. Но! Мы привыкли считать, что наша молодежь помешена на социализме и бросает бомбы. А молодежь бывает разная. Мальчики копили даденные отцами деньги, экономили на завтраках и ходили в бордель в надежде вырвать из сетей порока хотя бы одну женщину. Их сердца пленила некая Анна, и они выкупили ее из полового рабства! Сняли для нее квартиру! Нашли жениха! Один из юношей даже добыл для желтобилетницы потерянные документы другой девушки, взял со стола у отца, служащего полиции… Мальчики сделали все для спасения несчастной: они обучали бедную Анну ботанике и латыни, возили ее на выставку женских гигиенических средств, чтобы повысить ее эротическую культуру. И на выставке берегли ее от чванливых господ, женатых мужчин, завсегдатаев борделей… История заканчивается трагически: один негодяй, завсегдатай борделя, узнал новый адрес девушки, узнал о предстоящем венчании. Он убил под покровом ночи жениха Анны и увез девушку от так и не состоявшейся светлой жизни…

Фалалей Аверьяныч, вы называете немало адресов и имен — некоторые я убрала, некоторые сократила до инициалов… Не обессудьте… Фактура у вас и так богатая.

Портрет Анны в интерьере ее убежища вам очень удался, хотя, как я понимаю, вы так и не посетили меблированные комнаты госпожи Будановой. И то, что в Аничкиной комнате все предметы были украшены трогательными красными бантиками, тоже говорит о ее детской непосредственной душе, открытой добру и свету.

Синеоков встал, и стул его с грохотом упал на пол.

— Почему мой бант вы выкинули, а Фалалеевы оставили? Это несправедливо! Это дискриминация!

— Все бантики должны быть к месту, — сказала ледяным тоном госпожа Май, — дон Мигель, объясните Модесту Терентьичу на досуге искусство кройки и шитья.

— Будет исполнено, Ольга Леонардовна, — закивал Сыромясов, стоящий спиной к печке и изучающий носки своих туфель.

— Теперь о мышках в бантиках и юбочках, — продолжила госпожа Май, — это показалось мне странным. И недостаточно аргументированным. Все-таки, как правильно говорил господин Тоцкий, в облике невесты было что-то э… э… коровье… телячье… телкино… Ну в общем… Как-то не вяжется, чтобы она играла с мышками. Хотя деталь выразительная.

— А давайте ее выбросим к чертовой матери! — воскликнул добродушно Фалалей. — Мне не жалко!

— Тогда придется выкинуть и сцену в ресторане «Лефлер», — многозначительно понизила голос госпожа Май, — где ваш друг рассказывал вам эту трогательную историю.

— И что же мне делать? — почесал затылок Фалалей. — «Лефлер» важен!

— Я нашла прекрасный выход, господин Черепанов. Я лично позвонила госпоже Будановой и выяснила, что в комнате, соседней с комнатой Анны, жил безработный вдовец-биолог, который экспериментировал с мышами. А когда он ходил искать работу, его шестилетняя дочурка выпускала мышек из клетки, шила им юбочки, повязывала бантики и пускала гулять через форточку на улицу… Допишите это в конце фельетона.

— Сию же минуту, — обрадованный Фалалей подскочил к столу Али, вороша ее бумаги в поисках чистого листа.

— Теперь о гвозде нашего номера. На этот раз мы произведем фурор. И виновником фурора будет господин Платонов, — горделиво оповестила госпожа Май. — Ну и я немного к этому причастна: нашла для него выдающееся произведение мировой литературы, до сих пор не известное российскому читателю. Перевод блестящий. Поздравляю вас, Иван Федорыч.

Переводчик покраснел и, бросая косые взгляды на коллег, облизнул пересохшие от волнения губы.

— Можете же работать, когда захотите. И не черкаете в последний момент что-то несусветное, — похвалила сотрудника госпожа Май. — Я, конечно, понимаю, все зависит от оригинала, переводчик — раб автора… Но разве это не сладкое рабство?

— Сладкое, сладкое, если автор стоит с кнутом за спиной переводчика, — раздался голос от дверей, и Данила пропустил в сотрудницкую улыбающегося господина Либида.

— Дорогой Эдмунд! — поднялась навстречу вошедшему Ольга. — Ты, как всегда, вовремя! Проходи, садись рядом со мной. Мы как раз завершаем обсуждение номера. Ты был в банке?

— Да, дражайшая Ольга Леонардовна. — Господин Либид, пожимая ладонь поднявшемуся со стула Треклесову, обвел взором присутствующих, приветливо помахал рукой распрямившему плечи Самсону. — Там дела наши идут превосходно.

— Я тебя правильно поняла — материал в номер не ставим?

— Нет необходимости, — заявил, усаживаясь, помощник присяжного поверенного, — а в подробностях поведаю тебе позже.

— Жаль, — госпожа Май притворно вздохнула, на ее лице была написана откровенная радость, — он бы так хорошо сочетался с переводом господина Платонова! Впрочем, эту потерю заменит статья Самсона… Хотя не совсем то, но, может, оно и к лучшему…

Ее размышления вслух прервал голос Лиркина:

— А про меня вы забыли? Списали со счетов? Подвергаете публичному унижению? Как вы можете верстать номер, если понятия не имеете о содержании моей программной статьи? С чем вы соотносите всю эту дурацкую писанину? Где у вас точки отсчета? Где нравственные ориентиры?

— Перестаньте блажить, Лиркин, — капризно опустил уголки чувственного рта господин Либид, — мы готовы вас выслушать. Но я должен закурить. Олюшка, ты не возражаешь?

— Кури, да и я, пожалуй, закурю, — вздохнула госпожа Май.

Во всех концах сотрудницкой началось движение и говор, и вскоре все сотрудники, исключая Самсона, Асю и Лиркина, пускали в воздух клубы дыма, особенно ароматными были сигары господина Либида.

— Так я начинаю? — спросил Лиркин и встал.

— Начинайте, голубчик, начинайте, — барственным жестом одобрил намерение музыкального обозревателя господин Либид. — Какая там у вас была темочка?

— «Музыкальный аспект трагедии падшего мужчины», — возвестил Лиркин, глядя на издательницу. Та отвернулась от него и смотрела в окно, затягиваясь пахитоской. — Такая тема не всякому по плечу. Но поскольку госпожа Май сказала, что материал для статей мы можем накопать в самих себе, поскольку все мы падшие, то я этим и занялся. Причем у меня все классифицировано. По типам. Ну сначала несколько слов о Бахе, Бетховене и Гуно.

— Ах, Ольга Леонардовна, о Гуно упоминает в своем эссе и архимандрит Августин — я запомнила, когда его анализ «Фауста» печатала, он критиковал убеждения Гуно, — робко вклинилась Ася, виновато глядя на Лиркина.

— Одним Гуном больше, одним Гуном меньше, — ухмыльнулся господин Либид, — таковы мои убеждения…

— А мои — другие, — выкрикнул Фалалей. — Я, как убежденный холостяк, готов познакомиться с неопрятной, малокультурной и сварливой женщиной для укрепления своих убеждений… Ха-ха-ха…

Однако журналисты уже устали и потешаться.

— Я вас не перебивал, господа, — Лиркин заносчиво вздернул рыжую бороду, — выслушайте и меня. Вам полезно. Итак, после введения с классическими примерами, я описываю современные образы. По внешним проявлениям они разнятся, но сущность их одна — она выведена в заключении… Вот самый гнусный тип падшего мужчины — в музыкальном аспекте: это человек, которому невозможно вручить клавиры известного композитора, вдобавок, вместе с Пуришкевичем и его боевиками он грезит о нибелунгах. К этому типу вплотную примыкает другой: столь низко павший в своей деградации, что избивает до полусмерти народного исполнителя, зарабатывающего себе кусок хлеба с помощью шарманки. Третий тип в музыкальном отношении стоит первых двух: он рвет газеты с портретами выдающихся скрипачей и протыкает их гвоздем в ватерклозете, что следует дальше, сам читатель догадается. Менее известна другая разновидность падших мужчин, — свирепый взгляд обозревателя скользнул по Мурину, — они воспевают предателей своего народа из числа поклонников Чайковского. Есть еще и такие, что готовы учиться пению не у известных вокалисток, а у безголосых проституток из Дамаска! И, наконец, самые злостные — те, кто принижает музыкальное значение свирели.

Лиркин сложил бумаги, сунул их в карман и сел. Сотрудники, глядя в потолок, курили в полной тишине.

Наконец госпожа Май отвела взгляд от окна и расхохоталась.

Господин Либид посмотрел на нее с недоумением:

— А где же заключение? Я ничего не понял. Обобщения не хватает.

Госпожа Май продолжала хохотать, но ее сотрудники с серьезными сосредоточенными лицами принялись искать пепельницы, гасить сигареты и папиросы.

— Вы хотите обобщения? — сказал горделиво Лиркин. — А сами догадаться не можете? Где ваш анализ и синтез? Поясняю. Высшим проявлением трагедии падшего мужчины — в музыкальном аспекте, разумеется, — является животный, зоологический антисемитизм, который, как язва, разъедает наше общество. Господин Платонов, не желающий брать клавиры композитора-еврея, слушал вагнерианцев с Пуришкевичем? Слушал! Господин Сыромясов избил бедного шарманщика Исаака Блюмкина? Избил! Господин Синеоков хотел подтереть зад газетным портретом скрипача Ашкенази? Хотел! Господин Мурин так ненавидит евреев, что выбрал из всех столичных венерологов худшего — предателя-ассимилянта и поклонника Чайковского! Даже Самсона уже совратили: он отказался встречаться с Софьей, потому что она не русская! И сам мне сказал, что мечтает о самаритянке! А Фалалей? Этот дурак даже не скрывает своей ненависти к лучшему, что дал миру царь Давид — к свирели!

Холеное лицо господина Либида вытянулось, чувственные губы разомкнулись. Он молча, не в силах произнести ни слова, смотрел на музыкального обозревателя: то ли ожидал дальнейших обобщений, то ли желал услышать что-нибудь и о себе любимом…

— Так вот по чьему заказу моя кухарка похитила рваные газеты из ватерклозета! — вскочил разъяренный Синеоков. — Да я сейчас его убью!

— Нет, погодите, — качнул пузом багровый Сыромясов, — так он специально подослал ко мне во тьме ночной шарманщика? Откуда я знал, что этот хам — какой-то Блюмкин?

— И вот почему он клинику Самоварова разгромил, — двинулся было к музыкальному обозревателю Мурин, но остановился, пытаясь засучить рукава, — не за нарушение интимного пространства, а за ассимиляцию! Он — маньяк! Самоваров — из армян!

— И меня он оклеветал, — сказал печально Платонов, — но мне не привыкать. Ему мои сапоги не нравятся. Клавиров мне никто не передавал, и у вагнерианцев я не был. Всю неделю корпел над переводом.

— И зачем вы бедного Самсона обидели? — встала возмущенная Аля. — Он, может быть, вообще петь не хочет. А вы его принуждаете. Это недемократично.

Лиркин вскочил на стул и раскинул руки в стороны.

— Что, хотите меня бить? Убивать? А может, сразу же распнете? Так вот и выходит, что я прав! Не любите вы нашего брата! Извести хотите под корень! Завидуете черной завистью гению! Ася! Асенька! Прощайте!

Асенька, прижав ладони к губам, стояла возле дверей в закуток и полными слез глазами с ужасом взирала на зажмурившегося музыкального обозревателя.

— Эй, ребята, уймитесь, — послышался голос Фалалея, — человек болен. Сегодня с утра даже лез ко мне с объятиями и поцелуями. Он нас любит. Да и мы его, по правде говоря, тоже!

Растолкав сгрудившихся возле Лиркина журналистов, Фалалей выхватил из кармана музыкального обозревателя текст программной статьи и, разорвав его на мелкие кусочки, рассыпал вокруг себя.

— А теперь слезайте, дружище, слезайте. Если после креста надумаете в пещерку прилечь — так я, так и быть, сыграю для вас на вашей любимой свирели. Обещаю купить с той премии, что выпишет мне наша драгоценная Ольга Леонардовна.

Лиркин меланхолически спустился со стула на пол и, повинуясь направляющей длани Фалалея, уселся.

Сотрудники также разбрелись по своим привычным местам.

— Мы завершаем, — как ни в чем не бывало продолжила госпожа Май. — Антон Викторович! Что у нас с рекламой?

— Есть, и весьма выгодная. С запасцем.

— Отлично. Гороскоп Астростеллы я уже видела. Энциклопедию девушки, надеюсь, Ася сегодня допечатает. Есть еще кое-что по мелочи. Таким образом, номер складывается весьма гармонично. Выглядит цельно. Так, надеюсь, будет и в дальнейшем. А вас, Леонид Леонидович, я попросила бы не заниматься самоистязанием. Если вы любите страдания, воспользуйтесь более приятными возможностями. О них пишут европейские классики, имя одного из которых мы и явим нашему читателю впервые. У меня все.

— Как все? — осмелился вступить в беседу Данила, делая рукой знаки Самсону. — А статья господина Шалопаева? Он над ней вчера до полуночи трудился.

Госпожа Май искоса взглянула на стажера и закусила губу. Потом, не поднимая глаз, сказала:

— Статья господина Шалопаева несколько сумбурна и страдает простительными стилистическими погрешностями, но вполне вписывается в тему номера: падший мужчина, предательство, мания величия… Единственно, что я заменила, — это фамилию героя, по совету Эдмунда. Написано талантливо, но и буйной фантазии хватает. Впрочем, в достоинствах и недостатках статьи под рубрикой «Преступление по страсти» вы убедитесь сами, когда раскроете первую страницу журнала. А завершит номер — блестящий перевод Платонова, зеркальное отражение первого материала.

— Статья Самсона Васильевича откроет журнал? — поднял брови господин Либид. — Отлично! Я горжусь тобой, мой мальчик. А как статья называется?

— Статья называется «Венера в мехах».

Глава 22

«Преступление по страсти»

ВЕНЕРА В МЕХАХ

Бездонна и холодна зимняя ночь в России. Снежными мехами укрыто тело земли-матушки. Клочьями белой ледяной шерсти увешаны деревья и дома. И в самих людях в это время просыпается нечто звериное. Это звериное — в противоположность здоровому животному началу — и приводит петербуржцев в бездны физического и морального падения. Падший мужчина способен на самые ужасные преступления по страсти. Потому что сама богиня любви Венера является к нему не в легкой тунике античных времен, а в угрожающем плаще из звериных шкур. А насколько короток путь от этого плаща до кочерги с бантиком — вы, дорогие читательницы, и узнаете из этого грустного повествования наших баснословных дней.

Всякая женщина, а особенно женщина прекрасная, является жертвой преступления по страсти — потому что, прибегая к защите мужчины, она оказывается беззащитной и вынуждена от этой защиты защищаться…

Героиня моего рассказа — назовем ее Вандой — была самой обворожительной женщиной столицы. Это была статная красавица, по плечам которой рассыпались длинные черные волосы и которая любила английские костюмы. Вы уже, вероятно, догадались, что это была женщина современной складки — здравомыслящая, прогрессивная, великодушная, имеющая свое дело. Однако, живя в столице, где вся атмосфера пронизана звериной ненавистью и тайными интригами, она не могла уберечься от ошибки, которая грозила уничтожить дело всей ее жизни. Поэтому она охотно откликнулась на приглашение придворного фаворита, надеясь на его помощь. Этот святой человек, чья власть оказалась бесконечной, пригласил Ванду к себе для того, чтобы выразить ей признательность за то, что она раскрыла общественности глаза на зреющий дворцовый заговор. Но, увидев прекрасную Ванду, он был так ею очарован, что пожелал вкусить наслаждения от ее ручек, усыпанных дивными перстнями. Петербургская Венера надменно отвергла притязания фаворита, который униженно ползал у ее ног и просил разрешения служить ей, как верный пес.

Разгневанный сладострастник призвал на помощь главу контрразведки, чтобы найти порочащие красавицу факты и принудить ее согласиться на принятие его низменных вожделений.

Правильно говорит господин Милюков с трибуны Государственной Думы — нам нужна помощь Америки, чтобы избавиться от пережитков прошлого, которыми являются вся наша плачевная история и в том числе история контрразведки. Мы уже не можем дышать и беспрепятственно любить — все мы находимся во власти тайных служб, которые вторгаются в частные дела частных граждан, взыскующих либерализма.

Глава контрразведки пронюхал, что недавно наша бедная Ванда навестила свою умирающую мать, и та открыла ей тайну ее рождения — отцом петербургской Венеры был иностранный подданный Леопольд.

Шантажируя бедную женщину, обуянный страстью престарелый фаворит принудил ее подписать договор, скрепленный подписями свидетелей.

В этом договоре негодяй обязался устранить угрозу для дела всей жизни Ванды. Но взамен возложил на нее возмутительные обязанности, сравнимые только с каторгой. Вот соответствующий фрагмент этого гнусного договора:

«Госпожа Ванда обязуется не видеть в договаривающейся стороне человека и подданного Российской империи.

Госпожа Ванда обязуется считать договаривающуюся сторону, облаченную в собачью доху, верным псом по кличке Филька.

Госпожа Ванда обязуется пинать, бить и сажать на цепь договаривающуюся сторону и мучить ее для прихоти и развлечения.

Госпожа Ванда соглашается считать договаривающуюся сторону своей полной собственностью и может ее даже убить.

Госпожа Ванда обязуется в течение всего срока действия этого договора носить меховые изделия любого иностранного производства».

Я видел эту несчастную женщину! Эту прогрессивную личность, которую вовлек в возмутительное рабство сладострастный негодяй! Я видел ее возле храма, когда она пинала сладострастника, лизавшего ее ботинок — какая мука была написана на ее прекрасном челе! Я видел в ночных кошмарах, как она в трескучий мороз спускала с цепи у моста этого извращенца и заносила свою ручку с плеткой над его кудлатой мордой! Я видел ее страдальческие глаза, когда она оправляла на своей прекрасной груди пошлую меховую кацавейку — и когда она запахивала тяжелую шубу… Невыносима доля петербургской Венеры, ужасны ее кандалы — но как избавиться от каторги, на которую ее загнала страсть к наслаждению падшего мужчины?

Вот они, происки тайных служб, вот что приносят к нам с Запада флагманы контрразведки! Но это еще не все!

Чтобы не сойти с ума от надвинувшегося на нее ужаса, наша героиня взяла под свою опеку маленького бедного человека, который хотел простой человеческой любви. Она подыскала ему простую тихую девушку, которая мечтала о тихих семейных радостях. Но она не знала, что и здесь спецслужбы уже раскинули свои сети.

Бедную девушку похитил поручик, тоже попавший в рабство контрразведки, но не совершивший самого непоправимого… Он только хотел убить того, кто посягнул на тело и душу его возлюбленной, и даже побежал с орудием убийства во мраке ночи к сопернику… Но у самого порога трагедии доблестный поручик устыдился грешной мысли, бросил кочергу и, закрыв плачущее лицо руками, убежал…

Да, ему был не по зубам этот бедный маленький человек, бездна падения которого вообще ни с чем несоизмерима! Если бы об этом знала наша бедная Ванда, то бремя ее договора не казалось бы ей таким тяжелым… Кто знает, может быть, она занесла бы свою плеточку над этим падшим — и исцелила бы его от худшего! Бантики этого сделать не могут!

Но Ванда этого не знала. Не знала наша петербургская Венера и того, что опекаемый ею бедняк с помощью депутата Милюкова и ее верного пса Фильки уже попытался донести план всеобщего падения до самого Государя!

Теперь, когда угроза трагедии миновала, я могу рассказать вам, дорогие мои читательницы, о самой порочной страсти, которая может обуять нашего гражданина. Этот скромный человек, стирающий субботними ночами исподнее в прачечной, замыслил, как иуда земли русской, реформу народного просвещения. Причину его отсталости видел он в русском языке, слишком трудном для всякого русского человека. И предлагал он всей нашей матушке-России сызмальства от русского языка отказаться! И предлагал он сызмальства одну латынь изучать! Даже Пушкина Александра Сергеевича!

И причину этого падения вижу я в том, что не было у несчастного своей Венеры, и не тратился он на меховые изделия — сам в шинелишке ходил и в фуражке, и невесте своей даже муфточки не купил! Пожадничал! Малым старался обойтись! Так сказать, двадцатью двумя буквами в алфавите! Разве русская душа, воспитанная на более богатом алфавите, может вынести такой злостно экономический подход?

На этом я завершаю свою грустную историю о петербургской Венере в мехах, вынужденной нашей мерзкой действительностью стоять с плеткой между двумя высшими проявлениями мужского падения — извращением любовных наслаждений и предательством Отечества. Стоять в потоках слез и в удушающей атмосфере импортного мехового плена.

Вы заметили, дорогие мои читательницы, что я не назвал имен этих падших созданий в мужском облике — они недостойны войти в анналы! Но имя подлинного героя этой истории я назову.

Им стал подлинно русский человек Борис Бекбулатов, скромный канцелярист, который в свободное от служебных инструкций время ознакомился с содержанием проекта о латинизации народного просвещения России. Видя, что высшие чины Отечества идут на поводу у безумца, решил он пойти по адресу, указанному на конверте, и предотвратить готовящееся преступление.

Был поздний субботний вечер, когда спаситель вошел во двор дома, в котором проживал злоумышленник. И этот злоумышленник с шаечкой в руках направлялся к дверям дворовой прачечной, за которыми вскорости и скрылся. Задумался спаситель — что же ему дальше делать? И тут увидел он, как из-под темной арки выбегает разъяренный неизвестный в шинели и фуражке — и потрясает над головой кочергой, на ручке которой повязан аленький бантик. Добежал неизвестный до порога прачечной, остановился… Но внезапно отбросил кочергу, заплакал и, ссутулившись от скупых мужских рыданий, удалился восвояси.

Тут и настал час действий нашего героя.

Глубоко вдохнув, Борис Бекбулатов подошел к дверям прачечной, поднял зловещую кочергу и тихо вошел в приземистое здание с мутными толстыми стеклами.

Что произошло дальше?

Может быть, несущий возмездие проломил кочергой череп падшего?

Может быть, падший в испуге обернулся, поскользнулся и, рухнув, сам проломил себе череп?

Достоверно известно только одно.

Кочерга с бантиком была поставлена в угол прачечной. А на лбу падшего негодяя его же собственной кровью была выведена обличительная латинская буква «А».

Буква «А» и означает клеймо Антихриста. Антихриста, который заставляет богиню любви Венеру добывать средства для существования себя и своего дела, скрывая свои олимпийские прелести в импортные меха.

Наши российские меха, в которых щеголяют прекрасные посетительницы ресторана «Лефлер», а также обворожительные бестужевки, говорят не о звериных пороках, а о здоровом животном начале, они светлы и доступны, как и я, вечно любящий вас, как самого себя.

НАРЦИСС

Елена БАСМАНОВА

ТАЙНЫЕ ПОРОКИ

В столице Российской империи завелся маньяк-убийца, подстерегающий жертвы в банях. У всех городских бань выстроились полицейские патрули, но опасная игра только разожгла азарт преступника. Редакция журнала «Флирт» завалена фотографиями обнаженных жертв, журналисты остры на язык как никогда: сенсация сама идет в руки. Но журналиста Самсона Шалопаева не радует пришедший к нему успех, созданный на чужом горе… Его душевным терзаниям приходит конец, когда он знакомится с очаровательной Мурой Муромцевой — хозяйкой частного детективного бюро. Парочка сыщиков-дилетантов не только сумеет отыскать и разоблачить убийцу-невидимку, но и вскроет тайные пороки высшего общества…

РОКОВАЯ ЖЕМЧУЖИНА

ОХОТА ЗА САРКОФАГОМ

ОПАСНЫЙ МЛАДЕНЕЦ

Читайте в серии иронический РЕТРО-детективъ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Политическая песня — гнусная песня» (нем.).

Content

Елена Басманова
ТАЙНЫЕ ПОРОКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания