Владимир Елистратов

Неопавшие листья русского языка

Владимир Станиславович Елистратов родился в Москве в 1965 году. Окончил филологический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова в 1987 году. Защитил кандидатскую диссертацию по филологии в 1993 году, докторскую диссертацию по культурологии в 1997-м. Заслуженный профессор МГУ. Преподает риторику, семиотику, историю литературы, современный русский язык, культуру речи, лексикографию. Лауреат премии имени Шувалова I степени. Автор книг «Арго и культура» (1995), «Трактат pro таракана» (1996), «Словарь русского арго» (1994, 2000), «Язык старой Москвы» (1997, 2004), «Словарь крылатых фраз российского кино» (1999, 2010), «Словарь языка Василия Шукшина» (2001), «Толковый словарь русского сленга» (2010), «Нейминг: искусство называть» (2013, совм. с П. А. Пименовым), «Словарь жаргона русского капитализма начала XXI века» (2013) и др. Автор более 700 публикаций. Работы переведены на немецкий, венгерский, болгарский, английский языки. Переводчик, поэт, прозаик, эссеист, публицист. Автор сборника юмористических рассказов «Тю! или рассказы российского туриста» (2008), поэтических сборников «Московский Водолей» (2002), «По эту сторону Стикса» (2005), «Духи мест» (2007). Печатается в журналах «Знамя», «Октябрь», «Нева», «Поляна», «Дружба народов», «Наука и жизнь», «АиФ — путешествия», «Аэрофлот» и др., постоянный автор газеты «Моя семья». Живет в Москве.

А. Мелихов

<Предисловие>

Когда в метро «Площадь Александра Невского» читаешь что-то вроде «Эдука-центр», то «Вижен сервис» начинает казаться брильянтом, кои адмирал Шишков именовал сверкальцами. Эдука!..

Но разве в России так не было с первых дней Петровых? Еще в начале прошлого века парикмахер Пупкин покрикивал на подмастерьев: «Эй, малшик, шипси! Да шевелись, дьявол!» Лакей, знавший пяток ломаных французских слов, притворялся парижанином, а аристократ, изъяснявшийся не хуже парижанина, гордился российской родовитостью. Пушкин носил в лицее кличку Француз и наполнял свой прославленный словарь как чужеземными, так и истинно русскими выражениями, вплоть до матерных. И неизменно демонстрировал, что и соленое словцо хорошо на своем месте. Что хорошо в казарме, неуместно в салоне, что хорошо в окопе, нелепо на семинаре. А смешение всего в одной кастрюле есть не обогащение, но обеднение языка: слова утрачивают краски породившей их среды: матросской, шоферской, научной, купеческой….

Язык выродиться не может, вырождаются только люди. Дай душевно развитому человеку самый примитивный словарь, и он из него сделает роскошный язык, превращая буквальные выражения в иносказательные, создавая новые словосочетания и проч. И дай какому-нибудь нынешнему лицеисту не из самых умных хотя бы тот же пушкинский словарь — и он извлечет из него десяток существительных, пару глаголов, да так и поселится среди великолепного дворца в шалаше из блин, как бы, в кайф, фишка, прикольно…

Но случись всемирный потоп, после которого уцелеет лишь обиженная Богом и языком парочка новых Адама и Евы, — и через тысячу лет их убогий сленг превратится в высокий язык, на котором будут писать гениальные стихи: высокие чувства наполнят убогие слова высоким смыслом и тем самым превратят их тоже в сколь угодно высокие.

Любое новое слово, новое выражение только обогащает язык — если в публичную, литературную, «высокую» речь они проникают лишь через фильтр культурной аристократии, которая метит их или одобрением, или насмешкой, или брезгливостью, или штампом «ограниченно годен для узкопрофессионального использования», всегда отчетливо различая в словах образ мыслей и чувствований породившей их социальной группы и ее функции: канцелярские, военные, извозчичьи, церковные, научные, уголовные.

И главная опасность сегодняшнего языкового разгула не в нем самом, а в отсутствии аристократической инстанции вкуса, которая бы ставила языковые новообразования да и старообразования на должное место. Без этой сортировки слова и обороты, вполне уместные в языке программистов, моряков, пожарных, врачей, лакеев, уголовников, грузчиков, утрачивают стилистическое воспоминание о породившей их среде, тогда как именно в порождаемых ими ассоциациях с предками и заключается едва ли не главная их ценность. Именно поэтому к широкому проникновению мата в литературу я отношусь точно так же, как к инфляции — как к массовому выпуску ассигнаций, не обеспеченных золотом: их ценность быстро падает до нуля, и выигрывает только тот, кто пускает их в ход первым. Сильные выражения лишь до тех пор и остаются сильными, пока их употребляют в исключительных ситуациях, когда они воспринимаются выплеском страсти, не сумевшей удержаться в социальных берегах. Но если исчезнут сами берега, исчезнет норма, то исчезнет и ощущение ее нарушения.

А заодно и роскошная культура намеков, иносказаний, шуток — тонкости и ухищрения ни к чему там, где все можно сказать прямо.

Иными словами, примитивизация языка лишь следствие примитивизации общества, следствие неспособности культурной элиты выполнять свою извечную обязанность — отделять высокое от низкого, остроумное от вульгарного, утонченное от хамского. Перемешиванию «культурных» и «некультурных» слов всегда предшествует перемешивание культурных и некультурных слоев. А потому лечение языка нужно начинать с лечения общества. С возрождения национальной аристократии, то есть общественного слоя, одновременно культурного и влиятельного.

Культурных людей у нас вполне достаточно, однако они не составляют никакой организованной социальной силы. Так не объединиться ли им в Аристократическую партию? И тогда в борьбе за язык им очень пригодится знание анатомии слов, так интересно разобранных в «Русском тезаурусе» известного культуролога Владимира Елистратова.

Александр МЕЛИХОВ

<От автора>

Тезаурус — значит сокровищница. В русском языке есть «слова-сокровища», то есть главные слова, «слова-архетипы», «слова-архиконцепты».

Слова, они — как люди. Болеют, выздоравливают, опять болеют, снова выздоравливают, некоторые умирают. Это, конечно, метафора, а никакой не «биологический детерминизм».

И можно, выходит дело, заниматься диагностикой заболевших слов. Это нормально. Хотя «выписывать рецепты» гораздо сложнее, чем «диагностировать».

Мне бы хотелось предложить вашему вниманию серию коротких эссе о таких словах, которые мы с коллегами-лингвистами несколько лет назад «диагностировали» в рамках одного очень-очень солидного лингвистического проекта.

Кончено, эссе эти выполнены мною в несколько облегченном популяризованном варианте. Не только и не столько для лингвистов, сколько для всех людей, интересующихся судьбой родного языка. Тема-то, согласитесь, более чем серьезная.

Ведь мы говорим о Главных Словах нашего языка. Без которых у нас нет будущего.

Что такое «лечение» слов?

Лечатся, конечно, не сами слова, а люди, которые их употребляют. «Отче наш» лингвистов — это констатация того факта, что «язык» и «речь» — это разные субстанции. Язык — это система. Речь — реализация системы, болеет не язык, а речь людей, которые языком пользуются. Для сравнения: есть математика с ее незыблемым знанием, а есть ошибки в исчислении. Причем массовые. Так же и с языком — речью.

Предлагаемые вашему вниманию эссе, например, в адаптированном для детей виде давались школьникам как тренировочные тексты к ЕГЭ. Реакция была прекрасная. Дети явно полюбили эти слова. Увидели их как бы заново, открыли для себя вновь.

Далее начинается «игра в языковую политику». Удастся нам внедрить эти «диагностированные» слова в общегосударственный обиход — хорошо, нет — плохо.

АРТЕЛЬ

Артель, которой более тысячи лет и которая до появления этого слова в русском языке называлась на Руси ватагой, — одна из древнейших форм русской общественно-экономической самоорганизации. Артели могли быть самые разные. Охотничьи, ремесленные, рыболовные и т. д. В принципе артель отличается от других объединений своими конкретными хозяйственными, экономическими целями. Основные условия создания артели: добровольность, взаимодоверие, равноправие и круговая порука.

Интересно, что Запад практически не знал института артели. Аналоги нашей «ватаги-артели» начинают возникать на Западе только в последние десятилетия.

Артель — это своего рода минимальная единица анархической (в исконном, платоновском смысле этого слова) экономики. Так сказать, антитеза «картеля». И вообще любой цеховой «корпоративности».

Это самоорганизация самая что ни на есть «демократическая». Любой может войти в артель и выйти из нее. Любой может избирать главу артели и быть избранным: «рядником», «усердником», «артельщиком», «кормщиком» и т. д.

Артель — это союз по «благодати» (на доверии, на честном слове), а не по «закону» (праву, юриспруденции). Политико-административный аналог артели — совет. Не случайно эти два слова взяли на вооружение большевики.

Артель и совет, а также отчасти в значительной степени крестьянская община — основные русские антиглобалистские институты, которые необходимо всячески развивать. В сакральной сфере «артели-общине-совету» соответствует «собор», «соборность». Артель в промышленности, община в сельском хозяйстве, совет в общественной жизни, собор в религии. И их полная взаимозаменяемость при необходимости. «Соборная артель». «Общинный совет». И т. д.

Этимология слова «артель», по всей видимости, уже никогда не будет выяснена до конца. Но при всей своей замутненности она очень показательна. Этимологи уже давно спорят об этом слове. И символично, что это глубоко евразийское слово как раз интерпретируется либо «по-европейски», либо «по-азиатски».

По одной версии, «артель» восходит к итальянскому «artiere» — ремесленник — и, следовательно, к латинскому «ars» — искусство. По другой — к тюркскому корню «orta» («urta»), который концентрирует в себе идеи «общий», «середина», «пополам», «товарищ», «участвовать», «пай» и т. п. Официально фиксируется слово «артель» в русском языке с XVII века.

Как оно могло попасть к нам из итальянского? Вполне возможно, через итальянских зодчих и других ремесленников, которых выписывали цари и императоры.

Как оно могло прийти из тюркских языков? Легко. Ватаги-артели всегда были интернациональными. Откуда взялись тюркские «айда», «амбар» и т. п.? Отсюда же и «артель».

Так или иначе, уже из русского языка слово стало заимствоваться и на Западе, и на Востоке. В польском, чешском или болгарском оно является русизмом. А многочисленные евразийские тюрки (и не только) заимствовали «артель» из русского вторично. Оно присутствует практически во всех языках России и бывшего СССР. Чукчи охотятся за тюленями по артельному принципу, по этому же принципу разводят лошадей калмыки. Только на Евразийском субконтиненте, то есть в России, могла быть создана артель, объединяющая в себе такие концепты, как «вера» («доверие»), «воля» и «добро» (свобода объединения, «добровольность»), «мастерство», «искусство» («ars»), «равенство» и «право», «правота» («равноправие»).

Артель — это своего рода матрица самоорганизации людей, свободная от социально-экономических и юридических сиюминутных условностей, «патриц» средневекового цеха или современного офисно-корпоративного объединения.

Артель — чистый архетип, форма объединения будущего. Нечто «артельное» («ватажное») намечается, «мерцает» в социальных сетях и в Интернете в целом.

А Россия пришла к артели более тысячи лет назад: на своих степных, лесостепных и лесных «интернет-пространствах». Идея артели всегда была жива в России, хотя периодически подавлялась. Она была настолько сильна, что идеи артельности-ватажности мы умильно приписывали даже любимым западным персонажам (например, мушкетерам Дюма с их «Один за всех и все за одного»).

Пора наконец все расставить по местам. Артель — чисто российский концепт, который может и должен принадлежать мировому сообществу. Это такое же русское изобретение, как ракета или периодическая таблица химических элементов Д. И. Менделеева. Только созданная не отдельной личностью, а коллективно всеми народами России.

То есть опять же — артельно.

БЛАГО

Этимология этого слова непроста. И есть в ней все-таки некоторая мистика. Судите сами. Исконно это слово в самых различных индоевропейских языках, вероятно, было связано с такими значениями, как сверкать, блестеть, сиять. То есть с идеей света. Есть распространенное мнение, что исходное этимологическое ядро включало в себя идею белого цвета.

Так что можно сказать, что «благо» — это «белый свет». А по-русски «белый свет» — это весь мир.

Интересно, что в русских диалектах слово «благой» может быть как «хорошим», так и «плохим». С одной стороны, «благой» — это полезный, хороший, добрый, счастливый, доблестный, богатый и т. п. А с другой — слабый, плохой, пустой и проч. То есть «благо» включает в себя все, что есть в мире. Все его «плюсы» и «минусы». «Чуден, право, белый свет. И каких чудес в нем нет!»

История эволюции этого корня в русском языке — это история постепенного вытеснения «плохого блага» «хорошим». Произошла совершенно фольклорная победа добра над злом. Как в сказке.

В современном русском литературном языке все отрицательные значения вытеснены во фразеологизм «благим матом» (кричать, вопить, орать). В русском языке есть сейчас два омонима. «Благой^1» в значении «хороший» и «благой^2», у которого нет своего значения и который употребляется только в составе фразеологизма. А еще сохранились просторечно-разговорные слова «блажь», «блажить» и «блажной».

И это вполне закономерно, поскольку «благой» — церковнославянизм (ср. русское «бологой», откуда название города Бологое). А церковнославянизмы всегда были стилистически и по смыслу словами возвышенными. Отсюда — колоссальное количество слов с этим корнем: «благосостояние», «благотворительность», «благословение», «благотворный», «благоверный» и т. д. и т. п. Не говоря уже об устаревших словах полутысячелетней давности, типа «благосеннолиственный» (о дереве, у которого листва дает хорошую (благую) тень (сень).

Показательна и мощная грамматическая, синтаксическая «востребованность» корня: он выступает и как предлог («благодаря»), и как союз («благо», «благодаря тому что»). Если знаменательный корень выходит в сферу служебных частей речи — это говорит о его глубокой укорененности в языковом сознании. Это значит, что он — некая «несущая ментальная конструкция».

Корень «благо», при всей своей «солидной» этимологии и церковнославянской «священности» («благовест»), тем не менее невероятно «современный» корень. Дело в том, что он «мирно» нейтрализует в себе идеальное и материальное, духовное и прагматическое, причем без всякого ущерба тому или другому смысловому «полюсу».

Корень «благ» — это и «благоговеть перед гением» и «материальные блага», и «благоволение» и «благополучие», и «благоразумие» и «отблагодарить тринадцатой зарплатой». Достаток (благополучие), удобство (благоустройство), разумность (благоразумие), душевная отзывчивость, открытость (благодарность), красота (благовидность), гармоничность (благозвучие) и т. д. — все эти качества мирно сосуществуют в этом корне.

В этом смысле слово «благо» — словно бы модель идеального устройства мира, счастливого «белого света». Оно — воплощение извечной мечты человечества о гармонии и справедливости.

БОГ и БОГАТСТВО

Ясно, что «Бог» («божество», «божественный» и т. д.) и «богатство» («богатый», «разбогатеть» и т. д.) в русском языке этимологически родственные, по сути — однокоренные слова.

Очень трудно сказать, какое из них «первично». Значительная часть исследователей считает, что слово «Бог» в славянских языках (в общеславянском) первоначально означало именно «наделенный богатством». Отсюда упоминание этого корня в сочетании с именами языческих богов («Даждь-бог» и пр.).

Бог исконно мыслится как активное, динамическое начало, как та сила, которая «дает», «наделяет», «раздает», «распределяет». Это очень важно: «Бог» в индоевропейском корне «bhag» — это по сути глагол, действие, «акт» («наделять», «раздавать»), восходящий, в свою очередь, к древнеиндийскому сакральному звукосочетанию «bha» — «придыхательному выдоху», символизирующему сотворение Бытия.

Здесь произошло удивительное совпадение с библейским «В начале было Слово (=глагол!), и это Слово было Бог».

«Бог» — это мистический «Первовыдох» (ср. еврейское «Роах Элохим» — «Дуновение Бога», соответствующее греческому «Логос» в Евангелии от Иоанна), «Глагол» («Слово») и «Наделение» («обогащение мира»). Бог — это Мысль, Слово и Дело в одном лице.

Считается, что в славянские языки этот корень попал через иранские языки (скифские, сарматские и др.), как иранское «baga» («Ьауа») со значениями «бог», «господин», «участь», «судьба». В индийском «bhaga» было осмыслено как «счастье», «благосостояние». В греческом (bayos) — как «ломоть» (хлеба), «владыка», «царь».

Иначе говоря, во всех индоевропейских «исполнениях» этого корня Бог — это активное первоначало Бытия, которое наделяет — судьбой, счастьем, благосостоянием, властью, пищей…

В русском языке словообразовательное гнездо корня «бог» феноменально «богатое», вплоть до слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами («боженята», «боженька» и др.), что практически не имеет аналогов в других языках, разве что в латиноамериканских вариантах испанского («diosito mio» — «боженька мой»).

У русских «Бог» — чрезвычайно интимная тема. Русский человек, если внимательно проанализировать русский словесный материал с этим корнем, словно бы состоит в близких, даже отчасти «панибратских» отношениях с Ним: «Бог не Тимошка, видит немножко», «взять Бога за бороду» (а то и еще за что-нибудь.) и т. п. Практически никакой метафизической дистанции! «Русский бог добр».

Это качество необходимо, на наш взгляд, всячески культивировать, пропагандируя соответствующую идиоматику (см., например, у Даля) и фольклор. При этом надо иметь в виду, что богохульство на Руси (то есть непосредственное ругательство в адрес Бога), по сравнению с западным карнавалом, было практически неведомо. Русская культура, можно сказать, не знает богохульства. Оно ей всегда было чуждо и остается чуждым.

Идея же «богатства» как «обилия материальных ценностей, денег» (С. Ожегов) в русском языковом материале находит весьма скромную поддержку. Идею материального богатства русские предпочитают выражать иначе, по сути — эвфемически, через корень «добр» («И стали они жить-поживать да добра наживать»).

«Богатый» (в значении зажиточный), «богатеть», «богач», «богатей», «обогащаться» и т. д. — всю эту «материальную тему» никак нельзя назвать однозначно положительной. Это — слова «с душком». Иначе говоря — оценочно амбивалентные слова. В отличие, например, от китайского соответствующего концепта «фу», который стопроцентно положительно окрашен. Так же, как и в языковых культурах, где доминирует протестантская этика, поскольку богатство там — прямое свидетельство «любви Бога» к его (богатства) обладателю.

В современном русском языке по-прежнему отчетлив рефлекс православного отношения к богатству. Богатство как деньги и имущество — двусмысленно. «Богатый» же в значении обильный, содержащий в себе много ценного, ценных качеств («богатый урожай», «богатая коллекция книг», «богатый голос» и т. п.) в русском языке — позитивное семантическое поле, «обогащенное» к тому же различной идиоматикой («Русский солдат правдой богат» и т. п.).

На наш взгляд, язык в данном случае идет по классическому пути «смысловой саморегуляции». Язык «не спешит», он мудр и консервативен. Слово «богатый» как обладающий большими средствами, зажиточный, пока еще, при всем прагматизме нашего времени, не стало «китайско-протестантским». Наши статистические исследования говорят о том, что не более 10 % молодых людей (от 18 до 23 лет) считают, что «материальное богатство» «определяет» смысл дальнейшей жизни.

БОЛЕЗНЬ

Корень «боль» тысячу лет назад в древнерусском языке означал «больной», несколько позже стал означать «болезнь». Само же слово «болезнь» появилось еще позже. Точная дата его появления неизвестна, но слово это относительно молодое.

Можно сказать, что развитию слова «болезнь» «тон» задали сначала медики, а потом, уже в XIX веке, а особенно — в XX — политики, социологи, экономисты.

Наши далекие предки, ничего не знавшие о медицине, говорили «хворь», «хвороба», «недуг», «болесть», «боля». Насчет болезни они выражались вроде бы общо, но вместе с тем метко: «Болезнь и поросенка не красит», «Не всякая болезнь к смерти» и т. п.

«Боль» и «болезнь» всегда мыслились и как физическое нездоровье, и как нравственный недуг, и как некая беда, напасть («В нашей волости лихие болести» — беды, например, неурожай, падеж скота).

Если рассматривать древнейшую этимологию этого корня, то мы увидим, что в целом «боль» («bal», «bol», «bel») в индоевропейских языках есть по сути синоним зла. «Боль» — это бедствие, пагуба, злость, несчастье, мучение, ехидство, гибель, уничтожение, вред. И все это касается и человеческого тела, и человеческой души, и общества, и природы, и мира в целом.

Слова «боль», «болеть», «болезнь» — очень синтетические (вернее, синкретические, то есть выступающие в первоначальном, исконном единстве, неразрывной связи) и мудрые. Они говорят нам о теснейшей взаимосвязи физического и духовного, личного и общественного, единичного и общего, «микрокосма» и «макрокосма». А еще, как это ни странно, слова эти очень оптимистичны. Ведь болезни лечатся: «Не всякая болезнь к смерти».

В XIX веке в моде были естественные науки, прежде всего — биология, физиология, затем — психология, и люди стали говорить о физических болезнях и нашли их тысячи и тысячи. И были найдены тысячи и тысячи способов излечить болезни. Но почему-то чем успешнее лечились болезни, тем больше их возникало.

И тогда же, в XIX веке, особенно во второй его половине, стали активно развиваться социальные науки. И люди активно заговорили о социально-экономических болезнях, которые необходимо лечить. Но лечить их оказалось очень трудно, пожалуй, еще труднее, чем физические.

И на протяжении всей истории человечества настойчиво звучала мысль о том, что корень зла — нравственные, духовные болезни. И шли бесконечные философские и религиозные диспуты и бесконечные идеологические и религиозные войны. А общества продолжали быть духовно больными.

Получается, что медики, психологи, социологи, экономисты, богословы, философы и т. д. и т. п. понимают слово «болезнь» по-разному. И каждый лечит свое.

А может быть, это синкретично-мудро-оптимистичное слово уже само по себе — универсальное лекарство и панацея от всех болезней? Надо только правильно его прочитать…

ВЕРА

Мы все знаем, что у Софии (Мудрости или Премудрости) было три дочери — Вера, Надежда и Любовь. Это — женские имена, имена святых мучениц и наименования трех главных христианских добродетелей.

Согласно легенде, три сестры-христианки были казнены во II веке н. э. по приказу императора-язычника Адриана. Старшей сестрой была Вера. Когда ее казнили, ей было всего 12 лет.

Такова легенда.

Вера — важнейшая христианская добродетель. Надо сказать, и не только христианская. Любая религия в конечном счете зиждется на вере. Но вера — это и в целом основа любой человеческой жизни вне зависимости от того, религиозен ли человек или нет.

И о том, что вера — это очень и очень важное слово языка (а может быть, и самое важное), говорит его значение.

Что такое вера? Толковые словари отвечают на этот вопрос так.

Во-первых, это готовность что-либо признать, поверить во что-либо. Иначе говоря — желание, предрасположенность, внутренняя потребность «подружиться» с миром.

Во-вторых, это твердая надежда на эту «дружбу».

В-третьих, это убежденность, уверенность, отсутствие сомнений в том, что это желание осуществится, то есть вера, близкая к религиозной или собственно религия.

Получается: 1) человек хочет верить, 2) человек на это надеется, 3) человек окончательно верит.

Перед нами словно бы три этапа «уверования» человека во что-либо, его внутреннего пути к вере, которая в конечном счете представляет собой не что иное, как своего рода договор человека с миром, с жизнью.

Мы часто говорим: «нужно во что-то верить». Это можно перевести так: «человеку нужна какая-то твердая связь, скрепа с миром, мостик, соединяющий человека с его жизнью».

Мы говорим: «нужно поверить в себя». Все правильно: человек должен быть в ладу, в гармонии с самим собой.

И не случайно прилагательное от существительного вера — верный, то есть надежный, преданный, правильный, истинный, стойкий, прочный, иначе говоря, исполненный веры и вызывающий веру, доверие.

Если задуматься, то вера — это и надежда, и любовь, и мудрость. Все эти слова, в свою очередь, включают в себя значения друг друга. Они — своего рода «глубинные синонимы».

Очень важно, что вера — не абстракция, не «взгляд и нечто», что легко можно в любой момент радикально поменять или «подкорректировать». К сожалению, в современном речевом обиходе, если говорить о светской, а не о церковной речи, данный корень стал более легковесным, он заметно «девальвировал».

В жаргоне появились всевозможные верняки. Стал активно тиражироваться уголовно-бандитский «слоган» не верь, не бойся, не проси. Еще в восьмидесятые годы американский президент Рональд Рейган на удивление всем советским людям произнес по-русски русскую же пословицу доверяй, но проверяй (trust, but verify). С тех пор ее постоянно вспоминают и проверяют. Пословица, конечно, правильная и точная, но отражающая лишь чисто прагматическую, если угодно — американскую, грань концепта веры.

На самом же деле — веру переменить — не рубаху сменить. Все значительно серьезнее.

В древнерусском языке слово вера имело, помимо других значений, одно чрезвычайно важное: присяга, клятва, обещание.

Вопрос наших предков в чем твоя вера? на нашем современном языке звучал бы примерно как что ты обещаешь делать, присягу кому и на что ты принял, кому и в чем ты поклялся?

Кстати, тот же корень у древних германцев означал правду, истину, дружбу, обещание, договор.

Вера — это прежде всего обещание действовать (вера без дел мертва).

Это активное, действенное, творческое значение корня вера лишь теплится в нашей повседневной речи. Даже сочетание супружеская верность воспринимается в наши дни как стилистически возвышенное, отчасти даже напыщенное. Вместо хранить супружескую верность современные люди предпочитают сказать не изменять. Какое уж тут но я другому отдана, и буду век ему верна…

Даже наречие наверное в значении «верно, точно, несомненно» почти ушло из нашей речи. И уступило место вводному слову наверное — «может быть, вероятно, возможно».

Мы уже не говорим: я это наверное знаю. Мы говорим: это, наверное, так…

Какую же веру мы выбираем? Которая наверное вера или вера, наверное?..

Давайте определяться.

ВЛАСТЬ

В русской речи XX — начала XXI века слово «власть» употребляется в подавляющем большинстве случаев в очень специфическом значении. Причем значении очень «лукавом», «мерцающем», «подмигивающем», можно сказать, мистико-конспирологическом.

Дело тут в следующем.

Если говорить самым общим образом, это слово имеет три значения: 1) право и возможность распоряжаться, подчинять («жена находится под властью мужа»); 2) политическое господство, органы государственного управления («потерять власть в стране»); 3) люди, которые наделены соответствующими полномочиями («власти Калмыкии»). Строго говоря, в третьем значении слово должно употребляться во множественном числе.

В наше время слово «власть» часто обозначает некую безликую стихийную силу, как правило, злую. Вместе с тем эта сила в различных контекстах упрямо олицетворяется: «Власти нет дела до народа», «Власть не хочет вступать в диалог с людьми» и т. п.

С одной стороны, считается, что люди, «попадающие во власть» (синоним — «обойма»), как бы перестают быть людьми, они становятся автоматами-«нелюдями», отформатированными гуманоидами, бездушными аппаратными деталями. С другой — СМИ постоянно показывают живых представителей власти, «вполне себе» человекоподобных, хотя и изрядно надоевших.

В советском XX веке «власть» в массовом сознании мыслилась идеологически как мощная стихийно-олицетворенная сила. «Положительная» или «отрицательная», но — сила. Все три значения слова выступали в резонирующем синтезе.

В XXI веке практически «отпало» первое значение, то есть у власти, в общем-то, нет «права и возможности» подчинять своей воле народ. По сути слово «власть» сейчас имеет то же значение, что и слово «тирания» у древних греков (по-гречески «тиран» — это не «нехороший», тоталитарный диктатор, а тот, кто пришел к власти незаконным путем, хитростью или силой «хапнул власть» и по своим духовным качествам абсолютно не достоин быть «властью»). Подтекст «тиран» «присоседилось» к слову «олигарх», одной из самых расхожих лексем современной русской речи.

«Власть» в русском языке сейчас — это примелькавшийся «клан шустрых тиранчиков-олигархов», связанных круговой порукой, ворующих, тянущих к власти своих родственников, но при этом — постоянно ссорящихся, скандалящих, обижающихся друг на друга и т. п. Все идет к сужению семантики слова до третьего значения, причем еще более специфического: это некий спектакль с участием лиц, облеченных властными полномочиями.

История слова «власть» в русском языке в значительной мере трагична.

Вообще-то слово восходит к общеиндоевропейскому корню, имевшему значение «сила», «сильный», «быть сильным». Однокоренные слова в разных индоевропейских языках могли означать храбрость, здоровье, героизм, обоснованность, вескость (ср., например, английские слова «valiant», «valid» и др.)

Русским словам «володеть», «волость» никак не меньше тысячи лет. «Волость» значило 1) власть, 2) право (возможность, воля), 3) государство и 4) страна (позже — часть страны, округ). Если попытаться дать синтетическое определение русского слова «волость», а затем церковнославянского «власть», то получится примерно так: «право государства на власть в стране» или «страна, имеющая право на государственную власть».

Сейчас компонент значения «страна» вообще растворился. (Сравните, к примеру, в чешском языке «vlast» — это родина, отечество, а «vlada» — правительство.) Но по большому счету это несправедливо. «Власть», «волость» — это и есть Родина, и «малая» и «большая».

Все реже в русском языке слово власть употребляется в значении право, возможность («под властью чувств», «Господи, твоя власть!» и т. п.). В данном случае в слове «власть» заложена очень мощная идея. Власть — это волевое, космическое начало (в противовес хаосу), подавляющее эмоциональную неразбериху, анархию, «бардак». Не случайно в Небесной Иерархии Дионисия Ареопагита Власти (наряду с Господствами и Силами) отвечают за управление чувствами человека. Происходит подмена идеи власти как исконно присущей человеку внутренней потребности к вселенскому порядку идеей власти как потребности «пролезть наверх» и «приобрести власть» («властолюбие»). А тут еще и Ницше со своей «волей к власти»!

С XIX века в русском языке, во многом из-за либерально-демократической риторики, слово «власть» («власти») становится фактическим антонимом слова «народ». Калька «народовластие» (от греческого «демократия») парадоксальным образом лишь усугубила эту оппозицию: народовластие как задача (ср. зафиксированный неологизм «народодержавный») — это априори антоним существующей «власти». Власть — это что-то «плохое наверху», а народ — «хорошее внизу», и их конфликт неизбежен (ленинское «верхи не могут, низы не хотят»). Власть нужно «контролировать», необходима «ротация» власти и проч. То есть слово «уходит» в утилитарнополитическую, кадрово-управленческую зону.

Необходимо всячески избегать употребления этого слова в утилитарно-технологическом контексте. Нужна ротация не «власти», а «управленческого аппарата». Не надо говорить о «людях власти», «властных структурах» или утверждать, что «власть считает, что…». Пусть речь идет о руководителях, управленцах, начальниках, высокопоставленных лицах такого-то эшелона.

По всей видимости, стратегически очень верной была бы постановка вопроса о реанимации термина «волость», возможно, в качестве обозначения административно-территориальной единицы или в качестве наименования некоего местного общественного органа самоуправления, вроде совета.

Вообще необходимо воздержаться от употребления слова «власть» в негативном контексте. Не надо «ругать власть» — не потому, что ее «управленцев» не за что ругать и критиковать, а потому, что это семантически бессмысленно и совершенно неконструктивно (это все равно что ругать землю, которая ни в чем не виновата, или критиковать желание любого нормального человека навести порядок). И кроме того: употребляя это слово в негативных или утилитарных контекстах, мы не добьемся ничего, кроме его дальнейшего выхолащивания.

ВОЙНА см. МИР и ВОЙНА

ВОЛЯ

В лингвокультурософии неоднократно и настойчиво поднимался вопрос о соотношении слов «свобода» и «воля» (эту проблему обсуждали Бердяев, Франк и др.). И всячески подчеркивалось, что «воля» является специфически русским концептом.

Этимологически слово «воля» достаточно прозрачно и имеет массу прекрасных аналогов в индоевропейских и, особенно, в славянских языках.

Практически все этимологи отмечают родство данного слова со словами «велеть» и «довлеть».

По сути, речь идет о некой «внутренней» и «внешней» императивности, об их гармоничном существовании.

«Воля» — это двухвекторная свобода: с одной стороны, человек-микрокосм «хочет» быть свободным перед внешним миром (так называемая внутренняя свобода), с другой — внешний макрокосм «разрешает» человеку-микрокосму осуществлять свою свободу (так называемая внешняя свобода).

В современных словарях концепт «воля» представлен расколотым на два омонима. При этом данный «раскол» представляется мне довольно искусственным.

Первый омоним имеет четыре значения: способность осуществлять желание, сознательное стремление к этому осуществлению, пожелание, требование, возможность распоряжаться, власть.

Второй омоним двухзначен. Это:

свобода проявления (в проявлении чего-либо),

свободное состояние в разомкнутом, свободном, вольном пространстве (не взаперти, не в тюрьме, не в лагере и т. п.).

Первый омоним говорит о том, что человек 1. способен, 2. хочет, 3. открыто выражает свое желание и в результате 4. потенциально властен над миром.

«Я могу, хочу, требую и добиваюсь этого».

Второй омоним говорит о том, что человек 1. проявляет свое желание «на деле» и 2. осуществляет желание в открытом пространстве макрокосма.

С точки зрения русской доктрины, эти омонимы необходимо объединить в многозначное синкретическое единство: человек может («сила воли»), хочет («воля к победе»), артикулирует желание («последняя воля»), тем самым становясь потенциальным победителем («это в его воле»), поступает согласно своему желанию («взял волю делать что-либо») и достигает размыкания макрокосма («выпустить на волю»).

Мы видим полный цикл взаимодействия микрокосма и макрокосма, а также, что особенно важно, — взаимодействия мезокосма («народ») и макрокосма («народная воля», «воля народа»).

ВРАГ

Слово «враг» заимствовано в русский язык из церковнославянского. Исконно же, по-древнерусски, оно звучит как «ворог».

Ясно, что слово «враг» — антоним слова «друг» (враг — это «не друг»). И если корень «друг» и все его производные несут в себе идею объединения, взаимности, сплочения, добра и любви, то «враг» — это разъединение, ненависть и весь спектр отрицательных значений.

Первоначально слово «враг» («ворог»), по сути дела, было антонимом слова «Бог». Потому что враг — это прежде всего черт, дьявол, сатана, «нечистый». Враг — это Антибог, богоборец и все, что он несет с собой.

Этот корень есть во многих индоевропейских языках, и значения у него самые разнообразные: черт, дьявол, нужда, злой, беда, гнать, преследовать, раб, теснить, болезненный, чахнуть, убийца, проклинать и множество других. Если собрать их, получится впечатляющий перечень всего плохого, что может произойти с отдельным человеком, с людьми, с миром в целом.

Но если попытаться проникнуть в, так сказать, этимологическое основание этого слова, то мы увидим, что, как ни странно, оно совсем даже не безоговорочно отрицательное. В ряде языков этот корень связан с идеей любви и работы.

Сейчас в нашем так называемом объединенном сознании мы не вкладываем в слова «любовь» и «работа» какого-то особенного глубинно-семантического смысла. Ну, полюбил, разлюбил, пошел на работу, пришел с работы… Наши древние предки, в отличие от нас, понимали работу и любовь именно магически.

Идея любви (в язычестве, конечно, а не в христианстве) напрямую связана с идеей колдовства. По-русски «любить-колдовать» — значит «ворожить», то есть «очаровывать», «наводить чары». Получается, что враг (ворог) — тот, кто «чарует», «завораживает», то есть колдует. Уже потом, в христианскую эпоху, «ворог» стал у русских чертом, дьяволом, то есть, в общем-то, «нехорошим язычником».

Колдовать можно и по-злому, и по-доброму. Например, у словенцев ворожить — это вредить колдовством, наводить порчу. У поляков же — предвещать, бросать жребий (бросать жребий — это тоже отчасти колдовать, то есть полагаться на высшие силы, на судьбу, провидение). Вполне нейтральное значение.

Вместе с тем у немцев или греков этот корень связан с идеей работы, труда, делания. А что такое работать опять же с точки зрения древней магии? Работать — значит производить некие культовые действия. Ведь, к примеру, пахать для крестьянина — это не просто пахать. Это — вступать в магическую связь с Духом Земли. Но и черт тоже работает, вредя людям.

Мы видим, что корень «враг», если вглядеться в него повнимательней, далеко не столь одномерен. Он — «мостик» между добром и злом, любовью и ненавистью. И далеко не только. Есть и более узкие, локальные, бытовые смыслы. Например, в диалектах русского языка этот корень может быть связан с идеей болезни («вражеское» — тяжелая болезнь, так называемая падучая) и с идеей лечения («вражный» — знахарь).

Странно, но в исконной этимологии этого вроде бы резко отрицательно окрашенного слова издревле заложена та идея, которую мы сейчас так активно обсуждаем, — идея терпимости, толерантности. Если угодно, идея христианской любви ко всем, даже, и это особенно важно, к врагам.

История человечества, конечно, жестока. И XX век особенно ожесточил людей. Кто-то был, как в характеристиках нацистов из «Семнадцати мгновений весны», «беспощаден к врагам рейха», кто-то, а именно «великий пролетарский писатель», «буревестник революции» Максим Горький, призывал: «Если враг не сдается, его уничтожают». Досталось и «врагам демократии», и «неверным» врагам.

Казалось бы: все просто: мир делится на «друзей» и «врагов».

Но выясняется, что все гораздо сложнее и вместе с тем все-таки радостнее и более обнадеживающе.

Помните эпиграф к роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита» из «Фауста» Гёте? «Я часть той силы, — говорит Дьявол Мефистофелю, — что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

А ведь это говорит не кто иной, как Враг. Это словно бы говорит само слово.

ГЛУПОСТЬ

Казалось бы, слова «глупый», «глупость», «глупец» и другие слова с этим корнем вполне ясны. Глупый значит неумный. У глупого человека ограничены умственные способности. Он несообразителен, бестолков, он совершает поступки, не обнаруживающие ума, лишенные целесообразности, разумной созерцательности: «глупо» себя ведет, задает «глупые» вопросы и т. п.

У слова «глупый» огромный синонимический ряд: «нелепый», «дикий», «идиотский», «дурацкий», «тупой», «тупоумный», «придурковатый», «бредовый», «безголовый», «дубоватый», «с придурью», «без царя в голове», «из-за угла мешком прибитый», «Богом убитый» и проч. и проч. Перечисление подобных синонимов заняло бы несколько страниц.

«Глупость» — это не только «дикость», «тупоумие» и «нелепость», это еще и «вздор», «чушь», «дичь», «абракадабра», «ахинея», «мура», «околесица», «сапоги всмятку», «бред сивой кобылы». И еще несколько страниц подобной «чепуховины» и «дребедени».

Создается впечатление, что «глупость», которая умудрилась объединить какую-то неясно чем бредящую «сивую кобылу» с «царем в голове», «абракадабру» (кстати сказать, древнее магическое заклинание) с «ахинеей» (а это — «афинская мудрость»!), не так уж и глупа.

Глупость — это явно нечто большее, чем просто отсутствие умственных способностей. Может быть, нам поможет разобраться в подлинной природе «глупости» этимология этого корня. А она очень необычна и забавна.

Интересно, что корень «глуп» родственен корням «глух» и «глум». Они имеют один индоевропейский исток — «глу» (звучавшее примерно как «гхлу»), а он, в свою очередь, нес в себе, как это ни странно, идею шутки и веселия.

Отсюда — слово «глумиться», которое сейчас в нашем языке очень «сузилось» и значит всего лишь злобно и оскорбительно издеваться, а раньше значило забавляться, веселиться, болтать. «Глум» — это шум, забава, «глумец» — скоморох.

А что делает скоморох? Дурачится, то есть изображает глупого. Вообще смех («хохот», «гогот», «хихиканье» и т. п.) — это всегда своего рода игра в глупость. Шут, «глухой» — это не только тот, который не слышит, но и тот, который как будто оградился от жизни, замкнулся в себе, «прекратился», не имеет выхода. В древнерусском языке «глухими» называли реки, не имеющие исхода («глухой рукав реки»).

«Глухость» — это безразличие, невнятность, смутность, непроявленность, беспросветность: «глух к чужому горю», «глухое эхо», «глухое недовольство», «глухой тупик», «глухой забор», «заглохший пруд». В сущности, «глухость» — это некое затухание, иссякание, иначе говоря — смерть.

Выходит, «глупость» занимает огромное пространство между «глум» и «глух».

Что же получается? С одной стороны, глупость — это смех (то есть одно из самых ярких проявлений жизни), с другой — «обезжизнивание», смерть. Ничего себе диапазон!..

Но на самом деле так оно и есть. Не случайно в русском фольклоре, в русской народной фразеологии нет однозначной оценки глупости. Да, быть глупым плохо, но есть и совсем другие интерпретации глупости, например: «Глупый да малый правду говорят», «Глупый про себя согрешит, а умный многих соблазнит», «Лучше быть глупым, да добрым, чем умным, да злым».

Нет, мы отнюдь не утверждаем, что глупость — это хорошо.

Мы хотим сказать лишь о том, что глупость — не так однозначна и плоска, как может показаться на первый взгляд.

К тому же хорошо известно (эта мысль в разных формах выражалась многими выдающимися людьми), что по-настоящему умный человек не считает себя умным, но никого и никогда не называет глупым, а глупый всегда считает себя умным, а всех вокруг считает глупцами.

Вот такая диалектика.

ГОСУДАРСТВО

Значение слова «государство» в современном русском языке по сравнению с тем, каков его (слова) реальный потенциал, чрезвычайно узко. Можно сказать — убого. Оно — как ссохшийся до размеров несъедобного ореха некогда сочный и вкусный плод.

Сейчас «государство», если сформулировать значение слова максимально просто, — это 1) социально-политическая организация общества и 2) страна с такой организацией.

В обыденном языковом сознании государство в его первом значении, как правило, — обезличенная сила, которая воспринимается либо как «вынужденное зло», либо (что реже) как «добрый волшебник».

В любом случае «государство» противопоставлено человеку. Оно — словно бы принудительный ассортимент. Что-то вроде языческого божка: его надо бояться, но вместе с тем от него ждут и защиты, и даров.

Но ведь в этом слове, в его истории заключено множество совершенно иных, очень глубоких и мудрых смыслов.

Слово «государство» еще триста лет назад обозначало процесс, а не данность, результат. Оно было не статично, а динамично. То есть можно было сказать, к примеру: «Наше государство проходит хорошо».

Государство — это не просто пространство с определенной системой (хорошей или плохой) его управления, но и время, произрастание, становление и т. п. А кроме того — действие, усилия, процесс правления. Словом — жизнь. А не просто безликая сила, по своей неясной воле использующая по отношению к нам то кнут, то пряник.

Далее: слово «государство» (а иначе — «господарство») связано со словами «государь», «господарь», «господь», «господин» и т. д. То есть с личностью. Причем и со Сверхличностью Бога, и с конкретным частным лицом.

Очень важно понять, что «государство-господарство» — это не «монархия», не «царство» (ср. зачин русских сказок «в некотором царстве, в некотором государстве…»), а именно «Личностное Пространство-Время».

Господин — это и глава государства, и глава семьи, и хозяин, и супруг, и собственник чего-либо.

Вполне возможно, что слово «господь» у наших предков (и не только у наших, но и у других индоевропейцев) обозначено гостеприимного хозяина, то есть состояло из двух корней «гость» + «хозяин». Здесь заложена та идея, которая впоследствии будет выражена А. С. Пушкиным в крылатом выражении «все флаги в гости будут к нам».

Некоторые историки языка связывают корень «господь» и со словом «свобода». Что очень показательно и симптоматично.

Государство — это живое личностное (и открытое для других личностей) пространство и время свободы и гостеприимства.

Если мы научимся понимать это слово именно так, то будем жить в совсем другом государстве.

ГРУСТЬ

«Грусть-тоска меня съедает…» — пишет А. С. Пушкин в «Сказке о царе Салтане». И пишет, как всегда, очень точно. Почему? Сейчас разберемся.

Грусть — это чувство уныния, легкая щемящая печать, душевная тревога, тоска.

Вообще: «уныние», «тревога», «печаль», «тоска», «грусть»-«горесть», «кручина», «скорбь» и т. д. — все эти слова вроде бы близки, синонимичны, но, с другой стороны, каждое из них передает что-то свое. «Скорбь» — это явно когда кто-то умер. Собака явно не может «кручиниться», а «тосковать» — может вполне. «Уныние» — смертный грех, а «тревога» — нет. В «тоске» слышится отчетливо что-то скучное, а в «печали» скуки явно нет. И т. д.

Но вернемся к «грусти».

«Грусть» — очень русское слово. У других славянских народов этот корень как-то не прижился. Или прижился в совсем других значениях. Одни славяне вместо «грусти» говорят «смуток» (то есть когда смутно на душе), другие — «туга» (то есть когда на душе туго).

Наши древнерусские предки много веков назад говорили «грущение», «грустость», «сгруститься», «грузскый». Причем подразумевалась не только грусть, но и бедствие, беда, тяжесть и даже гнев. «Произошла грустость (беда), и я сгрустился (разгневался)». Примерно так. То есть грусть понималась значительно шире, чем сейчас.

Теперь дальше. В корне «грусть» исконно существовало чередование «у/ы». А теперь догадайтесь, какой современный русский глагол родственен «грусти»… Правильно — «грызть». А еще и «грыжа» (у болгар, скажем, «грижа» — забота, тревога).

«Грызть», «грызться» в древнерусском языке значило не только жевать, есть, впиваться зубами, но и жалить, скорбеть, печалиться. Отголосок этих значений — наш современный фразеологизм «угрызения совести».

«Смута на душе», грусть устойчиво связано в нашем языковом сознании с идеей поедания, «пожирания».

Аналогичный пример. Слово «забота» (в диалекте «зобота») происходит от глагола «зобать» — есть, раскусывать, хлебать, клевать, жадно, торопливо поедать. Соответственно, «зобаться» — беспокоиться, тревожиться, заботиться. Отсюда и поговорка: «Забота не съела, так скука одолела».

Выходит, что грусть (как и забота) — что-то вроде грызуна, который грызет нас изнутри, поедает, лишает жизненных сил, энергии.

Грустить — значит быть поедаемым грустью, чахнуть, гаснуть, хиреть.

В сущности, грусть — саморазрушение, медленное самоубийство. А самоубийство, даже медленное, смертный грех.

От грусти один шаг до уныния (еще одного смертного греха). Кстати, слово «уныние» происходит от «ныть», а этот корень, который в той или иной огласовке присутствует во многих индоевропейских языках, значит губить, угнетать, мучить и, наконец, мертвец, мертвый. Сначала — грусть, потом — уныние. Сначала ты еще живой, затем — нет. Грустно-унылая картина получается.

«Грусть-тоска меня съедает…» — пишет А. С. Пушкин, очень точно передавая исконное, глубинно-этимологическое образное содержание грусти-«людоеда».

Так что «грустить или не грустить — вот в чем вопрос». И, как вы, надеюсь, уже успели убедиться, отнюдь не риторический.

ДЕЛО

Если попытаться разобраться в значениях слова дело — в нем можно буквально утонуть.

Дело — это практическая деятельность, занятие (труд, работа), чья-либо обязанность (долг, задача), поступок, необходимость (потребность, нужда), профессия (область знаний, специальность), предприятие (коммерческое или промышленное), положение вещей (связанное с какими-либо обстоятельствами), факт (происшествие, событие), то, что подлежит судебному разбирательству (а также сам процесс этого разбирательства и собрание документов по нему), сражение (военная кампания, бой). Существует еще множество других, в том числе устаревших значений.

Дело, дела — это по сути «всё». Мы говорим: вот такие дела! Ну и дела! Или даже просто дела!

Попробуйте дать толкование этому самому дела! Не так легко определить, например, междометие это или существительное. Все зависит от нюансов контекста. Неясно, одобряет ли говорящий эти самые дела или осуждает их, неподдельно удивляется или язвительно иронизирует.

Ясно, что существительное дело связано с глаголом делать. Но оно связано еще и с деть (задеть, одеть, надеть и т. д.), с одеждой и даже с частицей де (дескать), которая первоначально означала «он говорит», то есть дело исконно связано не только с деланием, но и с говорением.

Мы употребляем десятки устойчивых выражений со словом дело: дело в том, что…, на деле, ближе к делу, не твое дело, не у дел, не по делу, на самом деле, мне нет дела до., дело десятое… Все это, так сказать, «литературная фразеология». Но сниженный разговорно-просторечно-жаргонный язык тоже активно использует дело: дело пахнет керосином, дело ясное, что дело темное, слово не документ — к делу не пришьешь, короче: дело к ночи…

Слово дело явно при деле (= при делах) в современном русском языке. Оно очень многозначно и имеет множество функций (говоря научным языком, «полифункционально»). Но тем не менее нельзя сказать, что с ним все обстоит «безоблачно».

В конце 80-х — начале 90-х годов ХХ века из всего спектра значений дела резко актуализировались те, которые связаны с делом как экономическим, финансовым предпринимательством.

И тут произошло следующее.

Русское слово стало вытесняться английским бизнес. А что такое бизнес? «Предпринимательская экономическая деятельность, приносящая доход, прибыль» (С. Ожегов). Слово бизнес твердо заняло свою нишу в русском языковом сознании. Надо сказать, что эта ниша вполне оправданна. Если я говорю у меня есть свое дело, то это, конечно, может означать, что я бизнесмен-предприниматель. Но данное выражение может иметь и более «высокий», вернее, совсем некоммерческий смысл. Например, что я коллекционер или писатель. Слово же «бизнес» (не очень, надо сказать, фонетически приспособленное для русского языка) расставляет все точки над «и». У меня может быть какой-нибудь бизнес в виде цветочного ларька, который дает мне прибыль, и при этом у меня есть дело всей жизни (я пишу гениальный роман). Все логично.

С другой стороны, что такое сейчас по-русски деловой человек? Наверное, то же, что бизнесмен. Но позвольте: что же такое получается: что все остальные «небизнесмены» не заняты настоящим делом? Значит, биржевой спекулянт — деловой человек, занятый настоящим делом, а выдающийся хирург делом не занят? Что такое деловая пресса? Это когда про политику и деньги. А «Учительская газета» — это так, для «бездельников-недоделков»?

Конечно, язык сразу реагирует на такую несправедливость. Бизнесмен сразу превращается в бизнюка. Деловой человек — в деловую колбасу. Слово делец уже давно в русском языке «с душком». Вспомним хотя бы дельца Петра Петровича Лужина из «Преступления и наказания».

Бизнес — необходимая составляющая нашей жизни. Но главное ли это из тех многочисленных дел, которые знает наш язык?

Думается — нет.

Есть симптомы и не столь, казалось бы, серьезные. Но все, что происходит с нашей речью, — все это знак, символ.

Почему, к примеру, вместо дело в том, что… многие говорят фишка в том, что… Это что еще за фишка? Что-то вроде «азартного прикола»? Вроде бы пустяк. Но фишка идет дальше и все больше теснит дело: как фишка ляжет (как пойдут дела), замутить фишку (начать дело), просечь фишку (понять суть дела). Дальше — потенциально — может получиться вся фишка моей жизни, завести уголовную фишку, сдать фишки новому директору…

Не слишком ли много чести этой самой фишке?

ДЕНЬГИ

Слово «деньги» — очень непростое. И кроме того, в нем много если не мистического, то уж точно — символического.

Возьмем, к примеру, его этимологию.

Принято считать, что они заимствованы русским языком из языков тюркских. Действительно, оно есть в татарском, казахском, башкирском и многих других языках тюркских (и не только!) народов Евразии.

Но его нет в древнетюркских языках. Значит, оно для тюрок тоже заимствованное. И есть версия, что как раз наоборот — тюрки заимствовали его у восточных славян. И эта версия имеет полное право на существование.

С другой стороны, слово «деньги» из славянских языков только в русском. Даже у белорусов и украинцев — «гроши». Зато корень слова «деньги» присутствует, например, в староперсидском. Может быть, и у русских, и у тюрок оно — оттуда?

В общем — детективная история. Уравнение с несколькими неизвестными.

Но есть совершенно конкретный факт: у огромного количества неславянских народов, населяющих Россию и так называемое ближнее зарубежье, есть это слово.

Между прочим, еще одна версия происхождения «денег» такова: слово «деньги» имеет тот же источник, что и слово «таможня». Значит, создаваемый сейчас таможенный союз — это, в общем-то, «денежный союз»?! Возможно.

«Образ денег» в русском языке очень интересен и сложен. Деньги у нас не просто «дензнаки», они — живые, олицетворенные: «Плакали мои денежки», «На торгу деньга проказлива», «Торг без глаз, а деньги слепы», «Денежки что голуби: где обживутся, там и ведутся».

Они, с одной стороны, обладают огромной самостоятельной силой («денежка не бог, а полбога есть»), а с другой — «не деньги нас, а мы их нашли», то есть они полностью зависят от нас.

Деньги — это и очень «много», и очень «мало»: исконно «деньга» (форма единственного числа) — это всего лишь полкопейки, а «деньги» (форма множественного числа) — целое состояние, капитал.

Деньги почти поэтизируются в русской фразеологии («деньги — крылья»), но они же объект насмешки («деньги — прах»).

Они — «добро» («после Бога деньги — первые») и «зло» («много денег — много горя»).

В слове «деньги» сосредоточена глубинная народная мудрость, ведь деньги — это то, без чего никак нельзя прожить, но вместе с тем то, что ни в коем случае нельзя абсолютизировать. Деньги — словно бы «лакмусовая бумажка» человеческого существования. Надо и уметь их зарабатывать и не делать их смыслом жизни, фетишем.

Надо быть экономным и расчетливым и уметь при необходимости расставаться с деньгами.

С распадом Советского Союза деньги стали для многих предметом культа и смыслом жизни. Все это отразилось в языке. Тут же в моду вошли десятки жаргонных синонимов «денег» («бабло», «грины», «лавэ» и т. д.), появились новые выражения, типа знаменитого «Бабло побеждает зло», в которых это самое «бабло» стало выступать в роли «супергероя».

Актуализировались и заимствованные выражения: «Время — деньги» («time is money»), «Делать деньги» («to make money»).

На какое-то время образ денег в языке утратил свою диалектическую целостную, синтетическую мудрость.

Но время идет, и приходит постепенно вновь осознание того, что «всех денег не заработаешь».

Английская поговорка «Время — деньги» подразумевает, что время и эквивалентно деньгам, и наоборот и что отсчет времени (от секунд до лет, десятилетий) равен отсчету денег. Например, секунда — копейка, минута — рубль. И, соответственно, человеческая жизнь как таковая, с ее радостями, любовью, дружбой. Сколько вы отдали за свою жизнь? Не правда ли — некорректный и даже зловещий вопрос. Ведь ваша жизнь — бесценна.

Кстати, как все мы помним, по-русски нельзя спрашивать «сколько времени?» (правильно — «который час?»).

Вроде бы — пустячок. Но, как говорится, «пустячок, а приятно».

ДЕРЖАВА

В современном массовом языковом сознании это слово — 1) высокого стиля и 2) имеющее оттенок значения, который можно охарактеризовать как «мегаломанское». То есть, иначе говоря, держава — торжественный («парадный», «пышный», «помпезный») синоним большого государства, которое «обладает» большим экономическим и военным потенциалом и играет определяющую роль в мировой политике и международных отношениях (С. Ожегов).

Хотя слово может употребляться и употребляется в значении «независимое, самостоятельное государство», а также «его территория», тем не менее в настоящее время актуальны именно указанные стилистический и смысловой компоненты. «Держава» — это прежде всего «Великая Держава».

Это слово — один из ключевых семантических индикаторов современного состояния российского геополитического мышления. Можно с уверенностью сказать, что судьба этого слова наиболее чутко отражает и будет отражать судьбу России в целом.

Просто говоря, ключевой вопрос начала XXI века: является ли Россия «державой» (то есть — «Великой Державой», «Мировой Державой»). На этой «линии семантического фронта» ведутся упорнейшие бои.

С одной стороны, слово есть в гимне («священная наша держава»), оно частотно в речи так называемых государственников («державников»). Вне всякого сомнения, в целом в национальном сознании простых людей Россия — все-таки «Держава». Не случайно так популярно очень точное, ёмкое и, так сказать, перманентно актуальное выражение из фильма «Белое солнце пустыни» «за державу обидно», которое может быть расценено как архетипическое для подлинного патриотизма.

С другой стороны, упорно внедряется мысль, что Россия по отношению к развитым странам больше не Великая Держава (в дискурсе либералов синоним — «Империя»), а просто одна из «рядовых бриксов». Упорно синонимизируются слова «великодержавный» (тут же «выстреливает» — «шовинизм»; ср. также «великорусский») и «имперский» (+ «амбиции»). Дальше идет стандартный прием идеолого-смысловой демонизации: расширяются контексты, и встраивается система перекрестных штампов, вроде «крах великодержавных амбиций» или «родимые пятна великорусского имперского сознания». В этом смысле, в случае «победы» либерального дискурса, судьба слова «держава» будет аналогична судьбе германизма «рейх» в русском языке, который навсегда дискредитирован национал-социалистическим контекстом. Но обстоятельства складываются иначе.

Массовое современное сознание, в отличие от политико-идеологического, все меньше ассоциирует слово «держава» с монархической идеей («держава — золотой шар с короной или крестом наверху — эмблема власти, одна из регалий монарха»). Поколение тридцатилетних не вкладывает в это слово и той «ностальгически-ретроспективной коннотации», которая есть в сознании значительной части стершего поколения. А значит, уже запущен процесс постепенного выздоровления слова. Через некоторое время (судя по всему — примерно через поколение) все антимонархические и антисоветские компоненты смыслов окончательно «выветрятся» и будет возможно возвращение к описыванию исконного этимона.

«Держава» (примерно с XI века) — это 1) основание, основа, фундамент, то, что поддерживает, то, на чем что-либо держится, и т. п.; 2) сила, могущество, порядок; 3) владычество, власть. Основные смысловые скрепы слова — 1 и 2. И они находят подтверждение в диалектной и просторечной разговорной речи. «Держава» — это, к примеру, ось колеса, опора (столб и т. п.), «крепость» («надо усилить державу стены»), порядок («нет в этом доме державы»). «Держава» в значении «государство» появляется позднее (прим. в XIII веке). Далее начинается многовековая конкуренция слов «держава» и «государство». В конечном счете «государство» отходит в семантическую зону «этоса» и «логоса», а «держава» — в зону «пафоса», обрастая произвольными эмоционально сильными единицами: «державец» у Пушкина, «державный шаг» (у Блока и др.), «державствовать» (у Суворова и др.) и проч.

«Государство» (первоначально — «господарство») выражает идею персонифицированного управления (Господь, Государь). Это слово как бы «вертикальное». «Держава» (от «держать», «поддерживать») есть выражение идеи подержания космического порядка (настраивания, наращивания, регулирования, упорядочивания). Государство — это в большей степени тотем и демиург. Держава — культурный герой. Государство — это «госвертикаль», скипетр, жезл, посох (греческое «скептрон»), ствол. Держава — это «держава», то, чем управляют, страна, земная горизонталь, почва, корни. Государство и Держава — это вертикальная и горизонтальная составляющие креста, небесное и земное, дух и тело.

Наверное, целесообразно было бы активно внедрять в речь политиков (и не только политиков) слово «держава» в, казалось бы, бытовых (преимущественно — пространственных) контекстах: «на севере державы», «совершил поездку по державе» и т. п. Нужно приучать людей к тому, что «держава» — это не «потерянный рай», не «ретроплач», не безвозвратно ушедшее прошлое, а нормальная «данность», факт. Поразительно, но в одном из статистических опросов только примерно 45% школьников знали, что по территории Россия — самая большая страна в мире. Называли Китай, США и даже Индию и Австралию. И около половины считало, что СССР был в 2–3 и даже в 4 раза больше, чем РФ.

Аналогично, на наш взгляд, необходимо поступать и с однокоренными словами («державное развитие», «наш державный туризм» и т. п.).

Полезно было бы и создавать отчасти игровые неологизмы («российско-державные интересы», «грамотно державить», «Медведев отдержавился», «раздержавить американцев», «державка Меркель», «эстонская державка», «Чубайс-нанодержец»).

ДОБРО

Что такое «добро»?

На этот вопрос совсем нелегко ответить. Конечно, можно (и нужно) открыть толковый словарь и посмотреть, что же там написано.

Там написано много всего интересного. Интересно, например, то, что «добро» — это и существительное, и частица, и союз.

Как существительное это слово объединяет и общее, и абстрактное, «идеальное» значение (нечто положительное, хорошее, полезное) и конкретное, «материальное» (вещи, имущество). К тому же есть и третье, ироничное («мне этого добра и даром не нужно»).

В качестве служебных частей речи это слово выражает согласие («добро! договорились») или допущение («пусть, пускай бы»: «добро бы сам работал, а то…»).

Что же такое «добро» — антоним зла, материальный достаток, согласие, возможность?.. Уж слишком широкий «разнос смыслов». И все же: должна же быть какая-то глубинная связь между «добросердечностью» и «согласен», между «недвижимостью» и «пускай».

И снова ответить на этот вопрос нам поможет этимология, то, что можно назвать генетическим смысловым кодом слова.

В древности, в праиндоевропейском языке, насколько возможно его реконструировать, корень «добр» (он звучал примерно как «дхабх») имел приблизительно такое значение: подходить, соответствовать, быть годным, адекватным, ладиться, согласовываться, если угодно, находиться в гармонии. То есть «добрый» — это тот, который словно бы «в ладу» с миром, тот, кто говорит миру «да!», и мир отвечает ему тем же приветствием, той же частицей.

Максимально обобщая, можно сказать, что «добро» — это взаимное «да!» (= «добро!», «ладно!», «пусть»). Добро — это мир, гармония, космос (в отличие от Хаоса-зла).

Ясно, что в дальнейшем корень приобрел в разных языках, в том числе и в русском, множество самых положительных смыслов. Это: красота, здоровье, качественность, изобилие, доброта, полезность, дружественность, знатность, изящество, ловкость, умение.

Может показаться странным, но, например, это слово родственно слову «фабрика», которое происходит от латинского корня и означает «ремесленник», «мастер». Отсюда — мастерство, изделие, изготовленное мастером. А, к примеру, у армян, которые высоко ценят кузнечное дело, «дарбин» (ср. русское «добрый») — значит кузнец.

«Добро» в ряде языков (например, украинское «доба») — это срок, пора, соответствующий отрезок времени. Скажем, время, подходящее для сева или сбора урожая. Кстати, с русским «добро» и украинским «доба» связано слово «удобный», то есть, опять же, соответствующий, подходящий, ладный, гармонирующий кому-либо или чему-либо.

«Кузнец» и «ладно», «фабрика» и «гармония», «срок» и «красота», «имущество» и «здоровье» — все эти и многие другие «добрые» смыслы объединены одним корнем, который, как некий опять же добрый дух, сохраняет в мире покой и равновесие, противостоя злу, разрушению, обману, хаосу. Он сеет и в языке, и в реальности добросердечие, добросовестность, добрососедство, доброжелательство, добродушие и добродетельность. И добрые люди по доброй воле желают друг другу доброго дня и доброго здоровья. И дают добро добрым молодцам, которые отправляются в добрый путь вершить добрые дела.

Так что добро пожаловать в реальный мир русского языка. И — в добрый час!

ДОЛГ

Это, казалось бы, короткое и ясное слово вызывает у исследователей языка серьезные затруднения.

Вообще «долг» («задолженность», «должный», «должник», «долговой», «долженствование» и т. п.) — один из, как сейчас говорят, «знаковых» смыслов в России и в целом в современном мире.

Дело в том, что «долг» — это и «обязанность», и «задолженность».

В некоторых словарях это слово представлено как одно — многозначное, например, в словаре под ред. Д. Ушакова. В других (к примеру, у С. Ожегова) — как два разных слова, то есть как омонимы.

Различение омонимии и многозначности — это далеко не только сугубо языковедческая проблема. Это проблема глубинная, мировоззренческая. Если мы имеем дело с одним многозначным словом, то его значения связаны друг с другом. Если же перед нами омонимы — связи между их смыслами нет: они словно бы «развелись», навсегда «расстались». Раньше они были «семьей смыслов», а теперь стали «разведенными словами» (или связей между ними вообще никогда не было).

Ясно, что в русском языке «долг-задолженность» и «долг-обязанность» — это один корень, а не случайное совпадение, как «коса» и «коса» или «Том» (и Джерри) и «том» (энциклопедии). В других языках это совсем разные корни, даже никакие не омонимы (скажем, в английском: «debt» и «duty»).

Действительно: есть ли какая-нибудь связь между «влезть в долги» и «гражданский долг», между «жить в долг» и «отдать последний долг» (почтить память умершего), между «платить по долгам» и «по долгу службы»?

Вроде бы «долг-задолженность» — это что-то «материальное», чаще всего — деньги, а «долг-обязанность» — что-то «идеальное», «высокое». Но тогда что такое «быть в долгу перед кем-нибудь» и «не остаться в долгу у кого-нибудь»? Это про что — «про деньги» или про мораль и нравственность?

В школе все читали «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина, и все помнят, что одна из главных мыслей этого произведения выражена русской народной пословицей, вынесенной автором в эпиграф: «Долг платежом красен».

Каков был «долг» и каков — «платеж» в «Капитанской дочке»? Гринев дал Пугачеву заячий тулупчик, стакан вина и совсем немного денег, а Пугачев Гриневу — жизнь и счастье (в виде Маши Мироновой). По сути, «материальное» («задолженность») было обменено на «духовное» («обязанность»).

«Долг» — это то, что «должно» сделать, то есть во что бы то ни стало «следует», «надо». В слове «долг» содержится неотъемлемая нравственная составляющая, то, что немецкий философ Иммануил Кант называл «категорическим императивом». И нет никакой «моральной разницы», должен ли ты отдать три рубля соседу или выполнить гражданский долг защиты Отечества. Великий «нравственный императив» действует в обоих случаях.

В последние десятилетия, конечно, многое изменилось, сместилось в восприятии слова «долг». Как только иронически не перевирали пословицу из «Капитанской дочки» («долг платежом (и даже — утюгом) страшен» и т. п.). Для многих стало обычным, естественным, само собой разумеющимся представление о том, что жить в долг (в кредит) — это нормально. Если уж самое богатое государство в мире — США — имеет самый большой госдолг, то что же стесняться нам, «грешным» (кстати, одно из значений слова «должен» в древнерусском языке — «грешен»)! Правда, существует такой афоризм, «Если брать в долг, то только в государственном масштабе, иначе придется его отдавать». Но он мало кого останавливает, как мало кого останавливает и множество других пословиц и поговорок, говорящих на разные лады о том, что брать в долг опасно, что долг разрушает дружбу и т. п.

Слово «долг» в значении «задолженность» все чаще вытесняется «материально-деловым» для русского уха словом «кредит». Хотя слово «кредит» происходит от высшей степени «идеально-нравственного» латинского корня «credo» — вера, верить — и триста лет назад, при Петре I, появившись в русском языке, оно означало не что иное, как «авторитет», «уважение» («у него большой кредит» = «он пользуется высоким уважением, которого достоин»).

Так называемый мировой финансовый кризис — это кризис жизни не по средствам, жизни огромного числа людей, организаций, фирм и целых государств в долг. Когда есть «долг-задолженность», а чувства «долга-обязанности» отдавать «долг-задолженность» нет. «Debt» есть — «duty» не надо.

И, наверное, пословица «Долг платежом красен», где «долг» — все-таки многозначное слово, а не один из омонимов, может стать отличным эпиграфом для программы выхода из мирового кризиса. И «финансового», и нравственного, мировоззренческого, духовного.

ДОМ

Слово «дом» — одно из самых важных в нашем языке.

Что оно обозначает?

Казалось бы, все просто: дом — он и есть дом. «Дом, в котором мы живем». «Дом, который построил Джек». «Как в лучших домах Лондона»…

Но если внимательно вглядеться, вслушаться и вдуматься в данное слово, то окажется, что «дом» — это практически. всё.

Судите сами.

Во-первых, «дом» — просто строение, здание. То есть некая оболочка, некое определенное ограниченное пространство, где можно разместить, к примеру, предприятия или учреждения. Отсюда «дом техники», «дом культуры», «дом просвещения», «дом учителя», «дом отдыха». Бывают еще и «дома скорби» (сумасшедшие), и «желтые дома» (публичные), а также «казенные», «ночлежные», «воспитательные» и т. д. В принципе к слову «дом» можно подставить любое прилагательное в именительном падеже или существительное в родительном — и это словосочетание обязательно будет что-нибудь значить, будет потенциально осмысленным. Например, «сладкий дом» или «дом морковки». Наверное, первый будет связан со сладостями, а второй — с морковью. Есть же бесконечные «дома мебели», «дома плитки» и проч. и проч. Чем морковка хуже мебели?

Во-вторых, дом — это там, где живет а) человек, б) люди, связанные родственными отношениями, семья. Получается, что «дом» — главное место человека на земле, а кроме того — то место, где соединились самые близкие для этого человека люди. Дом — «место жизни» и «место кровной связи людей».

Все мы помним одну из важнейших книг Древней Руси — «Домострой». О чем эта книга? О том, как правильно «обустроить» себя и семью, организовать пространство жизни.

Существует и еще одно, ныне, к сожалению, стремительно устаревающее значение этого слова — «род», «династия», «фамилия». Мы до сих пор говорим, изучая историю: «дом Романовых», подразумевая царскую династию. Это значение широко используется, кстати, в бизнесе. «Дом Версаче», то есть династия предпринимателей-модельеров.

Давайте и мы не будем стесняться и употреблять слово «дом» в этом значении. Так и говорить: «в нашем доме Ивановых было немало искусных столяров» или «наш дом Петровых славится несколькими поколениями изобретателей». Чем «Иванов» хуже «Версаче»?

Мы видим, что дом — это и а) пространство-символ любой сферы человеческой жизни, то место, где люди объединяются, связываются на основе этой сферы, от изобретательства до отдыха, от учительства до продажи сантехники, и б) пространство-символ частной, личной жизни человека, и в) пространство-символ кровной связи людей, родства, родственной преемственности.

Получается, что, в общем-то, кроме дома (вернее — Дома), ничего на свете и не существует. Он — пространство-время личное и пространство-время общественное.

В древнерусском языке, помимо значений «строение», «жилище», «хозяйство», «семья» и «род», это слово значило еще и «храм». А хоронили людей в «домовине», то есть в гробу, «доме смерти». Получается, что дом — это и жизнь, и смерть, и светская жизнь, и религиозная, и частная, и общественная. Не случайно корень «дом» невероятно производителен: домотканый, домовой, домовитый, домушник, бездомный и т. д. и т. п.

Школьник делает «домашку». Карлсон называет фрекен Бокк «домомучительницей». Можно сделать «брови домиком». Корень этот поистине неисчерпаем.

Давайте же и использовать его максимально широко, творчески.

Немецкому философу Хайдеггеру принадлежит знаменитое определение: «Язык — это дом Бытия». Это значит: мир живет в языке. Как джинн в волшебной лампе.

Мир, Вселенная, жизнь становятся осмысленными и прочувствованными, а значит — «домашними», родными нам только в нашей речи.

Произнесите (или напишите) слово «дом» — и представьте, что в этих трех звуках (буквах) вся Вселенная.

У индусов есть «ом». Вернее — «аум». Магическое слово-символ-вместилище всего мироздания. У нас есть «дом».

Чем «дом» хуже «ома»?..

ДРУГ и ДРУЖБА

Этот древнейший индоевропейский корень исконно был связан с идеей поддержки, «держания», «подпирания», опоры. Друг — это то (тот), на что (кого) можно опереться.

Что такое «дружить»? Дружить — значит поддерживать друг друга, опираться друг на друга, держаться друг за друга.

Очень симптоматично, что дети чаще говорят не «дружить», а «дружиться» («Давай дружиться!»). Устами младенца глаголет истина. В древнерусском языке был как раз глагол «дружитися», а глагол «дружить» имел более узкое и не такое глубокое значение: быть дружками на свадьбе (дружка — это свадебный распорядитель, приглашаемый женихом, что-то вроде шафера или тамады).

Итак, в этом корне заложена идея неразрывной взаимосвязи. В принципе можно сказать, что слово «дружба» («дружить») — самое «системное» слово языка.

Что такое система? Это взаимосвязанные элементы (минимум — два). Если А, то Б, если Б, то А. Если один из друзей не друг («и не друг, и не враг, а так», как в песне В. Высоцкого), то дружбы уже никакой нет. Нельзя дружить «в одну сторону».

Люди везде и всегда понимали и чувствовали, что самое надежное в человеческих отношениях — это как раз такая «системная взаимосвязь». Измена, предательство всегда считались страшным грехом. Вспомним хотя бы, пожалуй, самое известное предательство в истории человеческих предательств Иуды Искариота. Да и Каин, убивший своего брата Авеля, тоже был предателем.

Поэтому это корневое гнездо стало одним из самых «востребованных» в индоевропейских языках. Оно имело, помимо тех значений, которые оно имеет в современном русском языке, множество смысловых «изводов». Например: отряд, муж, сонаследник, добиваться, князь, общительность, соединяться, оказывать военную поддержку, сильный, крепкий, прочный, выполнять приказание и др.

Дружба — понятие универсальное, оно объединяет и отдельно взятых людей, и страны, народы («дружественные страны», «дружба народов», «содружество государств»), и людей со всем миром. Мы говорим: «друг свободы», «друг степей», «дружить со спортом», «зеленый друг» (о деревьях, растениях), «четвероногие друзья». Мы можем обращаться словами «друг» и «друзья» к совершенно незнакомым людям, выражая свою доброжелательность, расположение.

Жалко, что многие слова с корнем «друг» в современности либо утеряли ряд своих значений, либо просто ушли из употребления.

Например, слово «дружень». Это раньше была «военная дружина», и «пионерская», и «добровольная народная» (которую, кажется, начинают возрождать), и «ледовая» (в хоккее). Дружина — это и артель, и жена, и подруга, и община. Было такое мужское имя — Дружчик Дружкович. Красиво.

Сейчас слово «дружина» употребляется значительно реже. Существовали, но исчезли из нашей речи такие слова, как «друзяка», «дружелюбивый», «дружий», «дружник», «друголюбивый», «другобица», «другиня», «дружененавидец» и множество других.

И все же корень активно живет. Вспомним: мы живем в России, а Россия входит в Содружество Независимых Государств. По сути дела, огромная Евразия от Камчатки до белорусских лесов и от Ледовитого океана до Памира объединена этим корнем.

Так что: «Ребята, давайте жить дружно».

ДУХ

Данное слово, как и родственные ему «дуть», «душа», «дышать», «дыхание» и др., индоевропейское.

Очень характерно полное расхождение в судьбах данного корня у славян (и ряда других индоевропейцев) и германцев.

У славян протоконцепт «духа» сомкнулся со сферой «человеческого», а у германцев — со сферой «звериного», «животного». В различных германских языках этот корень дает рефлекс в значениях «зверь», «утка», «олень» и т. д. и т. п., то есть то, что дышит (ср. «всякое дыхание да хвалит Господа»). Так же, как в латинском (animus — animal).

В русском зыке слово «дух» в силу своей непростой судьбы, полной то сакрализирующих, то десакрализирующих коллизий, очень многозначно, полиденотативно и еще более поликоннотативно.

В целом все обилие значений можно свести к четырем блокам: 1. то, что связано с внутренней жизнью человека (душой); 2. то, что связано со стихией воздуха и, соответственно, дыхания; 3. то, что связано с истинным, глубинным смыслом, сущностью («дух романтизма»); 4. то, что связано с высшими, «бесплотными» и «сверхъестественными» сущностями. Условно говоря: Душа — Воздух — Смысл — Бог. Четыре онтологических (бытийных) столпа. Главные «онтонемы» русской идеи.

Семантику «духа» в русском языке можно охарактеризовать как некий базовый русский. «Онтологический (Бытийный) Квадрат» (ср. пресловутый «Черный квадрат» Малевича). Человек Дышит (душой) и постигает Смысл Бога. Или: Бог через Дыхание (свое) дарует Человеку Смысл. Или: Дыхание Бога есть Смысл (существования) Человека. Каждый из элементов Квадрата, помимо своей сущности, трехипостасен. Душа человека есть и Дыхание (воздух), и Бог, и Человек. Дыхание (воздух) есть и Смысл, и Бог, и Человек. Бог есть и Дыхание, и Душа, и Смысл. Смысл есть и Бог, и Дыхание (жизнь), и Душа.

Интересно, что исконно библейское «В начале было Слово (Логос)» по-древнееврейски звучит как «в начале было Роах Элохим», то есть дуновение Бога. То есть Логос — это как бы «Боговоздух», которым впоследствии будет дышать человек, познавая смысл бытия.

Символично, что мы имеем шесть обоюдных (то есть 12) онтологических векторов. Причем многочисленные, можно сказать, бесконечные, словообразовательные, идиоматические и окказионально-авторские модели с данным концептом в русском языке развиваются строго по этим векторам.

Человек «устремляется к Богу», «душа просит воздуха» («душа никак не надышится»), «ангел по душе прошел босиком» (В. Шукшин; у него же «умная, то есть „осмысленная“ душа» и т. д. и т. д. Стилистика Н. Лескова, В. Хлебникова, А. Платонова и многих других писателей строится, в сущности, на вербальном «проявлении» данного «Онтологического Квадрата».

Смысловые десакрализирующие наслоения, вроде слова «духовность», ставшего в современном языке семантической пустышкой (абстрактный суффикс «ость» зачеркивает иконическую конкретность слова «духовный», ср. «духовное пение», «духовное подвижничество»), можно сравнить с поздними подмалевками на древней иконе.

С нашей точки зрения, первоочередная задача — вычленение подобных черноквадратных «подмалевок», то есть, по сути, реставрация русской Смысловой (Бытийной) Иконы.

ЖАЛОСТЬ

Если попытаться кратко проследить эволюцию значения русского слова жалость (а также однокоренных жаль, жаловать, жалко, жалеть и др.) за последние полтысячелетия, то можно сказать так: это слово заметно потускнело, поблекло, даже — увяло.

Жалость сейчас — это сожаление, печаль, соболезнование, сострадание. Можно с жалостью на кого-нибудь смотреть, сделать что-нибудь из жалости. В этом корне есть даже нечто этикетное, официальное. Мне очень жаль, но… — это сухой отказ. Подать жалобу — значит действовать в судебном порядке. В слове жаловаться есть что-то, с одной стороны, «занудное» (нравится ли нам человек, который все время на что-либо жалуется?), с другой — нехорошее, нечистоплотное, потому что жаловаться — значит еще и наушничать, ябедничать, наговаривать. В словах жаловать, жалованный присутствует что-то «надменное», «неравноправное» (жаловать шубу с барского плеча, жалованная вотчина). Тот же «атавизм неравноправия» явно слышится в жалованье. Выходит, что если я получаю жалованье, то я его не заработал, а мне это жалованье снисходительно пожаловали. В слове пожаловать в значении прийти, приехать угадывается отчетливая ирония (пожаловал — значит «явился, не запылился»). Если у кого-то жалкий вид, то он вызывает не только (и не столько) жалость, сколько неловкость, пренебрежение, презрение, брезгливость. Жалеть — это не только испытывать жалость, это еще и скупиться.

В общем, это понятие обросло массой побочных оттенков смысла, уже никак не связанных с жалостью как с сильным сострадательным чувством.

А между тем раньше этот корень был очень экспрессивным. Пожалуй, единственное современное русское слово, сохранившее его, — это жало (например, змеи). Кстати, в ряде русских говоров жало — это еще и острие (иглы, ножа и т. п.).

Исконно этот древний корень был связан со значением колоть, боль, страдание, мука, смерть.

Жалеть до сих пор во многих языках — это не просто испытывать некое сочувствие, более или менее сильное, чаще — пассивное, не предполагающее никаких конкретных действий. Нет, жалеть значило оплакивать, скорбеть, носить траур, испытывать физическую боль. Жаль («кел») — по-армянски — нарыв.

В русском языке пятьсот лет назад жаль, жалость — это горе, страсть, ревность. Были такие слова желя и жиля, которые означали плач, оплакивание. В старославянском языке жаль — гробница. В русском жаль, жальник — могила, кладбище, жальничный — кладбищенский. Жальбище — опустошенное, разоренное место.

Жалейка — дудка, издающая особые жалостливые звуки.

Как мы видим, жалость должна была изначально жалить, как змея. Жалость, таким образом, должна находиться на грани жизни и смерти. Философы сказали бы, что это глубоко экзистенциальное понятие, в котором сконцентрированы «последние», главные вопросы человеческого существования.

Жалость, говоря шекспировским языком, задает нам вопрос «Быть или не быть?» Испытывать жалость — значит быть. Вернее — Быть. Не знать жалости — значит не быть настоящим человеком, прозябать, влачить бессмысленное существование.

Жалость несет в себе не только идею сострадания, но и идею исконной, настоящей любви. В русских диалектах жаленый, жалкой, жалобочный, жалоба значило возлюбленный, любимый, «зазноба». На Руси так и обращались к любимому или любимой: жалоба ты мой (моя)!

Все-таки жалко, что в современных людях нет больше такой сильной, могучей, напряженной, всепоглощающей жалости, которая была в наших предках.

Или, может быть, она есть, но мы просто не умеем ее выразить?..

ЖЕРТВА

«Жертва» — очень интересное слово. Можно даже сказать: слово странное, мистическое. И очень русское, объясняющее многое в национальном характере.

Древнейший еще общеиндоевропейский смысл этого корня — «взывание», «превозношение», «восхваление» (разумеется, божества).

Превозносить и восхвалять божество, взывать к нему нужно было не только словами молитвы, заклинания, но через принесение ему конкретного дара — жертвы. В узком смысле имеется в виду жертва, которая приносится в дар божеству жрецом в процессе жертвоприношения. Именно это значение обычно и указывается первым в словарях.

Но есть у этого слова и более широкий, обобщающий смысл.

«Жертва» в русском языке — это, по сути, все, что отдается во имя чего-то. Чего-то важного, ради чего вообще-то «стоит отдавать», даже если речь идет о самом человеке, его жизни.

Мало того, «жертва» — это еще и тот, кто пострадал или погиб от чего-либо: от землетрясения, несчастного случая, злого умысла.

Интересно, что во многих других языках (английском, французском, испанском и др.) эти значения «обслуживаются» совершенно другими корнями. Одно дело — «sacrifice» и совсем другое — «victim».

«Sacrifice» — это, так сказать, «высокая жертва». «Приносить жертву», «ценой больших жертв» и т. п. — это «sacrifice». А «стать жертвой» преступника или выбрать себе «жертву для убиения» — это «victim».

А есть, например, в английском еще и «offering», «donation», «endow». (Кстати, «жертвователь» — это «donor», «жрец» — «priest», а «жертвенник» — «credence»…) У нас тоже есть «дары», «доноры», «подарки», «презенты» и т. п., но это другое.

Русский язык упорно объединяет это большое и пестрое смысловое поле одним корнем. Что ж объединяет обряд древнего жреца, «принесение себя в жертву Родине», «пожертвование денег детскому дому» и «жертву ДТП»? Почему во фразах «я принес себя в жертву идее» и «я стал жертвой землетрясения» мы мыслим себя именно как жертву?

Да по той же самой причине, по которой, например, святыми на Руси становились и становятся «просто убиенные» (Борис и Глеб, царская семья). Человек пострадал, принял муки, значит, он уже принес себя в жертву чему-то высшему: Богу, Справедливости, Правде. «Просто так», впустую люди на земле не страдают. Отсюда вечная любовь русских ко всем «несчастненьким», о чем так много пишет русская классическая литература. Перечитайте, к примеру, Достоевского: все маленькие, убогие, пьяненькие, как Мармеладов, «униженные и оскорбленные» — все это никакие не «victim», а самые настоящие «sacrifice».

Русский человек всегда и во всем, даже в мелочах, апеллирует к высшим силам. Например, лингвистам хорошо известно, что самые сокровенные, интимные чувства русские выражают обобщенно-лично: «мне взгрустнулось», «мне не верится», «мне не дышится», «мне не естся» и «мне не пьется», «чудится мне» и т. д. Внутренний мир человека напрямую связан с Небом, Вечностью, Бытием, Абсолютом, Богом. И все, что происходит с человеком, происходит не просто так.

Мы все — словно древние жрецы. И каждый миг своей жизни стоим у невидимого жертвенника и совершаем бесконечный обряд жертвоприношения.

Слово «жертва» — очень важное слово. Оно помогает найти в жизни высший смысл.

Конечно, тому, кто его ищет.

ЖИЗНЬ

Корней Иванович Чуковский назвал свою знаменитую книгу о языке «Живой как жизнь». Если рассматривать это название поверхностно, то перед нами простая тавтология. Что-то вроде «красивый как красота» или «умный как ум». Если же вдуматься в него поглубже, то мы увидим: оно очень непростое и в высшей степени оригинальное.

Что же такое «жизнь»?

Во-первых, «жизнь» — это не что иное, как бытие, существование. Формально гамлетовский вопрос «To be or not to be?» вполне можно перевести на русский язык как «Жить или не жить?» или «Существовать или не существовать?»

Мы говорим: «жизнь Вселенной». Философ скажет: «бытие мира» или как-нибудь так: «экзистенция сущего». Можно выразиться и попроще: «существование всего». То есть слово «жизнь» в русском языке — это, проще говоря, «все, которое есть», «реальность». Что такое «провести решение президента в жизнь»? Сделать его реальным, сделать частью бытия.

Во-вторых, «жизнь» — значит органическое, биологическое, физиологическое существование всего живого: человека, растения, животного и всех их вместе. Греческое слово «биология» можно перевести как «жизневедение». В этом значении слово «жизнь» является как бы одушевлением, олицетворением своего первого значения. Если я скажу «жизнь фонарика», то я мыслю «фонарик» как живой, например — как персонаж какой-нибудь сказки.

В-третьих, «жизнь» — это время или период жизни («жизнь человека», «жизнь на даче»). Мы видим, что третье значение — словно бы «отрезок» первого и второго значений: «часть бытия», «отрезок существования», «этап жизненного процесса».

В-четвертых, «жизнь» — одна из форм этого самого времени или периода («семейная жизнь», «интеллектуальная жизнь», «концертная жизнь»).

Наконец, в-пятых, жизнь, можно сказать, «энергия проявления самой себя» («большая жизнь», «напряженная творческая жизнь»).

Видите, данное слово — своего рода смысловая матрешка: «существующее все» — органическая часть этого «всего» — форма «всего» — яркая, интенсивная проявленность «всего». Или так: это клубок смыслов, где все нити тесно переплетены. Жизнь — смысловой синтез, «всё во всём».

Совершенно закономерно, что этот корень («жить», «живу», «жизнь») имеет колоссальное количество производных слов и богатейшую фразеологию. От «наживить червячка» до «жизнь прожить — не поле перейти», от шутливо-ласкательного «жизненочек» (у А. Островского) до «жития святого», от просторечного грубого «живоглот» до «отдать жизнь за Родину».

Этот корень вездесущ. Он в том или ином своем проявлении присутствует во всех сферах нашей жизни: в фольклоре («живая вода»), литературе («жизнеописание»), искусстве («живопись»), экономике («животноводство»). Даже в школьной программе есть жизнь («ОБЖ»).

Может быть, это самое главное слово (и уж точно — одно из самых главных слов) в русском языке. Ведь оно — и весь мир, и то единственное, неповторимое, что есть у каждого из нас, та самая жизнь, которая, по словам одного из лучших героев советской литературы, «дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Оно, это слово, — живое, животрепещущее, жизненное, жизнеутверждающее, жизнерадостное, животворное… Оно — корень нашего жизнеощущения, жизнепонимания, жизнетворчества, жизнестроительства, источник нашей жизнеспособности и жизненной силы. И эта сила прежде всего — в нашем родном языке. Который, как совершенно точно и — одновременно — многомерно сформулировал К. И. Чуковский, «живой как жизнь».

Теперь вы понимаете, что язык действительно живой? И что «жизнь языка» — это и есть «язык жизни»?

ЗЕМЛЯ

Земля — одно из самых многозначных продуктивных слов русского языка.

Сейчас модно составлять всевозможные рейтинги. Так вот если бы существовал некий универсальный рейтинг слов, то земля заняла бы, вне всякого сомнения, одно из первых мест в русском языке.

Земля в смысловом плане очень интересное и глубокое слово. И есть прямая, пусть и кажущаяся на первый взгляд мистической связь между этой широтой-глубиной и планетарными масштабами России. Россия — самая большая страна в мире («широта»), обладающая неисчерпаемыми природными ресурсами-недрами («глубина»). Все это не просто так, не случайно.

Вся историческая логика России строится вокруг земли. Русь, русские, россияне — это не только и не столько этническое наименование (то есть название народа, нации). Это те, кто живет на русской (российской) земле.

Пушкин пишет: «Стальной щетиною сверкая, не встанет русская земля?» В каком значении здесь употребляется словосочетание русская земля? В значении «русские», те, кто живет на русской земле.

Подобная «одушевленная метонимия» встречается во всех языках мира. Француз скажет Франция в значении «французы». Немец скажет Германия в значении «немцы». Но русские почему-то очень часто говорили на протяжении всей истории, особенно в годы бедствий, войн, не просто Россия, а именно русская земля. Если уж «плач», то не о погибели Руси, а о погибели земли русской.

Земля в русском языке — это планета как космический объект; планета как место обитания и жизни человека; верхний слой земной коры; грунт, почва, то, по чему мы ходим; реальная действительность (в отличие от идеального мира); суша («не вода и не небо»); страна-государство; территория с сельскохозяйственными угодьями; территория, находящаяся в чьей-либо собственности… Есть и масса других устаревших или специальных значений, например, наименования красок или фон, по которому сделан рисунок. Наконец — это старое название буквы алфавита — З, символизирующей также цифру 7, которая, в свою очередь, очень «непростая», символическая цифра (семь чудес света, семь дней недели и т. д. и т. п.). Но это — кстати.

Русский язык, как мы видим, настойчиво сохраняет «единое» слово земля как «носителя» множества значений, у каждого из которых есть синонимы: планета, почва, «твердь», мир, свет, территория, участок, край, страна и др.

Вы наверняка изучаете английский язык. Откройте русско-английский словарь и попробуйте найти перевод русского слова земля. Одного точного перевода вы не найдете. Переводов будет много: earth, ground, land, soil, globe, planet, territory.

Та же история будет с однокоренными словами.

Русский, к примеру, говорит: земляк. И все. Это — и русский, и из моего поселка, и из моей области, и из моего города, и из моей страны, в зависимости от ситуации. И даже вне зависимости от ситуации. Земляк может быть просто дружеским обращением к любому говорящему по-русски человеку.

А вот англоязычный человек обязательно разделит земляка по стране, по городу или по деревне. По-английски это будут совсем разные слова. И совсем разные земляки.

Обычно такое качество русского языка называют синтетизмом, в отличие от аналитизма языка английского. И не только английского. Попробуйте проделать тот же эксперимент, например, с французским. И вы убедитесь: аналитизма там все равно больше, чем в русском.

Синтетизм в данном случае — это как бы связывание воедино, соединение, «собирание» разных элементов смысла в одном слове.

Такой синтетизм русского языка — прямая аналогия своеобразного и неповторимого синтетизма русской истории.

Что последовательно делали сначала московские князья, а затем цари, императоры, генеральные секретари ЦК КПСС и — надеемся — будут делать и впредь президенты? Какую политику они упорно вели? Они собирали русскую землю. Сохраняя своеобразие разных земель и населяющих их народов, но вместе с тем объединяя их в единую и огромную русскую землю, которая постоянно прирастала все новыми и новыми, опять же, землями.

В этом смысле слово земля с ее «федерально-смысловым» разнообразием, огромным словообразовательным гнездом и разветвленной фразеологией есть словно бы языковая модель России, ее «лингвистический макет».

В нашу речь все больше входят различные современные синонимы земли. Мы говорим о планетарности, территориальных проблемах, засолении почвы, геополитике (гео — это по-гречески земля) и т. п. Все реже употребляем такие выражения, как земля уходит из-под ног, вырасти точно из-под земли, земля горит под ногами, земля-матушка.

Многие слова, образованные от этого корня, нами уже, к сожалению, забыты. Они хранятся в словарях, как некогда роскошные, а ныне высохшие растения в гербариях. Что такое, скажем, землевик, земледоволец, землеобъятое море, землетряский, землеуходчик?..

А ведь слова эти яркие, сочные, выразительные. Откройте словарь В. Даля — и посмотрите, что они значат.

Давайте же чаще вспоминать и употреблять слово земля во всех его значениях, а также однокоренные с ним слова и выражения с этим словом.

Будет жить слово — будет жить и наша земля. Потому что, как говорили наши предки, называть — значит давать жизнь.

И это никакое не преувеличение.

ЗЛО

Всем понятно, что «зло» в целом — антоним «добра». «Зло» — плохо. «Добро» — хорошо. В сказках добро обязательно побеждает зло.

Зло — «нечто дурное», вредное, противное добру; беда, несчастье, неприятность; досада, злость (С. Ожегов). То есть, иначе говоря, «зло» — это нечто «плохое» вообще, «плохое» событие и «плохое» чувство. При этом заметим, что зло обязательно подразумевает деятельную активность. Зло не просто абстрактное нечто со знаком минус, оно «вредит» или «затаивается», чтобы действовать во вред кому-нибудь или чему-нибудь.

«Активность» зла очень отчетливо отражается и в самом языке. Этот корень — один из самых продуктивных. Он имеет очень большое словообразовательное гнездо, и от него образовано огромное количество фразеологизмов.

Возьмем словообразование. В современном русском языке, как известно, есть множество сложных слов с корнем «зло»: злорадство, зловоние, злопамятный, злокачественный, злодейство, злокозненный, злоязычие, злоупотреблять, злословие, злосчастный и т. д. и т. д. А раньше подобных слов было еще больше: зловерие, злоборец, злобесовский, злохищник, злокипучее (сердце), злоименитый, зломудрый, злонаходчивый, злонырливый, злоплодный, злоприобретенный, злосмрадный и др.

Не правда ли, весьма сочные, выразительные слова!

«Зло», как мы видим, легко «приклеивается», «прилепляется» к любому понятию, к любому действию, к любой вещи. Вы можете сами легко сочинить какое-нибудь «злослово». «Злопогодный день». «Злотестовое задание по русскому языку». «Злоипотечное кредитование». «Злообменный курс валют». «Злорекламная пауза»…

Но ведь именно такова природа зла! Оно вездесуще, извратливо, хитро, навязчиво. И это хорошо видно по самой истории, этимологии этого корня.

Во многих индоевропейских языках он присутствует и столь же активен, как и в русском. В разных языках он как бы высвечивает различные бесконечные «грани зла»: это — грубость, свирепость, греховность, озлобленность, наглость, дерзость, упрямство, несправедливость, обман, бесчеловечность, ложь, фальшь, черствость, надоедливость и т. п.

Но интересно, что чем глубже мы уходим в этимологию, чем «исконее», «древнее» этимон зла, тем отчетливее высвечивается его суть.

Самое древнее, трех-четырехтысячелетней давности, значение этого корня можно определить примерно так: совершать зло — значит кривиться, изворачиваться, вихлять, изгибаться, кривить (душой), идти вкривь, сбиваться с истинного пути, заблуждаться, блуждать.

Видите: зло соотносится с идеей кривизны, «непрямоты» мыслей, чувств, слов, дел.

Можно сказать, что по сути добро — это правда, а зло — кривда. Добрый — значит прямой, а злой — кривой. Если человек прямодушный — значит он добродушный. Это, в общем-то, синонимы. Как к слову «криводушничать» можно образовать синоним «злодушничать».

Из древнего корня «зло» видно и то, что оно, при всей своей змеиной хитрости и изворотливости, есть не что иное, как отход от истинного пути, заблуждение.

Зло, обманывая и, может быть, даже подчас побеждая добро, тем не менее беспомощно блуждает, кружится и путается. Оно, говоря по-русски, непутево. Стараясь сбить с прямого пути добро, оно само не знает, куда идет. Выражаясь иначе, более «умное», зло не имеет своей мудрой перспективной стратегии, у него есть лишь сиюминутная хитрая тактика.

И именно поэтому «генеральное сражение» добра со злом во всех культурах мира (от мифов и фольклора до классических романов и кинофильмов) заканчивается победой добра.

ИСТИНА

В основании значения этого слова лежит идея верного соотношения, адекватности, соответствия. Есть то, что мы думаем о мире, исходя из нашего мышления и опыта, и есть мир — такой, какой он на самом деле. «Истина» — это «правильный мостик» между нами и миром.

С. Ожегов, например, дает именно такие толкования истины: «1) В философии: адекватное отображение в сознании воспринимающего того, что существует объективно, 2) То, что соответствует действительности (это — первое значение слова правда), 3) Утверждение, суждение, проверенное практикой, опытом».

«Истина», говоря иначе, — это сообразность, соразмерность, созвучность, согласие, гармония между нами и миром. «Истинный» — значит подлинный, настоящий.

Это слово в себе сохранило на протяжении веков свою исконную этимологическую сердцевину (так называемый этимон). «Истинный» восходит к «истый», которое в большинстве славянских языков означало просто «тот же самый», «такой же».

А раз «такой же» — значит, ему можно доверять. Отсюда самые различные значения: «определенный», «подлинный», «точный», «уверенный», «несомненный», «существенный», «правильный» и отсюда — даже «ревностный», «усердный».

Сочетание «ст» («st») в «истине» этимологически то же, что и в словах «стоять», «стать», «настоящий», «простой» (то есть ясный, незамутненный) или «снежный наст».

«Ст» — это что-то настоящее, твердое, устойчивое, на что можно опереться, встать.

Не случайно «истина», в том числе и в древнерусском языке, — наличные деньги, капитал (причем первоначально — основной, без процентов, «честный», без всяких ипотек и ростовщичества!) и, соответственно, законность.

В других языках этот корень был связан с «собственностью», «владением», «состоятельностью» и, по некоторым сведениям, даже с глаголом «быть».

«Истина» — понятие, как мы видим, очень конкретное, рациональное. Истина целиком и полностью зависит от человека. В русском языке слова «истина» и «правда», хотя и отчасти синонимичны, тем не менее очень удачно, гармонично «поделили полномочия». Очень точно их различие передано в русской пословице: «Истина от земли, а правда с небес». Человек, которому не везет, которого преследуют неудачи, может в сердцах воскликнуть: «Совсем нет правды на земле!» Это, конечно, неверно. Но доказать рациональным путем, что правда на земле существует, — нельзя. В правду нужно верить.

А вот высказывание «нет истины на земле» изначально абсурдно. Любой может прийти к истине, то есть увидеть мир таким, каков он есть, или «направить на путь истинный» другого.

«Воистину» так…

ЛЕНЬ

В толковых словарях слово «лень» толкуется как нежелание работать и нежелание вообще делать хоть что-нибудь, нелюбовь к труду, к активной деятельности. Если слово «лень» выступает в роли сказуемого («мне лень пылесосить квартиру»), то оно — опять же — выражает идею нежелания: «не хочется», «неохота».

Парадоксально, но «лень» в какой-то мере есть не что иное, как синоним буддийской «нирваны». Что такое нирвана? Полное отсутствие желаний, страстей. Древнегреческие философы-стоики, кстати, стремились к состоянию, когда человек свободен от желаний. Они называли такое состояние «атараксией» или «апатией». Сейчас «апатия» (что-то вроде «тотальной лени») — это плохо. Две с половиной тысячи лет тому назад апатия была идеалом: тот, кто достиг апатии — достиг так называемой эвдемонии, то есть состояния счастья.

Мы, конечно, несколько сгущаем краски. Лень — это, конечно же, нехорошо. Это не нирвана, а, скорее, «псевдонирвана». Но тем не менее «образ лени» в русском языке и русской культуре не так уж однозначно отрицателен.

Об этом говорят русские пословицы. Наряду с пословицами, осуждающими лень (их, ясное дело, значительно больше!), есть, например, и такие: «Ленивому всегда праздник», «Лень одежду бережет», «Ленивый что богатый: всегда гуляет», «Лень прежде нас родилась» и т. п.

Иван-дурак из русских народных сказок, как известно, не отличается большим трудолюбием. А ленивый Илья Обломов из, как сейчас бы сказали, «культового» романа И. А. Гончарова — более чем симпатичный, обаятельный и весьма «харизматичный» персонаж.

Русский народ ласково называет уютную лежанку у печи «ленивкой», «ленивицей», «ленухой», «ленушкой», а целый ряд вкуснейших блюд сопровождает эпитетом «ленивый»: ленивые щи, ленивые пельмени, ленивые голубцы, ленивые вареники, ленивые сырники.

Нет, это не оправдание лени. Это глубокое и мудрое понимание того факта, что лень — неотъемлемая, неизбежная часть нашей жизни, что не все определяется «деланием», работой (хотя, разумеется, «терпение и труд все перетрут» и т. д. и т. п.).

Мало того: надо помнить, что русский язык и русская культура невероятно самокритичны. Давно уже бытует стойкий миф о «русской лени». И этот миф создан нами самими. Только ленивый (извините за тавтологию) не повторяет знаменитую сентенцию А. С. Пушкина о том, что «мы ленивы и нелюбопытны». Правда, очень немногие могут сказать, где и в каком контексте это было Пушкиным написано. А написано это было в «Путешествии в Арзрум» (1836), и более развернутая цитата выглядит так: «Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны».

«Мы» — это кто? Друзья Грибоедова, включая самого Пушкина? Современники Пушкина? Русские вообще? «Мы» вообще очень хитрое слово: оно может значить и «я», и «мы», и «он», и «вы», и «они».

И вспомним к тому же, как впоследствии тщательно и подробно, трудолюбиво и досконально была изучена биография Грибоедова!

Нет, не так уж «мы» «ленивы и нелюбопытны». «Ленивый и нелюбопытный» народ не построил бы самое большое государство в мире, не победил бы в самых кровопролитных войнах, не вышел бы первым в космос, не создал бы величайшую классическую литературу, не говорил бы на таком удивительном языке.

Любой ленивый никогда не считает себя ленивым, а думает, что он труженик, любой настоящий труженик каждый день, каждый час клеймит себя за лень.

Так давайте каждый день и каждый час трудиться не покладая рук и повторять: «Мы ленивы и нелюбопытны».

Как величайший труженик Александр Сергеевич Пушкин.

ЛОЖЬ

Классическое толкование слова «ложь» — «намеренное искажение истины, неправда, обман» (С. Ожегов). То есть «ложь», «лгать», «лжец» — это вроде бы однозначно плохо. «Ложь» — это «антиправда», «антиистина». То, что по Солженицыну надо «жить не по лжи», принимается всеми (интересно, кстати, что фамилия классика как бы провоцирует присутствие в ней корня «ложь», хотя на самом деле происходит от «солод», «соложение» — выращивание зерна в солод).

Вместе с тем слово «ложь», и все огромное словообразовательное гнездо (от «лгуна» до «ложноножки»), и вся бесчисленная фразеология с этим корнем (от «красно поле рожью, а речь ложью» до «ложь во спасение») далеко не так однозначно оценочны. «Ложный» — это не обязательно «плохой», он может быть просто «ошибочный». «Ложная скромность» — это, конечно, нехорошо. Но в ней нет «злого умысла». А уж какая-нибудь «ложногусеница» совершенно не виновата в том, что она не гусеница.

Если считать первым вопросом человеческого существования шекспировский вопрос «Быть или не быть?», то (если уж «быть») наверняка вторым будет вопрос «Лгать или не лгать?».

Спор о «благородной лжи» идет уже не первое тысячелетие. Начали его не горьковские Лука и Сатин. Были спорщики и посолидней. Многие, мягко говоря, неглупые люди настаивали на том, что ложь необходима. Например, Платон в «Государстве» четко и ясно говорит: мудрецы, правящие государством, должны лгать народу для его же (народа) блага.

Что же такое ложь «на самом деле»?

Ложь имеет цепкую, живучую мимикрийно-паразитическую природу. Ее основное качество — изменчивость и многоликость. В отличие от правды, которая — одна. Не случайно в монотеистических религиях Бог един и является бытийным, «онтологическим» синонимом Правды, а Дьявол принципиально многолик и является по сути Ложью.

Огромное количество психологических, политологических, социологических, риторических и т. д. исследований, посвященных лжи.

Существуют десятки, сотни видов лжи («количественная», «качественная» искажение, двусмысленность, лжесвидетельство, лесть, умолчание, притворство, уловка, оговор, плагиат, блеф и т. д. и т. п.), которые объединены во множество классификаций. И само словообразование с этим корнем невероятно «изощренное», какое-то вертлявое, как бес.

Ложь, лжа, лыжа, лгать, лыгать, оболгать, изолгаться, лгун, лжец, лгач, лживец… Столь же обильна и синонимика: гнать, брехать, врать, свистать, заливать, п…ть…

Есть, кстати, рейтинги самых лживых профессий. Забавно, что сейчас именно самые популярные профессии, вроде юристов, менеджеров, пиарщиков и проч., неизменно занимают первые места в этих рейтингах. Так что в моде сейчас «свистуны».

Ложь подробно исследована психиатрией, и четко выявлена прямая связь склонности ко лжи с различными патологиями, маниями и фобиями. Ложь — это болезнь. Или — прямой «путь к болезни». Это наркотик, требующий постоянного увеличения дозы.

«Ложь», «лгать» — древний индоевропейский корень. Если суммировать то, что он обозначает в различных языках (от исландского до литовского), то все многообразие смыслов можно свести к следующему.

Лгать — это отрицать, утаивать, предавать, искушать (манить, заманивать), просить (выпрашивать, клянчить).

Таковы исконные грани этого «этимона».

Лгун — в конечном счете ненавидящий все и вся, скрытный попрошайка, который заманивает, чтобы предать. Или: жадный и хитрый предатель-аутист. Можете сами поупражняться в подборе синонимичных формулировок.

Природа лжи, искушающая, мироотрицающая, предательская, хитрая и т. д. и, вместе с тем сильная, как жирный паразитирующий сорняк, полно и ясно отражена в бытовании этого корня в русском языке, во фразеологизмах с этим корнем, в длинных и причудливых словообразовательных «ДНК».

Ложь — это смысловой, семантический лабиринт, в который можно уйти — и уже никогда не вернуться. Современное общество — по сути и есть такой искушающий лабиринт. И никакой Ариадны с ее спасительной нитью оно вам не даст.

Просто надо стараться не лгать и называть ложь ложью. Как сказал В. М. Шукшин: «Восславим тех, кто перестал врать».

ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ

Никто никогда не сможет однозначно ответить на вопрос, что такое «любовь» и «ненависть».

Это так называемые пансемантичные слова. Вроде слова «а» в русском языке. Его можно интонационно оформить более чем тысячей способов — и значение будет совершенно разным.

В индоевропейских языках общая «идея любви» могла соотноситься с тысячами совершенно разнородных понятий: пуп, гармония, небо, луна, опасность, ноль, пустота, грыжа, милый, бездна, музыка, серна, дерево, корова, туман, безумие, говорить, яма, затмение, ночь, овраг, прославление и т. д. и т. д.

Известно множество «классификаций» любви, богов и богинь любви и философских концепций любви.

Разноголосица полная. Можно сказать, какофония.

Но в этой кажущейся какофонии тем не менее есть своя доминанта.

Корень «люб» (в других языках — lub, lav, lob, louf, lib, lap и т. д.) несет в себе, при всем разнообразии смысловых оттенков, идею направленности изнутри «вовне», центробежного вектора, «открытости» к чему-либо, готовности к чему-либо, будь то желание, тяга, жажда, склонность, надежда, познание, восхваление или вера (все эти значения очень частотны в разных языках).

«Любить» — значит быть открытым миру, «зрячим», быть готовым слиться с ним. Будь то женщина, философия, друг, родина или «три апельсина». Отсюда — «любопытство», «любомудрие», «любование», «любезность» и т. д.

Русское слово «ненависть», всегдашний антоним («двойник-антипод») «любви», — это отрицательная форма слова «навидеть», которое было утрачена уже в далекой древности. Но «навидеть» происходит от «видеть», которое, в свою очередь, — однокоренное с «ведать», то есть знать.

То есть ненавидеть — значит не видеть мира, быть слепым, «закрытым» и, следовательно, не знать его. А любить — значит видеть мир (быть «зрячим», открытым) и знать мир, «любоваться» им.

Греческое «эрос», индийское «кама», китайское «жень» — все это активное «любомирие».

Кстати, и ныне столь «страшный» арабско-исламский «джихад» — тоже. «Джихад» — это прямое стремление к чему-либо. Существует «джихад сердца» (стремление к добру), «джихад языка» (стремление говорить только хорошо) и «джихад руки» (стремление делать только хорошее). Самый последний и наименее важный «джихад» — «джихад меча», то есть в случае необходимости отстаивать добро силой («добро должно быть с кулаками»). Но все «зациклились» на мече.

С «любовью» в современном мире та же история, что и с «джихадом»: Любовь преимущественно мыслится максимально сужено — как секс. Обычная история, так называемая семантическая синекдоха (одна из ее разновидностей), когда часть подменяет целое. И далее: эта «часть» совсем перестает быть связанной с «целым». Любовь понимается как физиологическое удовлетворение желания, хотя это уже не имеет никакого отношения к любви. Так же как любовь к земле не имеет никакого отношения к ограждению своих шести соток двухметровым забором.

Заметим: «ненависть» как (исконно) замкнутость, слепота и незнание превратилось в современном языке в «чувство сильной вражды, злобы» (С. Ожегов). Когда человек говорит «ненавижу» — он признается в том, что не видит и не знает объекта своей ненависти. Он словно бы закрывает глаза и затыкает уши. Он становится страусом, зарывающим голову в песок. Признается в своей полной несостоятельности.

Не надо употреблять слово «ненавидеть» в форме первого лица единственного числа.

И не надо так же употреблять словосочетание «заняться любовью». Потому что это абсурд: это значит либо «заняться половой принадлежностью», либо — «заняться открытостью к миру».

Мы же не «занимаемся дружбой, верой или надеждой». Как, впрочем, и «ненавистью».

МЕЧТА

В современном языковом сознании «мечта» — это прежде всего предмет стремления, желания, воображаемая цель. По всей видимости, понимание мечты как чего-то идеального, которое может воплотиться в реальность, окончательно закрепилось в XX веке. Возможно, большую роль в этом сыграла советская идеология. Ведь «коммунизм» — это «мечта-цель», «идеал-задача», грёза, которая обязательно будет реализована. Мы должны «сказку сделать былью». Любой советский человек должен был мечтать о светлом будущем для всех и о чем-нибудь высоком для себя. Например, стать космонавтом, совершить подвиг и т. п. Не иметь мечты — значит быть приземленным, «ползучим» мещанином-обывателем.

Английский писатель-фантаст Герберт Уэллс, приехавший в Россию во время революции, написал книгу «Россия во мгле». О Ленине, с которым он беседовал и который рассказал ему о грандиозных планах, поставленных молодым советским правительством, он сказал: «кремлевский мечтатель». И этот эпитет был воспринят как комплимент.

«Мечта» — одно из самых частотных слов советской литературы, причем далеко не только чисто «иделогическо-придворной». Например, Александра Грина с его «Алыми парусами» никак нельзя отнести к официальной литературе «социалистического реализма». Однако образ алых парусов стал одним из популярнейших в детско-пионерской культуре, он превратился в некий «официально-романтический» символ.

История этого корня — своего рода долгий (длившийся не одну тысячу лет) «прорыв» из идеального мира в реальность, из «сказки» — в «быль», из грезы — в действительность.

Древний индоевропейский корень («meik», «meich») имел значение блестеть, мелькать, мерцать. Во многих языках он был осмыслен как подмигивать, искриться, моргать, трепетать. Русское слово «миг», «мигать» (а возможно, и «намекать», «мгла», «мгновение») восходит к той же этимологической базе.

«Мечта» — это что-то лукаво подмигивающее нам из недр нашего воображения (кстати, у персов, таджиков «меша», «мижа» — это ресница). Что-то нереальное, искушающее, отводящее от повседневной жизни. Наваждение, фантом, призрак. Именно с таким значением «мечта» и вошла в русский язык. В. Даль в своем знаменитом словаре так и толкует: «мечтать» — «играть воображением, предаваться игре мыслей, воображать, думать о несбыточном», «мечта» — «всякая картина воображения и игра мысли; пустая, несбыточная выдумка; призрак, видение, мара». Классический пример «мечтателя» — гоголевский Манилов.

Такой человек создал себе мечту, «вмечтался» в нее и «измечтался» (эти слова зафиксированы в XIX веке) до полной «профнепригодности». «Мечта» — это а) нечто воображаемое, видение, призрак, б) нечто неосуществимое, нереальное, в) нечто неправдоподобное. Лишь позже появляется «мечта» как потенциальная реальность, как то, что может осуществиться, как «личный мостик» между идеальным и реальным.

Нужна ли человеку мечта? На этот вопрос каждый человек отвечает по-своему. Кому-то нужна «синица в руке», кому-то — «журавль в небе». Кто-то хочет приобрести «синицу-машину» и на этом успокоиться, а кто-то стать «журавлем-мировой знаменитостью».

И все-таки, если задуматься, мы поймем, что настоящая мечта — это что-то вроде личной стратегической задачи, перспективного долгосрочного планирования. В наши дни чаще говорят не о мечте, а о «карьерных амбициях»…

Нет, все-таки «мечта» — это как-то «теплее» амбиций…

Конечно, можно и перегнуть палку с этим стратегическим планированием и, «вмечтавшись» в химеру, окончательно «измечтаться».

Но, с другой стороны, ограничиться узкими тактическими бытовыми задачами — значит обречь себя на бесцветную скучную жизнь.

Так как насчет «журавля в небе»? Или вас все-таки устраивает «синица в руках»?.. Выбирайте.

МИР и ВОЙНА

Наверное, почти все в школе писали сочинение на тему «Смысл названия романа Л. Н. Толстого «Война и мир». Коротко говоря, смысл этого названия заключается в том, что в слове «мир» Толстой совместил два слова (у каждого из которых к тому же много значений) и, соответственно, придал огромную многозначность и слову «война». Раньше, во времена Л. Толстого, в русском языке было два омофона (это слова, которые по-разному пишутся, но одинаково звучат) — «миръ» и «мiръ», а сейчас — два омонима (мир^1 и мир^2). Первый значит космос, вселенная, земля, крестьянский сход, народ, семья, внутренний мир человека и т. д. Второе — согласие, отсутствие войны, мирный договор, покой, тишина и т. д.

Толстой дал, так сказать, «ретросинкретическую» версию слова «мир». Он хотел показать, что Вселенная и согласие, семья и тишина, земля и отсутствие войны, народ и покой — это, говоря языком платонизма, — эманации одного эйдоса. Они односущностны, родственны, «единоутробны». Аналогично: хаос, вражда, антинародность, карьеризм, ссора, развод, интриги и проч. — это производные войны.

Толстой выступил как один из самых отчаянных зороастрийцев, который рассматривал мир как глобальную бинарно-антонимическую оппозицию. Космический порядок существовал тогда, когда частицы добра (мир) и зла (война) были разъединены. А сейчас все перепутано. Надо вернуть современное состояние, когда «мир=война» в первоначальное состояние: «мир≠война». Ахура Мазда, бог Добра-Мира, — отдельно. Ашмойд (Асмодей), бог Зла-Войны, — отдельно. Как котлеты и мухи. Кстати, и в «Анне Карениной» одна из первых фраз чисто зороастрийская: «Все смешалось в доме Облонских».

Так или иначе, слова «война» и «мир» — это, может быть, главная концептуальная оппозиция в современном языке. Это — основные вербализации концептов-универсалий аксиологии (системы человеческих ценностей).

Древнейший индоевропейский корень «mi» («moi», «mei») через суффиксы «r» или «l» (отсюда русские «мир» и «мил») дал в различных языках, причем преимущественно славянских, огромное количество положительно окрашенных смыслов: кроткий, мягкий, хороший, вежливый, ровный, спокойный и т. д. и т. д. Вплоть до значения «пенсия».

Древнеиндоевропейский протокорень слова «война» в различных языках дает более пеструю картину значений (от «любви», «удовольствия» до «выгона скота в поле»), но все же явно преобладают значения аксиологически однородного спектра (дичь, страдания, охота, рана, опухоль, бороться, разрушать, ошибка, вина, мстить и проч.).

Концепты «мир» и «война», в отличие от многих других (см., например, ДЕРЖАВА или ВЛАСТЬ), «обречены» на достаточно устойчивую оценочность. «Мир» — это всегда хорошо. «Война» — всегда плохо (за исключением случаев, вроде «идет война народная, священная война»).

С нашей точки зрения, данные концепты вполне «здоровы» в современном дискурсе.

Хотя особое внимание необходимо уделить слову «война», которое в силу своей потенциальной деструктивности может притягивать к себе различные негативные контексты, например: «информационная война», «война культур», «война цивилизаций». Пока слово «война» имеет свои субституты. Чаще всего — это субститут «конфликт». Так, например, хрестоматийный Хаттингтон все-таки говорит о «конфликте культур». В 90-х годах появилась довольно активно развивающаяся область гуманитарного знания, которая именуется конфликтология.

Слово «война», судя по всему, слишком «сильное». Люди интуитивно боятся терминологизировать (в широком смысле этого слова) слово «война». Слишком большая ответственность.

Слово «мир» имеет вроде бы зеркально противоположную, но вместе с тем схожую судьбу. «Мир» — это некий археконцепт, который великодушно вместит в себя все. Например, в современных российских вузах введена такая дисциплина, как «Русский мир». Аналогичное название имеет и фонд, занимающийся поддержкой и распространением русского языка и культуры за рубежом и среди соотечественников.

Слова «мир» и «война» — это своего рода лексикокультурные губки, которые готовы вбирать в себя очень много. Если употребить другую метафору, они подобны неким крупным животным, типа голубых китов, которые «очень добрые», но тем не менее с ними никто не хочет иметь дело. И все же они (эти слова-киты) постепенно обрастают «рыбами-спутницами», «словами-паразитами» и т. д.

В целом вообще лексическая семантика подобна животному миру. Существуют слова-хищники и слова-млекопитающие. В иной терминологии — слова-доноры и слова-реципиенты. Переводя на современный экономико-финансовый язык, слова-дебиторы и слова-кредиторы.

Если за слова «война» и «мир» в ближайшие годы можно быть спокойными, то за судьбу многих других слов, таких, как ДЕРЖАВА, ОБЩЕСТВО, НАРОД, ВЛАСТЬ и др., мы обязаны волноваться. Они подобны большим «китам», которых уже настолько обглодали мелкие рыбки в виде новейших английских заимствований, более крупные рыбки либерального дискурса XIX–XX веков, что мы обязаны позаботиться об их судьбе.

НАРОД

Пожалуй, любой (ну, почти любой) школьник может разобрать это слово по составу и уверенно сказать, что оно состоит из двух элементов — «на» и «род». И получит пятерку. Операция нехитрая. Но это — только кажущаяся простота.

Корень «род» фиксируется в источниках примерно с XI века, хотя очевидно, что он куда более древний. В древнерусском языке этот корень был многозначным, можно сказать — «многомерным».

Во-первых, слово «род» имеет временное значение. Род «берет начало», «происходит», «длится», иногда, к сожалению, «прекращается». Род — это как бы временная анфилада поколений родственников.

Во-вторых, род — это пространство, где ты родился и и живешь. Позднее появится слово «родина».

В-третьих, род — это словно бы «знак качества», не случайно от этого корня через несколько веков возникнет слово «порода», «породистый».

В-четвертых, этот корень, выражаясь научным языком, играет роль идентификатора, устанавливает родовую идентичность. Проще говоря: род — это «свои»: семья, племя, племенной союз, народ. Пока еще (1000 лет назад) все эти понятия собраны вместе в «роде», как в гене.

Кстати, «ген» по-гречески — это и есть «род». В современном языке мы оперируем словом «ген», «геном», «генетика». А наши славянские предки, мыслившие мифологически, считали, что «первогеном» рода человеческого был бог Род. Такая вот «мифологическая генетика». А может — «генетическая мифология».

Как уже было сказано, производные от корня «род» возникли позже. Например, слова «родник» или «родовой» — из XVIII века. Когда точно возникло слово «народ», мы не знаем. Но очевидно, что приобретает актуальность оно вместе с формированием государственности. «Народ» становится очень важным, ключевым. И это вполне закономерно.

Приставка «на», соединившись с корнем, выступила «смысловым детонатором». «На» — так же многозначна, как и корень. «На» — это и «наверху» («насыпать»), «больше» («наговорить»), цель («на пользу»), направление («на Москву»). Поэтому «народ» — это нечто «накрывающее сверху», «большое», «целенаправленное», это как бы «целенаправленный род», результат «планомерного нарождения». Ведь и в русских диалектах «(на)род» связан, например, с такими значениями: разрастаться, прибывать (о воде), плодородие, урожай, подняться, выпрямиться, усиление, предок (в виде явившегося духа, привидения), стадо и др.

В целом «народ» — это универсальный образ расширения, роста, углубления, изобилия, преемственности, цели, присутствия, твердости, единства и уравновешенности.

В XVIII веке в русском языке появляется заимствованное слово «нация», а затем — «национальный», «национальность» и др.

Слова «народный» и «национальный» в XIX веке разделили «сферы интересов».

«Национальный» стало преимущественно обозначать «свойственный народу в целом, характеризующий его историю, положение в мире, характер, особенности».

Мы говорим «национальный характер», «национальные интересы», «национальная история». Этот корень взяли на вооружение политологи, социологи, историки, экономисты.

«Народный» же — это простонародный, свойственный «простым людям», всеобще популярный, всем известный («народные забавы», «народный фольклор», «народный артист», «народный автомобиль»). Но «народный» — это еще сокровенный, исконно присущий народу, заветный, задушевный.

Словом, «народный» — очень «народное» слово. Оно сильно и многолико. Советские люди бесстрашно шли в бой под слова песни: «Идет война народная, священная война». И в то же время мы можем в дружеской компании обратиться к окружающим: «Эй, народ!» Каков народ, таково и слово. И наоборот.

НЕНАВИСТЬ см. ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

ОБЩЕСТВО

Словообразовательная энергия корня «общ» огромна (общий, общаться, община и т. д.). В целом глубинно-онтологически «общ» передает центростремительную идею цельности, единства, объединения, синтеза, взаимодействия, некого гештальта. В древнерусском языке статический, (результативный) и динамический (процессуальный) элементы не различались. «Община» была синонимом «общения». «Общ» («обч») — и процесс и результат, и статика и динамика: но с неизменной центростремительной доминантой. В дальнейшем эта семантическая центростремительная синкретика распалась.

В современном языке слово «общество» передает идею нейтрально констатируемой совокупности людей. Это некий больший или меньший социальный квант с определенным маркером («капиталистическое общество», «интеллигентное общество», «общество киноманов», «дурное общество», «общество Васи»). В целом русский корень семантически мимикрировал под латинский «социо», который, в свою очередь, исконно был близок к «обч», но затем в романских и ряде германских языков утратил исконную центростремительную синкретику. «Социо» («социальный», «социология» и т. д.) — это, если можно так выразиться, идея некой аналитической регуляции. При этом «социо» имеет ярко выраженную научную (на деле часто — псевдонаучную) окраску, а «общ» живет «обыденной» жизнью. Отсюда довольно странные тавтологии, вроде «социального общества» (у М. Булгакова) или «социалистического общества». Или же прямая дискриминация корня «общ». Например, обществознание — это почему-то не наука, а примитивный школьный пропедевтический курс, а вот социология — наука.

Не случайно и идея «общения» словно бы отпочковалась от «общества» и, став модной, приобрела свой латинский научный заменитель — «коммуникацию». Наука об общении получила название «коммуникативистика».

Ситуация с корнем «общ» в современном русском языке близка к катастрофической.

Идея «общения» приобрела в массовом сознании отчетливый рекреативно-развлекательный характер («давай общнемся» и проч.), близкий к тусовке.

Все основные компоненты слова «общество», а именно (передадим их через хрестоматийные синонимы): объединение, компания, среда, человечество — постепенно утрачивают свою смысловую энергию.

Общество как объединение распадается на локальные субституты: лига, союз, содружество, альянс, ассоциация, группировка и т. п. Выяснение значений каждого из этих субститутов упирается в бесконечные лингво-юридические процедуры.

Происходит обычная для наших дней дисперсия некогда сильных смыслов.

Общество как компания (если это не экономическое «К°») — чисто рекреативное слово (это то же, что, к примеру, «шатия»), ср.: «теплая компания», «компашка».

Общество как среда, можно сказать, было дискредитировано в России в XIX веке демократической литературой и публицистикой («среда заела»). В современной речи «российское общество», «в нашем обществе» и прочие контексты в подавляющем большинстве случаев в СМИ подаются негативно («общество не созрело», оно «нецивилизованное», оно «больно», «коррумпировано» и т. д.).

Человеческое общество в целом как некая планетарная данность и планетарный проект в устах и антиглобалистов, и эсхатологов, и экологов, и «научных» футурологов, и «творцов» массовой апокалиптической поп-продукции — обречено.

Образ светлого будущего, счастливого общества будущего в современной культуре (и российской, и западной) не востребован. У общества потребления (еще один «безнадежный» контекст), живущего здесь и сейчас, долгосрочная перспектива не существует.

Корень «общ» отторгается индивидуалистским сознанием. Слово «общественный», «общественность» и др. у многих людей ассоциируется с пустотой, обманом, бездельем, неконкретным содержанием, пустословием. Достаточно вспомнить, как относилось население к идее создания Общественной палаты.

По всей видимости, дискредитация (произвольная или непроизвольная) чисто русского синтетического архетипа «общ»-«обч» проходила в четыре этапа. Сначала в XVIII веке произошла адаптация западного концепта «социо» (из французского после издания «Общественного договора» Руссо, через немецкий язык), начавшего подмену русского концепта «общ».

Затем в XIX — начале ХХ века трансформация продолжилась. Наиболее ярко это видно на судьбе слова «община», которая подменила слово «мир».

Далее: советский дискурс, активно «педалировавший» «общ» через «общественную деятельность», «общественников» (кстати, в XIX веке слово это означало участника в жизни крестьянской общины) и проч., окончательно дискредитировал любые «общ» в глазах рядового советского обывателя.

И, наконец, волна вербальной вестернизации конца ХХ — начала XXI века активным внедрением «социокоммуникативных» концептов довершила процесс.

ПЕЧАЛЬ

Словари синонимов русского языка дают множество «переводов» слова печаль. Это тоска, горе, грусть, скорбь, горесть, уныние, хандра, депрессия, сплин, меланхолия, ипохондрия, подавленность и т. п.

И все же языковое чутье упрямо подсказывает и даже настаивает, что в печали есть что-то, если можно так выразиться, благородное, возвышенное, чистое. Мы с вами понимаем, что синонимы — слова, близкие по значению, но не совпадающие. Не случайно среди синонимов печали есть еще и такие слова, как печалование, кручина. Все-таки согласимся: депрессия и печалование далеко не одно и то же. Ведь сказал же великий поэт А. С. Пушкин: «печаль моя светла…» А другой писатель, С. Н. Сергеев-Ценский, назвал свою проникновенную лирическую книгу «Печаль полей».

Вряд ли возможны «лирические словосочетания» светлая хандра или подавленность полей.

В русском слове печаль есть что-то от японского понятия саби — основы японской поэзии, которое мы можем перевести примерно как «сладкая память о бренности бытия». Человек идет по осеннему лесу. Видит «природы увяданье». Ему печально, но печаль эта отчего-то приятная, возвышающая, облагораживающая душу. Ведь именно осень была любимым временем года у А. С. Пушкина. В его жизни была знаменитая Болдинская осень. А не зима, весна или лето.

Да, печаль, несмотря на всякие печальные результаты и печальные обстоятельства, все-таки — глубоко поэтическое слово. Но в современном русском языке это слово имеет и еще одно значение: забота (это не твоя печаль!).

К сожалению, это значение сейчас стало периферийным, второстепенным. На самом же деле оно очень важно. Оно — ключ к пониманию истинного, глубинного значения слова.

Печаль имеет тот же корень, что и печься, опека, попечение. Печа по-русски — забота, радение, рвение, заступничество, хлопоты, усердное участие. Попечалуйся — значило прими близко к сердцу, позаботься. Печальник, печальщик — попечитель, заступник, благодетель, оборонитель, покровитель. Так называли в быту родителей — отца и мать, которые заботятся о детях. Так называли монахов, которые молятся за спасение всех людей. Человека, который активно неравнодушен к судьбе других, называли печным, печливым, печалливым.

То есть печаль — это не пассивная депрессия (то есть подавленность, угнетенность), а активное сочувствие и содействие.

Ведь и осенняя «высокая печаль» А. С. Пушкина — это активное поэтическое соучастие в жизни, судьбе природы и всех людей, «лирическое печалование» за мир.

Кстати, совсем, казалось бы, бытовое и сниженное слово печь (приготовлять пищу путем прогревания) — тоже «родственник» печали. И правильно: печь — значит делать, причем с помощью активнейшей стихии — стихии огня.

У того же А. С. Пушкина в «Пророке» читаем хрестоматийное: «глаголом жги сердца людей». Если бы мы стали переводить эти знаменитые напутственные слова «шестикрылого серафима» поэту на разные индоевропейские языки, в том числе и древние, то во многих из них оно звучало бы именно как «пеки, испекай словом людские сердца», исполняй их «пеклом, печалью».

Печаль — это и «горение сердца», и «поджигание жаром своего сердца других сердец». И тут нет никакого надуманного пафоса.

Современная жизнь подчас груба и цинична. Из печали современный сленг сделал печальку, то есть неприятность («у меня лютая печалька: меня лишили премии»).

Но мы должны помнить, что любой настоящий человек, серьезная творческая личность (а уж гений — особенно) обязательно наделен даром подлинной печали. Он хочет помочь миру, сделать мир лучше. Он — печальник. Даже если он снимает «смешные» фильмы или пишет «смешные» романы — в них обязательно есть подлинная глубина печали. Именно она делает эти фильмы и романы «настоящими», классическими, надолго востребованными.

А если нет — вся жизнь человека становится чередой пустых «печалек» и депрессий.

ПЛОТЬ см. ТЕЛО и ПЛОТЬ

ПОДЛОСТЬ

«Подлый» — значит низкий (в нравственном отношении), бесчестный, гнусный, «грязный».

Это слово появилось в русском языке относительно поздно, не раньше XVII века. И его история — яркий пример «неисповедимых путей» семантики языка.

Скорее всего, оно появилось как некое «классовое оскорбление», даже, пожалуй, — «национально-классовое». Первоначально преимущественно польская шляхта «подлыми» называла восточнославянских крестьян. «Подлый» — это не прямое польское заимствование, но в польском оно появилось раньше, чем в русском. В дальнейшем «подлыми» стали называть низкие сословия, простой народ.

С одной стороны, это было, так сказать, чванливое «западническое» по духу дворянское ругательство. Синоним «хама», «мужика», «лапотника».

С другой, поскольку слово «подлый» имеет прозрачную внутреннюю форму и абсолютно прозрачный, незамутненный этимон «под», оно было «обречено» на стремительное семантическое расширение.

«Под» — это то, что «внизу» в самом широком смысле, в том числе и в ценностном (аксиологическом) и нравственном (этическом).

Поэтому социально-классовая составляющая быстро отошла на второй план и была практически забыта, и этот корень стал очень сильным нравственно-оценочным маркером.

Причем распространен он был и в народных говорах, и в речи дворянства, и в жаргоне чиновников. Где, кстати, произошла очень интересная вещь: слово «подлый» непроизвольно «породнилось» с «подличать», «подличанье», которое происходит не от «подлый», а от «лицо». «Подличать» — значит «приспосабливаться под лицо». Если корень «ложноэтимологически притягивает» к себе другие слова, это значит, что корень этот сильный, продуктивный, «энергоемкий».

Но в дальнейшем, уже в наше время, произошло некое стилистическое раздвоение корня. В современном массовом языковом сознании, преимущественно молодежном, слова «подлый», «подлость», «подлец» и «подличать» — слишком «высокие». Отреагировать на чьи-либо, так сказать, нелицеприятные действия словами «это подло», или «вы подличаете», или «вы подлец» — слишком мягко, слишком «интеллигентно», недейственно. Это не «полновесное» оскорбление.

Зато пышным цветом расцвели «подлянки», «подляжки» и «подлюки», которые, опять же, ложноэтимологически притянули к себе «падлу», «падаль» и проч. Или наоборот — были притянуты, что не так существенно.

Со словом «подлость» произошло то, что отражает существенную тенденцию современного языка. «Подлость» («подлый», «подличать») как бы «зависла» между зоной агрессивных, сниженных, «разнузданных» инвектив и зоной, если можно так выразиться, «структурных», социально значимых инвектив, которые особенно актуальны для сферы права.

Условно говоря, между «антисемит» и «гнида», между «взяточник» и «тетеха».

Таких хороших, семантически ясных русских нравственно-оценочных слов, которые остались «не у дел», много. Например, фраза Шарапова из фильма «Место встречи изменить нельзя» «Мы, работники МУРа, не имеем права шельмовать» у современного подростка вызывает снисходительно-пренебрежительную улыбку. «Шельмовать» — это семантически «отстойно». То ли дело «хитрожопить». Так же, как все в том же фильме Фокс улыбается на слово «пожурил». Из языка уходит «золотая середина», здравый смысл, точка отсчета, чувство меры. Нормы, наконец. Это — глобальная тенденция, охватывающая все сферы речи — от фонетики и интонации до синтаксиса.

Способ реанимации таких слов, на наш взгляд, один. Это, так сказать, иронично-образная игра с ними. Словообразовательная, образно-контекстуальная игра. Игра — без «заныривания» в откровенную сниженно-бранную сферу. И в то же время — развивающая чувство языка. К примеру, уменьшительно-ласкательная суффиксация, каламбуры и т. п. «Подлохвостик». «Подлократия». «Заподлоподозрить в неподобающих поступках». Казалось бы, парадокс, но истинное чувство нормы воспитывается именно через творческую игру.

И все это особенно значимо при работе с еще «лингвистически не упущенными» детьми.

ПРАВДА

Слово индоевропейское, общеславянское. Этимология прозрачна и ясна. Онтологически концепт «правда» (от «право») по своему семантическому статусу в русском языковом сознании, по позиции в иерархии ценностей близок к концепту «совесть». Не случайно они часто контекстуально соседствуют в русских сакральных текстах, включая и «условно сакральные» тексты русской классики. Пожалуй, сюда следует добавить и слово «добро». Может быть, «нравственность». В целом, кстати, можно говорить, воспользовавшись расхожей лингвистической терминологией, о неких парадигматических и синтагматических смысловых лучах. Парадигматический луч — луч «вертикальный», диахронический, историко-этимологический (или нарочито ложноэтимологический: см., например, «совесть-совет»). Синтагматический луч — контекстуальный, синхронический. Слова-концентры «тянутся» друг к другу, чисто статистически — частотно попадая в совместный «малый контекст» (толстовское «добро, простота и правда», шукшинское «нравственность есть правда» и т. п.).

Нечто похожее лингвисты называют «ассоциативно вербальной сетью». В сущности, речь идет о психосемантическом интернете.

Этимологическая и смысловая связка «правда» — «право» с огромным словообразовательным гнездом (от «правдоискателя» и «праведника» до «правовых политических сил» и «правозащитника») — одна из напряженнейших семантических зон в современном, в том числе и политическом, дискурсе. Вместе с тем многие, если не все «поддоны» в ней, можно сказать, слишком «заболтаны» и на глазах утрачивает свою энергию.

Политическая оппозиция «правый — левый», судя по всему, во многом — архаизм. Например, партия «Правое дело» использует слово «правый» в качестве каламбура, основанного на многозначности слова «правый», и как прецедентный текст («Наше дело правое, враг будет разбит» и т. д.). Прецедентный каламбур — типичный рефлекс пост(пост)модернистского дискурса. Это — вчерашний день политической номинации.

Семантика «права» как юридико-политическая «опция» слишком активно эксплуатируется как официальной властью, так и радикальной оппозицией. Обсуждение «прав граждан» и «прав человека» все больше смещается из политики («права избирателя») в чисто юридическую (финансово-юридическую) зону и превращается в «права потребителей», «права собственников» и проч. Слово «право» стремительно юридизируется в языковом сознании. Политически, идеологически вроде бы более или менее «насыщенно» звучит слово «свобода», но оно долгое время было занято диссидентским и другими радикальными дискурсами (радиостанция «Свобода»). Получается, что «право» — слишком прагматично, «ползуче», «свобода» — слишком пафосно, «романтично» и не имеет отношения к реальности. К тому же слово «свобода» активно берется на вооружение бизнес-дискурсом. «Деньги — чеканная свобода». Слово «свобода» в обывательском сознании все больше ассоциируется с личным автомобилем.

Слово «правда» также одно из частотнейших в современных СМИ. Его исконная семантика близка к семантике слов «истина», то есть это, по сути, «высшее знание» (ср. «вед», «совесть»). Вместе с тем это и осуществление, реализация Истины, то есть Справедливость («жить не по лжи»). В том же контексте звучит и «Русская правда», то есть и как Высшая Истина, и как ее воплощение в государственном праве. На этом отлично сыграли (без национального маркера) коммунисты со своей газетой «Правда».

Современные речевые контексты смещают семантику слова «правда» в локальную зону, в одно из значений этого слова (см. любой толковый словарь). «Правда» — это достоверная информация, и не более того, вернее — единственная достоверная информация, которую «знаем только мы». В этом смысле любое средство СМИ уподобляет себя некоему эзотерико-конспирологическому эксперту. И получается, что «у каждого своя правда». Информационный Вавилон.

Судьба слова «правда» («право») в современном языке еще раз отчетливо показывает, что главная тенденция дискурса информационного общества — размывание сакральной семантики слов, «забалтывание», «выветривание» и как результат — лишение того энергетического потенциала, который мог бы быть использован в политико-идеологических целях. Размывается как ключевая, стержневая семантика, так и ассоциативно-локальная.

К примеру, «правда» в русском языковом сознании, как известно, устойчиво соотносится с «прямой». В фольклоре очень частотна оппозиция «правда — кривда» (соответственно, «ложь изворотлива», уподобляется змее и т. д.). «Правда» — это еще и «простота», «ложь» — сложна, заумна, многословна, меняет маски (отсюда противопоставление «лика» «личине»). Современный же дискурс всячески «опускает» простоту и прямизну. Простой и прямой правдолюбец — безусловно, если и не отрицательный персонаж, то тот, кто явно не выживет, «не жилец».

Вероятно, концепт «правда» со всеми его производными должен быть окончательно дискредитирован современным языковым сознанием и «забыт», чтобы реинкарнироваться через определенное время. И, судя по всему, решающую роль в этом сыграет поколенческий фактор.

РАДОСТЬ

Это слово (корень «рад», отсюда — древнерусское «радый») очень активно обсуждается «народными этимологами». Возводят его чуть ли не от «Ра» (бог, в том числе египетский Ра).

Академическая этимология более аккуратна и сдержанна в выводах о происхождении корня. Считается, что он исконно почти не имеет связей с другими, казалось бы, сходными индоевропейскими корнями, является «очень славянским» и аналогов у него в других языковых группах почти нет.

Вместе с тем связь с такими понятиями, как «радеть», «ради», «рада», как-то сама напрашивается. Пусть даже строго этимологически они «чужие», но в народном языковом сознании ассоциативная связь между ними не могла не возникнуть.

А если так, то слово «радость» в значении «веселое чувство, ощущение большого душевного удовлетворения», а также «тот, кто вызывает это чувство», «радостное счастливое обстоятельство» (С. Ожегов), — лишь, так сказать, «вершина семантического айсберга», внешнее проявление целого пучка глубинных смыслов.

Индоевропейские «re, ro, ra (dh)» совмещало в себе идеи удачи, свершения, совершенствования, исправления, порядка, совета, речи, размышления, преуспевания, расположения в свою пользу и др.

То есть, по сути, весь спектр положительных причин радости, вернее — всего того, что радость призвана сопровождать.

Радость выступает как «активно-центробежная» сила (что сохранилось в грамматических управлениях: «радость чего, за кого», «радоваться за кого, кому», «рад за кого, кому» и т. п.). Радость направлена вовне, она альтруистична, коллективна. Ср. славянский праздник Радуницы или Верховная Рада как государственный совет. «Рада» — в сущности, синоним «Совета». «Совесть» и «радость» (ср. «радушие» — от «рад» + «душа») — онтологические близнецы. Не случайно и слова «радость» и «ради» имеют тот же «альтруистический вектор» — «за кого, за что».

Корень «рад» активно освоен всеми сферами русского языка и культуры: от церковной до фольклорно-«низовой» (от «Богородице Дево, радуйся» до «радости полные штаны»).

Этот корень дал мощное словообразовательное гнездо и идиоматику. Он практически никак не пострадал от советских и постсоветских семантических аберраций и представляет собой совершенно здоровую культурно-языковую единицу с огромным мифоидеологическим потенциалом.

РОДИНА

Слово «родина», с одной стороны, очень древнее, а с другой — словно бы обновившееся, «помолодевшее» около двухсот лет назад. И за последние два столетия с ним произошло много интереснейших «лингвистических приключений».

У славян это слово существует испокон веков. Был такой древний-древний славянский бог — Род, прародитель людей и вообще всего мира. Что-то вроде Брахмы у индусов. О Роде мы читаем в текстах XI–XП веков. Но он явно на несколько веков древнее. Люди, которых он породил, — это, собственно, народ. А земля, на которой живет народ, — родина.

Конечно, наши предки понимали связку Род-народ-родина более узко, чем мы сейчас.

Род — это твой «конкретный» прародитель, «народ» — это твои родственники, родня, а родина — место, где ты живешь. Конечно же, лучшее, плодороднейшее и благодатнейшее место в мире. Иначе и не может быть! Не случайно в других славянских языках «ро́дина», или «роди́на», — это и «семья», и «богатый урожай».

То есть родина — это свое, уютное, родное, «изобильное» место-пространство. Земной рай. Охраняемый добрым богом Родом. Кстати «род» в русских диалектах — это еще и домовой, дух дома. А уж если у тебя на теле есть к тому же совсем-совсем «маленькая родина», родовая отметина, отметина для бога Рода — родинка, быть тебе везучим, удачливым и счастливым.

С таким пониманием, вернее — чувством родины наши предки жили долгие столетия, почти 1000 лет!

Считается, что впервые слово «родина» в значении родная страна, то есть Большая Родина, Россия, употребил Державин, как раз тогда, когда Россия становится мощной мировой державой. Все логично. У Пушкина, например, родина — все еще место, где ты родился, а родная страна — Отчизна, Отечество. Но уже у Жуковского, Некрасова и других поэтов и писателей XIX века встречаются оба значения.

В XX веке «частное» («личное») и «государственное», («гражданское») значения сосуществовали и даже отчасти конкурировали. С одной стороны, в СССР все пели песню «Мой адрес не дом и не улица. Мой адрес — Советский Союз», а с другой — в обиход прочно вошло словосочетание «малая родина», которое часто противопоставлялось официальному, идеологизированному словоупотреблению («наша советская Родина»). Остро встал (да и сейчас стоит) вопрос о том, с какой буквы писать это слово — с прописной или строчной. А действительно — с какой? Твердого правила здесь так и нет. Есть рекомендации…

«Родина» приобретает огромное число ассоциаций, сопутствующих оттенков смысла. Например, в известной песне М. Матусовского «С чего начинается Родина?» слово несет отчетливый временной смысл, обрастает широким спектром бытовых и эмоциональных аллюзий («букварь», «двор», «товарищи», «песня матери» и т. д.).

Появились и «протестные», отрицательные и, надо сказать, довольно странные словоупотребления: «родина там, где лучше платят», «поменять родину», «новая родина» и др., которые, если задуматься, лингвистически абсурдны. Люди не рождаются два раза.

Все это объяснимо. XX столетие было очень трагичным для России веком, веком трех волн эмиграции. Возникло множество сниженных и даже циничных интерпретаций слова. Настолько много, что короткое «Я родину люблю» из «Брата-2» или слова из песни «ДДТ» «Родина! Пусть кричат уродина. А она нам нравится…» становятся для своего времени почти смелым откровением. Хотя это, в сущности, совершенно нормальные, здравые слова.

Сейчас слово «Родина-родина» постепенно «выздоравливает», возвращается к своему «диалектически равновесному» состоянию. Ведь «большой» Родины без «малой» не существует. И наоборот.

СВОБОДА

Современная семантика русского слова «свобода» в целом онтологически противоположна его исконной семантике, индоевропейскому и общеславянскому этимону. Контаминировавшись с латинским «liber» (преимущественно через французский язык), слово «свобода» тотально социологизировалось и политизировалось и стало обозначать в первую очередь отсутствие каких-либо общественно-политических стеснений, ограничений и т. п. (свобода слова, печати, личности, женщины и даже «попугаям»). В этом смысле концепт «свобода» стал своего рода инструментом «войны» индивида (или группы индивидов) с обществом за свои «права». И пресуппозиция в любом контексте употребления этого корня такова: общество и мир в целом враждебен индивиду. «Свобода» толкуется в словарях и как свобода субъекта постигать объективную реальность, и как «вообще — отсутствие каких-нибудь ограничений, стеснений» (С. Ожегов), и как результат — «состояние того, кто не находится в заключении, в неволе» (он же).

«Свобода» — «инструмент», которым микрокосм преодолевает враждебный ему макрокосм. Как сверхзадача — инструмент превращения Хаоса в Космос, прежде всего — «социохаоса» в «социокосмос», способ регуляции мира (пути постоянной борьбы с ним).

Исходный же индоевропейский этимон объединял идею личности (отсюда русское — «особый», «особь», «свой») и коллектива. Свободный — значит «общеличный», принадлежащий к общности и именно поэтому — «свободный». Элементы «собь» и «свобь» — родственны. Индивид — «собственность» рода, он «свой» и, значит, «свободный». А без рода его просто нет, то есть «не жить в обществе» и «быть свободным от общества» нельзя, а «быть свободным» — значит «жить в обществе». Быть свободным — значит быть своим. «Особь» может быть «свободна», быть «особой», только когда она «своя» среди таких же «особых».

Данный корень четко срабатывает, например, в индийском менталитете: «сабха» (родственное нашему слову «свобода») — это общество, собрание, а «сва», «свака» — свой. Германские языки «заморозили» развитие этого корня, и его рефлексы видны лишь в древних этнонимах и топонимах (скажем, «швабы» — это значит «принадлежащие к своему народу»).

«Свобода» в русском языке — одно из самых «общинно-личностных» слов, значительно искаженных семантико-космополитическим фоном XVIII–XX веков. Диалектика личного и общего, заложенная исконно в этот корень, подменена антитетичностью, противопоставленностью, конфликтом. Возможно, дело не только во влиянии на этот корень «либерастического» корня «liber». Можно предположить и то, что деструктивность была заложена в нем исконно. И, говоря максимально жестко, корень этот был «обречен». По мнению некоторых этимологов, индоевропейский корень «se» является неким протоконцептом отрицания (просто говоря, некой сакральной отрицательной частицей), связанной с глубинной идеей табуирования. А любая десакрализация табу неминуемо приводит к тому, что корень теряет всякую энергию и становится чем-то вроде бытовой брани, словом-пустышкой.

Употребляя слово «свобода», современный рядовой носитель языка, по сути дела, сам того не желая, произносит совсем другое слово (примерно так: «либерда»), некое бранное заболтанное деконструктивное клише.

Исконный же этимон находится в состоянии анабиоза (индусы называют такое состояние «пралайей») и в ближайшее время не способен взять на себя функцию конструктивной идеологемы. Что не исключает его реанимации в будущем.

СВЯТОЙ

Корень «свят» — один из древнейших индоевропейских корней, разумеется, соотносящийся с идеей «света».

Объединенные общим этимоном, концепты-«близнецы» (но не антиподы!) «свет» и «свят» в истории русского языка словно бы распределили обязанности между собой и на протяжении столетий «тянули семантическую лямку» служения идее «осве/ ящения мира», что, в сущности, одно и то же.

Графически это распределение семантических обязанностей шло через распределение функций букв «ять» и «я». За «ять» стоял «е», а за «я» — носовой «ę», так называемый юс малый.

В конечном счете корень «свят» в русской культуре занял место «религиозного», а «свет» — «светского».

Это — довольно редкий пример гармоничного распределения обязанностей между смежными ассоциативно-симпатически и этимологически близкими корнями. Кроме того: можно говорить о мощном концептуальном поле, куда включены и такие понятия, как «совет», «свет» (см. соответствующие статьи).

В российской истории мы находим множество показательных случаев, когда в какой-то исторический судьбоносный момент происходит вдруг «резкое» востребование сакрального корня. В истории России XX века — это парадоксальный прецедент востребования корня «свят» во время революции («на бой кровавый, святой и правый…») и Великой Отечественной войны («идет война народная, священная война…»).

Обширнейшее словообразовательное гнездо («святоотеческий», «святец», «святки», «святыня», «священнодействие» и др.) и, соответственно, идиоматика («святая святых», «свято место пусто не бывает», «хоть святых выноси» и проч.) являются теми «семантическими закромами», тем неприкасаемым запасом, который, на мой взгляд, необходимо использовать крайне осторожно, «точечно».

Самой большой ошибкой было бы в наши дни активное, массированное внедрение соответствующих языковых единиц в идеологический дискурс русской доктрины.

Существует четкая закономерность: частотность употребления слова обратно пропорциональна его идеолого-семантическому эффекту. Иначе говоря, чем чаще употребляется слово, тем быстрее «выветривается» его выразительность. Частотный концепт неизбежно маргинализируется. Особенно если этот концепт стилистически «высок».

В этом смысле современный пафосный экстремистски-националистичекий дискурс, а также тот язык, на котором Русская православная церковь последние годы «говорит с народом» (церковная пропаганда), — это лучший способ «загнать» себя в угол, путь «самомаргинализации».

Те, кто и так духовно и ментально находятся в зоне данного концепта, никак не нуждаются в том, чтобы их убеждали. Потенциальные же адепты, даже те, кто вполне нейтрален и лоялен к русской доктрине, в большинстве своем отторгают столь «густую» стилистику.

Выражаясь языком риторики, тут должен быть задействован не столько «пафос» (эмоция), сколько «логос» (логика, разум) и «этос» (апелляция к традиции).

Концептуальное поле корня «свят» — поле заведомо высокого стиля. Высокий стиль бывает всенародно востребован только в краткие критические периоды истории.

Корень «свят» в речи русских революционеров эксплуатировался «на все сто» в течение конца 10-х — начала 20-х годов XX века. И концепт этот, надо признать, социально срезонировал блестяще. Так же удачно он срезонировал во время Великой Отечественной войны.

В настоящее время этот потенциал необходимо «придержать», используя при необходимости отдельные лексемы не прямо, а, если можно так выразиться, «от противного». К примеру, слово «святотатство» как отрицательно-оценочная номинация может активно использоваться для оценки любых действий идеологических противников России (что, кстати сказать, и соответствует истине). Образно говоря, не надо на каждом углу кричать о «Святой Руси», но необходимо упорно повторять в любом светском дискурсе, что и бомбежка Ливии, и установление памятника евро, и избрание гомосексуалиста мэром какого-нибудь города в США есть не что иное, как самое настоящее «святотатство». Это делать можно и необходимо.

СЕМЬЯ

Существует такая популярная каламбурная «расшифровка» слова семья: семь «я». Имеется в виду, что семья должна быть большая: мама, папа и (как минимум!) пятеро детей. Бабушка и дедушка — само собой.

Все знают, что в развитых странах и в нашей с вами России (то ли развитой, то ли еще пока развивающейся — неясно) — демографический кризис, низкая рождаемость. Семь «я» в наши дни — огромная редкость. Дай бог — четыре «я», то есть двое детей. Это уже хорошо.

Проблемы заключаются и не только в низкой рождаемости, но и в том, что сам традиционный институт семьи сейчас переживает период острейшего кризиса. Резко возросло, например, число разводов. Распадается почти половина браков! В результате, даже если бывшие супруги и родили ребенка, семья нередко превращается в два «я»: к примеру, одинокая мама и сын.

Все это очень-очень печально.

А между тем само слово семья — в высшей степени, как сейчас часто говорят, применительно к экономике, «антикризисное». В его этимологии, значении, употреблении в речи заложена очень здоровая, мудрая и крепкая сердцевина, основа, суть.

Это очень древний корень, звучавший тысячелетия назад примерно как кей (плюс суффикс м). И попавший в десятки, даже сотни языков мира.

В этих языках он дал огромное количество огласовок и значений, которые, казалось бы, очень различны, но, если хорошенько вдуматься, глубоко и неразрывно связаны друг с другом. Помимо известных нам значений, которые имеет слово семья в современном русском языке (группа живущих вместе родственников; объединение людей-единомышленников; группа животных, растений), этот корень может в разных языках — от индийского до ирландского — обозначать: дом, очаг, село, деревня, родина, вселенная, мир, муж, жена, сосед, гражданин, находиться, лежать, зависеть, дорогой, любезный, приветствовать, укладывать спать, диван, отдых и др.

Трудно поверить, но, скажем, английское слово Home (дом) родственно русскому слову семья. Равно как и пришедшее к нам из латыни слово цивилизованный (то есть гражданский, городской). И даже наше полужаргонно-просторечное кемарить в значении дремать, спать, которое пришло к нам из греческого, тоже непосредственно связано с семьей.

Если бы все языки мира были одним языком, то мы могли бы на этом общемировом «семейном языке» сказать: моя семья — Россия, в моей семье три комнаты, давайте разведем огонь и погреемся у моей семьи, в нашей семье много систем, подобных Солнечной, сейчас я семеюсь на даче, ты семеишь от меня финансово, давай-ка семейся, баю-бай, муж лежал на семье и смотрел футбол.

Мало того: есть версия, что в самом русском языке слово «семья» происходит от старославянского корня семь, что значит личность, персона, «я», и является собирательным, примерно как братия (от брат). То есть получается, что по своему древнему происхождению, по этимологии семья — это и есть словно бы семь «я». Иначе говоря, несколько «я», объединенных в собирательное целое. Причем сама собирательность подразумевает, что этих «я» должно быть как можно больше. «Я» в этом слове словно бы собирают мир вокруг себя. Очень демографически и политически правильное слово!

Выходит, семья — это не только близкие, соседи, мир и т. д., но и мое личное, одиночное, неповторимое, индивидуальное «я», отраженное во множестве, в многомерности, в мире. И — соответственно — мир, отраженный в моем «я».

Это и я в мире, и мир во мне.

Получается, что семья — в общем-то, все — от дивана до вселенной, от меня до всех.

Поэтому когда мы говорим моя семья, мы не только называем близких нам людей, но и произносим настоящее магическое заклинание, некую мантру нашего единения с миром.

И если у вас есть реальная семья, а значит, возможность и необходимость произносить это словосочетание — вы настоящий маг и волшебник, вы можете воздействовать на мир вокруг себя, и этот мир — ваш.

А чем больше ваша семь «я» — тем чаще вы будете о ней говорить. А чем чаще повторять это словосочетание — тем действеннее будет эта «мантра семьи и мира». Диалектика. И чем больше людей будут повторять эту мантру, тем лучше будет мир.

И — никаких демографических кризисов.

СМЕРТЬ

Может показаться очень странным, но это древнейшее слово содержит в себе не только отрицательное значение (все-таки смерть — это «плохо», в отличие от жизни), но и оттенок положительного значения.

Корень этот очень древний. Он был еще у древних индусов, может быть, три, может быть, даже четыре тысячи лет назад. И первоначально «смерть» значило «хорошая (благая, достойная, удачная) смерть».

Дело в том, что приставка «с-» (у древних индусов «su-») несла с собой сугубо позитивный смысл. А потом это самое «с-» срослось со значением «свой».

В общем, «умереть своей смертью» — это не так уж и плохо. Лучше, чем погибнуть. Кстати, слово «гибнуть» исконно обозначало «согнуться». То есть «погибнуть» — значит буквально «загнуться», перестать быть прямым.

Не случайно во время татаро-монгольского нашествия на Руси появились такие памятники, как «Плач о погибели земли Русской» и т. п. О «погибели», а не о «смерти».

В корне мр-мир-мер-мор-мер (умру-умирать-(у)мереть-мор-мертвый) никакого насильственного «загибания» нет. Просто ты — смертный (по-древнеиндийски — «martas») и, значит, рано или поздно умрешь. Ничего страшного. Обычное, закономерное прекращение жизни. Ты ведь не Кощей Бессмертный.

В русском языке слово «смерть» и однокоренные слова нередко становятся «участниками» всевозможных подчас даже шутливых (уж никак не страшных, угрожающих, безнадежных) «смысловых игр». У русских вообще какое-то на первый взгляд несерьезное отношение к смерти. Возьмите хотя бы разговорно-жаргонные метафоры смерти, умирания: «склеить ласты», «откинуть копыта», «коньки отбросить», «надуть кеды»…

Образ «смешной смерти» распространен в языках и культурах многих народов мира, но, кажется, в русском сознании он играет особую роль.

В русских говорах встречаются такие «милые» слова, как «смертушка», «смердушка», «смертынька», «смерточка». Русские словно бы не боятся смерти: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать», «Смерть русскому солдату свой брат» и «Всяк умрет, как смерть придет» и т. п.

Мы говорим: «мертвецки пьян», «спит мертвым сном», «его только за смертью посылать». А как интерпретировать, к примеру, такую дразнилку: «Хитрый Митрий — помер, а глядит»?

И загадки у нас еще те. Например, что такое «живой мертвого бьет, мертвый благим матом орет»? Не отгадали? Колокол.

«Смерть» в русском языке, как известно, не только существительное, оно может играть роль сказуемого и наречия и при этом легко сочетается с самыми разными бытовыми, повседневными смыслами («смерть как есть хочется», «смерть наработался»). У Н. С. Лескова читаем: «Ему самому было смерть смешно». Или у В. Высоцкого: «Ой, Вань, умру от акробатиков…» Не правда ли, причудливое сочетание смеха и смерти.

«Безносая» старуха с косой в русских сказках часто остается в дураках. Она заберет жизни трусливых, глупых (как у В. М. Шукшина: «Смерть губошлепа любит»), а добрые и — значит — сильные побеждают смерть.

Образ смерти в русском языке отчетливо проявляет национальный характер.

С одной стороны, конечно, есть в ней что-то щемяще-трагическое. И поэтому мы поем:

Вот умру я, умру,

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.

А с другой:

И пить будем, и гулять будем,

А смерть придет — помирать будем.

Что это — пустое легкомыслие или глубокая мудрость? Решайте сами.

СМЕХ

Человеческий смех — одно из самых загадочных явлений.

Почему человек смеется? Зачем? Умеют ли смеяться другие живые существа? (Известна, например, такая древняя формулировка: «Человек — это умеющее смеяться животное».) Какова природа смеха? Смех — это в конечном счете «хорошо» или «плохо» («греховно»)? Какие бывают виды смеха?

О смехе и о так называемой смеховой культуре писали известнейшие ученые-физиологи, психологи, философы, лингвисты, филологи, культурологи. Существуют десятки теорий смеха. Одни видят в нем «физиологическую разрядку», другие — проявление языческо-карнавальной культуры человека… Мнений множество.

Замечены вещи, казалось бы, парадоксальные. Например: когда человек смеется и когда человеку страшно, у него практически одинаковое выражение лица. Получается, что смех и страх — две стороны одной медали. Популярна даже такая философская тема: смех и смерть. Смех — словно бы компенсация страха смерти.

Философия, физиология, психология, культурология — это, конечно, очень хорошо. Но все же очень важно лингвистическое исследование этого слова в разных языках, в том числе и русском.

Этому индоевропейскому корню несколько тысяч лет. «Mei» — значит «смеяться», «улыбаться». Возможно, этот корень был связан и с другими смыслами: «цвести», «мерить» и даже «охотиться». В славянских языках слово «смех» (и это символическое совпадение!) оформилось по той же модели, что и слово «грех». И теперь они и их производные обильно рифмуются: «и смех и грех», «что грешно, то и смешно», «смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно» и т. п.

Понятно, что в христианскую эпоху смех рассматривался как наследие «языческих игрищ». Есть такое греческое слово «агеласт». Так называется человек, не умеющий смеяться. Была в Древней Греции скала Агеласт, около которой, согласно мифу, Деметра оплакивала Персефону. Так вот некоторые богословы даже утверждают, что Иисус был агеластом.

Так или иначе, смех часто ассоциировался с грехом, с чем-то низким, даже животным. Не случайно грубо-просторечный синоним слова «смеяться» — «ржать» (как лошадь).

Наверное, впадать в полную агеластию не следует. Но совершенно очевидно, что наш язык всячески предупреждает нас: «смех» — очень тонкая материя. Он как двуликий Янус, как оборотень: может быть добрым и злым, чистым и грязным, честным и подлым.

Мы говорим: «насмешник», «насмешка», «насмехаться», «насмешничать» — и чувствуем, даже не справляясь в словаре, что в этих словах заключается некая отрицательная оценка. «Насмешка» — это где-то рядом с «издевкой».

Десятки фразеологизмов, пословиц и поговорок содержат в себе предупреждение, что смеяться, конечно, надо, но в меру, вовремя: «Бога не гневи, а черта не смеши», «Смех без причины — признак дурачины», «Хорошо смеется тот, кто смеется последним» и т. п. Можно смеяться «до слез», «лопнуть со смеху» и даже «помирать со смеху». Вроде бы — гиперболы, и только. Но фигуры речи случайными не бывают. Про них можно сказать так же, как В. Маяковский сказал про звезды: «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно».

Все эти «предупреждения» языка особенно актуальны в наше время, в информационную эпоху. СМИ, Интернет предлагают нам колоссальное количество «смеховых опций». Смех предлагается нам в юмористических передачах, в блогах, во всевозможных развлекательных шоу, в сериалах. Создается впечатление, что почти все информационное пространство смеется, острит, хихикает, «подкалывает», «прикалывается», навязывая нам всяческую «ржачку». И этот смех, мягко говоря, далеко не всегда качественный. Наш язык очень быстро отреагировал на него фразеологизмом «Юмор (смех) ниже пояса». Опять же, как говорили еще 200 лет назад: «Что грешно, то и смешно» (ср. известный афоризм Д. Мережковского «Что пошло, то и пошло»).

В этой атмосфере тотальной «грешной смеховой пошлости» очень важно сохранить себя, не опошлиться самому, не потерять чувство вкуса и меры. Смех — величайшее достояние языка и культуры, важнейшая составляющая языковой личности. Смех, если это настоящий, умный, добрый, тонкий смех, — это «пир языка», «праздник смыслов». Примерно такой, каким показал нам его поэт Велимир Хлебников:

О рассмейтесь, смехачи…

СТЫД

Стыд — это одновременно и сам факт позора, бесчестия, и то чувство сильного смущения, которое испытывает сам совершивший нечто «постыдное». Но важно (и это обычно не отмечается в толковых словарях), что стыд — это еще и сопереживание другому («мне стыдно за тебя»), чего нет, например, в английском «shame».

Можно сказать, что «стыд» — это проявление совести, «столкновение» совести с бессовестным, Добра со Злом («ни стыда, ни совести»; ср., кстати, пародийное «ни стыда, ни Родины»), Жизни со Смертью.

Стыд — пограничное состояние, чисто русское, «достоевское». Ясно, что настоящему человеку должно быть стыдно за все Зло на земле, равно как и за самый малейший собственный недостаток, недостойную мысль и т. д.

Стыд — это вечная память Добра о Зле, Жизни о Смерти. Не случайно однокоренное греческое слово — «Стикс», главная Адская Река.

В индоевропейских языках этот корень связан с идеей 1) холода (ср. русское «студеный», «стужа», «застудить» и т. п.), 2) сжимания, сужения (в греческом это — «стягивать», «сжимать», «лихорадка», в древнеиндийском — «капля», «клок»), 3) чего-то мерзкого, отвратительного (в греческом «стюгос» — чудовище) и 4) чего-то резкого, больного, агрессивного (в разных языках: «толкать», «бить», «жалить» и т. п.).

В сущности, образ «стыда» — это так называемый хтонический, адский, смертельный образ. Это — остывающий (= умирающий) мир, сжимающаяся вселенная, царство агрессивных подземных чудовищ. Иначе говоря — Хаос (в отличие от Космоса и Гармонии «совести»).

Самый близкий аналог, почти синоним — корень «срам» («сором»), вбирающий в себя в разных языках идею позора, неприличия, страдания, горя. Но этот корень семантически менее универсален (поэтому в идиоме «стыд и срам» он стоит на втором месте).

«Двумирность», «амбивалентность» стыда очень наглядно проявляется в, казалось бы, оксюмороне «сгорать со стыда». Чисто физиологическая реакция «сгорающего со стыда» человека (в состоянии стыда он краснеет, ему жарко, он потеет и т. д.) — это есть не что иное, как защита от адского холода, замерзания мира, «льда бездушия». Герои Достоевского, Толстого и многих других русских классиков постоянно «краснеют» от стыда. И при этом они — прекрасны (то есть «красны»), особенно девушки у того же Тургенева или Бунина. Отрицательные герои русской классики не умеют краснеть.

Стыд есть Жизнь. Это глубоко «динамичное» явление, в отличие от «статики» Смерти. Отсюда — богатейшее словообразование с этим корнем, в том числе и, что особенно показательно, глагольное: «пристыдить», «застыдить», «устыдиться» и т. д.

Кроме того, будучи глубоко «личным» состоянием, «стыд» — нечто вселенское, космическое, универсальное. Лингвистам известно, что самые сокровенные мысли и чувства русский выражает в безличной форме, как бы апеллируя к Высшим Сферам: «мне хочется», «мне грустно» и т. д. Отсюда же — «мне совестно» и «мне стыдно».

Корень «стыд» продолжает быть глубоко, как бы сказал Андрей Платонов, «сокровенным» русским корнем, то есть «скрытым», «потаенным». Судьба в значительной мере уберегла его от семантической девальвации: в СМИ, наиболее уязвимой для «сокровенных смыслов» сфере, это слово встречается лишь эпизодически, а в обиходно-бытовой речи оно продолжает сохранять роль каждодневного регулятора отношений между людьми. А люди — они всегда люди.

СУД

У большинства современных людей слово «суд» сразу «включает» в сознании юридическую тему. «Встать, суд идет!» «Подать в суд иск». «Разделит имущество по суду». «Судебная экспертиза». «Народный суд».

Наверное, кому-то ближе спортивные «судья назначил пенальти», «несправедливое судейство» и «судью на мыло!».

Разумеется, многие догадываются, что существительное «суд» связано с глаголами «судить», «рассуждать» и существительными «рассуждение», «рассудок».

Да, в современном русском языке слово «суд» — это в первую очередь государственное или общественное учреждение, занимающееся рассмотрением гражданских споров, уголовных дел, чьих-либо административных поступков. Суд, соответственно, может быть Верховным, народным, областным, товарищеским и т. д. Кроме того — это помещение, пространство, где размещается это учреждение.

Во-вторых, это сам процесс разбирательства таких дел, уже — судебное заседание. В суде можно «выступать». Под него можно «попасть» (не хотелось бы!). Его можно «избежать» (хотелось бы!).

В-третьих, это те люди, которые непосредственно судят. «Суд рассматривает дела», «удаляется на совещание» и «выносит приговор».

В-четвертых, это вся система, включающая и судебные учреждения, и судебные процессы, и судей. Мы не устаем повторять, что в современных условиях развития нашего общества нам немедленно нужна «реформа суда».

Наконец, несколько особняком стоит не совсем юридическое значение этого слова — «мнение», «заключение». Можно отдать что-либо «на суд общественности». Мы говорим «суд истории» или «суд совести».

«Реформа суда» — это, конечно, очень важно. Суд как правовая система в целом — очень нужная вещь. Без совершенной судебной власти, как без законодательной и исполнительной, общество полноценно развиваться не может. Все это так.

И все же.

Корень «суд» — очень древний. Ему много тысяч лет. У древних индоевропейцев, предков современных славян, германцев, индусов и многих других народов, корень «суд» состоял из двух частей. По сути, это были два корня. Условно говоря, «су» и «д».

«Су» (произносилось как «сом») нес в себе идею совместности, объединения, связи, взаимности. В современном русском языке это приставка со, су («собрат», «супруг»).

«Д» (оно звучало примерно как «дхэ») значило ставить, класть, устанавливать, трудиться, поступать, совершать и т. п. У нас отсюда «деть», «делать», «действовать».

«Суд» есть, таким образом, совместный труд, объединенное усилие, взаимное содействие. Эта глубинная этимология слова о многом говорит.

Мы понимаем «суд» как нечто однонаправленное, карательное, наказывающее, репрессивное. А это не так!

Что такое «судить»? Это не только (и не столько) осуждать, выносить судебный приговор, рассматривая дело в судебном порядке, обвинять. Это еще и составлять и высказывать мнение, по сути — рассуждать. «Судите сами» — значит думайте, рассуждайте, сопоставляйте (опять же — со-сом) различные факты, мнения и вырабатывайте свою точку зрения, а дальше — действуйте (дхэ).

А есть еще «судить^2» (фиксируемое в большинстве словарей как омоним предшествующего «судить^1»), от которого образована очень употребительная в русском языке форма «суждено», передающая идею предназначения, того, что происходит не по нашей воле. «Суждены нам большие порывы, но свершить ничего не дано».

Мы видим: есть суждено, есть рассуждать (обсуждать), а есть — судить (в смысле судить). И все они — неразрывно связанные элементы «суда» как чего-то санкционированного «свыше» («суждено»), совместно обсужденного («рассуждать», «обсуждать») и окончательно решенного, объявленного («осудить»).

«Суд» — очень древний и мудрый корень. Он не так прост, как кажется на первый взгляд. Давайте поймем, что «судить» — значит быть вместе и совместно делать что-то очень и очень важное. Но что в конечном счете — «суждено» нам всем.

Давайте «судить вместе» нашу жизнь.

Нет?

Ну, тогда — «на нет и суда нет».

СУДЬБА

Нарочито используя прием тавтологии, можно сказать так: у слова «судьба» в русском языке очень непростая, но интересная судьба.

Этому слову, как минимум, тысяча лет. Оно известно с XI века.

Можно сказать, что изначально слово «судьба» было синонимом слова «суд». «Судьба» — это место и процесс суда («судилище»), правосудие и приговор. «На судьбе в результате судьбы свершилась судьба и была вынесена судьба». Примерно так.

Но суд, правосудие и приговор могут быть человеческими (чисто юридическими), а могут — Божьими, не зависящими от воли человека.

Постепенно слово «судьба» из «юридического измерения» стало перемещаться, дрейфовать в высшее, так сказать, в «Небесную канцелярию». «Судьба» стала не просто судом, а Судом Божьим.

А Суд Божий, как известно, вершится постоянно. В результате слово «судьба» постепенно вобрало в себя все возможные значения. Оно стало обозначать и прошлое, и будущее, и человеческую жизнь (и не только жизнь человека: народа, книги, чего угодно…), и отдельно взятое событие в этой жизни.

Мы говорим: «Судьба этого слова очень интересна». Здесь «судьба» может быть заменена «историей». История — это то, что было, свершилось, прошлое, прошедшее.

В учебниках по истории пишут: «Война поставила на карту судьбы народов». Здесь «судьбы» — то, что будет, будущее, условия дальнейшего существования, будущность.

«Моей судьбы не разделить со мной.» — пишет А. С. Пушкин. Здесь «судьба» — жизнь, жизненный путь, участь, доля.

М. Ю. Лермонтов констатирует: «Судьба вчера свела случайно нас». Тут речь идет о стечении обстоятельств, о событии, которое произошло помимо нашей воли, по Воле Божьей, или, говоря иначе, согласно логике таинственного Фатума, Рока.

Можно верить в судьбу (Судьбу) и считать, что все свершается «волею судеб», можно не верить («натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка»), можно считать, что человек сам — «хозяин своей судьбы».

Но, так или иначе, язык упрямо создает образ судьбы как некоего главного существа. «Волей судеб», «судьба — индейка» и «хозяин судьбы» — во всех этих выражениях присутствует (явно или «исподволь») фигура одушевления. Судьба обладает волей («волею судеб»), она зооморфна («судьба — индейка»), судьбу как бы «приручают», подчиняют своей воле («хозяин судьбы»); заметьте: это не то же, что «хозяин машины», тут скорее «кто в доме хозяин?».

Можно кого-нибудь «бросить на произвол судьбы». Судьба бывает «злой», «счастливой», «слепой», «суровой». Судьба «приводит» кого-нибудь куда-нибудь.

Судьба может «взлюбить» или, наоборот, «невзлюбить» кого-то. И везде она — таинственное, но словно бы совершенно реальное существо.

«Судьба» — это постоянное напоминание человеку о том, что есть нечто большее, чем его прагматичные расчеты, карьерные планы. Веришь ты в судьбу или нет, в жизни всегда случаются вещи, которые не входят в твои планы и расчеты. «Судьба» — лекарство от самоуверенности, высокомерия, гордыни. Нет, конечно, нужно быть активным, иметь в жизни цель и идти к своей «судьбе-звезде». Но все же.

Наше время можно охарактеризовать как время «прагматической гордыни». Считается, что главное в жизни — удачная карьера, материальный достаток. И к ним надо идти во что бы то ни стало. Слово «амбициозный», которое еще десять-пятнадцать лет назад было отрицательным и считалось синонимом слов «надутый», «чванливый», «зазнавшийся», «спесивый», «напыщенный», теперь многими воспринимается со знаком плюс. Иметь большие амбиции — правильно. Карабкаться по карьерной лестнице — верно. Побеждать конкурентов — очень хорошо.

Но, как говорят в народе, «бил Ерошка Тимошку, да судьба побила Ерошку». Амбиции амбициями, а от «судьбы не уйдешь».

Не согласны?

ТЕЛО и ПЛОТЬ

Слово «тело» — одно из самых этимологически «темных» в русском языке. Кроме того, исторически оно очень многозначно (полисемантично). Оно имело в древнерусском языке такие значения: вещество, материальное существо, изображение, образ, вид, идол, истукан, основа, почва и др.

Вполне возможно (хотя строго этимологически этого доказать практически невозможно), что слово «тело» родственно слову «тень» (как то, что тело отбрасывает) и «дело».

Сближают исследователи языка это слово и с греческим «tel(e)os» — цель, конец, предел, срок. Отсюда — телеология, или финализм, то есть наука о целеполагании и целесообразности всего сущего.

В современном русском языке это слово тоже многозначно. Причем даже нормативные словари расходятся в наборе его значений.

Так или иначе, при всех семантических комбинациях-расхождениях, «тело» — это а) некий материальный объект, занимающий часть пространства, и часть пространства, занятая материальным объектом, то есть и форма, и содержание, б) живой организм в его естественной, природной форме и природная форма живого (или мертвого) организма, то есть опять же — и форма, и содержание, в) основная часть чего-либо (туловище, корпус, основа).

Говоря кратко, тело — это и микрокосм жизни, и жизнь микрокосма, и главная часть микрокосма.

Слово «плоть», если говорить о его светском понимании, фиксируется большинством словарей а) как устаревший синоним слова «тело», б) как составная часть ряда фразеологизмов («во плоти», «войти в плоть и кровь», «плоть от плоти» и др.). Этимология его тоже достаточно «туманная».

Ясно, что оно индоевропейское и что в славянских языках и в ряде других (например, литовском) оно имело значения, близкие к значению слова «кожа».

В богословском дискурсе «плоть» и «тело» в целом противопоставлены «духу», «душе» — как «сосуд греха». Однако все не так просто, и лингвистическая апология тела и плоти занимает в богословии очень важное место.

Слову «плоть», которое долгое время шло в орбите греческого богословского «sarks» (плоть, мясо, отсюда, кстати, — «сарксизм», буквально разрывание мяса), пожалуй, «досталось» греховности больше, чем «телу» («усмирение плоти», «плотские утехи» и т. п.). «Тело» же, хотя частично семантически и «ушло» в терминологию (физическую, астрономическую и др.), тем не менее в ортодоксальном христианском контексте тоже продолжило быть преимущественно «греховно маркированным».

Совершенно понятно, почему начиная с рубежа XIX–XX веков раздавались голоса «в защиту» плоти и тела (например, В. Розанов).

В современном российском обществе бытийный статус этих слов двойственен.

С одной стороны, мы живем в эпоху настоящего разгула так называемого неоязычества, то есть всего «плотского» и «телесного» в их карнавально-порнографическом «изводе».

С другой — «плоть» и «тело» суть неотъемлемая часть семейно-демографической проблемы. Вообще чисто русское пренебрежение к телу-плоти, к этому сосуду духа и души, наплевательское отношение к собственному здоровью и т. д. — одна из ключевых проблем России XXI века.

Вторая сторона этой проблемы — русское пренебрежение к семье, родству, «крови», кровным узам, к тому, что «плоть от плоти», «плоть и кровь». Тот же В. В. Розанов был абсолютно прав, обвиняя русских в их плотской и телесной «хлестаковщине».

Слово «тело» и в богословском контексте («Тело и Кровь Христовы»), и в светском («телогрейка», «телодвижение», «телесная немощь») — вполне «рабочий» языковой материал для российского жизнестроительства XXI века.

Фразеологизмы со словом «плоть», а также такие однокоренные слова, как «плотный», «(пере)воплотить», «(пере)воплощение» и т. п., — стержневые слова духовной культуры. Их употребление должно всячески приветствоваться, равно как и (пусть отчасти и ложноэтимологическое) сближение с корнем «плот» («оплот», «плотник» и др.). Это — именно «жизнестроительство», строительство «тела жизни», его формы и содержания.

ТОЛПА

История русского слова «толпа» — классический пример, если так можно выразиться, мутации, перерождения его смысла. «Хорошее» слово как будто бы стало «не очень хорошим», даже — «плохим».

Повезло слову «толпа» или нет в истории языка? Судите сами.

Вообще говоря, изначально этот древний индоевропейский корень выражал идею вместимости, вместительности, объемности, емкости, в целом — пространства, которое потенциально может быть чем-то заполнено. Наши далекие праиндоевропейские и праславянские предки несколько тысяч лет назад могли сказать примерно так: «У этого горшка хорошая толпа» или «Хороший у тебя дом, сосед, большой, толпа — что надо!..»

Тысячу лет назад на Руси под словом «толпа» подразумевалось «собрание людей», «войско», «воинство». То есть осмыслялась эта самая «толпа» как нечто большое, многолюдное, но организованное. И наделенное тем, что сейчас называют позитивной энергией.

Постепенно в значение этого слова стали словно бы вкрадываться отрицательные оттенки. «Толпа» стала пониматься как что-то неорганизованное, тесное, непредсказуемое, часто — агрессивное, опасное. В. Даль в середине XIX века дает такое толкование: «скопище, сборище, сходбище, толкотня». Толпой стали называть стадо скота. «Толпить» — значит «сгонять, теснить в кучу». «Толпище» — «место, где толпятся, и самая толпа; толкучка, толкучий рынок».

В различных русских диалектах есть много вариантов «несимпатичного» исполнения этого корня: «толпыга» — тот, кто лезет, толпится; «толпега» — грубый, неотесанный человек, толстая, неуклюжая, неповоротливая женщина и т. п.

Но это ладно. Понятно: в толпе тесно, и много всяких «толпег» толкаются локтями.

Судя по всему, особую роль в «дискредитации «толпы» сыграли все-таки не крестьяне или мещане, а высшие слои общества.

Дело в том, что история последних примерно трех веков — это история развития индивидуалистического сознания. Рост индивидуализма неизбежно «ударил» по так называемой морали толпы.

Есть «Личность», «Я», «Индивидуальность», «Гений» — а есть «толпа», которая является некой косной материей, «безликой массой людей в ее противопоставлении выдающимся личностям» (С. И. Ожегов), стадо «тварей дрожащих» (Ф. М. Достоевский), «человеческий материал», «быдло» (что, кстати, значит крупный рогатый скот, происходит от слова «быть» и в целом не подразумевает ничего дурного, просто — живое существо…).

А если есть гордый «Гений» и «толпа» и у «Гения» вдруг что-то не складывается, то кто виноват? Ясно: толпа. Помните стихотворение «Поэт и толпа»?

Интересно, что в XIX, а особенно в ХХ веке в обиход активно вошло слово «масса» («массы») как своего рода идеологический термин. Есть «вожди», а есть «массы». «Вожди» ведут массы за собой. «Массы» — это как бы вновь организованная толпа. Потом появляются научная и околонаучная массовая культура (коммуникация, сознание, искусство, информация и проч.).

Слово «толпа» уходит на периферию языкового сознания, все больше становится бытовым. С чем у вас ассоциируется это слово? Наверное, с метро в час пик.

Видите: «толпа» — это сначала пространство, которое может быть заполнено, затем — большое количество людей (без знака минус), далее — толкотня, давка, хаос и грубые «толпеги», потом — агрессивно-косная масса, мешающая самовыразиться «Гению», и, наконец, словно бы процесс пошел вспять — снова: много народу, толкотня.

Может быть, слово «толпа» со временем вернется к своему исходному значению? И тогда мы сможем сказать друг другу как-нибудь так: «Эй, приятель, а у этого гаджета большая память — классная толпа» или «У твоей тачки большая толпа — все поместится».

Может быть, и сможем сказать.

Только давайте то же самое, только без очень-очень надоевших «гаджета» и «тачки». Пусть эти слова употребляет «толпа», а мы выразимся как-нибудь поинтереснее.

ТОСКА

«Тоска» — очень русское слово. Можно сказать, что «тоска» — это словесная эмблема, например, русского так называемого критического реализма. Чехов, Горький, Гончаров и др. классики так или иначе «склоняли и спрягали» «русскую тоску», имея в виду «свинцовые мерзости русской жизни» (М. Горький).

Интересно, что однокоренные слова есть практически во всех славянских языках, но из них это слово все больше и почти везде ушло в разряд устаревших, а русский язык не только не расслабляется с «тоской», но и активно с ним работает («тосковать», «тоскливый», «тощища», «тоскун», «встосковаться», «тоска смертная», «тоска зеленая», «тоска нашла, навалилась» и т. п.).

Дело в том, что «тоска» — в высшей степени амбивалентное слово. Это «слово-кентавр», «слово-Янус». Разберемся.

Индоевропейский корень, давший нам «тоску», «teus», несет в себе общую идею простоты (осушения, опустошения, опорожнения). Отсюда же, кстати, русские слова «тщета» и «тощий».

Тоскливый человек — это человек опустошенный. «Духовно тощий». «Тщетный духом».

Обычно в толковых словарях «тоску» разводят на два основных значения. Первое — душевная тревога, уныние. Второе — это скука (а также что-либо скучное). То есть человек в тоске, с одной стороны, «пуст», но с другой — «тоскует» по (характерное глагольное управление!) полноте. Это — «неудовлетворенная душевная, духовная пустота». Быть душевно-духовно пустым — плохо. Но хотеть быть «душевно заполненным» — хорошо. «Тоска» — это как бы трагедия, но с надеждой.

О «тоске» много писали русские философы. Все по-разному, но отмечая все в один голос именно эту «внутреннюю антитезу» «тоски». Н. Бердяев говорил о тоске по «трансцендентному» и одновременной «неслиянности» с ним. И. Ильин очень точно определял тоску как «томление души», как «недоуменный и беспомощный стон о религиозном опыте» (но не сам этот опыт!). То есть «тоска» — это, в общем-то, состояние большинства современных невоцерковленных россиян. И шире — вообще людей, стремящихся к духовной жизни.

Скорее всего, если судить по истории русского языка, тоска всегда владела русскими. Мы имеем целую «галерею» исторических синонимов этого слова. С древности — фольклорная «кручина» и библейское «уныние» (являющееся смертным грехом, потому что восходит к корню «nau» — «мертвый»), затем — «ипохондрия», «сплин» и «хандра» (обыгранные Пушкиным в «Евгении Онегине») и т. д.

Сохранилась в первую очередь именно «тоска» как самое трагически емкое, но все же сохраняющее надежду на выход из «трагедии пустоты». В современной речи это слово достаточно частотно. Употребляется оно, что очень показательно, и в качестве междометия («Вот тоска-то!»), максимально конденсирующего эмоции. Значит, все не так безнадежно.

УМ

«Ум», согласно толковым словарям, есть «способность человека познавать, мыслить, основа сознательной, разумной жизни». Кроме того — «такая способность, развитая в высокой степени, высокое развитие интеллекта» («блестящий ум»). Наконец, слово «ум» употребляется как специфическая синекдоха («лучшие умы России»).

Мы видим, что все значения этого слова так или иначе «крутятся» вокруг, если так можно выразиться, «головы»: «мысль», «сознание», «познание», «разум», «интеллект»… Ум как бы напрямую связан с головным мозгом. Не случайно сниженными синонимами слова «умный» являются слова «башковитый» и «мозговитый». Еще говорят: «с головой», «семи пядей во лбу».

Может ли умный человек быть плохим? Запросто. Мало того, умный человек может быть душевно нечутким, лишенным способности любить, глубоко чувствовать или во многих ситуациях словно бы не видеть реальности, в конечном счете вести себя «неадекватно» — остаться в дураках. В народе так и говорят: «Умный-умный, а дурак».

И у Грибоедова тоже очень умного Чацкого постигает «горе от ума».

Что-то здесь не так. Народная фразеология дает множество, может быть, и не вполне ясных для нас изречений, например: «С ума спятил, да на разум набрел». Или: «Ум за разумом не ходит». «Ум хорошо, два лучше, а три — хоть брось» (ср. современное: «Одна голова хорошо, а две — мутант»). Или: «Ум с умом сходилися, дураками расходилися».

Вообще отношение к уму в народе и в «высокой» культуре было не столь уж однозначно положительным.

Уму явно чего-то не хватает. Он не самодостаточен. В чем-то даже ущербен.

Тысячу с лишним лет назад в древнерусском языке «ум» значило и мысль (понимание), и душу, а «разум» понимался не только как рассудительность и разумение, но и как знак, указание.

Вообще корень «ум» осознавался значительно шире и был связан с чувством, верой, интуицией, даже инстинктом, хотя тогда наши предки, разумеется, таких слов не знали.

Этимологически «ум» состоит из корня «у» и суффикса «м».

Древнеиндоевропейское у (ау, ав) вбирало в себя два смысла: идею понимания, осознания и идею восприятия окружающего мира органами чувств. То есть быть умным — это и понимать, и чувствовать мир, а значит — видеть его полно, адекватно. Образно говоря, и головой, и сердцем (а также глазами, ушами, кожей и всем, чем можно).

Очень важно знать, что слово «ум» по происхождению тесно связано с такими словами, как «явиться», «явно», «явь», «наяву». Получается, что быть умным — значит видеть мир «явно», «наяву», то есть таким, какой он есть, а не таким, как им его хочет видеть наша сухая «мозговая» логика, «рационально просчитывающая» реальный мир.

«Ощущение» («чувствование») и «понимание» («осознание») должны идти вместе. Поодиночке они ущербны.

Русский язык «компенсировал» современное однобокое понимание «ума» словом «мудрость».

Хотя слово «ум» и «мудрость» в словарях синонимов обычно стоят рядом, мы помним, что синонимы — это слова, близкие по значению, а не одинаковые. Согласитесь: «мудрый человек» и «умный человек» далеко не одно и то же. Можно даже сказать, что это совсем разные люди. «Ум» — это, выражаясь математическим языком, «необходимое, но недостаточное». Умного может постигнуть «горе от ума», умный может оказаться «в дураках». А мудрый — выше этого. Он обладает больше чем умом. Он видит мир цельным, «явным», потому что и воспринимает его всеми имеющимися у него душевными, духовными и интеллектуальными возможностями.

Что такое «сойти с ума»? Это значит перестать видеть мир таким, как он есть на самом деле, «умобредодствовать», «доумствоваться до безумия», как говорили в XVIII–XIX веках.

В тех же XVIII–XIX веках говорили об «умовредительстве», «умоииступлении», «умогубительстве», «умопритуплении», «умоодурении» и «умокичении». И все эти и многие другие слова подразумевали, что ум в «гордом мозговом (интеллектуально-рассудочном) одиночестве», без союза с душой, чувством представляет собой весьма и весьма опасную силу, таящую в себе огромный деструктивный, саморазрушающий потенциал.

Современный рациональный прагматизм всячески «продвигает» идею самодостаточности ума. Вроде бы жизнь можно математически просчитать. Интеллектуально систематизировать, статистически «пропрогнозировать».

На эти грабли человечество наступало уже не один раз.

Может быть, пора вернуть «уму» то, что он утратил со времен древнего «у»?

ХЛЕБ

Хлеб, если выражаться современным расхожим эпитетом, — культовое слово в русском языке. И не только в русском — в абсолютном большинстве языков мира.

Огромное словообразовательное гнездо (от «хлебопашества» до «нахлебника»), десятки и сотни устойчивых выражений (от «хлеб — всему голова» до «и то хлеб»). Казалось бы, с хлебом, как говорится, все ясно.

Но далеко не все ясно с этим словом.

Этот вроде бы широко употребительный корень тем не менее весьма загадочен с точки зрения своего происхождения, этимологии.

Может быть, это древнегерманский корень. Из германских языков он попал не только в русский, но и в финский, и эстонский. В английском языке (английский язык относится к германской группе) есть такое слово: «loaf» — булка, кочан, голова. Так вот оно одного происхождения с нашим «хлебом».

Может быть, «хлеб» восходит к еще более древним временам и родственно, например, латинскому слову «libum» — жертвенная лепешка. Заметим: «жертвенная». То есть хлеб всегда во все времена и везде был предметом культа, «магической субстанцией».

Есть версия, что оно произошло из уральских или алтайских языков.

Существует даже гипотеза, что наш родной хлеб — древнекитайское слово, которое звучало примерно как «глиэп» и означало — рис, зерна риса. Это что же такое получается? Наш любимый «каравай-каравай», который мы испекли на чьи-то там именины и который выбирает, кого хочет, выбирает китайский рис?..

Так или иначе, первоисточник этого слова неизвестен. Пока. Потому что лингвисты-этимологи работают, и рано или поздно мы все-таки узнаем, кто же наш хлеб — «немец», «итальянец» или «китаец»? Но мы видим, что даже сама тайна слова играет объединительную роль: германцы, русские, китайцы — все они, так сказать, этимологические «сохлебники».

Мы сказали в самом начале, что хлеб — слово «культовое». «Культ», «культура» — это слова по происхождению глубоко сельскохозяйственные. Латинский корень «cult» несет в себе идею возделывания земли, «пахоты».

Ясно, что хлеб — главная сельскохозяйственная, опять же, культура и его «культ» совершенно закономерен и оправдан. Отсюда многозначность слова. «Хлеб» — и «пищевой продукт, выпекаемый из муки» (здесь и далее — формулировки из словаря С. Ожегова), и «такой продукт в виде крупного выпеченного изделия», и «плоды, семена злаков, размалываемые в муку», и сами «такие злаки», и «пропитание», и вообще — «средство к существованию, заработок». И зерна, и колосья, и батон-буханка, и в целом — все то, что мы едим, и все то, что мы зарабатываем, чтобы жить.

Хлеб — как расширяющаяся вселенная: от крошечного зернышка, бросаемого в землю землекопом, до обобщенного образа основы всей человеческой жизни.

Хлеб — это «наше все». Не случайно мы так часто говорим «хлебушек», «хлебец», словно задабривая его уменьшительно-ласкательными суффиксами.

В современном городе человек совсем не так трепетно относится к хлебу. Хлеб в городе — уже не центр мироздания. Мы постепенно забываем богатейшую русскую «хлебную фразеологию». Про «заработать на хлеб с маслом» еще помним, а про «много снега — много хлеба» уже не помним. А зря. Потому что, как говорили на Руси, «хлеб на стол, и стол престол, а хлеба ни куска — и стол доска!» И каких бы изысков ни придумывала бурно развивающаяся человеческая цивилизация, все равно, согласно русской пословице, «калач приестся, а хлеб никогда».

ЧЕЛОВЕК

Слово индоевропейское. Этимология спорная.

Мы будем говорить именно о «человеке», а не об индоевропейских «синонимах» этого слова: «антропос», «вир», «мен» и др., где первоначальные смыслы могли быть самыми разнообразными: от «камня», «середины» и «смерти» до «мочить» и «столб».

Согласно самой распространенной лингвистической версии (которой уже около 140 лет), слово «человек» восходит к двум древним формантам.

Первая, отраженная в «чел», имела первичный смысл, который в современном языке может быть передан «биологически» (род, стая, табун, косяк и т. п.) и «социально» (клан, семья, «тейп», общество, общность, масса, толпа, отсюда русское «челядь»).

Вторая («век») тоже «раздваивается» в этимологической ретроспективе. Во-первых, опять же в известной мере «биологически», «век» — это дитя, детеныш, потомок, отпрыск, продолжатель рода, юноша, девушка, сын, а также проявление жизненной силы, энергии (поскольку потомство — это и есть проявление жизненной силы). Этот компонент родствен русскому слову «век» (жизнь человека, эпоха, здесь же — сила, здоровье, победа и т. п.). Во-вторых, «социально»: батрак, работник. Пожалуй, самое древнее славянское этимологически синтезированное значение слова «человек» в целом: отпрыск рода, а значит — член общества, общности, «порождение» и «часть». Симптоматично и наличие формы множественного числа «люди», тоже индоевропейского слова, которое имело исконное значение «народ», «расти», «разрастаться». Хотя фиксируется и значение «находится в услужении, на службе».

Как видим, все разнообразие этимологии может быть сведено к двум доминантам, которые четко отразились в русском языке, условно говоря: со знаком «плюс» и со знаком «минус» (дворовые, слуга, лакей).

Как XX век «поступил» с русским словом «человек»? Он прежде всего в советскую эпоху зачеркнул негативное социальное значение. Хотя в разговорной речи значение «некто, кто может выполнять определенную работу», сохранилось. Но в этом смысле оно является отчасти синонимом слова «профессионал», «кадр» («кадры решают все»), отчасти слову «свой», «нужный».

С другой стороны, так называемый гуманизм на протяжении нескольких столетий всячески затушевывал родовую составляющую семантики слова, одновременно педалируя биологическую. То есть «человек» — это а) особый, высший биологический вид, б) личность, индивидуум со своими правами («Человек — это звучит гордо» и проч.). «Человек» же как отпрыск/часть родовой общности (в том числе и общечеловеческой) и как проявление силы этой общности постепенно уходит на второй план. «Человек» мыслится в гуманистической философии исключительно биолого-социально-космополитически.

Русский язык дает тысячи и тысячи словообразовательных и контекстуальных исполнений слова «человек». Здесь есть и обширнейшая идиоматика («Человек человеку друг, товарищ и брат»), и ложная этимологизация («чело века»), и многое другое. Все эти «изводы» слова рассмотреть невозможно. На наш взгляд, очень показательны, как минимум, три словосочетания, отражающие здоровый консерватизм русского языка. Это: «человек Божий» (+ «божий люд»), «род человеческий» (+ «род людской») и «русский человек» (+ «русские люди»).

Первое словосочетание, с точки зрения, например, английского языка («God’s human»), является неким избыточным абсурдом, семантической тавтологией и оксюмороном. Русский же язык переносит социальную вертикаль («челядь», «крепостной» и т. п.) на космическую, выстраивая прямую связь между Богом и человеком (каждым, отдельно взятым!), причем вектор этот и тот, кто зависит от Бога, служит ему.

«Род человеческий» в том же английском звучит как «human race», то есть подчеркивается биологическая, расовая, а значит — «разъединяющая» составляющая. «Human race» — это раса людей, а не других животных. «Race» — это еще и народ (то есть народ = раса). «Род человеческий» — это объединяющее, синтезирующее словосочетание: «все мы рождены людьми и потому едины», «мы дети человечества».

«Русский человек» на английский может быть переведен либо как «Russian» (без «человека»), либо с гендерно-биологическим «аппендиксом» («Russian man», «Russian woman»).

Слово «человек» в русском языке, на наш взгляд, упорно «консервирует» исконные этимоны, давая их многомерное, если угодно, «соборное» исполнение, уходя от плоскостного, одномерного бытования.

Заметим, что чисто биологическая и чисто социальная (вненациональная, внеродовая) семы как бы упорно отталкиваются русским языком. Противопоставление человека «остальному» животному миру в русском языке (если не брать биологическую терминологию) нерелевантно. Русское слово «человек» упрямо снимает и гендерную оппозицию. Оно же успешно изживает «батрака», «крепостного» и т. п. «Права человека» как социально-юридическая зона неких глобалистско-космополитических деклараций в реальной, повседневной жизни превращается в «права потребителей», «права матери и ребенка» и т. п. Слово «человек» словно бы «ускользает» из социальной (юридической, финансовой, экономической) зон, то есть зон полностью и безоговорочно десакрализованных.

Актуальными же остаются следующие семантические лучи: «человек — Бог», «человек — человечество», «человек — народ». И во всех этих лучах «человек» выступает как индивидуальное проявление соответствующих сил: Бога, Человечества, Народа. В дальнейшем возможна и необходима более подробная проработка этих трех лучей тезауруса с привлечением огромного свода словообразовательных моделей, терминологии («Богочеловек»), окказионализмов («человекоугодие») и т. п.

ЧЕСТЬ

«Честь» — это и то, чем обладает человек (достойные уважения моральные качества, принципы, целомудрие, незапятнанная репутация, доброе имя), и то, как к нему, соответственно, относятся окружающие (почет, уважение). Это то сокровенное «внутреннее», которое необходимо сохранять для правильного отражения во «внешнем».

В сущности — что такое честь — объяснить невозможно. В этом смысле честь — некий онтологический аналог совести, благородства и т. п., того, что греки определяли то как «арэтэ», то как «калокагатия», китайцы — как «жэнь» и «вэнь» и т. д.

Синонимические словари «раскладывают» слово «честь» на — как минимум — три синонима: «репутация», «почет» и «невинность». Социально и гендерно «честь» тоже «разобщена»: «девичья честь», «честь офицера», «дворянская честь» и проч.

Но по сути честь — это «универсальное неуловимое», «дао души», тот инвариант духа, который может реализоваться во множестве вариантов. Честь — это, если выражаться культурологически, врожденная эмическая доминанта, эманирующий эйдос, иначе говоря, личностный стержень.

Бесчестность — это обезличивание, в конечном счете — бездуховность, бездушие и бесчеловечность.

Этимологически слово «честь» — один из самых синкретичных индоевропейских концептов. В различных языках он дает очень симптоматичные рефлексы. «Честь» в своих различных культурно-языковых исполнениях сопряжена с такими понятиями, как «понимать», «мыслить», «познавать», «соблюдать», «замечать», «намереваться», «чувствовать» и др. «Честь» — это как бы «все во всем», синкретическая пуповина взаимодействия индивида с миром, микрокосма с макрокосмом.

В современном русском языке «родственниками» «чести» являются, к примеру, такие слова, как «чтить», «читать», «считать» (+ «число», «чет», «чета») и, разумеется, «честный». Этот факт может многое прояснить.

Современное расхожее представление о том, что честному человеку трудно жить и что вообще «честь» — некий атавизм, мешающий «делать карьеру» и т. п., натыкается при лингвокультурологическом анализе этого корня на ряд препятствий.

Выясняется, что «честь» — не абстрактное нечто, не моральная условность, которую легко устранить. Нет, в современном прагматичном «офисном» мире «честно прочитать» (бизнес-план), «честно сосчитать» (прибыль), «честно чтить» (коллег, сотрудников), «быть честным в чете» (в браке, в дружбе) — обязательные элементы «экзистанса», без которых невозможна никакая «бездушная карьера».

«Честь» — словно бы некая пантеистическая субстанция мира — разлита во всем, в каждой мелочи жизни. И странным образом в высшей степени актуально звучат такие, казалось бы, безнадежно устаревшие идиомы с этим словом: «честно выполнить», «была бы честь предложена», «честь по чести», «много чести» и т. д. Все эти «репутационные маркеры» оказываются архисовременными. На Западе, кстати, понимание этого уже давно пришло (данный феномен называется «репутационным», или «мягким», правом).

Концепт «честь», будучи древнейшим синкретическим культурным концептом, парадоксальным образом «приспособился» к современному миру, «мимикрировал» под постпостиндустриальную прагматику и успешно работает «на позитив».

ЧИСТОТА

В современном русском языке чистый, находящийся в состоянии чистоты — значит отделенный от всего того, что мешает субъекту или объекту (вещи, человеку, идее и т. д.) быть идеальным, безупречным, безукоризненным. Чистый — значит негрязный (чистые руки), лишенный нравственных изъянов (чистая душа), свободный, открытый, незанятый (чистое поле), нетяжелый, необременительный (чистая работа), лишенный беспорядка, парадный, прибранный (чистая часть избы), неразбавленный, без примесей (чистое золото).

Французский скульптор Огюст Роден объяснял, что такое работа скульптора, следующим образом: берешь мрамор и отсекаешь все лишнее. Этот творческий принцип можно вполне назвать «принципом чистоты».

Корень чист есть практически во всех индоевропейских языках. Звучит он, конечно, по-разному, но так называемая база у всех разных чист одна. Первоначально она несла в себе идею отделения, резания, отсекания, разъединения.

Если мы вспомним, как Бог создавал мир в Библии, то мы поймем: Бог как раз чистил мир (в исконном смысле этого корня), разделяя свет и тьму, море и сушу и т. д.

Древнейшее значение «резать», «разделять», «делить» со временем трансформировалось в «отрезать лишнее», «отделять ненужное». Оттенки смысла могли быть самые разные. Например, у древних индусов (у них наше чист звучало примерно как чид) этот корень значит «просверленный», «продырявленный», у исландцев (хит) — сделанный из среза кожи (о мешке), у литовцев — жидкий, то есть «не обремененный» густотой, у русских (где-то с XI века) — без зарослей (о лесе), свободный от обязательств и т. д. и т. п.

А в дальнейшем во всех языках сформировалась идея чистоты как святости, избранности, непорочности.

Современный человек одержим идеей физического и энергетического очищения (от кишечника до «ауры»). Здесь есть и рациональное соображение (все хотят быть здоровыми), но есть и явный мистический «атавизм». Любой культ, любая религия в мире рассматривала и рассматривает духовное очищение как основу святости. А духовное очищение невозможно без физического. К примеру, составная часть поста — диета.

Обряды очищения — основные обряды на земле. Чем больше чистоты, тем больше добра. Чем больше нечистоты — тем больше зла. Понятно, что одно из распространенных наименований черта, сатаны, дьявола — нечистый. И вообще — все, что относится к злу, тьме, — нечистая сила, нечисть.

Все чистое (= светлое, доброе) идет в рай, а нечистое (= темное, злое) — в ад. Католическая религия говорит, что существует еще и чистилище, где «недостаточно чистым» (или «небезнадежно нечистым») дается шанс очиститься.

Чистота, как мы видим, — очень высокое и «чистое» слово. Оно вносит в мир определенность, ясность, дает людям идеальные ориентиры. Это «слово-образец», «слово-идеал». Мы с вами понимаем, что чистая правда — это, в общем-то, утопия. Не бывает абсолютно чистых людей, чистых душ и чистых побуждений, полной и безоговорочной чистосердечности. Но к этому нужно стремиться. Чистота, говоря высоким слогом, — путеводная звезда человечества.

Но, к сожалению, понятие чистоты может быть опасно извращено и стать страшным оружием в руках «нечистого».

Мы прекрасно помним, что стоит за словосочетанием чистый ариец. Кровь, горе, газовые камеры.

Старшее поколение россиян помнит, что могло крыться за словами чистота партийных рядов или партийная чистота. Репрессии, поломанные судьбы, унижение.

И в наши дни призыв очистить Москву от приезжих может быть истолкован как призыв к ненависти и агрессии. А готовых к агрессии «чисто конкретных пацанов» (выражаясь их собственных сленгом) у нас, к сожалению, еще предостаточно.

Слово чистота, как и множество других слов, обладает колоссальной внутренней энергией. Можно сказать — атомной. А атом может быть как «мирным», так и совсем наоборот.

Поэтому, конечно, да здравствует чистота!

Но вместе с тем: осторожно, чистота!

ЯЗЫК

Начнем с того, что в современном русском языке есть (извините за тавтологию) целых три слова язык, три омонима. Строго говоря, это, конечно, омонимы. Но все же существует некая глубокая смысловая связь между ними. Итак.

Во-первых, есть орган речи, который можно держать за зубами, развязать, прикусить, которым можно чесать, трепать и болтать, с которого постоянно что-то срывается и на котором все время что-то вертится. Говяжий язык можно скушать… не как орган артикуляции, а как блюдо. Есть язык — у колокола. Языки могут быть и, например, огненными. Но это — метафоры.

Во-вторых, существуют языки, на которых говорят. Этих языков бессчетное количество: бывают языки пчел, брокеров, глухонемых, русский, эсперанто, программирования, танца, дорожных знаков. Языком можно назвать пленного. Раньше на Руси языками называли переводчиков-«толмачей». Есть такая наука — языкознание, или языковедение, которая занимается изучением языков.

Наконец, в-третьих, существует язык в значении народ, нация. Это старое значение, оно уже почти вышло из употребления. В последний раз это значение актуализировалось в 1812 году, когда на Россию напал Наполеон. И это нападение назвали нашествием двунадесяти (то есть двенадцати) языков (то есть народов).

Какова же связь между прикусить язык, военнопленным, нацией и языком пчел? И существует ли она вообще?

Надо сказать, что специалисты по истории слов, этимологи далеко не единодушны в вопросе об общем корне всех этих языков, об «этимоне».

Например, одни ученые считают, что слово язык этимологически связано с узкий. Другие настаивают на том, что узкий тут совсем ни при чем. А по-настоящему язык родствен словам вязать, узы и вить (скручивать, сплетать). Первые исходят из того, что люди сначала «осознали» язык как то, что находится у нас во рту (орган артикуляции). Вторые — из того, что первоначально язык значило речь.

Вторая версия, пожалуй, более достоверна. И действительно: язык — это прежде всего то, что связывает, объединяет. Язык — связывающие узы, сплетающее витье. И в этом смысле народ — это в первую очередь не этнически однородное целое, а люди, говорящие на одном языке. Так считали многие, к примеру В. И. Даль, создатель уникального «Толкового словаря живого великорусского языка». Он постоянно повторял: русский — это тот, кто говорит и думает по-русски. Сам-то В. И. Даль по происхождению был датчанин… Ну и что? Куда уж быть более русским, чем В. И. Даль?

Сейчас очень распространено определение языка как средства коммуникации, то есть сообщения, общения, связи. Термин «коммуникация», ныне очень модный, заимствован из латыни. Мы постоянно говорим о «массовой коммуникации», о «средствах массовой коммуникации», о «коммуникативных функциях языка» и т. д. и т. п.

Удивительно, насколько самые, казалось бы, новейшие открытия и теории всегда «стары как мир»!

Несколько тысяч лет назад в древнейшем праиндоевропейском языке был корень, который звучал примерно как долгое «у». В нем уже было заключено зерно значения «вязи-витья — уз». У в разных языках трансформировалось в уг, енг, инг, ы, ыз, оз, йез и т. п. Отсюда, кстати, вышли английское tongue, латинское lingua. И наш язык. Который объединил огромное пространство, населенное десятками народов.

И вот в современном мире именно проблема языков становится одной из главных проблем сосуществования народов. Идут бесконечные споры о «статусе» языков (национальный язык, официальный язык, государственный язык, язык межнационального общения и т. д. и т. п.).

Межнациональные конфликты в подавляющем большинстве случаев начинаются именно со спора о статусе языков и заканчиваются (если заканчиваются!) нахождением компромисса в таком споре. Ученые и политики изо всех сил ищут средства налаживания, регулирования «межкультурной коммуникации».

Где же ключ к решению всех этих проблем?

Во внимательном, вдумчивом изучении языка. Любого: английского, французского, латинского. Но прежде всего — своего родного.

Потому что других родных у тебя уже не будет. Русский язык — это твои родственные узы. Как семья, как народ.

И других «ключей» к решению проблем твоих «связей с миром» не существует.

Content

Владимир Елистратов
Неопавшие листья русского языка

А. Мелихов <Предисловие>

<От автора>

АРТЕЛЬ

БЛАГО

БОГ и БОГАТСТВО

БОЛЕЗНЬ

ВЕРА

ВЛАСТЬ

ВОЙНА см. МИР и ВОЙНА

ВОЛЯ

ВРАГ

ГЛУПОСТЬ

ГОСУДАРСТВО

ГРУСТЬ

ДЕЛО

ДЕНЬГИ

ДЕРЖАВА

ДОБРО

ДОЛГ

ДОМ

ДРУГ и ДРУЖБА

ДУХ

ЖАЛОСТЬ

ЖЕРТВА

ЖИЗНЬ

ЗЕМЛЯ

ЗЛО

ИСТИНА

ЛЕНЬ

ЛОЖЬ

ЛЮБОВЬ и НЕНАВИСТЬ

МЕЧТА

МИР и ВОЙНА

НАРОД

НЕНАВИСТЬ см. ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ

ОБЩЕСТВО

ПЕЧАЛЬ

ПЛОТЬ см. ТЕЛО и ПЛОТЬ

ПОДЛОСТЬ

ПРАВДА

РАДОСТЬ

РОДИНА

СВОБОДА

СВЯТОЙ

СЕМЬЯ

СМЕРТЬ

СМЕХ

СТЫД

СУД

СУДЬБА

ТЕЛО и ПЛОТЬ

ТОЛПА

ТОСКА

УМ

ХЛЕБ

ЧЕЛОВЕК

ЧЕСТЬ

ЧИСТОТА

ЯЗЫК