Итальянец

Матрица Справедливости

Часть 1

Creation

Инженер хмуро посмотрел на двух людей, спящих далеко внизу, и зачеркнул несколько чисел на большом листе. Высунув кончик языка, он бормотал: «непослушание на девять с половиной, плюс распутство на четыре и две трети, плюс обжорство на одиннадцать, минус чувство прекрасного на… на ноль». Все сходилось. Он удовлетворенно ухмыльнулся и задумался.

Всю прошлую неделю он трудился не покладая головы. Именно головы — он был Инженером, а не каким-нибудь плотником. Все, что он задумывал, немедленно воплощалось. Инженер толком не понимал, как оно воплощается, или во что — он неважно ориентировался в теоретической физике.

Несмотря на немедленное воплощение, работа Инженера не была лёгкой. Отнюдь, — он крякнул, вырвал из бороды волосок, и хотел было посмотреть его на свет, но света не было. Ах, да. В прошлый понедельник у него так болели глаза, что пришлось сконструировать ночь. «Да будет…» — начал Инженер, но спохватился. Нельзя сейчас будить этих двоих. Он передвинул ночник поближе и тогда посмотрел на волос. Конечно, седой. «Старею, — подумал он, и снова посмотрел вниз. — С этими — день за два».

Инженер снова склонился над клетчатым листом. «Черт бы дернул эту дуру», — подумал он, и перед ним появилось существо: «За что прикажете дернуть, шеф?» Сгинь, — прорычал Инженер, и существо исчезло.

Двое внизу пошевелились. Мужчина открыл глаза и посмотрел в направлении звука, но увидел только покачивающийся чуть ущербный диск ночника. Он снова уронил голову, повернулся к женщине и положил руку на ее ягодицу. Женщина перекатилась ближе к нему, изогнувшись и выставив груди. «Опять», — проворчал Инженер и исправил одно число в графе «Похоть». А потом, разозлившись, в графе «Невежество». Он так старался, — слезы навернулись ему на глаза, — а эта дура все испортила. Он выругался по-старосемитски.

Всю прошлую среду он сажал сад, добиваясь гармонии. Он рассадил деревья по десяти концентрическим окружностям. Число деревьев в каждом кольце было простым, и эти числа относились как периоды обращения планет. Плоды на каждом дереве были развешаны в вершинах какого-либо правильного или псевдоправильного геометрического тела. Особой гордостью Инженера было центральное дерево, крона которого имела форму диаромбического хризаэдра. Он сам изобрел эту фигуру. Геометрию он знал куда лучше, чем теоретическую физику. Или, как потом выяснилось, линейную алгебру.

А потом… Потом Женщина разрушила его замысел, сорвав плод именно с этого дерева, хотя он специально просил этого не делать. Самое обидное, что плод все равно был несъедобный. Они только надкусили его по разу и выбросили.

Теперь оба лежали в обнимку за забором. Инженеру пришлось вышвырнуть их из сада, пока они еще что-нибудь не испортили, и крепко задуматься. Думать было его работой и единственным, что он умел делать. Но не может же он вмешиваться каждый раз, когда они что-нибудь натворят. Тем более, если так и дальше пойдет, скоро их станет больше, чем двое. Гораздо больше.

Тогда-то Инженер и создал большой рулон пергамента, расчертил его, и принялся заполнять колонками цифр. Заголовок над листом гласил: «МАТРИЦА СПРАВЕДЛИВОСТИ». В начале каждой строки стояло имя человеческого достоинства или недостатка, благодетели или порока, поступка или проступка, мотива или повода. Всего было 1024 строки с хорошими качествами, с плохими же — шестьсот шестьдесят шесть. Никакого магического смысла в этих числах не было, как и в любых других. У него просто кончилось место на листе и терпение. К тому же от перечисления шестисот с лишним пороков он так разозлился, что чуть не уничтожил все созданное за прошлую неделю. Остановила его только неуверенность в том, что вторая попытка получится лучше.

Каждый столбец таблицы соответствовал наказанию или воздаянию. Столбцов тоже было несколько сот — он не считал. По замыслу Инженера, любое человеческое деяние можно разложить в вектор поступков и мотивов. Два фунта невежества, полмили честолюбия, побольше жадности… помножить на матрицу — давало, скажем, потерю овцы, неуважение отца и неурожайный год. В общем, от умножения поступков на матрицу получался вектор награды, или, чаще, наказания. Инженер мог умыть руки и заняться другими делами. По крайней мере, так ему казалось.

Tony in concert

Тони Валетта ехал на велосипеде по Сорок Второй улице, поминутно ощупывая висящий за спиной футляр. Теперь этот зазнайка Джо утрется. Подумаешь — оригинальный «стратокастер». Старье. Совсем другое дело — новенький Джибсон с встроенным цифровым скримером. Тони давно делал на него стойку, проходя мимо витрин. Зря только он рассказал по телефону Питу. Тот наверняка все растреплет. Надо было прийти с новой гитарой неожиданно, а он не утерпел. Испортил эффект.

Неделю назад его старая гитара, жалобно скрипнув на прощание, развалилась на куски. Гитара была ему дорога как память — как первая любовь — но доброго слова не стоила. Нет худа без добра — теперь у Тони есть настоящий Джибсон.

Отец долго не соглашался дать денег. «Восемьсот долбаных долларов? На грёбаную гитару?» — вскричал он и произнёс речь о том, откуда берутся деньги, сколько он платит налогов, и как он в этом возрасте работал по четырнадцать часов в день не для того, чтобы его сын бренчал, как какой-нибудь трахнутый черномазый раздолбай, и что Тони нужно готовиться к поступлению в клёпаный колледж, а не забивать голову ерундой. Затем он понизил голос, перешел на торжественный тон, вытащил из стола распухшую черную тетрадь с торчащими листами, и предложил ознакомиться с трагическим — так он выразился — состоянием семейного бюджета. Он потребовал отличной успеваемости, и намекнул, что Тони мог бы пойти поработать в его магазин, раз уж ему так нужны деньги. Тони был не против, но в деньгах нуждался сейчас, а не в конце лета. Наконец, отец попросил у Тони послушать записи его группы, чтоб убедиться, что это серьезно. Куда уж серьезней — Тони уже три года почти не отрывался от гитары. Сначала он не хотел давать записи. Он боялся, что отец, чье музыкальное образование закончилось на Элвисе, не поймет. Отец настоял, скорее всего, действительно не понял, и, возможно, именно поэтому деньги все-таки дал.

По-лошадиному цокая каблуками, из модного магазина с итальянской фамилией вышли две пары длинных ног. Тони замедлил ход, выпятил грудь и дерзко выкрикнул: «Эй, крошки, хотите прокачу?» — и тут же сам удивился, какую глупость сморозил. Вряд ли даже одна из крошек поместилась бы у него на велосипеде. Кроме того, — обнаружил он, обернувшись, — одна из девиц была трансвеститом, а по возрасту годилась Тони в родители. К счастью, девицы даже не услышали за гулом машин. Кажется, никто другой тоже не заметил. Тони снова вспомнил про гитару за спиной. Машинально вращая педали, он погрузился в мечты о сегодняшнем вечере…

…Зал, снятый школой для традиционного весеннего бала, гудит и шевелится в ожидании выхода «Мертвых Негодяев». Главный негодяй — лидер-гитарист и солист Тони Валетта настраивает гитару, глядя сквозь щелку в занавесе в зрительный зал. В глубине сцены Макс от нечего делать постукивает по тарелкам и рассыпает дробь по там-тамам. Толпа прислушивается, затихает, а потом начинает хлопать и скандировать «Негодяи». В этом гуле Тони слышит и свое имя.

Недалеко от сцены — рыжая Мэг. Она сегодня в зеленом. Тони про себя напевает грустную балладу, написанную прошлой осенью, когда Мэг в очередной раз крутанула хвостом и стала встречаться с этим… Бобом. Все, конечно, очень радовались — как же, самая красивая девчонка встречается с лучшим футболистом. Очень по-американски. Вон он, здоровенный, стоит в дальнем углу залы со своими дружками из команды. Тони тогда полез с ним драться, и, конечно, получил, но это ему не помогло. Мэг сказала, что он вел себя, как… она долго подыскивала сравнение, и наконец, выпалила — как адренозавр. Тони специально посмотрел в энциклопедии — наука не знала такого существа. От этого почему-то было еще обиднее.

Тони берет аккорд и прислушивается. Чистый мощный звук медленно умирает. Отлично. Он настроился. А Джо все возится — шутка ли, сорок лет инструменту. От нетерпения Тони нажимает на одну из клавиш скримера. Гитара издает крик раненого животного. Адренозавра, наверное. Джо матерится: «пошел ты, не видишь — настраиваюсь». Тони тихо улыбается. Когда Джо увидел гитару, он слегка презрительно наклонил голову и только процедил: «новая».

Наконец готов и Джо. Конферансье, прилизанный тип из выпускного класса, объявляет: «а сейчас перед вами выступят, — он делает паузу, — Мертвые Негодяи». Подражая какому-то телеведущему, он старается прорычать название группы, но получается у него скорее завывание. Тем не менее фанаты, которых по последнему счету уже двадцать шесть, вскакивают на стулья, топают, свистят и визжат. Как в фильмах про Битлз, — вспоминает Тони когда-то виденные черно-белые кадры.

Тони вступает. Отрепетированная до отвращения песня льется сама, без напряжения, так что он может сосредоточиться на зрителях. Зал постепенно начинает колыхаться. Тони видит открывающиеся рты, но, конечно, не слышит, визжат ли они от восторга, подпевают или выкрикивают оскорбления. Кажется, им нравится. Тони магнетически — такое слово приходит ему в голову — смотрит на Мэг. Ее скептическая гримаска вскоре сменяется интересом, удивлением, восторгом, экстазом… Вместе со всеми она начинает подскакивать в такт музыке, размахивает руками, беззвучно открывает рот, подпевая легко запоминающемуся припеву.

Финал песни. Тони нажимает несколько клавиш, резко дергает струны, эффектно подпрыгивает…и вспоминает, что он не на сцене, а на велосипеде на Сорок Второй.

* * *

Мик Карсон ехал на велосипеде по Сорок Второй улице. Яркое мартовское солнце дробилось на зайчики в гранях небоскреба напротив, как в хрустальной люстре оперного театра. Справа суетились прохожие, спешащие, избегающие прямых взглядов, вежливые, но подчеркнуто отчужденные. Слева неслись машины, гудящие, орущие друг на друга, каждую секунду рискующие столкнуться, но при этом чем-то объединенные, даже похожие на единый организм, как куча копошащихся — совокупляющихся? — червей. Не верилось, что прохожие и водители — одни и те же люди. Ни те, ни другие, казалось, не замечают Мика. Это его вполне устраивало. Он наслаждался редким моментом одиночества в большом городе.

За спиной у Мика висела сумка с надписью «Speedy Boys — ваша посылка в надежных руках». Он подрабатывал курьером, несколько раз в неделю развозя толстые конверты по офисам. Лишь изредка попадалось что-то поинтересней — гостинец от бабушки внуку или любовная записка с цветами. По непонятной сейчас ему самому причине четыре года назад Мик выбрал университет Нью-Йорка и уже изрядно устал от этого города. Еще немного — и он уедет домой, в Редрок, Колорадо, будет преподавать литературу, а по выходным сидеть у камина с Люси и читать ей вслух.

Переехав Пятую, Мик нагнал другого велосипедиста — вертлявого парнишку лет шестнадцати с гитарным чехлом за спиной. Мик подумал было, что тинейджерам нечего делать на велосипеде на Сорок Второй, да, по правде говоря, и во всем этом городе, как вдруг мальчишка присел, дернулся вверх и вбок, лихо запрыгнул на тротуар, но не удержал равновесия и грохнулся на дорогу — велосипед в одну сторону, парень в другую, гитара в третью, натянутая задом наперед кепка в четвертую; Мик чуть не налетел на него, а рядом несся поток машин. Каким-то чудом, перегнувшись на велосипеде как ковбой на родео — недаром он уже четыре года каждый день носился по этому городу — Мик успел протянуть руку и выдернуть подростка почти из-под колес гудящего такси, но все-таки вылетел из седла. С ковбоями случается и такое.

Вскочив на ноги, Тони услышал визг тормозов и удар. А потом — тишину. Изуродованный гитарный чехол лежал под колесами желтого такси. По форме он напоминал улитку. Или волынку. Но никак не гитару. Из чехла торчал обломок грифа. Как кость при открытом переломе. Рядом лежал парень — или тело — с почтальонской сумкой. Заднее колесо велосипеда Тони скрутилось восьмеркой, а переднее медленно и скрипуче вращалось, поблескивая спицами. Втянув голову в плечи, а плечи в туловище, Тони поплелся прочь. Его никто не остановил. Прохожие не успели понять, что произошло, а таксист сидел за рулем с трясущимся подбородком.

Идти на концерт с разбитым носом, окровавленными ладонями, дрожащими ногами и в рваной куртке — немыслимо. А главное — гитара осталась лежать под колесами такси. Тони вдруг подумал, что это ему привиделось — что гитара цела, а он бросил ее с перепугу. Он чуть не повернул назад, но спохватился, вспомнив раскуроченный гитарный чехол, кривое колесо, и неестественно изогнутое тело своего спасителя. Захотелось перемотать этот кусок жизни и начать сначала, как на репетиции.

Он поплелся, не особенно выбирая направление. Не идти на вечер было так же немыслимо, как идти. Его ждут, он уже раструбил поклонникам про новые песни, а товарищам по группе — про новый чудо-инструмент. У Тони было несколько часов, чтобы раздобыть новую приличную гитару, привести себя в порядок и добраться до Сохо, где располагался зал. Первым делом он зашел в Макдональдс, кое-как умылся, и побежал, на ходу обдумывая план.

* * *

Мафусаил брел через вспаханное поле, пиная ногами крупного белого барана. Баран отбивался и не хотел идти. Время от времени он поворачивался к Мафусаилу рогами и угрожающе наступал. Мафусаил тогда бил его хворостиной.

Мафусаил собирался принести этого барана в жертву богам с просьбой помочь ему в пограничном споре с Енохом. Когда-то давно сосед передвинул межу на шесть локтей. Мафусаил долго и безрезультатно с ним ругался и судился. Межа давно вросла в землю на новом месте, и уже почти двести лет спор то затухал, то снова разгорался. Соседи поджигали урожаи противника, их жены бросали в колодцы дохлых крыс, дети душили вражеских кур.

В остальном жизнь складывалась удачно. Мафусаил был уважаемым в деревне человеком, его ветчины, шерсть и овечий сыр приходили покупать издалека, и он все еще был здоров как бык, хотя ему шел шестьсот сорок седьмой год. Дома его ждала любимая двенадцатая жена…

(Он вспомнил жену, плотоядно зажмурился и измерил взглядом расстояние до дома. Идти было еще долго — поля и пастбища Мафусаила были велики. Он привязал барана к ближайшему дереву, огляделся и поднял рубаху. Баран испуганно заблеял).

…дома его ждала любимая двенадцатая жена, дети и много поколений внуков. Прошлой осенью соседские свиньи перемерли от неизвестной болезни (недаром он послал внуков рассыпать по полям зерна таира), и теперь он продавал ветчины на монету дороже, чем в прошлом году.

Мафусаил открыл дверь в притвор, отведенный для жертвоприношений. Солнце пробивалось сквозь щели в соломенных стенах и освещало покореженный бронзовый топор, черный от многих слоев крови камень, служивший алтарем, и разбросанные по полу шкуры. Баран, испугавшись то ли пробежавшей крысы, то ли противного сладковатого запаха, рванулся наружу, но Мафусаил уже подтащил его к алтарю и позвал старшего сына.

* * *

Квартира Дика Бастона, за глаза называемого Бастардом, пахла виски, духами и залежавшимся грязным бельем. Стены были увешаны плакатами, изображавшими в основном зады и груди разных оттенков и в разных ракурсах, но примерно одной формы и размера.

Дик учился, если это можно так назвать, в выпускном классе, и единодушно считался самым опасным типом в школе. Несмотря на это, или именно потому, к нему липли девчонки. Рыжая Мэг одно время тоже крутилась вокруг, но у Дика тогда был полный комплект. Кажется, Мэг даже заработала фонарь под глазом от одной из Диковых девиц. Дик давно ушел от родителей и жил один. Время от времени за ним в школу приезжали на BMW крепкие ребята мексиканской наружности, в коже и с косичками.

У Дика водились деньги, по представлениям других школьников, огромные. Он охотно давал в долг под процент, за мелкие услуги, а иногда и за так.

— Ну, садись, раз пришел, — буркнул Дик, — кто это тебя? Может, надо разобраться?

— Нет, Дик, спасибо, все в порядке, — ответил Тони и уселся на край стула.

— А, из-за бабы, — заметил Дик, радуясь своей проницательности. — Хочешь выпить? Виски?

Тони хотел. До сих пор он пил всего несколько раз и в основном пиво. Он сделал слишком большой глоток дурно пахнущей жидкости и с видом знатока сказал, сдерживая тошноту:

— Хорошая вещь.

— Так себе, — ответил Дик. — Выкладывай, зачем пришел.

— Дик, мне нужны деньги. Срочно, — быстро выпалил Тони и удивился собственной смелости.

— Деньги нужны всем, — ответил Дик философски, как будто первым сделал это открытие. — И всем срочно. Сколько?

— Хотя бы четыреста. Лучше шестьсот.

Дик медленно достал сигарету. Прикурил. Затянулся. Встал и открыл дверцу шкафа. Тони увидел несколько стопок купюр.

— Немаленькая сумма, — заметил Дик, прищурившись, — как отдавать будешь?

— Отдам постепенно. Летом пойду работать к отцу.

— Хорошо. Дам тебе шестьсот. В августе отдашь девятьсот.

— Спасибо, Дик, — выдохнул Тони; он слегка удивился проценту, но спорить было некогда, — если тебе что-нибудь нужно…

— Ничего, ничего, — снисходительно проворковал Дик. — Впрочем, постой. Ты можешь и не ждать лета. Дам тебе работу. Непыльную. Легко отдашь семьсот за пару месяцев. Остальное — твое.

— Остальное, — удивился Тони, — а что за работа? — Он предполагал, что Дик не предложит разносить цветы больным детям. Но почему бы не спросить?

— Дам тебе таблетки. Продашь малолеткам. Меня они побаиваются. Разница твоя, — Дик подлил Тони виски. — По рукам?

— Погоди, а сколько стоит одна таблетка? — спросил Тони. — А ты почем отдаешь? — Он все еще притворялся, что задает эти вопросы только из интереса.

Дик ответил. Тони посчитал. Полштуки в месяц он мог заработать, торгуя только среди своих. Многие его знакомые жрали эту гадость минимум раз в неделю. Сам он был чист, только однажды на дне рождения затянулся косяком.

Тони вышел от Дика с шестьюстами долларами в кармане. Он без труда нашел в магазинчике на Восьмой почти новый Джибсон с автографом Эйса Фрили. Конечно, он уже похвастался своим новым крутым агрегатом. Но и это, право же, очень неплохо. Подумают, что он немного преувеличил, только и всего. На оставшиеся деньги он добавил к гитаре несколько примочек и приобрел темные очки в пол-лица. Они здорово привлекали внимание к разбитому носу, но продавец об этом умолчал, а сам Тони почти ничего в них не видел.

Концерт провалился. Клавишник в предвкушении напился и не попадал по клавишам. Более опытным музыкантам это было бы нипочем, а публика, скорее всего, ничего не заметила бы. Но «Негодяи» были хоть и мертвые, но совсем еще зеленые, поэтому каждый раз сбивались вслед за клавишником и зло переглядывались. После пяти песен вместо девяти запланированных они с достоинством поблагодарили публику, которая, несмотря ни на что, воспринимала их довольно благосклонно, и сошли со сцены под звуки включенного диджеем квик-хопа. Мэг на концерте не было. Тони утешился, быстро продав семнадцать таблеток. Подсчитав прибыль, еще три он разделил с товарищами.

* * *

Сара оторвалась от книги и протерла глаза. Организм уже запутался в часовых поясах. Засыпая накануне вечером — меньше трех часов назад — она забыла закрыть шторку, и рассветные лучи разбудили ее. Вид из окна не изменился, как будто самолет висел над Северной Атлантикой, не двигаясь с места. Казалось даже, солнце взошло там же, где садилось накануне. Сара безуспешно попыталась заснуть снова.

Около месяца назад в Риме умер раввин Ицхак Леви. Ее пятиюродный дедушка — последний из итальянской ветви ее семьи. Она не знала покойного и не полетела на похороны, но на днях позвонил итальянский адвокат и сообщил, что Ицхак оставил ей, как единственному раввину в семье, свою библиотеку огромной культурной ценности. Вывоз библиотеки из Италии требовал немалого числа формальностей, и Сара некоторое время раздумывала, не подарить ли книги римской синагоге. Только почтение к патриарху семьи не позволило ей сделать этого, даже не посмотрев на наследство. Поэтому она и летела сейчас в Рим.

Вздохнув, она снова взяла книгу, схваченную на бегу в киоске аэропорта Кеннеди. Обложка утверждала, что автор — признанный, хотя и незаслуженно забытый, мастер научной фантастики, но Саре его фамилия ничего не говорила. В силу своей профессии она мало интересовалась фантастикой. Непочтительный тон книги слегка коробил ее, но делать было больше нечего, остальные пассажиры продолжали посапывать, и она погрузилась в чтение…

* * *

…Инженер проснулся от запаха крови и дыма. «Интересно, о чем теперь просят,» — подумал он со слабым интересом ученого, в сотый раз проводящего один и тот же эксперимент. Просили о малом. Передвинуть межу на шесть локтей и наказать соседа. «До чего ж мелкие людишки,» — подумал Инженер, оглядел владения Мафусаила и охнул от удивления, увидев тучные стада на поросших травой холмах, тенистые кедровые рощи, колосящуюся пшеницу. А главное, сад, рассаженный концентрическими окружностями. Правда, окружностей было не десять, а всего шесть. Он хотел было послать этому наглецу мор или пожар, и тут увидел его соседа. Енох с блаженной улыбкой сидел на солнце, глядя на такие же обширные владения и обдумывая очередную подлость.

Инженер в гневе стукнул по первому попавшемуся предмету, которым оказался аварийный пожарный резервуар с надписью «хляби». Сначал он испугался, а потом подумал — тем лучше. Матрица явно не работала так, как он задумал. Миллионы грехов и пакостей оставались безнаказанными и легко компенсировались умеренным трудолюбием и скромными жертвоприношениями. Пока вода лилась, Инженер добавил к матрице несколько строк.

Он снова мог отдыхать. Впрочем, недолго. Расплодившиеся после потопа люди делали удивительные вещи. Однажды построенная ими башня бросила тень на его любимый сад, а испражнения тысяч строителей едва не отравили плодородные луга. Наказав их как следует, он внес в матрицу очередные изменения, но вскоре заметил, что все его время уходит на установление справедливости, а сад приходит в упадок.

Он снова засел за работу и через короткое, по его меркам, время, разработал решение, которым был чрезвычайно горд. Новая Матрица была почти живым существом, способным к обучению. Теперь, думал он, никто не останется безнаказанным. Будучи великодушным, он считал, что людям будет полезно, или хотя бы интересно, знать, за что их вознаграждают и наказывают. Он стал искать пророка, чтобы передать Матрицу людям.

Моше

Моше устало вытер со лба пот, смешанный с каменной пылью. Он плохо понимал, что записывает. Сначала — куда ни шло — голос диктовал какие-то правила. Это делай, а то — ни в коем случае. Ломай шею первенцу ослицы, оставляй виноград беднякам, не щади Канаанцев (это он мог понять, гадкие людишки), и тому подобное.

Пальцы устали держать зубило, каждый удар отдавался до самых печенок, спина затекла и очень хотелось спать. Почему он не взял с собой пергамент? А с Ним спорить не станешь. Не скажешь — я сейчас мигом вниз сбегаю. Да и не получится мигом — ноги уже не те. Сказали: пиши, значит, надо писать. Тем более, народу нужна дисциплина. В последнее время он не мог с ними сладить. Каждый день у них праздники, ссоры, ругань, драки, и с каждой склокой — к нему.

Потом правила кончились и начались легенды, которые Моше и без того знал. Некоторые он сам же и придумал. По крайней мере, он не помнил, чтоб ему их кто-либо рассказывал. А потом пошел совершенно непонятный набор букв. Несколько раз он сбивался, но Голос терпеливо поправлял, заставлял вернуться и переписать. Когда все было закончено, плоская вершина вокруг него была завалена сотнями табличек. Унести их все было, конечно, невозможно. Он взял только десять заповедей, которые посчитал наиболее важными, а за остальным решил послать помощников.

Поднявшись на гору, помощники — секретарь по имени Иосиф и молодой работяга, которого все звали просто Силач, осмотрелись и в один голос выругались — так много исписал старик. Да тут за день не перетаскать — сказал Силач, и Иосиф сел на камень и принялся переписывать заметки Моше на пергамент. Силач тем временем относил уже скопированные таблички в пещеру ниже по склону. Дойдя до текста на непонятном языке, Иосиф пожал плечами и в который раз подумал, что старик в последнее время становился все более замкнутым и странным. Налегке — только с несколькими свитками пергамента — они спустились вниз.

* * *

Салон «Боинга» зашевелился, поскрипывая суставами и позвякивая кофейными чашками. Возле туалетов выстроились приплясывающие очереди. Пилот объявил, что самолет пролетает над Британскими островами, и пассажиры послушно уставились вниз, в белую муть облаков. Сара убрала книгу. Первый за много лет отпуск начался.

Таксист довез ее до района гетто, непрерывно болтая на скудном английском, постоянно переходя на итальянский, то и дело выезжая на встречную полосу, поочередно поминая мадонну и путану, и несколько раз назвав Сару красивой синьорой. Сара невольно сравнила его с флегматичными нью-йоркскими таксистами в чалмах. Сравнение получалось в его пользу, пока он не содрал втрое больше, чем говорилось в путеводителе.

Сара остановилась в квартире для гостей при римской синагоге. Огромное окно смотрело на квартал — когда-то еврейский, а сейчас мало отличавшийся от окружающих улочек. Наспех раскидав вещи и немного вздремнув, она позвонила адвокату. В тот же вечер они встретились в квартире старого Ицхака, где до него жили восемь поколений семьи Леви. Квартира оказалась почти такой, какую Сара представляла себе. Старая, почти черная мебель, пыльные паркетные полы, скрипучие двери, и книги, книги повсюду. Книги по медицине, завещанные университету, занимали весь кабинет. Наследство Сары — всю библиотеку. Застекленные полки темного дерева, металлические окна, кондиционер и еще какие-то гудящие приборы. Сара закашлялась — в комнате было очень сухо. Адвокат пояснил, что покойный приглашал специалистов, и они настояли на установке всей этой аппаратуры для контроля за климатом.

Адвокат пригласил Сару в ресторан, весь вечер принужденно шутил, и, наконец, оставил ее в покое, дал ключи от квартиры и попросил позвонить, когда она примет решение. Ни о каких решениях Сара не говорила, но адвокат несколько раз намекнул, что разрешение на вывоз библиотеки из страны зависит от заключения нового раввина о ее культурной ценности.

Вернувшись в свое временное жилище, Сара вытащила из чемодана старенький переносной компьютер. В квартире нашлась телефонная розетка, и она послала приятелям несколько электронных приветов. В Риме была полночь, а в Нью-Йорке — ранний вечер, и она знала, что не заснет. Потыкав пульт телевизора и убедившись, что не понимает итальянского, она вернулась к компьютеру и открыла страницу CNN, сплошь заполненную мелкими буквами заголовков.

Сара пробежала глазами новости с Ближнего Востока и раздел «Культура», и тут взгляд ее упал на заголовок в научном разделе, который она обычно пропускала: «ОТКРЫТ НОВЫЙ ВИД ИЗЛУЧЕНИЯ: БИОПОЛЕ ОБНАРУЖЕНО!» Привычно поругав журналистов, она все же решила прочитать, о чем речь.

Серия недавних экспериментов, проведенных 38-летним Сэмом Морли (фотография — лысеющий блондин в джинсовой куртке с широкой улыбкой) подтвердила существование принципиально нового вида поля. По-видимому, оно является общим случаем биополя, которое до сих пор обнаружено не было и в научных кругах считалось выдумкой шарлатанов.

Сэму Морли, доселе мало кому известному, кроме коллег, удалось подтвердить теоретические выводы Бориса Баума, сделанные им несколько лет назад. Баум, 32, (фотография — мечтательный молодой человек в очках) объединил несколько уравнений теории струн в одно, впоследствии названное его именем. Из уравнения Баума следовало существование нового вида поля, отличного от уже известных гравитационных и электромагнитных полей, которое сам Баум обозначил греческой буквой дельта.

На кончике пера Баум (следовало перечисление заслуг и наград) предсказал появление дельта-излучения при некоторых взаимодействиях частиц в сильных гравитационных полях. Однако характеристики этого нового поля пока неизвестны. Поэтому подтвердить выводы Баума экспериментально не удавалось.

Однако в последние месяцы, благодаря постоянным усовершенствованиям приборов (следовало перечисление фирм-изготовителей) и своему несомненному экспериментаторскому таланту, Морли обнаружил крайне малую потерю энергии при столкновении двух альфа-частиц. Это послужило первым, хотя и косвенным, подтверждением правильности уравнения Баума.

Непосредственно обнаружить дельта-излучение долго не удавалось, пока не обнаружилось, что оно сильно влияет на растения и животных, особенно на их нервную систему. Предполагается, что биополе — только один из видов дельта-поля.

Механизмы действия дельта-поля на живые организмы пока непонятны, да и достоверность результатов многими оспаривается. Поэтому ведущие ученые, включая самого Морли, крайне осторожны в своих оценках практического значения открытия.

Далее следовал краткий экскурс в историю теории струн и предшествующей физики, начиная с Ньютона, а также парапсихологии, начиная с Парацельса, оба уместившиеся в три абзаца.

Часть 2

Kойка

Белое стены потолок белье свет. Светло очень ярко. Где я? Тишина. Тикает или капает. Чешется. Где мама? Окно серое ветки желтое. Осень. Осенью мы с папой ходим за грибами. Деревья. Папа умер. На небе. Потолок лампы. Входит. В белом женщина молодая улыбается говорит. Не понимаю. Она доктор. Мой папа доктор Карсон. Папа умер. Подходит берет за руку. Теплая. Слезы улыбается оборачивается кричит. Не понимаю. Шум в ушах.

Тумбочка газета портрет. Молодой мужчина. Не знаю. Заголовок большие буквы. Ваза. Дерево. Нет. Цветы сухие.

Входят еще. Зеленые халаты. Говорят смеются подходят. Говорит не понимаю. Смотрит на часы достает из кармана. Зеленое как халат. Деньги дает другому жмет руку. Смеются. Говорят она кивает уходят она остается. Входит большой черный. Кружится голова шум в ушах очень ярко.

Женщина спиной. Большой черный подходит поднимает кладет переворачивает. Плеск. Трут спину. Приятно. Ммм. Больно. Говорят. Поднимают больно. Она спиной. Он поднимает кладет переворачивает говорит. Не понимаю. Уходит.

Устал. Она подходит причесывает приятно как мама. Не играй с мячом на улице. Меня зовут. Меня зовут Микки. Она говорит приятно как река журчит. Не понимаю. Берет руку колет. Темнеет. Белое молочное мутное она уходит серое грязное черное она ушла. Один. Веки тяжелеют. Один. Два. Сосчитать баранов и уснуть. Сосчитать до тысячи ста. Шесть… Четырнадцать… Двести со…

* * *

Сара наугад вытянула с полки книгу. Несколько сот тонких рукописных листов в массивной обложке черной кожи. Заголовок на латыни — «Жизнеописание Элиазара Леви, известного также как кавалер Эдуард де Сан-Жак, сделанное в назидание потомкам».

Бумага уже истлела до дыр. Сара боялась повредить книгу и думала поставить ее на место, но обнаружила школьный листок в клетку — «копия на полке C-11». Разобравшись в нумерации полок, она нашла обычную картонную папку, полную сероватых фотокопий.

Спотыкаясь о сложные обороты и незнакомые слова, она углубилась в чтение. Латынь сменялась ивритом и среднеанглийским. Смысл все же был понятен, тем более что некоторые фрагменты автор повторял дважды на разных языках.

* * *

Элиазар тихо вышел из дома, вытащил из-под крыльца мешок с одеждой и шагом вывел коня за ворота. Как он и надеялся, ночь была безлунной и пасмурной. Внизу за зарослями орешника шумела река. Он спустился, как мог в темноте обкорнал бороду, переоделся в широкие шаровары и красную рубаху, и вскоре скакал в направлении Дувра.

До этого дня Элиазар Леви был учеником ребе Авраама, своего дяди. Отец Элиазара — Давид — был известным на всю Южную Англию врачом, как и много поколений его предков по материнской линии. Среди предков по отцовской линии преобладали раввины, поэтому братья и стали — один врачом, а другой раввином.

На отца в округе смотрели косо, но не трогали — несколько раз за ним приезжали от самого архиепископа, страдавшего камнями в почках. До поры до времени отец возлагал на Элиазара большие надежды, а тот вполне их оправдывал, как и положено примерному еврейскому сыну. Но несмотря на способности, он так и не полюбил медицину, и несколько лет назад отец бросил всякие попытки сделать его врачом.

Зато в изучении Закона он не знал себе равных, и уже к двадцати пяти годам нередко побеждал в спорах самого дядю Авраама. Тот радовался как ребенок, подскакивал, прихлопывал в ладоши и на все лады повторял слова ученика.

Но этой весной что-то произошло. Возможно, мозг Элиазара просто не выдержал напряжения. Всё чаще он уходил из дома и бесцельно бродил по окрестным дорогам, или седлал по ночам Рыжего и исчезал. Он по-прежнему был лучшим учеником, но искра, заставлявшая его сидеть над книгами по ночам, исчезла. Дядя чувствовал это и понимал по-своему. Однажды они с отцом долго о чем-то беседовали, а потом отец позвал Элиазара, чтобы выяснить, что он думает об Эстер, дочери мясника. Элиазар ничего о ней не думал, о чем и сказал отцу. Эстер была недурна собой, но старше его и всегда какая-то хмурая. И вообще — он пока не думал о женитьбе.

Элиазара обуревала совсем другая страсть. Это началось в одну непримечательную субботу, в синагоге, когда он вместе со всеми подпевал псалому «на реках Вавилона». Он пел: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука», — и подумал, что не может забыть Иерусалима, потому что никогда его не видел. Обделенный воображением, он только сейчас впервые представил себе стены, дворцы, руины и холмы. История его народа, которая до сих пор была для него лишь иллюстрацией к чему-то более важному, ожила и обрела драматизм. Из места действия отдельных книг Закона, символического и отдаленного как Итака для читателей Одиссеи, Иерусалим превратился в город, где можно побывать.

Несколько месяцев он готовился к этому дню, скрываясь ото всех. Втайне покупал одежду, учился подражать походке и манерам городских ремесленников. Сейчас, проехав несколько миль, он свернул с дороги, углубился в лес, привязал коня и заснул, зажав в руке большой кухонный нож. Элиазара никто не беспокоил — даже разбойники, видимо, уже спали.

На рассвете, не особенно скрываясь, он снова выехал на дорогу, и вскоре был в Дувре. Большой портовый город — хорошее место, чтобы затеряться. Опасался он не столько поисков родственников, сколько графских головорезов. В Малмсбери — городке, где они жили — евреев терпели, но выезжать за пределы графства им не разрешалось. Граф не хотел лишаться источника дохода.

Выгодно продав коня, Элиазар снял комнату в неприметной таверне, попросил сала и горячей воды, сбрил остатки бороды и еще раз сменил одежду, на случай если накануне кто-то его узнал. Вечером он немного выпил, просто чтобы проверить манеры и потренироваться. Он знал, что пить теперь придется много. Он сидел за дощатым столом с тремя молчаливыми крестьянами. Они едва обменялись и десятком слов за вечер, и смотрели на Элиазара без всякого удивления. Наутро Элиазар вышел из города в направлении Кентербери.

Теперь он звался Эдвардом.

Двор Кентерберрийского архиепископа пах конской мочой и немытыми телами. На площадке перед крыльцом сгрудились сотни рыцарей, их кони, оруженосцы, плачущие жены с детьми, и, казалось, все воры и проститутки Англии. Эдвард намеревался выдавать себя за подмастерье кузнеца, благо немного знал кузнечное дело — в маленькой еврейской общине приходилось быть мастером на все руки. Но он был слишком чист и румян, так что больше походил на церковного певчего, чем на подмастерье.

Покрутившись на площади еще несколько дней, Эдвард обрел желаемый вид. Он поспал на земле, отбился несколько раз от воров, подрался с чьим-то оруженосцем, обменял несколько ненужных вещей на отличный длинный нож, и один раз здорово набрался. Теперь он выглядел как настоящий искатель приключений.

За эти дни толпа на площади сменилась. Несколько отрядов, получив благословление архиепископа, собрались в нестройные колонны и отбыли в сторону Дувра. Архиепископ потом уехал на охоту, а народ продолжал прибывать. Никто не хотел уезжать неблагословленным, и толпа стала сгущаться. В арках колоннады предприимчивые горожане точили оружие, жарили мясо, подковывали лошадей. Запахи усилились. На площади появились цыгане с конями. Не иначе, украденными у рыцарей из прошлой партии — подумал Эдвард.

Невдалеке на довольно потрепанном коне восседал совсем молодой парень, едва ли старше Эдварда. Опытные рыцари расслабленно хохотали, задирали друг друга и обсуждали всех проходящих женщин, а этот неестественно прямо сидел в седле, изо всех сил стараясь казаться старше своих лет. Вдобавок, у молодого рыцаря было слишком много вещей, так что конь был увешан мешками и больше походил на осла. При каждом шаге в мешках что-то позвякивало. Оруженосца у юноши не было. Эдвард представился и предложил себя в услужение. Он приукрасил свои умения, и не забыл упомянуть, что плата ему не нужна. О зашитых в пояс монетах он благоразумно умолчал. Парень подумал и согласился. Возможно, из-за голода — уже несколько дней он не отходил от коня, боясь что его тут же украдут.

Нового хозяина Эдварда звали Джекоб. Никогда раньше у Элиазара не было хозяина. Кроме, конечно, Всевышнего. Эта мысль испортила ему настроение, впрочем ненадолго. Джекоб казался приличным малым. Он был младшим сыном знаменитого воина Джона Чугунная Голова, прозванного так, когда датский меч сломался от удара о его могучий череп. Меч, по всей вероятности, был старым, но слава о Джоне пошла по всей округе. Некоторое время он даже подвизался в охране короля, что давало небольшой гарантированный заработок, но оттуда его выжили более хитроумные соперники.

Войн некоторое время не было, и старому Джону пришлось заняться хозяйством. Его таланты были совершенно бесполезны в мирное время, и он был вынужден продать часть земли, задолжал евреям, и наконец заперся в своей комнате и только требовал носить ему эль. Вскоре он умер. Джекоб и двое его старших братьев остались с долгами, с нищими и ленивыми крестьянами, с полуразрушенным домом. А тут и духовные и светские стали созывать в Святую Землю. И главное, пришел королевский указ. Всем кто идет в поход, разрешалось заложить землю, невзирая на старые закладные. На эти деньги можно было бы построить мельницу и пивоварню. Старший брат, хозяйственный и властный, но непригодный к бою из-за сухой правой руки, торжественно вручил Джекобу отцовский меч и пообещал за него молиться.

Все это Джекоб рассказал вечером, когда Эдвард накормил его, разжег костер, поднес эля и, преодолев вялое сопротивление молодого рыцаря, выбросил из мешков лишние вещи. Хозяин разомлел, расслабился и перестал притворяться бывалым воином.

На следующий день архиепископ вернулся, чуть рассеянно благословил отъезжающих на всевозможные подвиги, и крестоносная кавалькада, сопровождаемая толпой паломников, проституток, маркитантов и жуликов всех мастей, двинулась в путь, растянувшись на мили и пожирая все на своем пути.

* * *

Кабинет главного врача отделения был чист и безупречно скучен. Ничто не выдавало индивидуальности владельца. Добротный, но казенный письменный стол. Аккуратные стопки бумаг и ни единой безделушки. Ровно два стула — кабинет не преднаначался для собраний. Выключенный компьютер. Жалюзи, закрывающие вид на больничный сад. Стандартного вида дипломы на стенах, удостоверяющие, наверное, достижения во всех медицинских дисциплинах.

Врач молчал, смотрел на Мика, барабанил пальцами по столу. Он сам попросил Мика зайти к нему, а теперь, казалось, не знал как начать, и эта нерешительность не вязалась ни с кабинетом, ни с важным обликом самого доктора. «Хотите кофе?» — спросил он наконец. Мик повертел головой. Последний раз он пил кофе до аварии. Он и вкуса не помнил.

— Господин Карсон, — официально начал врач, хотя обычно называл Мика по имени. — Мы получили письмо от, — он посмотрел в официального вида бумагу, — от «Саймон, Шарф и Саймон». Это ваша страховая компания, — добавил он, встретив непонимающий взгляд Мика. — Они пишут, что в вашем состоянии не обязательно находиться в больнице. В общем, это правда. Физически вы здоровы, — почему-то почти оправдывающимся тоном продолжал врач. — Я вас выписываю в пятницу утром. Речевую терапию ваша страховка покроет. Вот направление в реабилитационный центр. Мы звонили вашей, э-э-э, бывшей невесте, — с трудом выговорил врач, — она вас встретит.

Несколькими днями позже Мик вышел на крыльцо больницы, где провел четыре года, из них почти три — в коме. Он действительно был почти здоров. Кости давно срослись. Он помнил свою жизнь вплоть до аварии, мог за собой ухаживать и ориентироваться в пространстве. Сильнее всего пострадала речь. Афазия — качали головами врачи. Он понимал, когда говорили четко, небыстро и простыми словами. Сказать же он не мог почти ничего. Он проговаривал слова про себя, и, казалось, знал, как произнести их вслух — но всякий раз получалось только мычание. Мик плохо видел и, конечно, не мог читать. Его мучали кошмары, в которых он всякий раз хотел сказать что-то очень важное — и не мог. Изобретательный сценарист в его голове придумывал все новые сюжеты — сны, похожие на явь, и оттого еще страшнее.

Врачи были осторожны в прогнозах. Я не исключаю, — говорил один из них, — что при определённых обстоятельствах, — многозначительная пауза, — речь может частично восстановиться. Бесконечные тесты утомили Мика, он стал терять надежду. Хуже всего было вспоминать о своей профессии. Он собирался преподавать литературу, а теперь не мог даже произнести свое имя.

Люси вышла замуж за считанные дни до его пробуждения. Накануне, — рассказывала сердобольная сестричка, переживавшая за них как за героев сериала, — Люси приходила, долго плакала и что-то говорила его бесчуственному телу. Это ее засохший букет Мик принял за дерево, когда очнулся. Она навещала его, хотя и нечасто — они с мужем жили где-то в Коннектикуте. Мик помнил мужа Люси — давным-давно они вместе учились. Он однажды тоже пришел в больницу, и не знал куда деть глаза.

Люси обещала на время забрать Мика к себе и помочь оформить пособие. Ему было немного неловко, но больше у него никого на свете не было. Мать умерла, пока он лежал в коме.

Стоял один из последних теплых осенних дней. Люси пока не было. Впрочем, она всегда опаздывала — вспомнил Мик не с раздражением, а с нежностью, даже с удовольствием. Ему было абсолютно некуда идти, он сел на скамейку в скверике напротив выхода и стал напряженно вглядываться вдаль, чтобы не пропустить Люси. Низкое ноябрьское солнце светило ему в глаза, он прищурился, разомлел, и через минуту задремал. Вскоре полотняный мешок с бельем и другими пожитками выпал у него из рук. Он очнулся от неясного движения воздуха под ногами, и увидел лохматого тощего негра в засаленной куртке, пытавшегося утащить мешок. У Мика неожиданно проснулись старые рефлексы — когда-то он занимался дзю-до — и он резко схватил бродягу за давно немытую руку. Тот быстро заговорил, Мик не понимал и половины, но слышал часто повторяющиеся слова «мистер», «пожалуйста» и «полиция». Мик улыбнулся. Впервые за долгое время он пожалел кого-то еще более обездоленного. Ему начинало нравится на свободе. Он отпустил руку мужчины, и порывшись в карманах, протянул ему залежавшийся с прошлой жизни квотер. Бродяга с неожиданным достоинством поклонился.

Захлопнув дверцу, Люси кинулась в сторону входа в больницу. Она потеряла полчаса в пробке и теперь торопилась. На бегу она увидела в сквере Мика, а рядом — какого-то грязного типа. Она бросилась на защиту, как наседка. За время болезни Мика ее любовь к нему превратилась в материнскую. Иногда она даже носила ему домашнюю еду, хотя он помнил, что она ненавидела готовить, а в больнице кормили на убой.

Мик встал и попытался защитить бродягу от гнева Люси. Тот поспешно ретировался, продолжая выкрикивать благодарности и извинения, и Люси, взяв Мика за руку, как строгая мать, повела его к машине.

Поскакали

Сентябрь 1147 года выдался сухим и теплым, и крестоносцы продвигались на восток, не встречая особых преград. На шатком кораблике, перевозившем их через Пролив, Джекоба все время тошнило. Эдвард не отходил от него и прикладывал ко лбу холодную тряпицу, чем окончательно заслужил доверие хозяина. После этого Джекоб обращался с ним скорее как с товарищем, чем как со слугой, особенно когда услышал, что и в Иерусалим, возможно, придется плыть по морю.

В Орлеане их небольшой отряд примкнул к огромной армии французов с самим королем во главе. Англичане пристроились в хвост кавалькады, где им доставалась вся пыль, поднятая копытами, и все испражнения французских лошадей.

Однажды, где-то в Баварии, Джекоб послал Эдварда в деревню запастись провизией. Армия разрасталась, и это становилось все сложнее, особенно не зная местного диалекта. Вечером, когда все остановились на ночлег, Эдвард продолжил путь, рассчитывая за ночь обогнать караван и уйти с обобранной земли.

Всю ночь он шагал, минуя палатки и разбросанные по земле тела, мимо дремлющих часовых и беспокойно ржущих лошадей. Несколько раз, обессиленный, он останавливался, ложился на землю передохнуть и клал под голову острые камни, чтобы не заснуть надолго. Наконец королевский шатер остался у него за спиной. Было, казалось, все так же темно и далеко до рассвета, но звезды уже начали гаснуть. Пройдя по дороге еще несколько миль, он свернул на утоптанную тропинку, надеясь попасть в еще неопустошённую деревню.

Деревня действительно открылась ему, когда он взобрался на очередной холм. Светало. Солнце, еще невидимое, осветило холмы, выхватив из серого в утреннем сумраке леса несколько кленов, пожелтевших раньше других. Следом вдалеке зазолотилась, волнуясь на ветру, пшеница. Слышалось блеяние. Глядя на эту умиротворенную картину, не верилось, что в нескольких милях — шумный, смердящий и беспорядочный караван крестоносцев. Оглядевшись вокруг, Элиазар сел на землю и принялся молиться, всего второй раз за последний месяц.

До сих пор ему на удивление хорошо удавалось скрываться, хотя и ценой некоторых сделок с совестью: он оставил дома талес, редко молился, и постоянно ел трефное. Чем дальше от дома, чем пестрее воинство — тем меньше внимания привлекали его черты и манеры, необычные для простолюдинов юга Англии. Чтобы не выделяться, он привык пить и перестал мыться. Выпивать ему даже стало нравиться. Пиво роднило его с остальными.

Закончив молитву, он зашагал к ближайшему дому. Кажется, он был здесь первым — не зря он шел всю ночь. За несколько английских монет, которые хозяин явно видел впервые, Элиазар купил несколько буханок хлеба, большую голову необычно пахнущего сыра и бочонок пива. Несколько дней назад они впервые попробовали германское пиво и с тех пор мечтали повторить — опьянение было легким и веселым, а не таким тягучим и сонным, как от английского эля. В тот вечер даже граф, обычно нелюдимый, снизошел до костра своего воинства и вместе со всеми ревел баллады про короля Артура.

С трудом запихнув добычу в мешок и жестами поблагодарив хозяев, Эдвард с некоторым сожалением двинулся назад. Уже совсем рассвело, и он решил пойти прямиком через лес. Он забежал вперед, по его подсчетам, на день пути. Спешить навстречу хозяину было ни к чему — лучше залечь спать где-нибудь недалеко от дороги и дождаться его.

В лесу сладко пахло незнакомыми ягодами, или, быть может, цветами. Узкая тропинка вела вниз по высокому берегу небольшой, но довольно бурной речки. Эдвард медленно шел, слушая реку и птиц, и вдруг услышал показавшийся ему неуместным топот копыт. Вскоре появился и всадник. Эдвард вжался в кусты, и увидел, что это женщина. Она пронеслась, не заметив его, но двадцатью шагами дальше ее лошадь оступилась и заскользила вниз по крутому склону. Всадница натянула поводья, лошадь окончательно потеряла равновесие, и, цепляясь друг за друга, они кубарем покатились вниз к реке.

Через мгновение Эдвард был уже внизу.

Женщина была молода и красива. На ней было грубое походное платье, но ожерелье с крупными рубинами и изумрудами выдавало ее знатное происхождение. Она была без сознания, по лицу из раны на лбу стекала струйка крови. Эдвард присел перед ней на корточки и водой из реки промыл рану. Она открыла глаза, и он еще раз подивился ее красоте, так не похожей ни на темноглазых еврейских девушек, ни на крепко сбитых английских крестьянок. Незнакомка была старше, чем ему сначала показалось: сначала он дал ей лет восемнадцать, но пронзительно серьезные глаза выдавали женщину зрелую.

Эдвард попытался помочь ей встать. Она оперлась на левую руку, застонала и тут же снова свалилась. Он увидел, что рука ее висит под странным углом, вспомнил почти забытые за ненадобностью уроки отца, предупредил, — будет больно, — и не дав ей опомниться, взял за локоть и сильно дернул. Незнакомка вскрикнула и посмотрела на него снизу вверх с гневом, который, впрочем, тут же исчез. Она потерла плечо, смешно сморщив нос, и улыбнулась. Эдвард протянул руку, чтобы поднять ее, но что-то налетело на него, он упал, едва не ударившись головой о камень, и увидел стоящего над ним мужчину в черном, который уже вытаскивал из-за пояса длинный меч. Видимо, он был телохранителем дамы, который упустил ее из виду и показывал теперь свое рвение.

Резкий властный голос вовремя остановил его. Незнакомка говорила на французском, которого Эдвард не понимал, но интонаций было достаточно, чтобы пожалеть несчастного воина, который краснел и все ниже опускал голову, а она продолжала жалить его словами. Она была прекрасна. Наконец, она смилостивилась, ее страж упал на колени, поцеловал протянутую ему руку и бросился поднимать Эдварда с земли.

Эдвард подошел к незнакомке, которая о чем-то его спрашивала.

— Простите, я не понимаю, — сказал он по-английски, и она сразу же перешла на этот язык и без малейшего акцента спросила:

— Кого я должна благодарить?

— Эдвард из Малмсбери, оруженосец кавалера Джекоба из Лоуфорда, — ответил он с достоинством и поспешно добавил, — к Вашим услугам, госпожа.

— Откуда знаешь лекарское искусство?

— Учился у цирюльника, — соврал он.

— Хорошо. Моя собака захворала. Пойдешь со мной, — не привыкшим к возражениям тоном сказала красавица.

Эдвард склонил голову и последовал за ней. Только когда они вошли в окруженный повозками двор, где десятки мужчин и огромное количество женщин почтительно застыли и склонились при виде его спутницы, а некоторые пали ниц, — только тогда он понял, кому он вправил вывих.

Элеонор

В двадцать пять лет Элеонор Аквитанская была самой могущественной женщиной Европы. Ее владения были больше чем земли ее мужа — короля Людовика VII, и она сама ими управляла. Её вассалы подчинялись Людовику лишь нехотя — но готовы были разбиться в лепешку, если приказ исходил от нее. Женитьба на лучшей невесте Европы не дала Людовику настоящей власти ни над всей Францией, ни над собственной женой. Он злился, хотя все еще был по-подростковому безнадежно влюблен в свою жену, а Элеонор постепенно отдалялась от него, проводя все больше времени у себя в Пуатье, между устройством библиотеки, пением трубадуров и, многие говорили, ухаживаниями куртуазных кавалеров. Они и правда были не пара. Прекрасная Элеонор, величественная, но живая и остроумная, по всем статьям затмевала неуклюжего и недалекого Людовика.

Элеонор не только уговорила мужа возглавить крестовый поход, но и сама настояла на участии. Противники проглотили свои робкие возражения, когда она привела под знамена Христа пятьдесят тысяч воинов. Она ехала, чтобы ухаживать за ранеными, но ее сопровождали триста вооруженных женщин, всерьез собиравшихся воевать с неверными. Людовик терпеть не мог эту бабью армию, поэтому путешествовал отдельно, хотя часто навещал жену.

Все это — и еще многое — Эдвард знал из слухов, ходивших по всему Христову воинству. Мало кто смог бы описать внешность Людовика или, скажем, Бернарда из Клерво, или связно рассказать иcторию их жизни. А про Элеонор все, казалось, знали всё. Правда, из этих рассказов вырисовывалась фигура столь невероятная, что Эдвард давно перестал верить чему-либо, что о ней говорили. Ходили слухи об амазонках с одной грудью в свите Элеонор, о ее волшебном мече, который сам выскакивал из ножен, о ночных оргиях с участием ведьм, и о ее любви к принцу эльфов. Поэтому Эдвард долго считал ее личностью легендарной, вроде короля Артура, и вот оказалось, что она действительно существует, хотя и совсем не такая как в легендах. Рассказывали, что глаза у нее зеленые, хотя Эдвард ясно видел — серые. Врали, что ее волосы — чернее ночи, а на самом деле — темно-рыжие. Клялись, что ростом она с крупного мужчину, а она была Эдварду чуть выше плеча — высокой ее делали осанка и взгляд. Говорили, что она царственно красива и рождена повелевать — и это было правдой.

Ускоритель

Сэм Морли сидел в своем кабинете, тупо уставившись в экран. Хотя Сэм был, по всеобщему признанию, одним из ведущих физиков-экспериментаторов планеты, сидел он именно тупо — его мозг бездействовал. Он стряхнул с себя оцепенение и в очередной раз запустил несколько расчетных задач, чтоб хоть что-то делать.

Безрезультатно, как он и предполагал. Энергия исправно терялась, в полном соответствии с формулами. Проблема заключалась в том, что терялась она бесследно. Проклятые лучи, если они, конечно, были, ни в какую не желали реагировать с веществом, или иначе воздействовать на приборы.

Логично было бы предположить, что никакого дельта-поля вообще нет, а потеря энергии — ошибка аппаратуры. Но он сам несколько месяцев назад доказал, что энергия действительно исчезает в неизвестном направлении. Он получил уже сотни поздравительных звонков и писем — коллеги восторгались его техникой экспериментатора, а Си Хайлинь в Швейцарии повторил его опыты с теми же результатами.

Спустившись под землю и пройдя несколько миль по гулким железным коридорам, Сэм оказался в небольшой белой комнате. Там в опутанном проводами стеклянном ящике дождевой червь извивался вместе с несколькими сотнями своих собратьев. Неведомая сила то тянула его, то отпускала, то колола где-то внутри, то заставляла его тело сокращаться, то расслабляла. Его дискомфорт усугубляли датчики и провода, подведенные ко всему его телу. Его реакции были внешне совершенно нормальными для дождевого червя, которого, скажем, ловят пальцами, чтобы нанизать на крючок. Что творилось внутри его, никто толком не знал.

Черви появились в Центре с месяц назад. Сначала один из рабочих свалился в припадке, похожем на эпилептический. Это произошло в подземном коридоре, почти в ста метрах от мишени коллайдера, но дирекция связала это с опытами Сэма. Потом в том же коридоре уборщица нашла несколько десятков дохлых мух. Тогда-то и свалились откуда-то биологи с дрозофилами и червями, а директор по связям с общественностью сообщил в прессу о возможном открытии биополя. Вот осел. На Центр посыпались деловые предложения от эзотерически настроенных миллионеров.

Сэм сначала высмеивал эту биологическую мистику. Только сейчас, зайдя в тупик, он впервые пришел в эту комнату.

Над ящиком с червями стоял молодой биолог и что-то взволнованно говорил. Сэм кивал, не понимая и половины, и завороженно глядел на выползающую из самописца ленту с несколькими пиками неправильной формы. Он был почти уверен, что совсем недавно видел точно такой же график.

* * *

Иду по улице странного города. Одноэтажные дома без окон, только двери. Как коридор офисного здания или общественной бани. Двери открыты. Из них выходят люди и вливаются в поток. Все идут мне навстречу. Вот женщина. Знаю, что это мама. Иду сквозь толпу, не различая ни одного лица. Вдруг все куда-то исчезают. Остаюсь один на пустом тротуаре. Как в пустыне. Асфальт под ногами действительно становится песком. Замечаю, что противоположной стороны нет. Там зеркала. Иду дальше, не заглядывая в открытые двери. Знаю, что там. Одна дверь закрыта. Почему-то мне надо именно туда. Черное стекло двери — все в трещинах. Старомодный звонок с барашком. Такие были в старых домах в России. Под звонком табличка на непонятном языке. Кручу. Внутри тихо звякает. Еще. Звякает. Никто не открывает. Еще…

Борис оторвал голову от подушки. Телефон разрывался, судя по интонации, от уже шестого или седьмого звонка. Дрёму тут же сменила рефлексия, и Борис удивился своей шаловливой мысли. Конечно, — здраво и даже чуть занудно подумал он — звонки я сосчитал во сне, который уже успел забыть. Телефон звенит одинаково, что на первом звонке, что на пятнадцатом. А жалко. Лучше бы он начинал тихо, а потом становился все требовательнее. И будильник тоже. Подумав все это и окончательно проснувшись, Борис взял трубку.

Сэм, обычно рассудительный и педантичный, был взволнован. Он торопливо говорил, что Борису нужно приехать, что есть результаты, которые он не может изложить на бумаге, тем более опубликовать, не поговорив с ним. Такое возбуждение было настолько не в духе Морли, что Борис сразу же поверил: случилось что-то серьезное. Они давно были знакомы, несколько лет назад Сэм подтвердил другую теорию Бориса, которую никто тогда не воспринимал всерьез. Вечером того же дня Борис сходил с трапа самолета в аэропорту О'Хара.

В лаборатории Сэм бросил перед ним два графика.

— Смотри. Это энергия столкновения. А это, — сказал он торжественно, показывая на другой график, — уровень нейропептидов в клетках червей.

— Уровень чего? — Борис посмотрел на него озабоченно, как врач на пациента.

— Нейропептидов. В клетках червей. Это гормоны такие, — пояснил Сэм и рассказал про биологов на ускорителе. — Беда в том, что никаким другим способом я этих твоих лучей не вижу.

— Черви… — изумленно покачал головой Борис и посмотрел на два почти одинаковых графика. — Но это значит, — начал он и задумался. Дельта-излучение ничем не обнаруживалось, но как-то действовало на червей. Это значило, что та журналистка была права. Он действительно открыл биополе. Борис поморщился.

— Погоди, это еще не все. Посмотри повнимательнее.

Борис посмотрел. Графики с пиками. Ну да, на одном пики трапециевидные, на другом немного сглаженные, но пропорции явно совпадают. Он с недоумением посмотрел на Сэма.

— Это мой эксперимент. Понедельник, восемь часов вечера. А здесь эти, пептиды. Вторник, три часа дня — сказал Сэм с каким-то отвращением, — Во вторник я вообще не запускал эксперимент.

— Ты уверен, что это не случайность?

Сэм посмотрел на Бориса почти обиженно.

— Целый день вчера смотрел за этой кучей спагетти. Биологи меня даже ревновать стали. Менял форму сигнала. Все повторяется. Только интервал другой. Во вторник — девятнадцать часов с минутами, вчера около тринадцати.

— Думаешь, это важно?

— Почем я знаю? Ты теоретик. Ты когда-нибудь слышал про что-нибудь подобное?

Борис покачал головой. Графики были так похожи — просто мечта любого ученого, идеальный эксперимент, демонстрирующий прямую зависимость. Но эта задержка ни в какие ворота не лезла.

— Может, они реагируют на отраженное поле? — с надеждой спросил он.

— И от чего же оно отражается? — ехидно начал Сэм, но осекся, — я и сам думал об этом. С веществом оно не реагирует. У меня, по крайней мере. И еще — девятнадцать часов со скоростью света — это за орбитой Плутона. Какого же размера этот отражатель? Не верю.

— Мистика какая-то, — подытожил Борис, — Пива?

Часть 3

Фургон

Эдвард опустился на корточки возле большого черного пса. Потрепал по холке, чтобы придать мужества ему и себе. Попытался изобразить на лице уверенность в своих действиях. С отвращением размотал грязную смолистую тряпку на задней лапе — дело рук предыдущего целителя.

Под тряпкой оказался большой мокрый нарыв. Эдвард попросил острый нож и смело вскрыл гниющую плоть. Пес дернулся и завыл. Его держали вдвоем — Элеонор и старик с прямыми седыми волосами до плеч. Элеонор что-то шептала псу на ухо, а старик все время бормотал и неодобрительно косился на Эдварда, а когда тот закончил, ехидно спросил на латыни:

— Коллега, вы не считаете необходимым пустить кровь для очищения от черной желчи? Гален писал…

— Вы несомненно правы, — не без труда подбирая слова, ответил Эдвард на том же языке, — но у меня нет сомнений, что такой опытный коллега уже об этом позаботился. Не так ли?

Элеонор сердито взглянула на своего лекаря, и тот ретировался.

— Стареет, — проговорила она, и вдруг добавила, — а откуда ты знаешь латынь?

— Учился у священника. У меня в детстве был хороший голос, он хотел сделать меня певчим, — нашелся Эдвард, и тут же выругал себя за неуклюжую ложь. Едва ли певчие говорили на латыни. Ещё несколько таких глупых ответов, и она почует вранье. Он почтительно склонил голову, но новых вопросов не последовало.

— Останешься у меня. Будешь моим лекарем, — властно сказала Элеонор.

— Да, госпожа. Но мой хозяин…

— Хорошо что ты помнишь о хозяине. Как, говоришь, его зовут? — она хлопнула в ладоши и откуда-то появился лысый мужчина. Элеонор что-то сказала ему по-французски, повторив имя Джекоба, и лысый отбыл. — Твоего хозяина отблагодарят, — сказала она.

Эдвард с грустью подумал, что только что его купили. Как вещь. Но Иерусалим того стоил.

* * *

По венгерской степи, среди десятка других повозок и нескольких сот всадников, катился длинный фургон. Эдвард ехал чуть позади на гнедом коне. Рядом — Морис, один из телохранителей Элеонор. Тот самый, что чуть не заколол Эдварда при первой встрече. Они были одного возраста и быстро подружились. Эдвард уже бегло изъяснялся на французском, научившись коверкать латинские слова в правильном направлении. Делать в походе было нечего. С мозолями и поносами к врачу не обращались.

К ним подбежал Готлиб — паж Элеонор. Она подобрала его где-то в Германии, он стоял у дороги, жонглируя мячами, явно в надежде привлечь чье-нибудь внимание. «Ее величество хотеть говорит тебя», — произнес он на ломаном французском. «Уже бежать», — в тон ему ответил Эдвард и бросил мальчишке поводья.

Он вскарабкался в фургон. Элеонор, бледная и раздражительная, сидела в глубине его, обложенная подушками. Ей было скучно. Дамы, сначала последовавшие за ней с таким энтузиазмом, сейчас все до одной раздражали ее нытьем и дрязгами. С рыцарями, подобострастными и невежественными, говорить было не о чем. Несколько кавалеров из Пуатье были галантны и умны, но когда их одежда запылилась, а лица осунулись, их утонченность стала казаться Элеонор женственной и неуместной.

До поры Элеонор находила утешение в верховой езде. Но вдали от цивилизованных стран это становилось опасно. Венгерский король лишь нехотя согласился пропустить крестоносцев через свои земли, а местные жители не прочь были поживиться. После нескольких стычек караван сжался в кулак и ощетинился фланговыми заставами. Выезжать было неблагоразумно.

— Садись, — она указала рядом с собой.

Он неуверенно присел на корточки.

— Возьми подушку. Трясет, — Элеонор была немногословна.

— Слушаюсь, — Эдвард не знал как себя держать. При первой встрече с Элеонор он понятия не имел, кто она, и был самим собой. А сейчас его сковала робость, он казался себе неуклюжим, грязным, даже глупым.

— Не бойся меня, — Элеонор видела это не впервые. — У меня устали глаза. Почитай мне, — она указала на черный фолиант, лежащий на крышке сундука.

Эдвард открыл книгу. Овидий. Он никогда раньше не читал светской поэзии. Изо всех сил стараясь произносить латинские слова изысканно, как он себе это представлял, он начал. Сначала медленно и монотонно. Потом он поймал ритм, свыкся с кучерявой каллиграфией, и зазвучал уверенней.

Элеонор несколько раз поправила его произношение, а потом махнула рукой. Он читал все увлеченнее, лишь иногда спотыкаясь и краснея на слишком откровенных строках:

Телка быка на лугу сама выкликает мычаньем,

Ржаньем кобыла своим кличет к себе жеребца.

В нас, мужчинах, куда осторожней и сдержанней страсти:

Похоть, кипящая в нас, помнит узду и закон…

Эдвард остановился. Его уши горели. Овидий или не Овидий, но произнести это даже про себя казалось ему немыслимым, а тем более прочитать при королеве. Когда пауза затянулась, Элеонор пристально посмотрела на него, и вдруг рассмеялась.

— Напрасно ты стесняешься. Древние знали как жить. В следующий раз будем читать Катулла. И она продекламировала:

Ой! Постигнет тебя презлая участь:

Раскорячут тебя, и без помехи

Хрен воткнется в тебя и ерш вопьется.

Так Эдвард стал постоянным гостем в фургоне Элеонор. Она везла с собой целый сундук книг — Плутарха, Вергилия, Сенеку… Он читал вслух, а в свободное время — про себя. Элеонор требовала высказывать свое мнение. Сначала ему было неловко — он бы охотнее выслушал ее и согласился. Но постепенно иудейская привычка спорить взяла свое. Занятия с дядей научили его делать это, не теряя почтительного тона. Первым за долгое время он осмелился перечить Элеонор, и ей это нравилось. Она начала обсуждать с ним политику, спрашивать о медицине, злословить о придворных. Несколько раз в пылу спора он неосторожно упоминал свое прошлое, но обычно ему удавалось выкрутиться. Если Элеонор и поняла, что он такой же ученик цирюльника, как она прачка, то молчала.

* * *

За тонкой стеной глухо журчали слова. Потом тяжелое дыхание, смешок, вздохи, шёпоты, чмоканье. Скрип, постаныванья, возня, что-то падает на пол (подушка?), случайный удар по стене, тишина. Снова стоны, шепот, шуршание, опять тишина. Слабый хриплый голос, возня, ритмичный скрип, вскрики. Один тихий, но в открытую, другой — подобающее мужчине мычание. И снова шепот, теперь уже громкий.

Мик прожил с Люси и ее мужем Роджером около года. Днем он подолгу сидел на террасе, наблюдая за соседским котом, всегда безуспешно охотившимся за птицами. По вечерам обыгрывал Роджера в шахматы. Эта часть мозга, как видно, совсем не пострадала. Он бы охотно поменял шахматы на возможность говорить. Люси возила его на терапию, а когда не успевала, сама читала с ним дурацкие упражнения из толстой красной папки. «Ма, Ме, Ми…». С Люси у него получалось лучше, чем с логопедом. Осенью, однако, она пополнела и замкнулась в себе.

Мик знал, что рано или поздно ему придется уйти, и не удивился, когда Роджер пришел в его комнату с рулеткой и долго измерял что-то. Вскоре в коридоре появились свертки и ящики. Они стояли в ряд у его двери, как будто в очереди — ждали, когда он освободит комнату. Наконец, Люси позвала его и долго с виноватым видом расхваливала какой-то Центр.

Неделю спустя он стоял у широкого окна, надеясь увидеть уходящую Люси. Ветер носил по пустому парку почерневшие от первых морозов листья. Аллея голых клёнов уходила вдаль, в город. Люси действительно появилась, но пробежала аллею не оглядываясь. Слез в ее глазах Мик видеть не мог. Он разочарованно опустился на кровать.

Как заверил Люси директор, Реабилитационный Центр имени Ханса Бергера не был сумасшедшим домом. Поэтому больных здесь называли выздоравливающими. Попадались разные — и молчуны вроде Мика, и болтуны, и заики. На второй день один из молчаливых почуствовал в Мике родственную душу, взял его за руку и весь день ходил за ним, как приклеенный, заглядывая в глаза и жестикулируя.

Через несколько дней — он сбился со счета — Люси принесла суп и апельсины и ушла, с полчаса помолчав. Когда она снова растворилась в воздухе в конце аллеи, Мик надел городскую одежду и спокойно вышел за дверь. Его никто не окликнул — как и говорил директор, Центр Ханса Бергера не был сумасшедшим домом.

— Приехали, — устало объявил водитель. Нетвердой походкой Мик вышел на тротуар. Он понял, что площадь ему незнакома, только когда двери закрылись. Это был не тот город, а возможно, и не тот штат. Надеясь, что на другой стороне автобус остановится снова, Мик побежал.

— Эй, приятель, куда торопишься? — раздалось позади. Он услышал и понял. Слова были несложные, голос спокойный. Именно таким тоном разговаривали герои вестернов, которые он смотрел всю осень. Если бы все говорили как в кино, Мик был бы вполне приспособлен к жизни. Он остановился. Прыщавый детина не старше семнадцати смотрел на него исподлобья. Еще двое выдвинулись вперед, обходя его с обеих сторон.

— Деньги есть? — спросил прыщавый. Мик яростно покрутил головой. На последние двенадцать долларов он расчитывал добраться назад в город. А может и к Люси. Или лучше просто позвонить ей? Но как объяснить, где он? Размышлять над этим сейчас было бесполезно. Юнцы приближались. «Итак? — требовательно протянул прыщавый. — Как у нас насчет зелени?». Мик снова пожал плечами и вдруг почувствовал боком острое: «Давай выворачивай карманы, быстро». Через мгновение площадь была пуста. Мик лишился денег, документов и телефона Люси.

В отчаяньи он сердито замычал вслед подонкам. Они, к счастью, не услышали. Он плюхнулся на скамью и погрузился в раздумья. Он совершенно не представлял себе, куда ему надо, и даже — где он находится. Он задремал и не видел мокрого снега, размазанных по промокшему воздуху фонарей, ненужных сейчас красных букв и белых витрин супермаркета. Он чуть не проспал автобус. Водитель уже проехал мимо, но увидев в зеркальце отчаянно машущего руками человека в легкой куртке, все же остановился и даже подал назад. «Куда тебе», — спросил он, когда Мик подбежал. Продрогший до костей Мик почувствовал, что от этого ответа может зависеть вся его жизнь и, превозмогая бессилие, промычал что-то — двусложное, как «Нью-Йорк».

Вскочив в открытую дверь, Мик попытался произнести уже второе за последнюю минуту слово: «Пожалуйста», жестом показав, что денег у него нет. «Ладно», — махнул рукой водитель, усадил Мика рядом, и поглядывая на него, — не спит ли? — начал бесконечный рассказ про свою жену, которую застал с другим. Мик сочуственно кивал, по-видимому, в правильных местах, и шофер становился все красноречивее. Именно такой слушатель ему был нужен.

Мик вышел на автобусной станции Порт Ауторити. Была полночь. Он побрел по заснеженной улице в случайно выбранном направлении, кляня себя за бегство из Центра. Там было хотя бы тепло. Оставшись на улице в одиночестве, он нашел скверик, защищенный с двух сторон от ветра, опустился на скамейку и заснул.

Горы

Две одинаковые заснеженные громады упирались в небо цвета грязной воды. Между ними тут и там торчали острые мертвые стальные скалы. Ветер нес мелкий снег — сухой и острый, как песок. Полуразрушенное здание грубого серого камня на краю обрыва само казалось бы скалой, если бы не крест и латинская надпись над дверным проемом. Пятьдесят лет назад на этом месте Всевышний явил видение Богоматери отряду пилигримов, следовавших в Святую Землю. По велению Готфрида Бульонского здесь была заложена церковь, посвященная Святой Марии. Каждый проходящий пеший должен был принести один камень, конный — три. Несколькими годами позже церковь освятил архиепископ антиохийский Иоанн.

На продуваемой всеми ветрами площадке жались друг к другу несколько сот людей. Мало кто из них раньше бывал в настоящих горах. Уже целую вечность они шли по камням, казалось — все время вверх, оставляя на пути околевших и покалеченных лошадей, упряжь, снаряжение, палатки, даже еду и оружие. Эдвард не раз видел, как рыцарь, скрываясь от остальных, прятал под камнем вышитый камзол или попону с гербами.

Провизии не хватало. Сельджуки наступали на пятки, выматывая и не давая остановиться и пополнить запасы. Войско теряло лучших людей. На днях Генрих Гиз и десяток его баронов, слишком оторвавшись от остальных, забыли выставить часового. Наутро авангард, тронувшись в путь, наткнулся на голову Генриха, насаженную на кол.

Были, конечно, и раненые. Эдвард каждый раз убеждался в своем невежестве. Впрочем, другие лекари были еще хуже.

Здесь, на перевале, было относительно безопасно, и все же они бы с радостью двинулись дальше, только бы поскорее убраться с этих проклятых камней. На остановке настоял отец Марк. До сих пор его забота о духовном здоровье паствы заключалась в еженедельной общей молитве. Но горный воздух, близость святых мест и тяготы похода пробудили в нем религиозный пыл. Из доброго дедушки он превратился в строгого учителя. Несколькими днями раньше он спросил, когда Эдвард в последний раз исповедовался. Перед отъездом, — ответил тот, и с тех пор пребывал в подобающем христианину беспокойстве.

Он с трепетом перешагнул порог, неуверенно встал на колени, перекрестился и посмотрел наверх. Молния не убила отступника, и ветхая крыша не обрушилась на него. Здесь, наверное, правил христианский бог, — мелькнула у него противная обеим религиям языческая мысль. Он тут же ее поправил: здесь Он благоволил к христианам.

Эдвард примерно знал, как себя вести. Перед отъездом он сдружился с одним любознательным церковным служкой, и в обмен на рассказы о еврейских обрядах разузнал кое-что о христианских.

Откинув полог, он с трудом поместился на скамье исповедальни. Теснота, видимо, должна была способствовать искренности. Запинаясь, он произнес положенные слова и замолк. За занавеской покашляли и предложили начинать. Он признался в чревоугодии, пьянстве и сквернословии. Отец Марк, очевидно, слышал этот перечень сегодня в сотый раз. Скучающим голосом он наложил эпитимью и с некоторой надеждой спросил:

— Ну, а женщины? Ты ведь молод, сын мой.

Эдвард поспешил уверить, что ничего такого за ним не водится.

— А не желал ли ты жены ближнего своего в сердце своем? — спросил голос торжествующе.

Эдвард поколебался. Он был от природы довольно холоден, и чувственность его до поры до времени заглушалась учебой. Поэтому нельзя было сказать, что какие-то желания одолевали его.

— Да, отец, желал, — ответил он, понимая что любой другой ответ будет противоестественным или, чего доброго, вызовет подозрения в более страшных грехах.

— Кто эта дама? — спросил голос.

Эдвард не знал, что на исповеди об этом спрашивают. Но пути назад не было. Начав говорить, он должен был назвать имя. К собственному удивлению, он его назвал:

— Элеонор.

Девица

Яркий голубой свет мигал, придавая всему неестественно холодные оттенки. Из колонок играло что-то фоновое, но очень громкое. На деревянном столике темного дерева вокруг двух полупустых кружек валялись несколько исчерканных салфеток, с трудом выпрошенных у официантки. Сэм и Борис как всегда с удовольствием потрепались на разные темы, но обойдя два бара, исчерпали их все. Сами не заметив, они перешли на физику. Ее они могли обсуждать независимо от количества выпитого.

Место для занятий физикой было выбрано весьма символично. Прямо напротив их столика хорошо физически развитая женщина в расцвете детородного возраста демонстрировала физические возможности своего тела, совершая сложные наматывающиеся движения вокруг металлического столба. Сэм в шутку составил школьную задачку с учетом скорости вращения, массы женщины и коэффициента трения о столб. Сила взглядов зрителей в задачке не учитывалась.

Несмотря на молодость и неженатость, ученые быстро пресытились этим зрелищем. Девица ничуть не обиделась, и теперь наиболее заманчивые телодвижения совершала в другую сторону, где сидела группка очень солидных лысых мужчин. Интерес и смущение на лицах выдавали в них отцов провинциальных семейств, приехавших на какую-то конференцию и не нашедших лучшего досуга. А может, именно об этом и мечтавших в своих Ютах и Айовах.

Борис отбросил очередной лист и поднял глаза на стриптизершу.

— Слушай, а что оно ответит на последовательность простых чисел?

Сэм тоже посмотрел на девицу и поперхнулся пивом. Как настоящий теоретик, Борис произвел в уме сложную последовательность действий, понять которую простому смертному было нелегко. Особенно после пива. Недолго подумав, Сэм все же догадался, к чему клонит коллега, но решил изобразить непонятливого.

— Кто — оно?

— Да какая разница, — поморщился Борис. — Неважно кто. Оно, он, они…Это пусть философы выясняют. Или теологи, — Борис пока лишь забавлялся новой версией.

— Ну ты даешь. Инопланетяне сидят за орбитой Плутона и отвечают на наши дельта-волны. Что у них, радио нет? Или это бог? Ты же ученый, какого черта ты при малейших затруднениях прибегаешь к богу! — разозлился Сэм, — мало ли, может в электронике какой-то дрянной контур задержку дает, может действительно от чего-то отражается, может у этих червяков физиология такая…

— К богу не прибегают, — прервал эту тираду Борис, происходивший из религиозной семьи, — К нему идут. Иногда всю жизнь. Ты же сам не веришь в эти свои контуры с задержкой на девятнадцать часов, ты не знаешь, что думать об этом, поэтому ты мне и позвонил.

— Не знаю. Но хочу знать, и пытаюсь искать истину. А вы, теоретики, вечно ищете какую-то красоту, какую-то высшую справедливость. Что Ньютон, что Эйнштейн, что ты (изумленный этой тирадой Борис улыбнулся сравнению), — вам подавай бесконечно мудрого творца с единым законом всего. И как что не получается — к нему.

— Да что ты взъелся, — Борис тоже начинал горячиться и от этого говорил чуть заикаясь. — Тебе что, насильно обрезание сделали, что при тебе бога нельзя упомянуть. Я, кстати, его и не упоминал, — нелогично продолжил Борис. — Сам же говоришь, я ученый. Вот и исследую все версии. Это же напрашивается. Давай попробуем.

— Да нечего тут пробовать. Ошибка эксперимента. Мало ли где я напортачил, — упрямился Сэм. — Мы ж ни черта не знаем об этих твоих волнах. О червях, кстати, тоже.

— Ты же сам говорил, что уверен. Проверил и перепроверил. И сейчас отказываешься от своей же работы.

— Да я не для того работал, чтобы найти этих твоих… неважно кого. Нас жгли на кострах, мы потратили последние пятьсот лет и чуть не разнесли к матерям планету, черт бы ее побрал, в поисках истины, — Сэм жестикулировал с риском перевернуть стаканы, — неужели все коту под хвост, чтоб вернуться к этому мракобесию и исследовать божественные эманации и чертей на острие иглы?

— Хорошо излагаешь, — протянул Борис восхищенно. — Кто тебя жег на кострах? Какое мракобесие? Да мы, материалисты, бываем мракобесами почище папы. Ты прячешь голову в песок, как страус, только чтоб ни дай бог — извини пожалуйста — не обнаружить что-то не соответствующее твоей картине мира. Ты же экспериментатор, так проверь…

— Мы — материалисты, — передразнил Сэм. — Ладно, замяли. Давай поговорим завтра. На нас смотрят.

Отцы семейств за соседним столом уже изрядно набрались, скинули пиджаки и галстуки, и оказались в одинаковых белых рубашках с мокрыми подмышками. Они неодобрительно пялились на ученых, забыв даже о танцовщице, которая как раз приближалась к кульминации своего действа.

— Давай еще выпьем, — продолжил Сэм. Завтра попробую все, что хочешь. Простые числа, семиугольные гайки, что угодно. Только бесполезно это. Все это была случайность. Вот увидишь — вообще ничего не будет, один шум, как обычно. Если и есть этот твой Неважно Кто, — Сэм умудрился произнести это с заглавной буквы, — то ты не там ищешь. Что он, не может с нами общаться проще, чем через червей?

— Посмотрим, — Борис только пожал плечами, ученые взяли еще по пиву и обратили наконец внимание на извивающуюся девушку.

* * *

Путь бесконечный пройти невозможно, не сделав ошибок

Все совершенное в мире имеет конец и начало…

Инженер оторвал мутный взгляд от исчерканного листа. Хорошая штука эта бумага. Гораздо лучше пергамента или бересты. Он давно перестал придумывать вещи. Легче было копировать изобретения у людей. Разумеется, он мог и сам изобрести что угодно, причем наверняка лучше, чем смертные. Вот, скажем, бумага. Все бы хорошо, но стоит выдохнуть, и она слетает со стола. Он бы придумал неслетающую. Зато люди делали это быстрее. Их не интересовало совершенство. Значительно больше внимания они уделяли так называемому прогрессу. Видимо, потому что хотели успеть внедрить, разбогатеть и прославиться при жизни. У Инженера таких стимулов не было. Он бы до сих пор изобретал идеальное, не оставляющее клякс гусиное перо, — подумал он, взял со стола обычную шариковую ручку и вернулся к стихам.

Стихов вообще-то тоже давно так не пишут. Он опять не поспел за прогрессом. Ну и наплевать (он плюнул). Кто это прочтет? После прошлого ответа: «Советуем Вам читать больше классиков», — посылать в редакции он больше не станет.

Настроение вконец испортилось. Стихи сразу показались еще хуже. Бесконечный, совершенный… разве такими словами пишут? Но что делать, если именно об этом хочется сказать? Что делать, если именно несовершенство — трагедия всей его бесконечной жизни, черт бы ее побрал (нет, не звал). Одно неловкое движение — и галактики разлетаются как бильярдные шары, размазывая чистый свет атомов в красном смещении. Один неточный расчет — и планеты слишком сближаются — бах! — одна разлетается на части — и прощай гармония чисел.

Наверное, если о несовершенстве писать не выходит, а ни о чем другом не хочется, надо вовсе не писать, как бы трудно это ни было. Графомания была любимой застарелой болезнью Инженера. Только она скрашивала бесконечные часы его досуга. Да в последнее время еще решение головоломок, подсмотренных у людей.

Инженер не отказал себе в радости разодрать в клочки недописанные гекзаметры и выбросить их вниз. Он достал с полки листок и стал думать над задачкой: 10..21..23..36..30..35..41… Он шевелил губами, вычитая числа. Пять, вдруг подумал Инженер. Чего пять? — спросил он сам себя, и тут же подумал: семь. Пять, семь. Пятьдесят семь? Может и пятьдесят семь, — Инженер снова посмотрел на ряд чисел и подумал: одиннадцать. Совсем рехнулся, откуда здесь одиннадцать, испугался он за свой разум, скомкал и отшвырнул лист с задачей, и подумал: тринадцать. Семнадцать. Первый раз в жизни ему было страшно. Девятнадцать. Он с трудом собрал силы. Что это за числа? Двадцать три. Ага. Простые. Следующее должно быть двадцать девять. Двадцать девять. Теперь будет тридцать один. 31. Но это уже — он сам. По своей воле. Он подумал про тридцать один не так, как про все прошлые числа. Не было этого ощущения неотвратимости, как будто собираешься чихнуть. 37, 41, 43, — громко произнес Инженер, рассмеялся, достал чистый лист бумаги и начал новое стихотворение.

* * *

Элиазар сидел на камне в гавани Аттальи и смотрел на суету, всегда сопровождающую отплытие. На горизонте, где зловеще-серые волны сливались с мертвенным небом, виднелись корабли. Десяток черных пятен разного размера. Как пауки, ползли в их сторону шлюпки, по восемь весел в каждой.

Ругаясь и потея, четверо слуг пронесли сундук с королевским гербом. Двое рыцарей стояли у берега, вперив друг в друга яростные взгляды и положив ладони на рукоятки мечей. Не поделили место на шлюпке, а она тем временем отплыла, не дождавшись.

Элеонор руководила погрузкой своих дам. Как и все, они изрядно пообтрепались. За масками гордых амазонок оказались обычные одуревшие от усталости женщины. Только несколько десятков из них сегодня отплывали. Остальным придется попытать удачи и вместе с обезглавленным войском пробиваться в Антиохию пешком.

Крестоносцы шатались по окрестностям Аттальи уже почти два месяца. Здесь они наконец были в безопасности от турок. Провиант удалось достать, хоть и втридорога, а фуража не было ни за какие деньги.

Людовик, как всегда, обвинил Мануила. От самого Константинополя он клял императора, хотя тот поначалу вел себя безупречно. Он предоставил провизию и проводников, и даже начал отвлекающую кампанию против сельджуков. За это Мануил, как и все его предшественники, потребовал от крестоносцев ленной присяги. Тогда-то оскорбленный Людовик и стал винить императора во всех бедах, от дрянной погоды до мозолей на нежных королевских ногах. Элеонор однажды спросила его: «Eсли тебе птица на голову нагадит, тоже Мануил будет виноват?» Людовик разразился новой гневной и богохульной тирадой, из которой Элеонор заключила, что будет.

Сброд в хвосте войска быстро понял, куда дует ветер. Они возвращались из деревень, увешанные добычей, иногда перекинув через седло смуглую крестьянку с крепкими икрами. Людовик закрывал на это глаза, а однажды, чтобы досадить Мануилу, приказал взять небольшой ни в чем не повинный греческий город. Город был разграблен и сровнян с землей.

После этого провиант подорожал, проводники куда-то исчезли, а набеги сельджуков, поощряемые местным населением, участились.

Элеонор тогда высказала все что думала. «Можно присягнуть хоть дьяволу, если это необходимо» — увещевала она. «Женщины! Никакого понятия о чести», — пробурчал Луи. Она напомнила ему о древности своего рода. Он пренебрежительно отозвался об одном из ее предков… С тех пор они не разговаривали.

Прибыв в Атталью, Людовик медлил, не решаясь двигаться дальше, пока войско уничтожало скудные запасы. Наконец, он усмирил гордыню и попросил императора о флоте.

После долгого ожидания вместо ожидаемой огромной эскадры на горизонте появились два галеона и пара десятков скорлупок помельче. Пилигримы и рыцари, возбужденные близостью цели, восприняли это как еще одно ниспосланное Богом испытание, и заявили что пройдут в Сирию сами. Король, его двор, избранные вельможи и прелаты могли отправиться морем с почти чистой совестью и оставить войско в руках Божьих.

Первые отряды уже покинули город. Элиазар медлил. Элеонор в суматохе забыла про него, а он не напоминал. Как и многие другие, сейчас он пришел в гавань, чтоб посмотреть на отплытие.

Переругиваясь на смеси греческого с лигурийским, матросы налегли на весла, и очередная шлюпка отошла от берега. Пассажиры замахали руками, прощаясь с остающимися, — до встречи в Иерусалиме, — пока один из матросов — суровый грек с уродливым красным шрамом — не приказал им сидеть.

Элиазар только сейчас заметил, что суматоха на пристани почти улеглась. На рейде оставалось три корабля, остальные уже снялись с якоря и отправились в сторону Антиохии.

Он встал с камня и пошел в сторону города, не оглядываясь. Без оружия, без покровителя, без коня, без знания языка, он был обречен, как и остальная армия. Нужно было срочно что-то придумать. Прежде всего — найти хорошую компанию.

Он уже подходил к портовой таверне, когда его окликнул Готлиб: «Тебя зовет Ее величество».

Tурнир

Густой людской кисель расползался из городских ворот по поляне на берегу Оронта. Весь город уже собрался, а народ продолжал прибывать — из окрестных деревень и издали. Загудели трубы, перекрывая конское ржание и выкрики торговцев. Эдварда вдруг бросило в сторону, он чуть не упал — это толпа шарахнулась от выезжавших из города рыцарей. Еще недавно, пыльные и полуголодные, они устало брели по горам Малой Азии, а потом просили смерти в пропахшем их желудками трюме. Сегодня, в отполированных латах и алых, синих, белых одеждах, с гербами и в сопровождении оруженосцев, они были неузнаваемы.

Двор Раймунда Пуату в Антиохии был самым оживленным местом в Святой Земле. Сюда стекались трубадуры, жонглеры, странствующие рыцари, торговцы и просто искатели приключений. Здесь можно было услышать последние сплетни, нанять оруженосца, присоединиться к отряду для очередной вылазки в арабские земли, или ввязаться в драку.

Сам Раймунд, уже немолодой, но подтянутый, с сияющими на солнце черными волосами, замыкал колонну на массивном белом коне. Народ восторженно загудел — Раймунд был щедр, а потому популярен. Эдвард отдал должное его представительной, воистину королевской внешности и осанке. Раймунд чуть повел головой, и казалось — он всех обвел взглядом, всех заметил и поприветствовал.

Рыцари въехали на ристалище и разбились на две группы, а Раймунд чуть задержался. Такая вольность была против правил, но он был здесь хозяином. Он шагом подвел коня к трибуне, ловко соскочил, сразу оказавшись на одном колене у ног Элеонор, и впился губами в ее руку. Время от времени он отрывался, поднимал голову и что-то говорил, глядя королеве прямо в глаза, а затем снова нагибался и продолжал осыпать руку поцелуями. Лицо Элеонор заливалось румянцем, она внимательно слушала, несколько раз улыбнулась и наконец расхохоталась.

Элеонор любила дядю Раймунда с детства. Когда она была девочкой, он часто появлялся у них в доме — шумный, большой, и уже тогда казавшийся ей очень красивым. Он подолгу говорил с ней, как с равной, и всегда приносил ей какой-нибудь пустяк. Одно время она собирала эти резные игрушки и медные колокольчики в шкатулку. Сейчас галантный Раймунд снова покорил ее сразу же по приезде. Измученная, она проспала весь первый день, а когда проснулась, пол ее комнаты был усеян лепестками степных цветов.

Раймунд оторвался наконец от руки Элеонор и вскочил в седло. Она провожала его взглядом, а он, нагнувшись к холке коня и что-то прошептав, легко перенесся через ограду.

Глашатай начал перечисление титулов, заслуг и девизов сражающихся. Раймунд нетерпеливо гарцевал впереди своего отряда. Наконец взметнулись флаги, двенадцать забрал с лязгом опустились, и двенадцать пар шпор вонзились в бока лошадей. Последний день турнира начинался.

Раймунд пришпорил коня первым. Он мчался, пригнувшись; позади — пять его верных рыцарей; навстречу — Альберт со своими норманами. Двенадцать копий понеслись навстречу друг другу. Потом — никто, конечно, не успел разглядеть, что произошло — раздался треск, и два принца проскакали дальше, невредимые. Следом столкнулись их армии, оставляя на земле сломанные копья и выбитые из рук щиты. Кто-то вылетел из седла, но тут же вскочил на ноги и изготовился к пешему бою. Его лошадь растерянно бегала вокруг сражавшихся, пока оруженосцы, нагибаясь и увиливая, не увели ее за барьер.

Поклонившись в сторону трибуны, Раймунд развернулся и снова бросился на неприятеля. Разглядеть что-либо становилось все труднее из-за облаков пыли, поднятых дюжиной лошадей. Сгустки пеших и конных катались по ристалищу, сталкиваясь и снова распадаясь. Раймунд вышел и из второго столкновения невредимым. Копье Альберта было сломано, и Раймунд отбросил свое. Трибуны захлопали.

Раймунд и его противник, оба еще в седле, сближались шагом, не торопясь. Вокруг них кипело сражение, но они не замечали своих подданных. Давние соперники, они мечтали свести счеты если не на поле брани, то на турнире. Альберт напал первым. Повинуясь неслышной команде, его конь сорвался в галоп. Раймунд прозевал движение, почувствовал только волну горячего воздуха, и едва успел уклониться от меча. Он пустился вдогонку, но пронесся мимо — когда Альберт остановил коня так же внезапно, как пустил.

Они преследовали друг друга по арене. Альберт на быстром, изящном коне отступал, увиливал, иногда останавливался, разворачивался и наносил коварные удары. Наконец, он встал как вкопанный лицом к Раймунду. Тот подъехал медленно, опасаясь новых хитростей. Их глаза встретились, и Альберт первым занес меч. Трибуны замерли. Даже оставшиеся на ристалище рыцари — по двое с каждой стороны — остановились. Исход битвы решали вожди, как подобает.

Вскоре Эдвард заскучал. Все удары казались одинаковыми. Раймунд заносил тяжелый меч и что было силы лупил противника в загодя подставленный щит. Потом наоборот. Это казалось каким-то танцем, ритуалом, а не боем. Казалось, это могло продолжаться без конца.

Первым не выдержал Раймунд. Он был старше противника, и его удары становились все слабее. Он решил сломать этот выматывающий ритм. Когда Альберт, отбив его очередной удар, занес меч, Раймунд с силой толкнул его щитом в грудь. Это было рискованно. Если бы Альберт удержался в седле, его удар обрушился бы Раймунду на спину. Но он не удержался. В падении он успел ухватить Раймунда за руку и стащить его за собой. Оба с лязгом рухнули на землю, ушиблись и потеряли оружие.

Они медленно поднялись, и продолжали биться на земле. Противники берегли силы, ходили, выбирая позицию, уворачивались от ударов. Из толпы были видны только головы да иногда мелькание мечей.

Наконец, Эдвард увидел две головы, движущиеся в сторону трибуны. Позади Альберт, улыбающийся и с мечом. Впереди — Раймунд, с опущенной головой и безоружный. Они поднялись на ступеньку, и Альберт встал на колено перед Элеонор.

— Ваше величество, с Божьей помощью я пленил для вас этого отважного воина. Прикажете его пощадить? — задал он полагающийся в таких случаях вопрос.

— Прекрасный бой, граф, — протянула руку Элеонор. — Мне нужны отважные воины — такие, как он — и как вы. Ваши люди сегодня великолепны, — она показала на ристалище, где воодушевленные норманы разоружали людей Раймунда. — Возьмите, — она сняла перчатку.

— О, Ваше величество, — только и смог вымолвить Альберт. Он расцеловал перчатку и, бережно сложив, спрятал под кольчугу.

— Садитесь оба, — сказала Элеонор, взглядом очистив места по обе стороны от себя.

Альберт, победитель, сел справа от королевы. Она повернулась к нему, с улыбкой расспрашивая о его победе. Она смеялась, хлопала его по плечу, а он, давно ею восхищавшийся, терялся, краснел и глупо улыбался. Наконец, она сочла его достаточно очарованным и отпустила:

— Я благодарю вас за доставленное удовольствие, граф. Надеюсь, мы еще увидимся.

Кланяясь и бормоча комплименты, он ушел, провожаемый ироничным взглядом Раймунда, который так и остался сидеть по левую руку от королевы.

Эмбрион

За три месяца, прошедшие после турнира, Эдвард видел Элеонор всего однажды. Она сразу же стала центром, вокруг которого вращался Антиохийский двор, и предметом бесконечных скандальных слухов. А он, понимая, что двигаться в Иерусалим одному небезопасно, стал ждать, пока Людовик соберет остатки своей армии. Послонявшись без дела несколько дней, он пристроился помогать кузнецу — огромному греку по имени Константин. Тому помощь пришлась очень кстати — работы сейчас было много. Прибывшим рыцарям нужно было подковывать лошадей и чинить оружие.

Эдвард проснулся от храпа кузнеца. Поворочавшись немного, он встал и вышел на двор. Луна сияла как надраенный щит, освещая серые в выбоинах стены древнего замка, и намекая на бренность всего рукотворного. Так же она светила римлянам, грекам, финикийцам. Так же будет светить, когда не станет Людовика, Элеонор и его самого, когда от этих стен не останется и следа.

Размышляя о вечном, он едва не задремал стоя. Он встряхнулся, поднял голову, и увидел закутанную в накидку фигуру. Озираясь, она спешила от дворца к помойной яме. Эдвард быстро отвернулся и хотел было нырнуть обратно в кузницу. Его остановили звуки. Человеку было плохо.

Женщина на краю ямы была Элеонор. Несколько раз она успокаивалась и стояла затаив дыхание, но ее снова начинало выворачивать наизнанку. Наконец она затихла и рухнула. Эдвард поднял ее и понес во дворец, по залитому луной двору и темным коридорам. Охранник сказал — третья дверь налево. Марта, служанка, стояла у входа. «Почему отпускаешь ее одну, — рявкнул Эдвард, — принеси воды». Марта ускользнула.

Он опустил Элеонор на кровать. Синеватые прожилки просвечивали сквозь ее блестящую от испарины бледность. Он смочил ее лицо водой. Наконец, она пришла в себя, сглотнула, поморщилась и жадно выпила полкружки.

— У меня немного закружилась голова, — сказала она неестественно бодро.

— Да. Я помог вам дойти, — подыграл Эдвард, не решаясь сказать королеве: «вы упали в обморок на краю помойной ямы».

— Спасибо, Эдвард. Я… — она замялась и отвела взгляд.

— Чем я могу помочь? — спросил он, — Что вас беспокоит?

— Мне уже лучше. Ступай. Я хочу побыть одна.

— Я всегда к услугам Вашего Величества, — поклонился Эдвард и удалился.

Марта пришла за ним в тот же вечер.

Он застал Элеонор лежащей на подушках лицом к стене. Снаружи уже стемнело. Несколько хилых свечей выхватывали из темноты ее затылок. Остальное пространство было абсолютно черно, не считая причудливого, зловеще переливавшегося красного пятна на стене. Эдвард даже попятился, не сразу сообразив, что это отблеск горящего снаружи костра.

— Я беременна, — заговорила Элеонор, не поворачиваясь.

— Какое счастье для Его Величества и для всего народа Франции, — Эдвард начал с казенного поздравления, не зная, что еще сказать.

Элеонор ничего не ответила, только издала звук, похожий на всхлип. Эдвард почти ничего не знал о беременности, только один раз видел, как отец принимал роды. Чтоб как-то скрыть это, он спросил:

— Как ваше Величество себя чувствует?

— Отвратительно, — ответила Элеонор. — Но дело не в этом. Я не могу сейчас рожать. Не время. Ты мне поможешь.

— Рад служить, Ваше… — Эдвард не сразу понял, чего хочет Элеонор. — Нет! Я не могу! — выпрямился он с негодованием.

— Ты мой врач, и ты сделаешь то, что я говорю.

— Святая церковь запрещает это. Мы не можем разрушать то, что Бог…

— Не говори мне о Боге, ты… — закричала Элеонор, но запнулась. Она решила подойти с другой стороны и заговорила доверительно. — Извини. Ды, ты прав. Но это не простой ребенок. Он наследник Аквитании и Прованса. И он не ребенок короля.

Она сделала паузу как будто говоря, — видишь, как я тебе доверяю, — и продолжила, срываясь на крик:

— Его все равно убьют!

— И Ваше Величество хочет, чтобы его убил я.

— Умерь свою фантазию. Ты никого не убиваешь. Ты только дашь мне снадобье по моей просьбе.

— Меня сожгут, если я это сделаю.

— Тебя сожгут, если ты этого не сделаешь, — Элеонор вдруг развернулась и села на своем ложе. — Еврей, который выдает себя за христианина, чтобы попасть к королевскому двору. Как ты думаешь, что подумает Роланд? Я даже не смогу его разубедить.

— Я не еврей, — начал Эдвард…

— Ты уже один раз отрекся от своего бога. Это — второй. Будет и третий? — язвительно спросила Элеонор.

— Третий будет, если я сделаю то что вы просите, — Эдвард осекся. Надо было сменить тон. — Если б я и согласился, я не умею. Я никогда этого не делал.

— Найди того, кто умеет. Любая крестьянка знает, к кому идти. Найди мне настоящего лекаря, который не боится.

— Я этого не сделаю. Простите. Я полностью во власти Вашего Величества, — сухо сказал Эдвард и поклонился.

— Еще бы. Пошел отсюда, — Эдвард, пятясь, пошел к выходу, а она сквозь слёзы выкрикивала ему вслед:

— Глупец! Иуда!

Часть 4

Браслеты

Инспектор Доджсон еще раз нажал кнопку звонка. Послышалось шлепание босых ног, но к двери никто не спешил. Инспектор забарабанил кулаком:

— Бастон, я знаю что ты там, открывай!

— Чего надо? — отозвался голос.

— Скоро узнаешь. Полиция. И давай быстрей, некогда с тобой препираться.

Доджсон переступил с ноги на ногу. Из квартиры доносилась брань, беготня и стук задвигаемых ящиков. «Прячет свое дерьмо», — с презрением сказал инспектор напарнику. Наконец, дверь открылась.

— Обыск, — Доджсон сунул Дику под нос бумагу, — вот ордер. Прочитайте и распишитесь. Вы имеете право вызвать своего адвоката.

— Сейчас будет вам адвокат, — проворчал Бастон. — Бездельники! Убийцы разгуливают по улицам, а полиция обыскивает честных граждан. Между прочим, у меня вчера на улице вытащили кошелек.

— Нечего рылом щелкать, — не выдержал напарник Доджсона, совсем молодой полицейский. — Звони и не гунди.

— Сначала я позвоню вашему начальству, — прошипел Бастон и набрал номер. — Как в отпуске? Со вчерашнего дня? А когда вернется? Через три недели… А где я его могу найти, пока он в отпуске? Он не сказал? Он не сказал! Да что у вас за бардак, — заорал Бастон, — не знаете, где ваших людей искать! — он зло посмотрел на гудящую трубку, сказал ей «твою мать» и с силой швырнул в угол.

— Ты меньше нюхай, — мрачно посоветовал инспектор, — а то ведь довыкрючиваешься. А Джо своему не звони больше. Только подставишь его. Он просил на словах передать — если его имя всплывет, он выложит все что знает.

Часом позже Дик со своим отутюженным адвокатом мчался в полицейской машине в направлении 34-го участка.

* * *

Пепе Моралес устало сел на край тротуара и сплюнул. За весь вечер он продал дозу крэка и три косяка. Один из них в кредит. В Южном Бронксе было слишком много торговцев и слишком мало денег. Пепе боялся. Он всегда боялся, но как-то жить надо. У него больная мать.

Невысокий чувак в темных очках отделился от угла здания и мягко двинулся к Пепе. Белый, с перстнями и в рубашке от Гуччи. Дурило, — подумал Пепе, — тебя же здесь убьют. Лучше отдай деньги мне и уколись напоследок. Белый подошел и уставился изучающе. Пепе стало жутковато.

— Чего надо? — как можно наглее спросил он.

— Хреновенькое место.

— Тебе-то что?

— Не бурли. Хочешь остаться здесь? — двусмысленно спросил незнакомец.

— Не-ет, — проблеял Пепе.

— Есть возможность, — туманно высказался очкастый. — Хочешь сменить место? Я тебе позвоню.

Он исчез, не дождавшись ответа и не записав номер. Но неделю спустя он действительно позвонил. На следующий день Пепе Моралес стоял на углу Четырнадцатой и Седьмой. За первые пятнадцать минут он заработал столько, сколько за вечер в Бронксе. Впервые за долгое время он не боялся.

* * *

Бобби Дельгадо мёрз на углу Четырнадцатой и Седьмой. С неба валилась гадкая серая слякоть. Назвать ее снегом язык не поворачивался. В такую погоду ничего не поворачивалось. Бобби вспомнил лето, пляж, Софи… шикарная девка, жаль, что шлюха.

— Что за трава у тебя сегодня? — вырвал его из грез грубый голос. Незнакомое чисто выбритое лицо. Одежда потрепанная, но чистая. Богатенький, должно быть.

— Мексиканская. Сколько?

— Почем она?…Унцию.

Оглядевшись, Бобби достал из кармана мешочек и сунул клиенту.

— А белого нет?

— Нет. Могу принести. Через полчаса здесь.

Через полчаса Бобби был арестован с поличным при попытке продать выбритому клиенту — сержанту полиции Марку Чейни — порцию героина.

Наркота

— Слушаю, — раздался в трубке красивый баритон Луиджи Сарди.

— Джиджи, привет. Это Тони Валетта. Мы встречались у Дика. — Да, именно я. Мне нужно поговорить с отцом… Не телефонный разговор. У нас проблема.

— Не знаю, смогу ли его убедить…

— Сможешь. Ты сможешь. Да, кстати, помнишь ту блондинку? Да-да, в голубом была. Она о тебе спрашивала.

Дон Мауро Сарди встретил Тони в своем огромном, но просто обставленном кабинете — офисный стол, ковер на полу и мадонна с младенцем за спиной.

— Дон Мауро, простите что беспокою. Меня зовут Тони Валетта. Мы с Диком Бастоном были партнерами. Ваш сын может за меня поручиться.

— Уже поручился. Иначе бы я с тобой не разговаривал. Дальше? — Дон Мауро был почему-то сердит. Должно быть, Тони выбрал не лучший день. Но отступать было поздно.

— Бастона взяли.

— Идиот. Я ему говорил — допрыгается… А почему я узнаю это от тебя? — спросил Дон с угрозой в голосе.

Пока Тони подыскивал ответ, Дон схватил трубку:

— Мария! Найди мне Фредди, быстро! — Фредди явно ждали неприятности.

— Да. Так что у тебя? — Дон Мауро снова повернулся к Тони.

— Мы готовы заменить Бастона. Люди уже на местах. Нужен товар.

— А ты шустрый. Заменить Бастона хотят многие. Когда в городе узнают, сюда выстроится очередь.

— Я надеюсь, что мы сможем найти решение. Мы деловые люди, — гордо сказал Тони.

— Мы, — подчеркнул Дон Мауро, — деловые люди. Про вас пока не знаю. Что ты предлагаешь?

Выходя из ворот виллы Сарди, Тони почувствовал, что взмок. С трудом сдерживая себя, чтобы не вытворить на радостях что-нибудь глупое, он зашел за угол, убедился, что за ним не следят ни люди, ни видеокамеры Дона, и дал волю эмоциям — неграциозно, но энергично подпрыгнул, дернув в воздухе всеми конечностями, и издал торжествующий крик.

Он нарочно пошел пешком и решил сделать крюк. Это его город. Ну, не весь. Но это только начало. Год назад, после долгих пререканий и за немалый отступной он отделился от Дика, взяв у него в аренду небольшой квадрат за Девятой авеню. А теперь вся нижняя западная сторона принадлежала ему. Дик и помощники за решеткой, все его худшие люди тоже, а лучших он переманит.

У входа в парк совсем еще молодой нищий тряс мелочь в стакане от кока-колы. Попрошайки раздражали Тони — сидят, воняют. Нет, чтоб работать. Но сейчас он не глядя вытащил из кармана купюру и кинул ее в стакан. Ему нравилось думать, что это по меньшей мере десятка. Но это был доллар. Нищий промычал что-то вслед. Даже поблагодарить как следует не могут, — брезгливо подумал Тони и ускорил шаг. Надо было приготовиться к приему товара.

* * *

Эдвард застал королеву на полу, в бурой луже, с залитым кровью лицом. Он поднял ее на руки и понес к кровати. Голова Элеонор бессильно свесилась, тело содрогнулось, и отвратительный сгусток влажно выкатился изо рта на пол.

Пожилая полная гречанка с ужасом забилась в угол, сжимая в руках пузырек. Эдвард подбежал к ней с бешеными глазами и затряс: «Что ты ей дала?» Старуха залопотала, но он не понимал ни слова. Он распахнул дверь:

— Кто-нибудь понимает по-гречески?

Никого не было, только несколько перепуганных амазонок Элеонор жались к стенам. Греческого они не знали.

Он наказал Марте не отходить от королевы и влить в нее, если возможно, воду. Резко схватил знахарку за руку и вытащил из комнаты. Слетел по лестнице. Старуха болталась сзади, причитая и задевая углы. Выбежал из дворца и ринулся вправо. Ворвался в кузницу.

Константин, огромный и устрашающий в не раз прожженном черном халате, повернулся к Эдварду с молотом в руке. За его спиной виднелся очаг с раскаленными углями, а рядом лежали клещи. Охватив все это взглядом, старуха истошно завопила. Константин вопросительно посмотрел на Эдварда.

— Успокой ее. И выясни, что было в этом пузырьке, — знахарка так и не выпустила его из рук.

Кузнец долго говорил успокаивающим голосом. Старуха постепенно утихла и наконец ответила.

— Это ее секрет, — перевел кузнец. — Шесть поколений ее семьи…

Эдвард не стал слушать про старухиных предков.

— Шесть поколений? — заорал он, решительно подошел к очагу, схватил тряпкой клещи и окунул их концы в угли. Знахарка снова завизжала и быстро заговорила.

— Уксус, — перевел кузнец, — ростки овса, семена белены, листья… как это по-французски — такие желтые цветы…

Эдвард старался ничего не забыть.

— Глаза лягушки. Чесночный отвар. Толченый жемчуг, — продолжала тарахтеть старуха…

Когда, перечислив десятка два трав, кореньев и внутренностей животных, она стала повторяться, Эдвард бросил ее и кинулся в город. Он без труда нашел нужный квартал. Серые глиняные хижины с маленькими окошками. Пустые улицы. Ни единого ребенка. Тощие мулы, непонятно что клюющие куры и запах безнадежности.

Наконец он увидел человека. Старый гончар, склонившись над кругом, ласково и бесцельно мял бесформенный кусок глины. Элиазар окликнул его. Старик не слышал. Элиазар подошел ближе. Поздоровался. Гончар равнодушно посмотрел на него и вернулся к работе.

— Я ищу врача, — сказал Элиазар. Еврейские слова показались ему странными на вкус.

— Здесь нет врача, — ответил гончар, не поднимая головы.

— Аптекарь? Цирюльник? Кто-то вас лечит?

— Здесь нет врача, — устало повторил старик. — Здесь никого нет. — Он вдруг уставился прямо на Элиазара. — Вы убили мою жену.

— Мы? — отшатнулся Элиазар.

— Вы. Франки, германцы, норманы. Кто вас разберет. Грязные язычники. Охотники за костями. Я стар. Я вас не боюсь. Мне уже все равно.

— Стой, — Элиазару наконец удалось вставить слово. — Я еврей. Я же говорю с тобой на твоем языке.

— Ты еврей? — старик, казалось, поверил, и тут его взгляд уперся куда-то ниже подбородка Элиазара, и тот кожей почувствовал серебряный крестик, подаренный ему Элеонор.

— Это… — он прикрыл крестик рукой, — я выдаю себя за христианина. Меня зовут Элиазар Леви из Малмсбери.

Старик недоверчиво посмотрел на него.

— Это в Англии, — поспешил добавить Элиазар.

— В Англии… — недоверчиво повторил гончар, — аптекарь живет вон на той улице. Третий дом справа. Только он все равно тебе не поможет.

Старик

Аптекарь был так же стар, как и гончар. В этом квартале все были стары. Помогать он действительно отказался.

— Я заплачу, — сказал Элиазар и тут же понял свою ошибку.

— Ты заплатишь? — завопил старик, и голова его затряслась. — А кто заплатит за мою дочь? Кто заплатит за Израэля и его семью? — он затряс клюкой, указывая куда-то через дорогу. — Дикари… Идолопоклонники… Детоубийцы.

— Я еврей…

Это не имело значения. Голос старика, взвизгнув, перешел в рыдание. Он плакал в голос, как плачут женщины на похоронах и очень маленькие дети. Несколько голов высунулись из соседних дверей. Пожилая женщина увела старого аптекаря в дом, укоризненно взглянув на Элиазара. Он постоял какое-то время, растерянно глядя на закрытую дверь. Город населяли в основном греки, а он был невысокого мнения о христианских врачах, особенно после случившегося. А сам он не имел представления, что делать. Он повернулся и побежал назад, во дворец.

Он только миновал соседний дом, когда его окликнули. Кричала женщина. Та самая, что увела аптекаря в дом.

— Он хочет видеть тебя.

Старик стоял у двери с размазанными по лицу слезами. Он стал рассказывать, произнося еврейские слова на греческий манер, всхлипывая и задыхаясь.

— Я был врачом. Хорошим врачом — не то что эти ваши христианские невежды, — он жестом остановил Элиазара, который опять хотел возразить. — Я лечил принца Роджера и его детей.

— …И нынешних тоже, — добавил он сквозь зубы, кивнув на дворец.

— …А в ту ночь у меня на руках умерла девочка. Дочь принцессы Констанции. Ей было восемь лет. Ее звали Адриана. Я ничего не мог сделать. Никто бы ничего не смог сделать! — старик повысил голос, как будто его упрекнули.

— …Бедную девочку все любили. В ту ночь плакал весь дворец. А наутро Констанция обвинила меня. Она совсем взбесилась от горя. А этим головорезам только того и надо было. Они перед этим ходили воевать с эмиром… Они все время с ним воюют. Пришли потрепанные, так что у них руки чесались подраться. А мусульмане или евреи — какая им разница? И они пришли сюда.

— …Убили мою дочь. И еще многих. Сожгли синагогу. Раввина заставили молиться их идолу, а потом тащили за ноги за лошадью. Меня оставили жить. Зачем?

Аптекарь уставился на Элиазара, ожидая ответа на этот невозможный вопрос.

— С тех пор я никого не лечу. Зачем лечить людей, если их убивают? Но моя жена — добрая женщина. Она сказала помочь тебе. Мы уже старые. Нам нечего больше бояться. Я все равно не пойду с тобой. Но я могу посоветовать. Что произошло?

Элиазар рассказал, стараясь не забыть ни одного ингредиента старухиной смеси.

— Воевать. Казнить, жечь, ломать. Это они умеют. Лечить — нет, — он ушел в дом и вернулся с пузырьком. — Этим смажь ей тело. Особенно живот. А это, — он протянул Элиазару тряпичный мешочек, — свари и давай ей выпить. Если на то Его воля — она выживет. Не забудь помолиться.

Элиазар поблагодарил старика, твердо решил его навестить, и рванулся в сторону дворца, но лекарь окликнул его:

— Если ей станет хуже — беги от них.

Элеонор так и лежала без чувств. Эдвард не мог оторвать взгляда от ее рук. Бледные, неподвижные, старые — они бессильно лежали на одеяле. Он взял ее за запястье. Жар. Пульс слабый.

Марта с отчаянием в глазах остужала лоб Элеонор смоченной в воде тряпкой. Только сейчас Эдвард заметил Альберта, королевского лекаря. Тот шагал из угла в угол, совершенно убитый, и остервенело молился.

— Если она умрет, мне тоже конец. Так сказал Его Величество. Его Величество не знает, что произошло. Все боятся сказать. Я тоже боюсь. Ему сказали только, что Ее Величество умирает…

Эдвард выставил его за дверь, а мешочек с травами швырнул Марте:

— Свари, быстро!

Он остался один. Открыв пузырек, он задрал широкое платье Элеонор. Превозмогая стыд, стараясь не смотреть на беззащитное тело, он вылил пахнущую болотом темную гущу на руку и начал втирать в живот королевы.

Дверь открылась. Вернулась Марта. Она вскрикнула, прикрыв рот рукой, увидев Эдварда над голым телом королевы, покрытым черно-зеленой жидкостью. С трудом успокоив ее, он приказал продолжать. Приподняв голову Элеонор, он влил ей в рот зловонный отвар.

Иерусалим

Иерусалим встретил остатки Христова воинства линялым камнем и восточным гомоном. Кирпичные фасады церквей нагло заполняли осыпающиеся колоннады. Всадники, носильщики с паланкинами, возницы с повозками кирпича и арабские торговцы сталкивались на перекрестках, устраивали заторы и ожесточенно ругались на десятке языков. Среди блистающих новизной золоченых крестов там и сям стыдливо торчали минареты.

Изумленно озираясь, Элиазар безуспешно пытался пробудить в себе чувство, которе привело его сюда. Этот варварский новый город не был Иерусалимом Соломона. Вокруг утомленные рыцари спешивались, чтобы припасть губами к выщербленным камням. Они нашли свой Иерусалим.

Чуть впереди поскрипывал на булыжниках королевский фургон. Из-за полога выглядывало бледное лицо Элеонор. Она пролежала без чувств пять дней, Эдвард не отходил от нее, не ел и почти не спал. А на шестой день, как только она в первый раз, пошатываясь, встала с постели, Людовик настоял на немедленном отъезде в Иерусалим. Занятый приготовлениям к битвам, он так и не узнал, что произошло с его женой.

Она все еще была очень слаба. И по-прежнему беременна.

* * *

В Иерусалиме Эдвард снова нанялся помогать кузнецу. У него как раз стали сносно получаться ножи, когда за ним пришли. Последняя повозка обоза только что скрылась за воротами города. Огромная разношерстная армия сразу с тремя королями во главе шла на Дамаск. Элеонор оставалась в городе. Она жила у своего родственника, графа Куэ.

Она немного округлилась за прошедшие два месяца. Совсем чуть-чуть. Можно и не заметить, если не знать.

— Я еще не поблагодарила тебя, — сказала она.

— Служить Вашему величеству само по себе является… — начал Эдвард, но она оборвала его.

— Завтра приходи сюда в полдень.

Назавтра британскому еврею Элиазару Леви был пожалован титул кавалера. В подарок от своего сюзерена — престарелого графа Куэ — он получил клочок аквитанской земли и меч, принадлежавший погибшему сыну графа. Элеонор добавила к этому позвякивающий мешочек, и приказала купить коня и приличную одежду, и явиться завтра за приказаниями.

Третье за последние полгода имя Эдварда звучало: кавалер Эдуард де Сан-Жак, по имени ветхой часовни, стоявшей на его земле.

— Французскому дворянину не пристало заниматься кузнечным ремеслом, — полушутя сказала ему Элеонор при следующей встрече.

Пока он размышлял о свободе французского дворянина по сравнению с самозванным лекарем, она продолжила, показывая на свой живот:

— Нам надо спешить.

— Вы же помните прошлый раз…

— Помню, — отмахнулась Элеонор со злостью. — Помню. Я рожу этого ребенка. Но не здесь. Мы едем на Синай.

Эдвард с трудом скрыл волнение. Синай. Земля Моисея. Вслух он сказал:

— Но разве это не земля халифа?

— На Синае есть монастырь святой Катерины. Там моя тётя, — у Элеонор везде были родственники. — Арабы не звери. Они пропускают туда монахинь. Значит, я стану монашкой, — она игриво хихикнула, снова посмотрев на живот. — А ты будешь моим слугой. Марта тоже поедет с нами.

* * *

Шесть дней они тряслись безжизненными мешками на спинах верблюдов среди одетых в белое бедуинов. Сначала по цветущей степи, потом по мертвой земле, которая казалась бы никому не нужной, если бы не обилие вооруженных людей. Караван вел смуглый лысый араб по имени Абдулла. Торгуясь, он поставил три условия: не брать оружия, каждому везти свою воду, ни с кем не заговаривать. На вопрос о еде он беспечно махнул рукой: «Аллах подаст».

Входить в монастырь мужчинам запрещалось. Эдварда поселили в домике для слуг сразу за воротами. Делать было нечего, и он бесстрашно исследовал окрестности. Забирался на вершины, молился, просто смотрел по сторонам. Если долго смотреть на песок, видно, как двигаются барханы. Ему нравились эти пустые холмы. Любой из них мог быть Синаем. Сам Моисей не отличил бы эти поросшие чахлыми кустами камни один от другого.

Карабкаясь на один из холмов, Элиазар вдруг оказался перед входом в пещеру. Песок вокруг дыры выветрился, обнажая пересохшие, потрескавшиеся серые губы. Как кривые зубы, у входа торчали несколько острых камней. Элиазар попятился от неожиданности. Позже он узнал, что местные так и называли эту пещеру: Пасть льва.

Он протиснулся между зубами, почти ожидая встретить гигантский язык. Пещера уходила вправо, он повернул, сделал несколько шагов и остановился, оказавшись в темноте.

Когда он снова начал что-то различать, то увидел десяток людей, сидящих вокруг седобородого старика. Все они смотрели на Элиазара — очевидно, его давно заметили. Еще двое решительно отделились от стен, бросились к нему, твердо схватили за локти и уложили на каменный пол. Вокруг засуетились, больно связали за спиной руки, отнесли вглубь пещеры и бросили в круг, к ногам старика, которого они называли Имам.

— Кто послал тебя? — заговорил Имам тихо, с грустью в голосе. Пожив несколько месяцев в Иерусалиме, Элиазар понимал и немного говорил по-арабски.

— Никто. Я просто бродил.

— Ты лжешь, христианин. Здесь никто не бродит просто так. Сегодня ты умрешь. Время знания еще не пришло, — таинственно проговорил старик. — Всякий, кто нашел нас, должен умереть. Особенно христианские собаки.

— Я не христианин, — громко сказал Элиазар, но Имам не слушал. Один из арабов поднялся, вытащил длинный нож и встал над ним, ожидая сигнала.

— Лучше расскажи, как нашел нас, христианин.

— Я не христианин, свинячие дети, — заорал Элиазар.

— От бога своего отрекаешься?

— Я не христианин, — повторил Элиазар обреченно. — Я еврей.

— Чем докажешь?

Элиазар посмотрел вниз — в сторону штанов, и произнес арабское слово. Одно из первых, которое он выучил. Кто-то прыснул. Даже суровый Имам слегка улыбнулся. Развязав пояс, он заглянул Элиазару под штаны. Элиазар торжествующе посмотрел на него.

— Сказано — плоть от плоти Моисеевой даст нам знание, — провозгласил старик торжественно.

Араб с ножом нагнулся над Элиазаром и развязал веревки.

Нищий и Фортуна

Мик мерз. Пока ему не пришлось ночевать на улице, он не замечал, какая в Нью-Йорке длинная зима. Он все еще не привык к этому, хотя четвертый год жил в Центральном парке. Есть вещи, к которым нельзя привыкнуть. Люди вокруг него пропадали. Уходили в поисках теплых мест, или умирали. Прошлой зимой маленький Билл лежал мертвый два дня, прежде чем его забрали. Он был совсем твердый, когда его поднимали со скамейки.

Мик пока держался, хотя ему казалось, что с каждой ночью он промерзал все глубже. В нем оставался только теплый комочек размером со сливу чуть выше желудка. Не помогал ни уродливый зеленый ватник, ни гигантские клоунские ботинки, напиханные тряпками. Хуже всего было вечером, когда солнце давно зашло, а заснуть еще не удалось. Мик тогда сидел на скамейке, сжавшись в клубок, и дрожал, не замечая своего тихого воя.

В такой вечер она и пришла. Костлявые пальцы платанов смотрели в темное небо, стареющая луна мелькала в осколках стекла, а она стояла над Миком и улыбалась. От нее пахло теплом.

Нет, конечно, от нее пахло так же, как и от остальных жителей Центрального парка, как и от самого Мика, но этого запаха он давно не замечал. Пахло теплом. На ней были обвисшие чулки, когда-то бывшие оранжевыми. Или коричневыми. Джинсовая юбка на три размера шире костлявых бедер, заколотая на талии английской булавкой. Легкая куртка — Мик в такой околел бы в первый же час. И все-таки от нее пахло теплом. И она улыбалась.

— Пойдем! — она пританцовывала от холода или нетерпения.

Голос у нее был неожиданно высокий. Редкость здесь. Но не визгливый.

— Ммма? — спросил Мик.

— На сто третью. Я нашла теплое место. Слышишь меня? Теплое место! Теплое место! Теплое место! — она осеклась и обернулась по сторонам, — это будет наш секрет. Ты никому не расскажешь, правда? — она хихикнула.

— Нет, — подтвердил Мик, с наслаждением прислушиваясь к звучанию свого голоса. Это было одно из десятка слов, которые стали у него получаться в последнее время.

— Тогда вставай. Идем.

И они пошли. Два длинных и не меньше двадцати коротких, продуваемых насквозь кварталов. По дороге Мик выклянчил у редких прохожих два доллара. Поздно вечером хорошо дают. Один из усвоенных им трюков. Если он когда-нибудь сможет писать, он напишет об этом рассказ. Или статью. Или диссертацию. Доктор попрошайничества Мик Карсон.

Мик всегда смотрел людям в глаза, когда просил деньги. Самое трудное — поймать их взгляд, блуждающий с лохмотьев — на уличные фонари — на свои туфли. Обходящий глаза на безопасном расстоянии. Если клиент забывал об осторожности и беспечно смотрел Мику на лоб или на шею, он был обречен. Мик бережно перехватывал взгляд, и тогда прохожий уже не мог оторваться от его немигающих внимательных глаз. И не мог не подать.

Очень просто, но другие на это не решались. Их глаза бродили вокруг да около, размазываясь по лицу клиента. Мик не делился своими секретами, да и не мог бы. Но сейчас ему хотелось похвастаться. У нее — Теплое место, у него — Взгляд.

Она резко остановилась. Мик не сразу разглядел за буквами граффити железную дверь. Когда она лязгнула за спиной, холодная рука легла Мику на запястье и потащила вглубь — налево — еще вглубь — еще куда-то.

В кромешной тьме — ослепительная зажигалка. Чуть мягче — свеча. Вокруг — трубы, раскрашенные в темные цвета. Красный и синий? В углу — картонная коробка.

Она — нагнувшись над коробкой, выставив тощий зад, раскидывая по полу тряпье толстым слоем. Бутылка толстого стекла, торжествующий голос: «Гуляем!», гортанный пьяный хохоток. Жгучая жидкость, тепло в горле.

Снова рука — «Садись!». Хлеб — сухой, но много. Ее смех, когда он давится от жадности. «Я не отберу!» Еще глоток. Теплая труба за спиной. Тепло. Тепло внутри и снаружи. Пиджак под головой. Пуговица под ухом — мешает. «Спи!»

Совершенная темень. Рядом храп и запах спиртного. Как ее звать-то? Почему она меня сюда привела?

— Не спишь?

— Нет.

— Так ты говоришь немного?

— Мм… мммм.

— Понятно. Меня Лиз зовут. Тебя?

— Мммм.

— Понятно.

— Ммм. Мик! Мик! И Лиз! — он сам удивился, что смог это произнести. Наверное, потому что он еще сонный.

— Ух ты! Здорово! Тебе жарко?

Пальцы, вытирающие капли пота с его лба. Руки, заботливо стягивающие куртку. Вопросительный взгляд. Отвратительные ботинки, пинком отброшенные в сторону. Еще взгляд. Игривый. Мутный. Ласковый. Ее пальцы на его веках.

— Спи. Спи. Ты будешь здесь со мной жить, да? Не могу же я одна. Спи.

— Ммм.

* * *

Сара вернулась в Нью-Йорк налегке. Она не могла представить себе эти тысячи черных книг в своей маленькой квартире. Из всей библиотеки она взяла только древний Талмуд и книгу Элиазара. Новый римский раввин от благодарности прослезился и неожиданно поцеловал ей руку.

Она остановилась у светофора. Хотела сунуть доллар в протянутую ладонь. В кошельке, как назло — только лиры. Не мигая и не отрываясь, попрошайка смотрел на нее. Глаза даже казались честными. Профессиональный трюк? А если нет? Сара неловко улыбнулась и вложила в руку карточку с адресом благотворительной кухни при синагоге.

Эти глаза еще стояли перед ней, когда она вернулась домой и снова открыла книгу Элиазара. Она давно перестала задавать себе вопрос: почему Он допускает то, что допускает. На него ответили многие мудрецы. Те, что не смогли ответить — лишились веры. Многие из накопившихся за века ответов Сара знала, и ни один ее не удовлетворял. Она давно отложила вопрос как неразрешимый, но прочитанное заставило ее вернуться к нему. Это тоже был ответ, не хуже многих других.

* * *

Имам посадил Элиазара перед собой, вытащил тонкую книжицу и заговорил нараспев — высоко и немного гнусаво:

— Был Моисей при смерти. И призвал Илию, ученика своего, и сказал: Великое знание дал нам Всевышний. И ответил Илия: да, учитель. И сказал Моисей: ты знаешь лишь половину. На горе Синайской был я, когда Всевышний говорил со мной. Дал он мне Бытие, и Исход, дал Левит, и Числа, и Второзаконие. И дал Матрицу.

И спрашивал Илия: Но ты не учил о матрице, учитель. Какая матрица? Отвечал Моисей: О матрице справедливости говорю я. В ней все грехи и все пороки людские, и все кары за них, какая за что отмерена. И благодеяния, и все награды за них. Не учил я, потому что сомневался в Нем. Теперь не сомневаюсь. Он снова говорил со мной.

И велел Моисей Илие возвестить народу о Матрице, и найти ее на горе Синайской, и дать народу.

Стал Илия учить народ свой, как сказал ему Моисей. И были у него верные ученики числом три: Даниил, Михаил, Гавриил. Но Илия был хромой и слабый глазами, и говорил непонятно. А мать его была египтянкой. Все говорили — что этот урод нас учит? Марк судия и другие говорили против него, будто ложно толкует слова учителя.

Сказал Марк судия так: Все, что сверх Закона — против Закона. Не учи же против Закона, ибо дан он всему племени Авраамову тем, кто выше тебя. Не смущай малых сих, ибо нет веры сыну египетскому.

И изгнали Илию из племени, и ушел он странствовать по пустыне. И странствовал с тремя учениками своими, и искал гору Синайскую, но не нашел ее, ибо не было на то воли Всевышнего.

И пришел он в город Ашкелон, и учил, что будет кара евреям за то, что пренебрегли Законом. И слушали филистимляне, ибо многие братья их погибли в битвах с евреями. И когда заболел Илия, то завещал детям своим хранить его знание и найти Матрицу.

И пошел Нохум, внук его в девятом колене, с учениками, на гору Синайскую, и нашел плиты каменные. Разложил Нохум плиты по вершине, как завещал Илия. И видит: сорока девяти плит недостает. И вопросил Нохум всевышнего: где остальное? И не было ему ответа.

Имам оторвался от страницы. В углу пещеры Элиазар увидел груду каменных плит. Он не замечал ее раньше, принимая за осыпавшийся камень. Люди Имама, переодетые в белое, брали по одной плите и бережно выносили их наружу.

Имам снял с лица торжественное выражение и заговорил обычным голосом:

— Всевышний так и не открыл потомкам Илии недостающих частей Матрицы. Секта Илии угасла, оставив после себя летописи и подробные предписания. Их знание пропало бы, если бы много веков спустя Надим эль-Хаса не надумал выкопать новый колодец и не наткнулся на сундук. Надеясь, разумеется, на монеты, он не без труда вытащил его на поверхность. Взломал. Сундук был полон свитков, исписанных непонятными буквами.

Надим этот был человеком большой учености. Он заперся со свитками в комнате и неделю читал. С тех пор — вот уже четырнадцать поколений — мужчины из рода эль-Хаса приходили сюда — когда раз в году, а когда и чаще. Всевышний благоволил к ним и открыл почти всю Матрицу. Оставалось восстановить несколько полных табличек, да кое-где — стершиеся за века строки.

* * *

— Боря, иди кушать, — донесся из кухни голос матери, а с ним запах борща и еще чего-то, не пробованного с детства. Борис отложил детектив и вышел из комнаты. Все были уже в сборе и сосредоточенно опустошали тарелки под бдительным взглядом хозяйки.

— Боря, завтра бар-мицва сына тёти Рашели, — строго сказала мама, — ты обязательно должен пойти. Рашель будет рада — ты знаешь, она всегда тебя любила. Мальчик, говорят, увлекается математикой. Ему будет интересно с тобой поговорить.

За те три недели, что Борис пробыл в Нью-Йорке, он успел посетить уже три десятка помолвок, бар-мицв, обрезаний, дней рождения, просто обедов с родственниками и знакомыми матери, которым, по ее словам, было приятно, интересно и даже важно с ним познакомиться. Почти на каждом мероприятии присутствовала хотя бы одна хорошая еврейская девушка.

Времена, когда физик, даже выдающийся, мог считаться знаменитостью, давно прошли, и Бориса это вполне устраивало — от нескольких контактов с журналистами у него остались самые неприятные воспоминания. И вот сейчас к нему пришла известность в неузком кругу маминых знакомых. Мама, конечно, и раньше любила похвастаться его успехами, но была обычно довольно сдержана. Теперь же, когда их фамилия несколько раз появилась в обычной, не ученой, прессе, ее гордость приняла, наконец, масштаб, свойственный настоящей еврейской матери.

Когда вереница гостей, отговорив поздравления, потянулась к столу, наконец подошла очередь Бориса. Тётя Рашель, вовсе не приходившаяся ему тётей, набросилась на него с объятьями, обдав густым ароматом духов, и затараторила, спрашивая его мнения о церемонии и о том, как держался маленький Давид, и не дожидаясь ответов. Большеглазый маленький Давид, который только что стал считаться мужчиной, молчал рядом. Стоя чуть в стороне, на мальчика украдкой смотрела раввин — довольно молодая женщина с серьезными серыми глазами. Она была бы красива, если бы не крупная родинка над губой. Подоспевшая мама поспешила их представить, не забыв упомянуть о всемирной известности Бориса. Пожав руки и обменявшись несколькими незначащими фразами, Борис и Сара сказали, почти в один голос: «Мне хотелось бы с вами поговорить».

…Сара слушала неподвижно, подперев рукой подбородок и покусывая губы. Она пыталась понять, чего именно не понимает. Когда Борис закончил, она не сразу заговорила, все еще обдумывая услышанное. Наконец она встала и открыла перед ним книгу.

— Сначала прочти вот это.

— Я не читаю на иврите, — сказал он, почти виновато.

Сара нагнулась над книгой и стала переводить, водя пальцем по строчкам.

* * *

Теплый Камень был бур и пупырчат, и казался пришедшим из мира теней. Он покоился на выступе скалы, как на постаменте. Шестеро, голые по пояс, легли в пыль ногами к Камню, как лепестки. Все шестеро были абсолютно лысы. Лицо одного из них было покрыто язвами. В остальном они казались братьями. Они и называли друг друга — Брат.

Сегодня Камень был особенно горяч. Имам сказал — это хорошо. Значит, сегодня им откроется знание.

Ночь была безлунной. Пламя свечи в руках Имама заливало плоскую вершину неестественно ярким светом, разбрасывая тени в пустоту. Имам вышел на край обрыва и встал спиной к пропасти, где временами вспыхивали молнии, освещая черные бесплодные тучи. Здесь часто бывали грозы, но никогда не шел дождь.

Имам посмотрел в сторону Элиазара, который одиноко ёжился посреди плато. Свеча слепила, и Элиазар толком не видел лица Имама, но уставился туда, где должны были быть глаза. Так они смотрели друг на друга какое-то время. Вернее, Имам смотрел, а Элиазар делал вид, что смотрит. Имам спохватился и подал Элиазару знак, показав на Братьев, и тот распластался по земле рядом с ними. Наконец, Имам отвернулся и заговорил по-арабски резким голосом:

— На теплый камень — холодный огонь. Не милости прошу — знания. Возвращаю тебе огонь твой, жду света твоего!

С этими словами он задул свечу, и стало темно. Имам молчал, будто ожидая чего-то. Очередная молния разрезала небо надвое, ярко осветив соседний холм и отразившись от прижавшихся к песку шести лысых голов.

— Сказано, — продолжил Имам, — когда молния ударит в Эль-Хаиб, кровь Шестерых смешается на Теплом камне.

Он присел на колено возле Элиазара и с силой полоснул его по руке кривым ножом. Кровь закапала в серебряную чашу. Имам встал и пошел по кругу, подходя к каждому из братьев. Потом надел чашу, как корону, на Теплый Камень, который принял дар с раздраженным шипением.

Имам молчал. Потом начал молиться. Элиазар не понимал, на каком языке, но был уверен, что это молитва. Шестеро вжались в песок еще плотнее.

Имам подал знак Элиазару. В пещере он сказал: обычную еврейскую молитву. И Элиазар начал:

Ата хонеин л'адам даат,

умламейд леенош бина…

Инженер прислушался и выделил из гвалта одинокий голос: «Не милости прошу — знания». Редкая просьба. Он достал с полки свернутый в трубочку лист и с силой хлопнул себя по коленке.

Гора сотряслась. Стало нестерпимо бело и громко, и Элиазар успел подумать, что навсегда ослеп и оглох, но в следующее мгновение увидел, как Теплый Камень, раскаленный докрасна, приподнимается над своим постаментом, а его запекшаяся корка трескается и разлетается.

Когда он очнулся, уже рассвело. Имам раскорячился пауком над пробелом между плитами, разглядывая песок и бормоча бессмыслицу. Элиазар подошел. Бурый запекшийся песок покрывал Матрицу неровным слоем. Выбитые в камне буквы казались кровавыми от засыпавшей их крошки.

— Диктуй, — подозвал его Имам. — Вот здесь, — он показал на потертый угол плиты.

— Шин. Реш… — Имам записывал, удовлетворенно кивая головой после каждой буквы. — Алеф. Хе.

— Стой! — вскричал Имам. — Как Хе? Здесь должен быть Далет.

— Смотри сам, — Элиазар посторонился. Имам присел рядом на корточки. Красной пылью по серому камню — Хе.

— Хе, — подтвердил Имам, бережно касаясь камня. — Прости меня, господи, — прошептал он и лёгким движением пальцев разметал крошку. — Я так и думал. Что видишь?

Элиазар изумленно смотрел на выбитую в камне букву «Далет». Это кровавая крошка делала из нее «Хе».

— Все в руках Его, — ответил Имам на вопрос в глазах Элиазара. — Это ведь Его матрица. Был Далет, теперь Хе.

1

Content

Итальянец
Матрица Справедливости

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4