Игорь Маранин

Специалист по исполнению желаний

1. Дело о потерянной удаче

На углу улиц Последней надежды и Греческих оракулов стоит старинное трёхэтажное здание из красного кирпича. Если зайти во двор со стороны фабрики самобраных скатертей, то сразу видна большая железная дверь с медным колокольчиком и аккуратная металлическая табличка с надписью «Муниципальное унитарное предприятие «Счастье». Именно здесь, на втором этаже, я и работаю. Позвольте представиться: инспектор Отдела исполнения желаний Иван Егорович Потапенко. Или просто Горыч, как называют меня друзья. Я не возражаю: Горыч так Горыч. Вот когда джином именуют — не люблю. Антинаучно это и непрофессионально пользоваться подобным жаргонным словечком. Дешёвыми восточными сказками попахивает. Халвой горелой, право слово.

Мы — контора казённая. Работаем в основном с бедняками. Бродягами, попрошайками, покойниками… В общем, публика ещё та, сплошная социалка. Только за сегодняшний день было три вызова в тюрьму и пятнадцать в родильные дома. Нюрка и Анфиска — наши специалисты по первым желаниям — буквально на части разрывались. Нюрка из карликов-носов — нос большой, симпатичный, пол-лица закрывает. По нынешней моде на большеносых у неё от ухажеров отбоя нет. Пятый размер все-таки, не у каждой такое на лице выросло.

Анфиска — та другая. Огонь, а не женщина! Прабабка у Анфиски саламандрой была, так что если молодой парень без прививки от несчастной любви разок на неё глянет — считай, пропал. Безответная несчастная любовь второй, а то и третьей степени. Ходи потом по больницам, лечись несколько лет. Да что там юнцы безусые, бывало, опытных мужиков, и тех ноги сами до цветочной лавки доносили! Мне-то что… у меня этих прививок целых двенадцать. А и то сердечко иногда так скрутит…

По последним желаниям работает у нас Абатыч. Хороший мужик. Весёлый, краснощёкий, с большой лысиной ото лба до затылка, а ещё обжора страшный и матершинник. Килограмм сто тридцать весит, не меньше. И это при весьма скромном росте. Но наденет свою серую веригу с капюшоном, и приговорённые к смерти его пуще казни боятся. Абатыч и покойниками занимается — те вообще отвязная публика. Сегодня заявился один трёхдневный, требовал оживить его на день рождения племянника. Скандал устроил. А у самого в завещании об оживлении ни слова, справки от врача нет. А если он заразный? Так пока Абатыч из тюрьмы не вернулся, покойник этот сидел в коридоре и назло всем разлагался. Запах стоял на все три этажа.

Альфи Штейн — умница, энциклопедист и жуткий зануда во всём, что касается правильного произношения — большой дока по несбыточным желаниям. Есть у Альфи одно тайное и страстное увлечение — мифические страны. Мечта всей жизни — Советский Союз найти. А мифические страны, между прочим, императорским указом запрещено искать. Советский Союз, СССР, Советскую Россию, Империю зла, Совдепию, Союз Советских Социалистических республик, Совок… все три десятка стран, перечисленных в Указе о правилах оказания услуг по исполнению желаний физическим и юридическим лицам. Хотя, как по мне, ерунда всё это. Ни одной из этих стран и не существовало вовсе. Досужие выдумки сказочников.

Мальдус — высокий и худой, с длинными седыми волосами и абсолютно невосприимчивый к шуткам — занимается необычными желаниями. Всем тем, что спряталось в Указе за словами «и прочее». Свободный художник, одним словом. Ходят слухи, что у него в роду древние маги были, но я не верю. Древние маги — такая же чушь, как и мифические страны.

А вот про чьих предков известно точно — это про предков Ивана Поганки. Все они были разумными грибами. Весьма ядовитыми, кстати. Оттого и фамилия у него такая. Маленький, тощий и язвительный, Поганка специализируется на тайных желаниях, и его никогда нет на рабочем месте.

Ну а я… Я занимаюсь всем помаленьку. Стажер-подмена, одним словом, хотя и числюсь официально на должности инспектора.

Кукушка, что живёт в часах на стене нашего кабинета, существо ужасно ленивое и прожорливое. Толстая, неповоротливая, вечно взъерошенная и чем-то недовольная, она частенько запаздывает, сообщая время. Вот и на этот раз вылезла из своего домика, сонная и хмурая, прохрипела что-то неразборчиво и скрылась обратно. Судя по всему, было уже два часа пополудни. Нюра и Анфиска ещё не вернулись из родильных домов, Абатыч провожал на кладбище покойника, Штейн отправился с поручением в приют для снесённых памятников, а Мальдус отлучился в прокатную лавку — сны менять.

А я сидел, положив ноги на стол, и читал свежий выпуск «Столичных новостей». Последнюю страницу, там где фельетоны, забавные истории и анекдоты. В дверь вежливо постучали. И едва мои ноги заняли привычное место под столом, как в кабинет вошёл мужчина лет сорока в дорогом костюме, с толстой папкой в руках и воробьём на плече. Не наш обычный контингент. И массивное кольцо с бриллиантом на пальце, и птица не из тех, что хлебные крошки на улицах выпрашивает. Ухоженная птица, породистая. Это только бедняки говорят: слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Хорошо обученный охотничий воробей может за день до тысячи вылетевших слов поймать.

— Присаживайтесь, — кивнул я на стул.

Посетитель подозрительно посмотрел на шаткую древнюю конструкцию, но спорить не стал, сел напротив и положил толстую папку прямо на мою газету.

— Желание у меня несколько необычное, господин инспектор, — сказал он. — Вы знакомы с теорией подаренной удачи?

— Что-то не припомню, — пожал я плечами. Был бы здесь Штейн, он наверняка ответил бы утвердительно. Но ни Альфи Штейна, ни кого другого не было, и разговаривать с этим загадочным посетителем всё равно предстояло мне.

— Видите ли, — улыбнулся гость. — Я и есть автор этой самой теории. Desipere in loco, как говорили древние: безумствуй там, где уместно. Более всего, скажу я вам, уместно безумствовать в науке. Позвольте представиться: Михаил Степанович Копунов, профессор Императорской изотерической академии.

— Инспектор Потапенко, — растеряно произнёс я. Вот же удружил Мальдус, отправившись в лавку. Чтоб ему сны от гоблинов попались! Пусть всю ночь гнусавые голоса донимают.

— И в чём же ваша теория состоит? — спросил я, пытаясь оттянуть время до прихода Мальдуса.

— Человек вовсе не кузнец своего счастья, как утверждает современная наука. Ну, сами, подумайте, господин Потапенко, разве наше счастье похоже на чугунную болванку, чтобы по нему молотком колотить?! Счастье зависит от удачи, а удача… Полагаю я, что удача — это подарок богов. Некоторые из нас в детстве получают в подарок удачу, даже не подозревая об этом.

— Пока что не улавливаю, — честно признался я.

— Да всё очень просто, — улыбнулся гость, — некоторым счастливчикам в детстве попадаются необычные игрушки. То есть игрушки-то самые обычные: кукла или, скажем, игрушечный ковёр-самолет. Но они не простые, а волшебные. Pax deorum, благоволение богов, удача. Если эта игрушка сопровождает тебя всю жизнь — пусть даже в позабытом свёртке в чулане — то человеку везёт всегда и во всем. Понимаете?

— Допустим, понимаю, — вздохнул я, — но от меня-то вы чего хотите?!

— Я хочу, чтобы вы нашли мой потерянный футбольный мяч, — совершенно серьёзно заявил Михаил Степанович.

— Какой мяч? — опешил я.

— Обыкновенный футбольный мяч. Мне его подарили лет в семь. Полгода я точно им играл, а потом… потом не помню! Сдаётся мне, что этот мяч и был подаренной мне удачей.

— Четырнадцать часов… ик… тридцать минут, — выползла из своего домика кукушка и, секунду подумав, добавила, — кажется…

По-моему она была пьяна. Что не удивительно — с прежнего места работы её выгнали именно за пьянство. Я вытащил из-под оставленной профессором папки свою газету, взгромоздил ноги на стол и продолжил чтение. Необычные желания — по части Мальдуса, вот пусть и разбирается с «обыкновенным футбольным мячом». Не успел я, однако, найти недочитанный фельетон, как дверь снова распахнулась, и в кабинет заглянул шеф. Мои нижние конечности стремительно слетели со стола, газета упала в стоявшую рядом урну, а я принял сугубо деловой вид. Шеф обвёл хмурым взглядом комнату и язвительно поинтересовался:

— У нас что, дел нет?

— Только одно, — сообщил я. — Сейчас Мальдус вернётся и займется им.

— Мальдус мне самому нужен, — отрезал шеф. — Что за дело? Кто заказчик?

— Да чокнутый профессор какой-то… Уверяет, что потерял в детстве мяч, а мы должны его отыскать.

— Ну, вот и займись этой ерундой! Все равно дурью маешься.

И грузная фигура шефа скрылась в коридоре. Оставив дверь распахнутой. Вообще-то он хороший мужик, наш шеф. Льготы нам недавно выбил: проезд на ковре-самолёте к месту отпуска и обратно. Правда, на самом краю ковра, возле туалета, но зато бесплатно. Но почему он никогда не закрывает за собой дверь?! Вздохнув, я поднялся со стула, закрыл кабинет и вернулся на рабочее место. Недовольно посмотрел на папку и нехотя придвинул её к себе.

Теоретически найти вещь, о которой не помнишь ничего, можно. Нужно подать запрос в Департамент памяти, который разошлёт повестки давно позабытым знакомым, затем пригласит их на воспоминания, затем будет обобщать и анализировать информацию, и снова кого-то приглашать… В общем, долгая и дорогостоящая процедура. И весь этот путь профессор уже прошёл: в папке лежали запросы в Департамент и кипа совершенно бесполезных отчетов. Никто из знакомых профессора ничего не помнил об этом мяче. «А был ли он на самом деле?» — мелькнула у меня мысль. Мелькнула и тут же исчезла: был или не был, а работать всё же придется. Я вытащил верхний конверт из папки, вскрыл и начал читать:

«В ответ на Ваш запрос от… за номеро… официально сообщаем, что в период с… по… данных о детских резиновых мячах фабрики «Dona Mara» в памяти ваших знакомых не обнаружено. С вас три тысячи двадцать четыре рубля или плохо будет».

— Вот же подлецы! — вслух возмутился я. Департамент, в отличие от нашей конторы, ходил у императора в любимчиках. И вот тому очередное доказательство: они всё-таки пробили разрешение о вставке угроз в официальные письма!

Дело было насквозь тухлое. Если уж Департамент не справился… Если уж не справился… Стоп. Как там говорил профессор? Теория подаренной удачи? Леший меня побери, неужели всё так просто?! Мысль о том, что я могу в одиночку утереть нос ненавистному Департаменту захватила меня с головой. И я потерял всякое чувство меры: взял и подделал подпись Поганки на разрешении выдать мне в гараже наш старенький ковёр-самоход. Выскочил из кабинета, хлопнув дверью, и чуть не сшиб поднимающегося по лестнице Мальдуса.

— Какая муха тебя укусила? — удивился он, отлипая от стены и отряхивая свой длинный чёрный плащ, расшитый жёлтыми рунами.

— Профессор Императорской эзотерической академии, — выпалил я и даже остановился в дверях, чтобы полюбоваться на вытянувшееся от изумления лицо Мальдуса. Ну не понимает человек шуток. Не по-ни-ма-ет.

За что я люблю наш конторский ковёр-самоход, так это за манёвренность. Маленький и юркий, он способен проехать даже сквозь дырку в бублике. А уж в час пик, когда улицы города забиты пробками, ему просто цены нет. Дорожный просвет у ковра до семи метров, так что я запросто мог «перепрыгивать» перекрёстки, чем без зазрения совести и пользовался. Водители провожали меня завистливыми взглядами и нелестными эпитетами, но мне не было до этого никакого дела. Уже через двадцать минут я лихо притормозил у ворот школы, где когда-то учился Михаил Степанович. Аккуратно свернул ковёр, запихнул его в свободную ячейку коврохранилища и отправился выяснять, кто из учителей преподавал будущему профессору азбуку, жив ли он ещё и как его можно найти. С учителем мне повезло, причем безо всякого pax deorum — он всё ещё работал в школе, более того — был на месте. Маленький седой старичок с аккуратным пенсне на носу и знаком «За заслуги перед Империей» на лацкане пиджака встретил меня настороженно. Однако удостоверение инспектора по исполнению желаний его успокоило.

— Миша Копунов? — переспросил он. — Ну, как же, отлично помню! Способный был мальчик, да… Вы знаете, кто он теперь? Профессор Императорской академии!

— А вы случайно не помните, — поинтересовался я, — каких-нибудь необычных происшествий из тех времен? Может быть, кто-то из одноклассников выиграл в лотерею? Или был приглашён на детский новогодний бал во дворец? В общем, чтобы кому-то крупно, а главное неожиданно повезло.

Старичок задумался. Постучал карандашом по столу, словно прибивал им разбегающиеся воспоминания, беззвучно пошевелил губами и даже прикрыл глаза, вглядываясь в далёкое прошлое. Наконец, его карандаш в последний раз стукнул по столу и старый учитель оживился.

— Вася Коновалов! — сообщил он мне. — Да…

— Что «да»? — не понял я.

— За одной партой с Мишей сидели. Вихрастый такой, худенький, нос длинный… Вы читали притчи великих итальянских мудрецов?

Я отрицательно помотал головой. Причем тут притчи?

— Вылитый Пиноккио, да… А уж непоседа какой был! Постоянно у меня уроки срывал, оболтус.

— Так что Вася? — нетерпеливо перебил я. — Что с ним произошло?

— Попался на глаза ткачу сновидений. Может, помните такой сон «Приключения Мажмемуратика»? Вася как раз этого самого Мажмемуратика и сыграл, да… Очень популярный детский сон был.

Адрес Васи Коновалова я без труда выудил из школьных архивов. Бывшая звезда детских снов жил теперь на самой окраине города, так что даже мой манёвренный ковёр-самоход добирался туда не меньше часа. По пути на одной из остановок я увидел Нюру и не удержался, чтобы хвастливо не припарковаться рядом.

— Как дела у младенцев? — поинтересовался я. — Установлен новый рекорд по количеству выполненных первых желаний?

— Горыч, — устало вздохнула Нюра. — Я тебя убью. Видеть не могу твою счастливую рожу. И пусть меня посадят в императорскую тюрьму и приговорят к повешению, мне уже всё равно. Хоть высплюсь перед казнью.

Она закрыла глаза и мечтательно произнесла:

— А потом ко мне придет Абатыч, и я ему такое последнее желание загадаю!

— Ладно, пока ты меня ещё не убила, я полетел утирать нос Департаменту, — ответил я, водружая себя обратно на ковер.

— Эй, — запоздало крикнула мне в спину Нюра, — а кто тебе транспортное средство доверил? И почему ты не в больнице?

Последняя фраза показалась мне странной. Но я списал ее на неудачную попытку пошутить. Как оказалось, зря.

А пока мне всё ещё везло. Васю Коновалова я застал точно по тому адресу, что выдали в школе. Не знаю, как должен выглядеть повзрослевший Мажмемуратик, но явно не посиневшим от запоя лохматым мужиком в рваной и грязной тельняшке.

— Инспектор отдела исполнения желаний, — представился я. — У меня к вам несколько вопросов.

— Ну, проходи, инспектор, — Вася отошёл от двери и, покачиваясь, повёл меня в комнату. Квартира была под стать хозяину: неприбранная, пыльная, затхлая… В коридоре валялась разбросанная старая обувь, на ободранную стену пьяно опирался покосившийся шкаф, а в углу лежал насквозь проеденный молью ковер-самоход. Но самым ужасным был запах…

— Меня интересует вот что… — присаживаясь на самый краешек стула, спросил я. — Вы можете припомнить, с каких пор вам перестало везти в жизни?

— Мне? — удивился Вася. — Да мне, братуха, всю жизнь не везло…Я ведь, знаешь, какой талант был? Меня во сне снимали! Не веришь?

— Да знаю я, знаю. Мажмемуратиком.

Вася посмотрел на меня, как на святого. По его небритой щеке пробежала крупная слеза, потыкалась в уголок рта, но проскользнуть не сумела и скатилась по подбородку на шею, закончив свой жизненный путь в районе кадыка.

— Сейчас… я сейчас… — он неожиданно засуетился, вскочил с табурета, стал шарить под кучей тряпья в углу и, наконец, раскопал бутылку медовухи. Торжественно установил её на стол, но тут же снова встал, бросился за вторым стаканом, а заодно вытащил из шкафа старую открытку со своим изображением и вывел на ней огрызком карандаша автограф.

— Держи! — широким жестом он протянул мне открытку. — Меня до сих пор смотрят. А почему? Талант потому что! Народ он знает, кого любить, а эти… сволочи… хоть бы кто роль предложил.

Вася разлил медовуху и поднял свой стакан:

— За истинное искусство, неподвластное времени!

Я подержал стакан в руках, но пить не стал. Аккуратно поставил на стол и спросил:

— А когда вас перестали снимать?

— А… — отмахнулся Василий, закусывая сухой хлебной коркой. — Долгая история. И печальная. Но я ещё вернусь! Назло всем вернусь. Они ещё вспомнят, кто такой Васька Коновал. Ещё пожалеют, что пренебер… пренберегл… пренебрегали.

— Не припомните, из ваших прежних одноклассников кто-то ещё прославился также, как вы? Неожиданно. Или, может, внезапно разбогател? Или ещё что-то…

— Из одноклассников… — пьяно посмотрел на меня Вася. — Не… куда им… Мишка профессором стал, говорят. Да какая это слава — быть профессором? Я бы тоже может смог, но не хочу! Не хочу и всё. Я — человек искусства, понял?

— А кроме Мишки? — я упрямо гнул свою линию.

— Кроме него… Да никто кроме него. Мишка да я… Как на одной парте сидели, так вместе и прославились. Счастливая нам парта попалась… Хотя… Ну да, Валерка еще конкурс выиграл. В одиннадцать лет…

Васина голова склонялась всё ниже и ниже, по-моему, он засыпал.

— Какой Валерка? — потормошил я его.

— Федюкин, — произнёс Вася, и его голова упала на грудь.

Уходил я под мощный и совсем неартистичный храп. Было почти пять, оставалось три часа работы, и я решил вернуться в школу, чтобы узнать адрес счастливчика Федюкина. Нет, чтобы сразу все адреса переписать, дурень…

Везение мое закончилось также внезапно, как и началось: на Лешем разъезде я все-таки попал в пробку. Ожидали ковер-караван из Восточного халифата — купцы везли товары на ежегодную Имперскую ярмарку. Минут через двадцать появился и сам караван: медленно ползущий многоярусный ковер, по которому сновали раскосые смуглые слуги в пышных чалмах. На одном из нижних ярусов играл диковинный восточный оркестр, танцевали полуголые красавицы и сидели купцы в богато расшитых тёплых халатах. Купцы неторопливо пили зелёный чай и с любопытством разглядывали город, позабыв о танцовщицах. Оно и понятно, танцовщицы уедут с ними обратно, а город останется на месте. Едва караван миновал Леший разъезд, я вырвался на оперативный простор, но тут, как назло, забарахлил мой ковёр. Дёрнулся несколько раз и спикировал на обочину дороги. Полчаса я убил, чтобы связать разорванные нити основы нужным узлом, так что прибыл в школу уже в начале восьмого. И тут меня ждало главное разочарование: оказалось, что Валерий Федюкин исчез шесть лет назад.

Злой и хмурый я вышел на улицу, пнул ни в чём не повинный ковер и, усевшись, на его краешек, закурил трубку. Ох, и попадет мне сегодня от шефа! За подделку подписи Поганки, за сломанный ковёр-самоход, за неумелое и неумное расследование. Департаменту нос утёр, как же… Я настолько далеко ушел в дебри своих печальных мыслей, что даже не сразу заметил стоящую рядом женщину.

— Господин инспектор, — тихо сказала она. — извините великодушно, я… вы… вы спрашивали о Валере и я подумала… может, вам известно что-то новое о нём?

Я посмотрел на женщину. Она была немолода и не очень красива, но в её глазах отражалась такая боль…

— А вы кто ему будете? — мягко спросил я, поднимаясь с ковра.

Женщина вздохнула.

— Да в общем-то никто, — ответила она, отводя взгляд.

— Я не из Департамента, госпожа. Рад бы вам помочь, но, к сожалению, никаких новых сведений о Валерии у меня нет. А как он пропал?

— Как пропадают люди… — пожала плечами незнакомка, — они уходят из дома и просто не возвращаются. Валера всегда был удачлив, это его и сгубило — любая удача когда-нибудь да заканчивается… Ввязался в какой-то сумасшедший проект. Ему нужны были деньги. И тут, как обычно, повезло. Один чудак-коллекционер предложил двадцать тысяч за старую детскую игрушку.

— За какую игрушку? — с замиранием сердца спросил я. — Это был мяч?

— Вроде бы… не помню. Да только через пару дней вся Валерина затея рухнула. От сумасшедшей идеи остались сумасшедшие долги… А потом и он пропал.

— А имя? Имя того чудака вы знаете? Хотя бы приметы?

— Я никогда его не видела… Да и приходил он не сам, какие-то молодые люди. С виду очень на бандитов смахивали, но зачем бандитам детская игрушка…

Я медленно ехал по направлению к нашей конторе и размышлял. А ведь прав был Михаил Степанович! Этот самый pax deorum действительно существует. Всё складывалось в удивительно логичную цепочку да только… только где ж искать того самого коллекционера в огромном городе? Пожалуй, стоило поделиться этой информацией с Поганкой. Всё, что было в моих скромных силах, я сделал… Эх, а жаль всё-таки, что Департаменту нос не удалось натянуть!

Полдевятого я был у дверей конторы, аккуратно свернул ковёр и отнёс его на склад. Хотел было уже идти домой, но увидел, что в окнах нашего кабинета горит свет. Меня это заинтриговало. Поднялся на второй этаж, толкнул дверь и с удивлением замер на пороге: вся наша компания была в сборе. Полдевятого вечера! Мои коллеги обернулись на шум распахнутой двери, и на их лицах появилось какое-то странное выражение. То ли заботливое, то ли удивленное…

— Что сказал врач? — спросила за всех Анфиска.

— Какой врач? — удивился я.

— Ты что не ходил врачу? — обеспокоено произнесла она. — Так нельзя. Мало ли какая зараза могла в кровь попасть.

— Да какая зараза?! — я ничего не понимал. Разыгрывают они меня что ли?

— Куда он тебя укусил? — перехватил инициативу всезнайка Алфи. — Если слегка, то следовало промыть ранку спиртом. А если до крови, то к врачу нужно обязательно. Хочешь, я санитаров вызову?

— Всё, что я хочу, — перебил я его, — это понять, что здесь происходит!

— Горыч, — недоуменно глядя на меня, произнес Мальдус. — Ты ведь сам сказал, что тебя укусил профессор Императорской изотерической академии!

Я облегченно рассмеялся. Прошёл под пристальными взглядами к своему столу, уселся на место и сказал:

— Вы что не в курсе, что наш Мальдус шуток не понимает?

Мои слова тут же взорвали напряженную тишину. Анфиска принялась ругать Мальдуса, тот волком смотрел на меня. Абатыч со Штейном хохотали, чуть ли не сползая под столы и лишь Нюра, покрутив пальцем у виска, вернулась к своим бумажкам.

— А почему никто с работы не расходится? — едва шум немного утих, поинтересовался я. — Вышел указ о продлении рабочего дня?

— Совещание у нас в девять, — ответил мне Штейн, все еще хихикая. — Какой-то тип из Департамента проводит. Сказано, всем присутствовать. В полном составе. Так что, как неукушенный, ты тоже обязан остаться.

Я тяжело вздохнул. Ох, и не люблю я эти занудные совещания, наверняка опять о том, как повысить эффективность работы…

— Я согласен на санитаров! — сообщил я Штейну. — Можешь даже меня укусить.

— Фиг тебе, — ответил он. — Страдать так всем вместе.

Совещание началось не в девять, а ближе к десяти — в Общем зале, что на третьем этаже. Полоса невезения всё ещё продолжалась: моё любимое место у окна за колонной заняла незнакомая девушка из Отдела праздников. В этом отделе работают исключительно красивые женщины, и за глаза их называют феями. Что столь же ненаучно, как и термин «джин». А я-то мечтал незаметно подремать за колонной или, если повезёт, понаблюдать за вечерними испытаниями скатертей-самобранок. С третьего этажа прекрасно виден весь двор фабрики, что находится по соседству с нашей конторой. Пока я нерешительно топтался в проходе, все места позанимали. Осталось лишь несколько свободных прямо у сцены. Вздохнув, я поспешил занять хоть какое-то…

То тут, то там среди сидящих виднелись серые мундиры с синим треугольником на груди — в отличие от нас работники Департамента обязаны были носить форму. Но даже их присутствие меня не насторожило. Лишь когда на сцене показался шеф в сопровождении полковника Лямута, директора этого самого Департамента, до меня стало доходить, что случилось нечто из ряда вон. Чтобы Лямут да добровольно пришел под нашу крышу?

— Всем меня слышно? — никак не поприветствовав сидящую публику, спросил полковник. — Так вот, ситуация крайне серьёзная. Сами понимаете, если даже такой малоприспособленный к государственной службе… э…

Лямут явно хотел сказать «сброд», но вовремя остановился.

— … контингент, как ваш МУП приходится задействовать в операции.

По рядам прошелестел недовольный шум, но тут же стих.

— Завтра у нас в городе открывается Императорская ярмарка, — продолжил Лямут. — В город уже прибыли иностранные купцы, и мы сильно обеспокоены их безопасностью. А говоря прямо, безопасностью их товаров. В этом случае, как вы знаете, Император обязуется выплатить всем компенсацию.

— … за что и дерёт три шкуры с купцов… — едва слышно пробормотал кто-то за моей спиной.

— Сейчас я сообщу вам то, что вы должны держать в строжайшем секрете… — полковник сделал многозначительную паузу, обвёл глазами притихший зал и продолжил. — Уже несколько лет…если быть точным, то почти десять… в столице орудует банда грабителей. Не нужно хихикать, я вам тут не клоун на арене! Это не просто банда — это неуловимая банда. Не-у-ло-ви-ма-я. Мы знаем, кто её возглавляет, знаем, где он живет, но поймать этого проходимца никак не удается. Зовут его Фласт и такое впечатление, что он заколдован. Или невероятно удачлив. С каждым годом банда становится всё наглее и наглее. Вы, конечно, слышали о похищении партии новейших ковров-самолётов со склада…

Я вынырнул из речи Полковника и закрыл глаза, боясь, что залетевшая в мою голову шальная мысль сейчас ускользнёт от меня, как скользкая рыбина от незадачливого рыбака. Невероятно удачлив… Ну, конечно! Именно этот Фаст и скупает детские игрушки у людей, которым везло в жизни. У меня не было доказательств, не было логического объяснения своей уверенности, но я чувствовал — это он. Забавно… Получается, Михаил Степанович вовсе не первый открыл теорию подаренной удачи.

— …именно поэтому, — снова ворвался в моё сознание голос полковника, — было решено задействовать всех государственных служащих. Времени до ярмарки почти не осталось, а Фаст до сих пор бродит на свободе. Сейчас вам выдадут его портреты…

Люди в серых шинелях, сидевшие в зале, одновременно поднялись и пошли по рядам, раздавая рисунки — Лямут любил планировать все свои действия до мелочей. Что ж, придётся мне немного нарушить его планы.

— Извините, полковник! — я поднялся на ноги. — Можно вопрос?

Полковник вытаращил глаза. По лицу шефа пробежала болезненная гримаса. Сзади послышалось удивленное шушуканье, и я невольно оглянулся на зал. Шушуканье резко смолкло, все напряжённо смотрели на меня. Даже девушка, занявшая моё место, высунулась из-за колонны и теперь с любопытством наблюдала за разворачивавшейся сценой. «Какая она все-таки красивая», — неожиданно подумал я.

— Кто это? — Лямут обернулся к шефу.

— Инспектор Потапенко, господин полковник, — ответил тот, благоразумно опуская название отдела и моё скромное положение стажёра.

Полковник пожевал губами, мрачно посмотрел на меня и выдавил:

— Ну?

— Вы сказали, что знаете, где живёт Фаст. Можно поинтересоваться, ваши люди обыскивали его дом?

— Инспектор… как вас там… Потапенко, вы в своём уме?!

— Господин Полковник, это вовсе не праздное любопытство. Возможно, наш отдел уже решил проблему Фаста, но мне необходимо уточнить некоторые детали.

Лямут снова обернулся к шефу, и в его глазах явно читался вопрос: этот мальчишка — сумасшедший? Только вот шефу терять было уже нечего. Поэтому он рискнул:

— Я вас прошу, полковник, ответьте этому юноше.

— Да, мы обыскивали дом Фаста, — чуть помедлив, заявил тот.

— А не было ли там комнаты… или другого помещения… где хранится очень, подчеркиваю, очень много старых детских игрушек?

Взгляд полковника изменился. Теперь это был подозрительный взгляд профессионального сыщика.

— Очень много — нет, — ответил он, — но мы действительно нашли тайник, в котором лежали плюшевые мишки, игрушечные ковры-самолёты и всякая прочая дребедень.

— Тогда я знаю, как нам лишить Фаста удачи! — решительно заявил я. — Более того, уверен, что он попадётся в самое ближайшее время.

Недели через две мы всем отделом сидели в таверне Бритого Гнома, отмечая успешное окончание дела — ведь дело закончено лишь тогда, когда сдан последний отчёт. Пили замечательный темный эль и слушали живую музыку в исполнении маленького ансамбля из городских предместий. Таверну на целый вечер оплатил Михаил Степанович в благодарность за возвращённый ему детский мяч. Сам он сидел тут же, рассказывал смешные истории, пил вместе со всеми и вообще оказался мировым мужиком.

— Совсем забыл, — вдруг заявил он после очередной выпитой чаши, — я же тебе маленький презент принес.

— Какой? — заинтересовался я. Большие презенты от профессора мы все уже давно получили.

— Вот, — и Михаил Степанович вытащил яркую открытку с рекламой нового сна. На открытке крупными жёлтыми буквами на фоне ночного города было написано «Мажмемуратик возвращается».

— Я свой мяч Ваське Коновалову отдал, — глядя на моё удивленное лицо, пояснил профессор, — временно. И предупредил: я тебя только вытащу, дальше — сам.

— А я помню его первый фильм, — заявил Абатыч, заглядывая мне через плечо, — идиотская история о добром духе, разыскивающем пропавшую принцессу. Я её и в детстве-то терпеть не мог. Представляю, что…

— Подожди! — оборвал я его и повернулся к профессору. — Михаил Степанович, а можно мне личную просьбу?

— Пожалуйста, — улыбнулся тот.

— Там… в вашей бывшей школе женщина одна работает. Подруга вашего пропавшего одноклассника Валеры. Я вас очень прошу! Хотя бы на неделю можно ей мяч отдать? Вдруг этот Валера найдётся?

Михаил Степанович как-то странно посмотрел на меня, словно видел в первый раз. Махнул рукой официанту, чтобы тот принёс ещё по чаше эля, и сказал:

— Конечно, Горыч! Это будет самым правильным окончанием дела о потерянной удаче. Верно?

2. Дело бакенщика

Воскресный вечер был тихим и чудесным — безветренным, тёплым, с нежной корочкой розового заката. Я гулял по набережной Альтаны, разглядывая рыбаков, дремлющих на водных коврах в ожидании поклёвки, и перебрасывался игривыми фразами с русалками, загорающими в лучах заходящего солнца. А когда день почти скрылся за горизонтом, наблюдал, как по темнеющей реке неторопливо плывет бакенщик и зажигает на бакенах огоньки. Это было изумительно красиво: в темноте вспыхивал большой жёлтый шар и поднимался над водой, привязанный за тонкую светящуюся нить. Ночью между этих жёлтых шаров поплывут грузовые караваны, везущие в столицу камень из каменоломен Гномьего карьера и дерево из лесов Ражневы. Невидимый с берега бакенщик казался мне почти мифической фигурой, древним речным магом, дарующим людям свет.

Утро понедельника выдалось хмурым и неприветливым. Загулявшее вечером солнце так и не вернулось, и по небу ползли рваные серые тучи, сыпя мелким, едва заметным дождём. Ко всему прочему, я опоздал на работу. И едва завернул за угол нашего трехэтажного здания, как столкнулся с выходящим из конторы Абатычем.

— Горыч, — прорычал он, — где тебя шайтан носит?

— Ну, извини, — смущённо улыбнулся я, — проспал немного.

— Немного… — передразнил меня Абатыч, вытирая вспотевшую лысину. — Наша кукушка уже вторую бутылку с утра допивает, а он немного… Разворачивайся и лови ковёр, со мной поедешь.

После истории с поимкой неуловимого Фаста я уже не считался стажёром, но и полноценным инспектором ещё не был. Каждый инспектор имеет свою специализацию. Свой талант, как любит выражаться наш шеф. Вот только у меня никаких талантов и склонностей не было. Мне было интересно всё, но помаленьку. И ребята решили таскать меня на задания — каждый на своё, хоть какая, а польза. Сегодня, значит, дошла очередь и до Абатыча.

— К покойникам или в тюрьму? — спросил я.

— Раз берём перевозчика, — раздражённо ответил Абатыч, — значит в тюрьму. Покойники фиг тебе транспортные оплачивать будут.

Абатыч был явно не в себе.

Как выяснилось, разозлили его результаты вчерашних козьих бегов. В отличие от меня, наш специалист по последним желаниям — азартнейший болельщик. Да ещё и игрок на тотализаторе. Я к козьим бегам равнодушен: знаю, что за тридцать минут нужно объехать на кривой козе как можно больше человек, которые ещё и бегают по полю. Знаю, что последние четыре года главный приз берёт какой-то Бора, не то гном, не то даже гномарий. Гномарий — это тот, кто сделал операцию по перемене вида. Редкий случай, да и не любят у нас в народе «перебежчиков». Впрочем, Бора всегда отрицал сей факт своей биографии. Ну а вчера он должен был выиграть чемпионат в пятый раз и войти в историю спорта, как непревзойдённый наездник. Но неожиданно проиграл совсем неизвестной наезднице из приграничной деревни.

— На бегах-то вчера были? — спросил хозяин ковра, едва мы расположились за его спиной.

Абатыч скрипнул зубами, но промолчал.

— Как эта девчонка Бору сделала, а?! — не унимался наш извозчик. — Как младенца! И кто теперь вспомнит, что он мог стать великим, я вас спрашиваю? Зато все будут смаковать это позорище… проиграть какой-то рыжей пигалице, первый раз на козу севшей.

— По сторонам смотри! — проворчал Абатыч. — А то въедем сейчас куда-нибудь.

Хозяин ковра не обиделся. Оглянулся сочувственно на моего спутника и спросил:

— Что, проигрался, брат? Бывает…

До сегодняшнего дня я ни разу не был в тюрьме. Поэтому с любопытством вертел головой по сторонам, пока мы шли длинными коридорами куда-то в глубь Гарибы — императорской тюрьмы, расположенной внутри большой горы на северной окраине столицы. Когда-то Гариба была вулканом, и в доисторические времена преступников просто сбрасывали в жерло. Когда пятьсот лет назад в Империю пришли гномы, вулкан уже давно утихомирился, да и нравы стали более мягкими, и Гарибу было решено превратить в большую императорскую тюрьму. С тех пор под ней вырыто столько подземных ходов, камер, помещений, кладбищ, что полного представления о том, что и где расположено, не имеет сейчас никто. Ходят слухи, что под Гарибой есть большое подземное озеро и даже живут беглые заключенные, но достоверных фактов об этом нет, а пара полицейских экспедиций, организованных Департаментом памяти, вернулась ни с чем.

Лет двести назад за приговоренными к смерти признали право на последнее желание, и стали допускать в тюрьму нас — исполнителей этих самых желаний. В наши либеральные времена казнят не так уж и часто. А ветераны помнят еще годы правления Стояна, когда по последним желаниям приходилось трудиться круглые сутки. Ну да, слава звёздам, те времена давно миновали и официально осуждены Большим Императорским Домом.

Из коридора мы вынырнули в большой зал со множеством выходов и спешащими по своим делам людьми в чёрных шинелях. Тюрьма находилась в ведомстве Департамента памяти, но чисто номинально. Настоящим и практически безраздельным её владыкой был Иштван Шинари, шеф-директор Гарибы, признававший над собой только Императора.

— День добрый, — Абатыч протянул руку огромному троллю, скучавшему возле зарешёченной двери. Тролль осторожно пожал её своей огромной лапищей и вопросительно посмотрел на меня.

— Это со мной, — кивнул Абатыч, — смену готовлю. Инспектор Потапенко, можешь звать его просто Горычем.

Великан неожиданно оживился и с интересом посмотрел на меня.

— Это не ты Департаменту на лицо наступил? — дружелюбно пробасил он.

— Он, он, — ответил за меня Абатыч и добавил, — выражение такое у троллей. Объехал на кривой козе, значит.

И тут же скривился, как от зубной боли. Воспоминание о вчерашних бегах явно не улучшило моему спутнику настроения.

Даже в сидячем положении тролль возвышался надо мной на целую голову. Поэтому, когда он одобрительно хлопнул меня по плечу, я чуть не шлепнулся на пол. Да уж, Департамент памяти не любили даже в тюрьме.

— Пойдёте прямо до щербины на углу, — тем временем давал указания тролль, — затем налево до столба, что от старой виселицы остался, а затем ещё раз налево пятая…нет, шестая камера. Бакенщик там сидит, что на прошлой неделе поймали. Три дня до казни осталось.

— Бакенщик? — удивился я.

Но мой возглас утонул в проклятиях Абатыча.

— Ядовитого ежа в горло этим бюрократам! — возмущался он. — Крысы чернильные! Раньше нельзя было вызвать? Три дня! А если он луну с неба попросит?!

— А вы и такие желания исполняете? — заинтересовался тролль.

— Приговорят тебя, — буркнул Абатыч, — тогда и узнаешь. Пошли!

Стальная решётка на входе поднялась, и мы вошли в небольшое помещение с единственным горящим светильником. Пока мои глаза привыкали к полутьме, Абатыч разыскал встроенный в стену шкаф с надписью МУП «Счастье» и вытащил оттуда балахоны из грубой серой ткани и толстую палку с остро заточенным наконечником.

— Крыс бить, — пояснил он.

— А нас что, никто провожать не будет? — удивился я.

— Вот ещё, — хмыкнул Абатыч. — Им за это не платят. Так что всё ценное оставь здесь в шкафу. Да ты не пугайся, Горыч! Это поначалу боязно, а потом привыкаешь… Три тысячи шайтанов! Чует моё сердце какую-нибудь пакость нам этот бакенщик готовит.

Мы подошли ко входу в подземный лабиринт, также забранному крепкой решёткой, и Абатыч крикнул троллю:

— Эй, служба, открывай!

Решётка медленно поползла вверх. За нею открывался длинный тёмный коридор. Мрачные, едва обработанные своды и тусклый, словно гаснущий свет. В его непривычно красноватом отблеске я разглядел несколько трещинок в скале, сквозь которые просачивалась влага, питая бледный чахлый лишайник. Наверное, так начинается дорога в ад.

— Удачи! — донесся до нас возглас тролля, и решётка со скрежетом опустилась за нашими спинами.

До щербины на углу идти оказалось не так уж и долго — минут пять. Следуя указаниям охранника, мы повернули налево, в узкий проход, где едва можно было разойтись вдвоем.

— А что он такого мог натворить? — спросил я. — Бакенщик? Вроде такая мирная профессия.

Абатыч усмехнулся.

— Мирная… Ты хоть с одним бакенщиком знаком?

— Нет, — честно признался я.

— Какой ты ещё, в сущности, ребёнок, — вздохнул Абатыч.

Я обиженно засопел. Нашёл ребенка. Этот ребёнок, между прочими, недавно Департамент уел!

— А о жизни ни шайтана не знаешь, — словно прочитав мои мысли, произнёс Абатыч. — Река вообще самое гнилое место в городе. А уж среди бакенщиков кого только нет… И ложные бакена ставят, чтобы водные ковры с фарватера сбивались, и с лихим речным народцем дружат. Водный ковёр на мель садится, речной народец пассажиров грабит, а бакенщикам долю отстегивает. Только в эту навигацию три рейса до нитки обобрали. На последнем люди с пляжа возвращались, взять-то нечего — плавки да купальники, а всё равно… Долго потом барыги на Ипподромском базаре из-под полы купальниками торговали. Смотри-ка, вон и столб от старой виселицы! Хорошо нынче идем, без приклю…

Абатыч не договорил. Узкий тесный коридор закончился небольшим залом с высоким массивным каменным столбом посередине. Какая-то едва различимая тень метнулась по залу и притаилась за столбом. Мой спутник приложил палец к губам, поудобнее перехватил свою палку и свободной рукой показал, чтобы я обходил столб с другой стороны. Так мы и двинулись, осторожно беря таинственного незнакомца в клещи. Сердце моё колотилось о ребра, пытаясь выломать хоть одно, выскочить на волю и дать дёру от неизвестной опасности. Но я шёл. Шаг, и ещё шаг, и ещё… И тут моим глазам открылось поистине удивительное зрелище: за каменным столбом сидел маленький полупрозрачный человечек и отчаянно дрожал. Таких существ я никогда раньше не видел. Взлохмаченный, с куцей бородёнкой, в длинном светлом балахоне он испуганно вжимался спиной в столб и смотрел на нас затравленным взглядом. Глаза у существа были красными, словно воспаленными, а на шее поверх балахона болтался обрывок веревки.

Абатыч неожиданно расслабился и даже слегка ухмыльнулся..

— Пожалуйста! — проканючил человечек. — Не трогайте меня!

Я вопросительно посмотрел на своего спутника.

— Ты везунчик, Горыч, — сказал он. — Сколько лет хожу по Гарибе, а тутайчика встречаю в первый раз.

— Кого? — не понял я.

— Видишь у него верёвку на шее? Это тутайчик — привидение повешенного. Говорят, раньше их было много в Гарибе, но с тех пор как нынешний император отменил казнь через повешение, почти всех переловили.

— Пожалуйста! — продолжал ныть человечек.

Абатыч не обратил на него никакого внимания.

— Днём эта тварь совершенно безопасна, — продолжал он, — даже беззащитна. Если я сейчас возьму за веревку, то он пойдёт за мной, не сопротивляясь. Кстати, за тутайчика полагается премия — триста рублей. Если ещё не отменили. Так что не зря сходили сегодня, сдадим охранникам, а деньги пополам разделим.

— Не надо! — в ужасе воскликнул человечек и попытался скользнуть в сторону, но Абатыч ловким движением ухватился за веревку.

— Может, отпустим его? — предложил я. — Жалко, беднягу.

— Жалко?! Да ты знаешь, что эти твари по ночам делают? Раньше половина арестантов до утра не доживала — с разорванными глотками находили. А охранники даже не совались в коридоры ночью. Жалко… Ты лучше людей пожалей!

Я с сомнением посмотрел на тутайчика.

— Я не такой! — всхлипывая, запричитал тот. — Меня невинно повесили. Вы должны знать, что невинно повешенные не пьют кровь.

— Все вы так говорите, — брезгливо бросил Абатыч.

— Постой… — сказал я. — Неправильно как-то у нас получается. А вдруг его действительно ни за что осудили? Не могу я так… Чувствую, что неправильно, понимаешь?

Абатыч посмотрел на меня и со злостью плюнул на пол.

— Три тысячи шайтанов! — выругался он. — Какой же ты ещё молокосос, Горыч.

Он выпустил веревку из рук, обернулся и зашагал к выходу из зала. Остановился, плюнул ещё раз и направился к другому — тому, что вёл к камере бакенщика. Я вздохнул и двинулся следом. Ну, молокосос, да… наверное. Зато на душе легче.

Я так далеко ушёл в свои мысли, что даже не сразу заметил, как кто-то дёргает меня за рукав. Оказалось, что тутайчик.

— Чего тебе? — спросил я.

— Возьмите меня с собой, добрый господин, — жалобно попросил он, — Семьдесят лет уже по этим коридорам мыкаюсь.

— Куда же я тебя возьму? — от удивления я даже остановился.

— Домой! — заявило это странное существо. — Я вам верой и правдой служить буду! Ни один вор ночью не проберётся, домовой хулиганить не будет, от любого сглаза уберегу! Я много чего умею, только возьмите. Сил моих нет здесь находиться.

Я посмотрел на его умоляющее выражение лица и… не смог отказать.

Бакенщик спал. Мы стояли у решетки камеры и наблюдали, как по его лицу проплывают облака, как гаснет вечерний закат, как зажигаются жёлтые огни над бакенами, освещая сонные воды Альтаны. Его сны были почти осязаемыми и удивительно светлыми.

— Кхм, — негромко кашлянул Абатыч.

Сны испуганно разбежались, бакенщик открыл глаза и непонимающе посмотрел на нас.

— Инспектор отдела исполнения желаний, — представился мой спутник. Голос его прозвучал сухо и официально. Мысленно я восхитился: уметь оставлять себя в гардеробе — этого безуспешно требовал от меня шеф. А я обычно вваливался в дело, словно в гости к друзьям, не скрывая симпатий и антипатий.

Бакенщик сел на своем каменном ложе, едва прикрытом тощим тюремным матрасом, провёл пятерней по непослушным длинным волосам и безо всяких приветствий задал интересующий его вопрос:

— Ежели я последним желанием любовь выберу, это не запрещено?

— Да нет, и девку подберем, и комнату поприличнее выделим, — со странной смесью облегчения и разочарования произнёс Абатыч.

— Не понял ты… — покачал головой бакенщик. — Девок у меня и так было… как бакенов до устья. Про любовь я. Вот её никогда не было. Знаешь, я когда там окажусь, — он ткнул пальцем в потолок, смутился и тут же перевернул палец вниз, — в аду то есть…Она мне помогать будет.

— Как это? — нарушая субординацию, спросил я.

— Слышал я от деда байку одну… — немного помолчав, ответил бакенщик. — Дед говорил, что в аду тыщу лет мучиться будешь, ни на минуту тебя черти не оставят. Единственное, ежели тебя кто при жизни любил сильно. Тогда черти этому каждый день удивляться будут, а ты в это время отдыхать. И чем сильнее тебя любили, тем отдых дольше. Ну это… я и подумал: к чему мне сейчас удовольствия? Полюбила бы меня перед смертью девчонка какая! Хоть на несколько секунд облегчение будет…

Мы с Абатычем удивлённо переглянулись: вот это желание так желание! И как его прикажете выполнять? Это же невозможно!

Знакомая дорога шаги ворует. Эту пословицу я часто слышал от Нюры — народ карликов-носов обожает придумывать подобные сентенции. Недаром на последнем чемпионате мира по философии карлики-носы заняли восемь первых мест. Философию я вообще люблю гораздо больше, чем козьи бега, стараюсь не пропускать ни одного соревнования. Очень умный спорт! В некоторых странах даже наукой считается, но это, конечно, перегиб. Профессиональная философия требует основательной подготовки, но всё же она ближе к искусству, чем к науке. Особенно в произвольном выступлении, где в отличие от короткого и обязательного, тему спортсмен выбирает сам.

Поговорка карликов-носов вспомнилась мне, когда мы были шагах в пятидесяти от выхода из Гарибы. Обратная дорога действительно своровала у нас немало шагов — по крайней мере, я был в этом уверен. План по выносу тутайчика предложил Абатыч. Ничего сверхъестественного, обычная смекалка. Маленькое привидение просто залезло в мешок, который хранился в шкафу нашего МУП «Счастье», я взвалил мешок на плечи, и мы направились к зарешёченному выходу.

— Эй, служба, — привычно выкрикнул Абатыч, — открывай давай.

Решётка поднялась, мы снова оказались в обществе тролля, и тот с любопытством поинтересовался:

— Чего это вы тащите?

— Форму на стирку, — равнодушно ответил Абатыч.

Когда нужно, он всё-таки умел оставлять себя в гардеробе — мой голос наверняка дрогнул бы. Тролль посмотрел на мешок, но ничего не сказал. Закрыл за нами решетку и вернулся к своему любимому занятию — дремле на байдарках. Вернее, в огромном, изготовленном на заказ, кресле.

Тутайчик был хоть и невысоким, но килограммов двадцать весил точно. И пока мы шли по коридору на улицу, я несколько раз перекидывал мешок с плеча на плечо, упрямо не опуская его на землю. Так бывает, придумаешь себе нелепую примету и суеверно следуешь ей. Вот и мне казалось, что стоит хоть раз опустить мешок на землю Гарибы, как она придумает способ вернуть похищенное обратно. Но нет… Навстречу нам проходили люди в серых и чёрных шинелях, кто-то торопливо обгонял, спеша к выходу, но никому до нас не было никакого дела. Лишь когда мы, наконец, выбрались в город, и остановились, чтобы поймать свободный ковёр, я опустил свою ношу. Эта земля уже не принадлежала Гарибе.

— Хочешь, я сам шефу заявление отвезу? — спросил я Абатыча. — Мол, так и так, желание совершенно невыполнимое… Вот только домой заеду.

И взглядом показал на мешок. Абатыч как-то странно посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Не надо заявлений. Мы будем работать.

— Над чем? Как может кто-нибудь влюбиться в незнакомца, которому осталось два дня до казни?!

— Не знаю… Да это и неважно. Мы стали чёрствыми, Горыч, понимаешь?

Я отрицательно помотал головой.

— Мы перестали понимать, для чего работаем. Знаешь… Когда я попаду в ад — а я туда попаду, не сомневайся, за одну только игру на бегах попаду — пусть шайтан каждый день удивляется, что я пытался выполнить это невероятное желание.

— Так и рождаются легенды, — вздохнул я. Сердце моё тихонько шептало мне, что Абатыч прав.

Квартал Пьяных Горшечников начинается сразу за шумным Волокитовским рынком. Вопреки своему названию, пришедшему из глубины веков, это спокойное и уютное место. Маленькие одноэтажные домики с увитыми плющом террасами, узкие мощёные улицы, где едва-едва разъезжаются два ковра-самохода, вишнёвые сады и какая-то своя особая атмосфера.

Я жил здесь два года — после того, как неожиданно получил в наследство дом от старого хозяина, не то четвероюродного дяди, не то дедушки пятой воды на киселе. И, честно говоря, планировал прожить всю оставшуюся жизнь. Я любил вечерами сидеть под старо черёмухой и неторопливо пить красный чай из широкой пиалы, закусывая белыми сдобными сухариками, чуть поджаренными на огневичке — специальной печке с открытым огнём. Любил смотреть, как закат ложится на верхушки вишен и стекает по тонким ветвям на землю. Любил греться у камина, читая долгими зимними вечерами толстые книжки из библиотеки, доставшейся мне вместе с домом. Любил приглашать гостей в старый подвал, где при прежнем хозяине стояли толстые бочонки с заморскими винами. Жаль, но в отличие от библиотеки, ни одного бочонка мне не осталось. Хотя… вряд ли бы я променял на вино книги. Лучше уж так, чем наоборот.

Попав в дом, и окончательно убедившись, что я действительно выполнил свое обещание и вытащил его из Гарибы, тутайчик от нахлынувших чувств расплакался. Затем спохватился, что его примут за бездельника, обрушил на меня ворох благодарностей и умчался осматривать подведомственную территорию. Верёвку я с него снял. Во-первых, нечего пугать моих гостей, когда они придут. А во-вторых, зачем мне охранник, которого можно спокойно увести за собой? Оставив тутайчика осваиваться на новом месте, я прикрыл калитку во двор и отправился по адресам, которые дал мне Абатыч. Надежда, честно говоря, была слабой. А если совсем уж честно, её вообще не было. Все эти конторы, торгующие приворотными зельями — сплошное шарлатанство. Но что делать… упавший с ковра-самолёта хватается за ветер. Ещё одна расхожая поговорка карликов-носов.

Самая известная из фирм, специализирующихся на приворотных зельях, располагалась неподалеку — сразу за Волокитовским рынком. Не доходя до него, я поднялся на Пешеходный мост и направился на другую сторону широкого проезжего тракта. Пешеходный мост по нынешним временам — редкость. Там, где дорогу переходить надо, обычно гномы подземные ходы роют, а затем в переходах места под торговые лавки сдают. Но у Волокитовского рынка почему-то возвели именно мост.

— Расступиться! Всем немедленно расступиться! — донёсся до меня громкий крик с улицы. Я остановился и с любопытством посмотрел на проезжую часть. Ковры-самоходы замедляли ход и сворачивали к обочине. А по самой середине на полной скорости нёсся ковёр-самоход Департамента памяти с десятком солдат в шинелях с синим треугольником. На краю ковра сидел большой толстый попугай и заученно орал на всю улицу:

— Расступиться! Всем к обочине! Немедленно расступиться!

Департамент опять ловил опасного преступника.

«Может, Фаст сбежал?» — мелькнула у меня мысль.

Я спустился по каменной лестнице, прошел мимо продуктовой лавки, завернул за угол жёлтого кирпичного здания и вошёл в офис компании «Love-квас». И едва притворил дверь, как меня нежно взяла под локоток девушка-продавец.

— Приворотное зелье? — проворковала она. — Вы сделали правильный выбор, обратившись в нашу компанию. Что есть любовь? Всего лишь химическая формула, открытая учёными нашей компании. В средние века эту формулу безуспешно искали алхимики и пытались приготовить ведьмы. В совершенно антисанитарных условиях, заметьте! В немытом котле посреди средневекового леса, в затхлой болотной воде. С падающими в продукт жуками и мошками.

Я попытался вырваться из нежных пальчиков настойчивой девушки, но мне это не удалось.

— И только в век победы человеческого разума, — продолжала она, крепко держа меня за рукав, — в век прогресса и бурного развития химии, формула любви обрела нынешнюю научную стройность. Наши напитки полностью отвечают самым высоким имперским стандартам. Мы торгуем ста сорока пятью видами любовного кваса, включая зелья с ароматическими добавками.

— Э-э… — попытался я вставить в её рекламный монолог свое слово, но оно было безжалостно раздавлено следующим предложением.

— На какой сегмент рынка вы рассчитываете? — допытывалась у меня девушка-продавец, — Блондинки, брюнетки, кикиморы? Или, может, русалки? Речные, озёрные, болотные, прудовые?

— Послушайте… — предпринял я вторую попытку заговорить, но и она не принесла успеха.

— Я вас внимательно слушаю! — заверила меня продавец, но тут же затараторила сама. — Вы можете совершенно не стесняться своих вкусов. Мы выполняем любые индивидуальные пожелания. Хотите любовное зелье, настоянное на девичьих мечтах о принце? Запах гарема? Вы будете ассоциироваться у своей избранницы с падишахом, и она никогда не сможет вам отказать. Хит сезона — приворотное зелье с запахом пота кампучийских мужчин.

— Я буду ассоциироваться с потными мужиками из Кампучии? — хмуро поинтересовался я.

Девушка на мгновение смолкла, и я тут же воспользовался возникшей паузой. Вытащил из кармана удостоверение инспектора и предъявил ей:

— Муниципальное унитарное предприятие «Счастье». Согласно Указа Императора вы обязаны бесплатно предоставить мне любой образец на выбор.

Продавец сразу поскучнела, а мой локоть зажил собственной независимой от её пальчиков жизнью. Мы присели за столик с рекламными проспектами, и я пересказал ей историю бакенщика.

— Знаете, инспектор, — вздохнула девушка, — я, конечно, вам помогу, только… Только реклама — это одно, а… В общем, вряд ли у вас что-то получится. Во-первых, действие любого зелья, чтобы там не говорили, очень кратковременно. А во-вторых… Понимаете, ваш бакенщик должен находиться рядом в момент, когда будущая влюбленная выпьет это зелье.

— Кто выпьет?

— Будущая влюбленная… Понимаю, звучит забавно, но это официально принятый термин. Впрочем, если вашему бакенщику разрешат свидание…

И всё же я взял приворотное зелье. Самое дешёвое. Называлось оно «Утро любви» и воняло, словно средство для травли тараканов.

Пока я разговаривал с девушкой-продавцом, на улице снова пошёл дождь. На этот раз настоящий ливень. Под козырьком продуктовой лавки собралось несколько человек, и я поспешил перебежать к ним. На обочину тракта выруливали ковры-самоходы, поднимая над собой зонты, некоторые остановились под Пешеходным мостом, пережидая непогоду, и только очередной ковер Департамента торопливо пролетел мимо, унося завернувшихся в шинели солдат в сторону Квартала Пьяных Горшечников.

— Сбежал у них кто-то, что ли… — вслух заметила пожилая дама с большой сумкой продуктов.

— А вы не слышали? — обернулся к ней стоявший рядом мужчина. — Такая афера! На вчерашних козьих бегах были подтасованы результаты. Бора арестован, а победительницу ищут по всему городу. Семьсот тридцать тысяч кто-то в карман положил, представляете?

— А я всегда говорила, — назидательно произнесла дама, — от этих козьих бегов один вред!

— Кому как… — тихо возразил мужчина. — Хотел бы я иметь семьсот тридцать тысяч…

Сердитая туча уползала медленно и нехотя. Ливень стих, лужи жадно глотали последние капли дождя, и я, подумав, решил заскочить домой. Перекусить, переодеться, и уж потом отправиться по второму адресу — в агентство знакомств «Купидон». Но въезд в Квартал неожиданно оказался перекрыт сотрудниками Департамента. Высокий и желчный гражданин, лицом напоминавший породистую лошадь, остановил меня на перекрёстке и потребовал документы.

— Инспектор Потапенко? — гражданин оторвал взгляд от удостоверения и оценивающе посмотрел на меня. — Так-так… И что же делает здесь герой «Дела Фаста»?

Слово «герой» было произнесено с нескрываемой иронией и презрением.

— Он здесь живёт, — в тон ему ответил я.

— Очень хорошо… — неожиданно обрадовался гражданин и махнул рукой одному из своих подчиненных. — Эй, Конопата, возьми-ка пару ребят и проверь дом инспектора Потапенко.

Какое-то мгновение мне хотелось устроить скандал и потребовать разрешение на обыск, подписанное моим непосредственным шефом — такова стандартная процедура обыска государственных служащих, но я сдержался. Им только дай повод. Припишут и сопротивление при исполнении, и ещё шайтан знает что. Я кивнул: мол, идите за мной, и двинулся к своему дому. В спину мне полетела тяжёлая усмешка человека с лошадиным лицом. Ох, не нравилась мне эта усмешка! Бояться вроде бы нечего — вряд ли боязливый тутайчик покажется на глаза незнакомым людям, но холодок, пробежавший по спине, не отпускал, не давал расслабиться. Что-то должно было случиться… что-то очень и очень неприятное.

Тутайчика и вправду нигде не было видно. Трое сотрудников Департамента достали и подключили Сонный шар, чтобы вся процедура была зафиксирована «независимым свидетелем», а затем разбрелись по дому, нарочито тщательно перерывая вещи и раскидывая их по комнатам. Но я заранее дал себе слово не поддаваться ни на какие провокации. Уселся у дверей, достал трубку, закурил и равнодушно следил за перемещениями незваных гостей. Изредка я поглядывал на часы, и это не укрылось от внимания Конопаты — дюжего молодца с рыжей шевелюрой и лицом в конопушках размером с копеечную монету.

— Торопитесь, господин инспектор? — ехидно спросил он.

— Нет, — ответил я. Скажи им, что действительно тороплюсь, так до вечера продержат. Минут через сорок, а может быть через час — после вопроса Конопаты я перестал смотреть на часы — двое его помощников, наконец, вернулись в прихожую. Вслед за ними в помещение вплыл Сонный шар.

— Никого нет! — бодро отрапортовал один из них.

— И ничего подозрительного тоже, — добавил второй.

Я слегка расслабился. И даже снова посмотрел время — прошло уже больше часа.

— Ну что ж… — недобро улыбаясь, произнес Конопата. — Осмотритесь быстренько в прихожей, да не будем больше задерживать господина инспектора.

Его тон мне не понравился. Я потянулся было к трубке, но почувствовал, как предательски дрожат пальцы, и сложил руки на коленях, пытаясь унять дрожь. Пока шёл обыск, Конопата несколько раз проходил мимо вешалки с верхней одеждой и… Неужели он что-то подложил в карман плаща? Ну не могут ведь они быть такими сволочами? За что?

— Вы, кажется, нервничаете, господин Потапенко? — донёсся до меня нарочито удивленный вопрос. — Мы ведь уже заканчиваем.

И Конопата обернулся к своим подчиненным. Один из них — плюгавый мужичок со шрамом на щеке — как раз проверял карманы плаща и пары курток, висевших на вешалке. Но чем дольше он рылся в карманах, тем сильнее вытягивалось его лицо. И тем больше нервничал Конопата.

— Ну что там? — наконец, не выдержал он.

— Ничего, — растерянно ответил ему мужичок.

Конопата заколебался. Он бросил косой взгляд на Сонный шар, но затем решительно подошел к вешалке. Ловко пробежался пальцами по одежде, ощупывая подкладку, вывернул карманы одной куртки, затем второй, остановился на мгновение, словно не понимая, что происходит, и судорожно принялся осматривать плащ заново.

— Вы, кажется, нервничаете, господин следователь, — язвительно произнес я. — Вы ведь вроде уже заканчивали?

Конопата оставил в покое мой плащ, бросил на меня неприязненный взгляд и направился к выходу. Вслед за ним, прихватив Сонный шар, поспешили его подчиненные. Дверь хлопнула, оставляя меня одного, и я с облегчением вздохнул.

— Тутайчик, — тихо позвал я.

— Что вам угодно, добрый господин? — тут же отозвался голос откуда-то из-за моей спины. Я обернулся и еле разглядел почти прозрачное привидение.

— Я тут с хозяйством ознакомился, — сообщил мне тутайчик. — Дел невпроворот. Домовой оказался пьяницей и лентяем, так что я его взашей, уж не обессудьте.

— У меня был домовой? — удивился я.

— Вот! Вы даже не знали, что он здесь был, — возмутился мой полупрозрачный собеседник. — Только и делал, что столовое серебро таскал! Пятьдесят два серебряных предмета. Я их на кухню отнёс, где им и место.

— Да не было у меня никакого серебра, — растеряно произнес я. — Может, от прежних хозяев осталось? И домовой тоже… от них…

— Чего не знаю, того не знаю. А только такому не место в порядочном доме. Все они воришки мелкие, профессиональная клептомания, но чтобы ещё и делом не заниматься! Вот банщик другое дело. Баня убрана, труба печная почищена, зола выметена — любо дорого посмотреть. Бабник он, конечно, этого не отнять, но где сейчас другого найдешь? Пригрозил ему, но пообещал замолвить перед вами словечко. Пущай остается, подумаешь — бабы…

Перемены, произошедшие с перепуганным привидением, встреченном мною в Гарибе, были просто поразительны. Теперь передо мной стоял уверенный в себе, энергичный управляющий, готовый расшибиться в лепёшку ради того, чтобы мне было уютно и спокойно жить в этом доме. Я вдруг понял, что это он спас меня от неприятностей с Департаментом памяти. Интересно, он совсем прозрачным становиться может? Но пока я формулировал этот вопрос, мой новый домоправитель огорошил меня такой новостью, что Конопата со своими подручными вылетели из головы напрочь.

— Воровку я пока придержал, — сообщил он, — вдруг вы с ней поговорить захотите. Привязал к бочке с вином… Кстати! Бочки эти нужно в сухое место перекатить, а то гнить от сырости станут, непорядок. Но куда их поставить — ума не приложу. В подвал ежели, так они туда не войдут все. Может, штук пять продать?

— Какие бочки? Где ты вино нашел?!

— Ну, как это, какие? — удивился тутайчик. — Что в подземном ходе стоят. Двадцать семь бочек. Вино хорошее, одна тысяча восемьсот сорок второго года.

Я уже ничего не понимал. Домовой, банщик, двадцать семь бочек вина… подземный ход!!! Неужели я совсем ничего не знал о доме, в котором прожил два года?! Я машинально взглянул на часы — начало шестого — и вспомнил, что мне нужно ещё успеть к купидонам.

— Потом! — поднялся я. — Всё потом! Сейчас в одно место съезжу, вернусь, и будем разбираться. С бочками, с подземным ходом, с серебром столовым.

— А с воровкой-то что делать? — крикнул мне в спину тутайчик.

— Потом! — крикнул я, вылетая на улицу.

И уже выскочив из калитки, остановился. Воровка. Перекрытый Департаментом Квартал. Люди, обыскивающие дома… Неужели, в мой дом заскочила та самая пигалица, что выиграла вчера козьи бега? И на пару с Борой сорвала куш в тотализатор? Я дёрнулся было назад, но затем махнул рукой и быстрым шагом направился в город. Позже, всё позже… Сначала — дело.

Агентство знакомств располагалось в полуподвале на пересечении Осеннего проспекта и улицы Героев-Гоблинов. Поскользнувшись и едва не упав на лестнице, я спустился в тёмное помещение и почти на ощупь принялся искать дверь. Если в подвале когда-то и был светильник, его давно сняли. Несколько раз чертыхнувшись, я, наконец, отыскал в этом мраке дверь и, уже не надеясь на то, что посещение этого странного места чем-то поможет, потянул её на себя. Дверь стояла насмерть. Порывшись в карманах, я вытащил коробок спичек и высек огонь. На бумажном листке, прикреплённом к двери, корявым торопливым почерком было выведено:

«Ща буду. Дверь не ломать — крысы разбегутся».

— Какие еще крысы? — вслух удивился я.

— Подопытные, — прозвучал чей-то голос из темноты.

Я обернулся и в тусклом свете догорающей спички обнаружил у стены небольшую скамейку и сидящего на ней лилипута.

— Они на крысах тренируются, — пояснил лилипут. — А вы тоже с претензией?

Спичка погасла, и сморщенное лицо лилипута растаяло во мраке.

— Не ходите! — предостерёг меня лилипут. — Ни в коем случае не ходите! У меня за девятнадцать стрел было оплачено и что? Никто не влюбился, представляете? Никто!

— Спасибо за предупреждение, — растеряно сказал я.

Что же мне теперь делать? И где пропадает Абатыч? На работе, куда я заскочил по пути в агентство, он не появлялся. Тоже бродит по разным любовным конторам? Или придумал какой-то иной ход?

— Шарлатаны! — тем временем жаловался мне лилипут. — Повсюду одни шарлатаны. Я уже и у астрологов был, и у социоников, и в Обществе имени Казановы полгода на курсы соблазнения ходил… Никакого эффекта. Иногда я думаю, может, и нет её, любви этой? Как вы думаете?

Ответить я не успел. В подвале вспыхнул свет, и кто-то медленно стал спускаться по лестнице. Сначала показались длинные кривые ноги, затем бочкообразное туловище и напоследок огромная седая голова. Всё вместе это образовало фигуру старого купидона, едва ли не ровесника тем самым героям-гоблинам, защищавшим Империю от людоедов лет сто назад.

— Ща открою, — сообщил нам купидон и приложил ухо к двери. Затем вытащил связку ключей, и долго выбирал из них нужный. Ключ все прятался и прятался, но в конце концов ему это надоело, и купидон его обнаружил. Можно было повернуться и уйти, но я довёл начатое дело до конца. Просто потому, что нельзя разбрасываться незавершенными делами. В результате, когда я вернулся домой с пакетиком маленьких белых стрел, уже начинало темнеть.

Как ни странно, Квартал Пьяных Горшечников до сих пор был оцеплен Департаментом — сотрудники проверяли дома не то по второму, не то по третьему кругу. Что-то уж больно ревностно они сегодня взялись за дело… Может быть, кто-то из начальства проиграл на бегах крупную сумму? Я шёл по тропинке вдоль арыка, вырытого ещё в те времена, когда здесь действительно жили горшечники из Восточного халифата, и меня постоянно останавливали для проверки документов. Наконец, я добрался до собственного дома, нырнул во двор, оставляя уличную суету за калиткой, и только тогда почувствовал, насколько я голоден. Это и не удивительно — мне ведь так и не удалось ни разу перекусить за этот долгий бестолковый день. Так что последующий час я посвятил исключительно обжорству в компании тутайчика. И лишь потом, выпив бокал вина и выкурив трубку, я вспомнил о девушке в подвале. Первой мыслью было отвезти её в Департамент. Но после некоторого размышления я отказался от этой идеи. Придется объяснять, как и где я её задержал, и уж тут сотрудники Департамента не упустят возможности сделать какую-нибудь пакость. Может быть, даже серьёзную. Девушка может рассказать и про тутайчика, и про подземный ход, и про время своего задержания… Нет, нужно было искать другое решение.

Вход в подземелье оказался устроен очень хитро. При обычном освещении его не было видно. По крайней мере, для людей — зрение привидений отлично от нашего. Но тутайчик притащил из моего кабинета лампу с зелёным светом — а я-то всё удивлялся какой идиот читал при таком странном освещении — и на дальней стене подвала сразу образовался чёткий контур большой двери. Замок открывался автоматически, при последовательном нажатии на квадратики, хаотично расположенные на самой двери. В каждом квадратике была нарисована своя буква, и все вместе они складывались в слово «Открой меня». Даже зная, где расположена дверь, вряд ли кто-то на ощупь без специального освещения мог точно и последовательно воспроизвести нажатием ладони эту надпись.

Сам подземный ход оказался довольно узким. Вдоль бочек с вином мне пришлось протискиваться боком, а крыша нависала чуть ли не над самой головой. Троллю или даже бакенщику пришлось бы, пожалуй, ползти на коленях. За бочками, прислонившись к стене, дремала молодая девушка с короткими рыжими волосами. Издалека её запросто можно было перепутать с мальчишкой-подростком. Сон незнакомки был чутким: едва мы показались, как она открыла глаза и настороженно уставилась на меня.

— Развяжи её, — попросил я тутайчика.

Тот проворчал что-то недовольное, но послушно освободил девушку от верёвок.

— Победительница Великого Боры, как я полагаю?

Девушка обожгла меня взглядом, но ничего не ответила. Сидела и молча растирала затёкшие руки, поглядывая по сторонам. Явно прикидывая, как отсюда можно сбежать. Я присел у противоположной стены и мягко сказал:

— Послушайте меня. Только внимательно. Я не имею никакого отношения к Департаменту и уж тем более к козьим бегам. Я и был-то на них пару раз, не больше. Но, как и вы, нахожусь сейчас в сложном положении. Наверху Департаментом перекрыт весь квартал. Они ходят по домам и ищут вас. Откуда-то им точно известно, что вы находитесь в этом районе. И что мне прикажете делать?

— Кто вы? — неожиданно хрипло произнесла девушка.

— Потапенко Иван Егорович, — представился я. — Инспектор Отдела исполнения желаний МУП «Счастье».

— Ой, так вы джинн? — на мгновение в её взгляде за тревогой мелькнуло любопытство.

Я поморщился. Не любил я этого просторечного выражения «джинн». Но спорить не стал, пусть хоть героем-гоблином называет.

— Что же всё-таки случилось на бегах? — спросил я.

Девушка отвела взгляд и нервно затеребила в руках пуговицу рубашки.

— Я из Головлянки, — наконец сказала она. — Деревня такая… на самой границе с людоедами. У нас там козьи бега очень популярны, каждый год соревнования проходят. Даже людоеды, те, что посмирнее, иногда заглядывают. Мы их всех — ну, нормальные которые — в лицо знаем, не боимся. А я там вроде чемпионки и… В общем, приехал неделю назад господин один. Ковёр у него такой модный, дорогой, с драконом нарисованным, сам в костюме от баньши… как его, модельера этого?… баньши Фёдора. Я, говорит, тренер, ищу молодые таланты. Посмотрел на меня и предлагает: хочешь, я тебя на бега с самим Борой выставлю? Ну, я что… от таких предложений не отказываются… согласилась. А он меня, как дурочку, провёл. Всё там заранее расписано было. Я уже на поле поняла, как под меня все подставляются. После финиша плюнула на все со злости, стала домой собираться, а на обратную дорогу денег не хватает. Захожу в банк — на моём счету семьсот тридцать две тысячи, представляете? Две моих, а остальные кто-то под пароль перевёл. И снять не могу, и на мне числятся. Всю аферу на меня повесили, понимаете? А тут в банк солдаты заходят. Я — в раскрытое окно и дёру оттуда.

— Понятно… — вздохнул я. — А так как невинный человек, по мнению Департамента, убегать не будет, теперь вас точно считают преступницей… Одного не пойму, а как они деньги с вашего счёта снимут?

— Да запросто! — подал голос тутайчик. — У нас такой махинатор сидел в Гарибе — Гаврила Шапкин. Делается это так: переводишь деньги под пароль на чужой счёт с условием, что если их не заберут в определённый срок, они уходят на третий счет, потом на четвёртый и так пока до нужного человека не дойдут. Самого его поймали, а вот деньги так отследить и не смогли. Потому и не казнят, всё пытаются узнать, куда пятьдесят тысяч дел.

Девушка тоскливо посмотрела на привидение.

— Это мой дядя, — сообщила она.

Я покачал головой. Хитрая бестия этот господин в костюме от баньши Федора. Он явно знал про дядю и ловко подставил девушку. Теперь-то ей точно не поверят. И мне тоже.

— Дядя Гаврила бы подсказал, что делать… — голос девушки прозвучал совсем тихо. — Он такой… всегда выход найдет.

Я посмотрел на неё, и внезапно мне пришла в голову совершенно сумасшедшая мысль. А вслед за ней ещё более сумасшедшая, и я обратился к тутайчику.

— Куда этот подземный ход ведёт?

— К самой реке, добрый господин.

— Перестань называть меня добрым господином. Как ты думаешь, у нас мужская одежда по её росту найдется?

— Зачем? — удивился тутайчик.

— Мы едем в Гарибу к Гавриле. Но у меня есть одна просьба, — я обернулся к девушке. — Тебя как зовут?

— Маша, — ответила она. — Маша Шапкина.

— Так вот Маша. То, что я тебе скажу, это не шантаж, ты вправе отказаться. Это просто попытка помочь ещё одному хорошему человеку, понятно?

Девушка явно ничего не понимала, но на всякий случай кивнула. А я рассказал ей про бакенщика. Она долго смотрела в пол, затем неожиданно улыбнулась и подняла на меня большие карие глаза.

— Я попробую, — ответила она.

Всё-таки деревенские девушки не чета городским неженкам. Переодетая в мужской костюм, Маша следовала за мной, неся на плече мешок с привидением, словно всю свою сознательную жизнь работала грузчиком.

— Добрый вечер, — я протянул руку троллю и небрежно кивнул в сторону своей спутницы. — Это со мной. Специалист по сложным желаниям.

— Вечер… — проворчал тролль, осторожно отвечая на рукопожатие — Ночь уже на дворе… До утра смену дотяну и в отпуск. На пляжи Южного моря. А что в мешке?

— Форма постиранная, — соврал я. — Открывай, давай. Самим поскорее домой охота.

Решётка поднялась вверх, и знакомый полумрак Гарибы прикоснулся к нам своими шершавыми сухими пальцами.

Как ни странно, но в ночное время в коридорах подгорной тюрьмы оказалось куда многолюднее, чем днём. По пути мы встретили трёх угрюмых надзирателей, франтоватого лекаря, возвращавшегося с вызова и гнома с тележкой, развозившего по камерам скудный ужин. Тутайчик прекрасно ориентировался в запутанном лабиринте Гарибы. Ещё бы, он прожил здесь столько лет… Мы нарядили его в служебный балахон, прикрыли голову капюшоном и в красноватом полумраке он ничем не отличался от обычного лилипута. Все шло, как по маслу, пока мы не свернули в длинный широкий коридор, по обоим сторонам которого располагались маленькие одиночные камеры. В камерах было темно и тихо. То ли они были пусты, то ли заключенные уже спали — никто не окликнул нас, а мы не особо старались привлекать к себе внимание.

— Здесь, — остановил нас тутайчик.

— Дядя Гаврила! — негромко позвала Маша.

Никто не отозвался.

— Дядя Гаврила! — чуть громче произнесла девушка.

И вновь никакого ответа. Тутайчик скинул балахон, шагнул к решетке и… перетёк между прутьев в камеру. Несколько секунд было тихо, а затем раздался растерянный голос привидения:

— А его здесь нет…

И тут же в коридоре вспыхнул яркий свет. Заскрежетали поднимающиеся решётки камер, и со всех сторон повалили люди в серых шинелях. С синим треугольником на груди. Отодвигая своих подчинённых, к нам вышел Человек с лошадиным лицом.

— Господин Потапенко, — усмехнулся он, — какая неожиданная встреча! Ждали, признаться, не вас. Но рад. Очень-очень рад.

Да, ждали не меня. Ждали Машу, но как… как они догадались?

— Не знаю этого человека, — сухо произнесла моя спутница, — встретила в тюрьме, попросила проводить.

— А это мы проверим, — пообещал ей Гражданин с лошадиным лицом. — Обязательно проверим: где, как, с какой целью… А сейчас добро пожаловать под арест. И, кстати, вас же вроде трое было? Где этот тре… тре… тре…

Лицо следователя вытянулось, а в глазах отразился страх — из камеры показался тутайчик. Таким я его ещё не видел! Глаза пылали красным огнем, на шее вновь болтался обрывок петли, а руки спокойно и безо всяких усилий раздвинули толстые прутья решётки. Сотрудники Департамента, окружавшие нас, шарахнулись в сторону, кто-то испуганно закричал про привидение, кто-то бросился бежать, расталкивая товарищей, и началась настоящая паника. А тутайчик всё раздувался и раздувался, словно большой злобный воздушный шар. Он медленно поплыл по коридору, с громким скрежетом выламывая прутья решеток, свет погас, и только истошные вопли разбегающихся сотрудников Департамента оглашали подземелья Гарибы.

— Бежим, — крикнул нам тутайчик и стремительно понёсся к выходу.

Мы бросились за ним, едва успевая за этим огромным устрашающим шаром. Бежали и бежали, сворачивали в незнакомые коридоры, теряя направление, спотыкаясь и оглядываясь назад… Какие-то люди, попадавшиеся на пути, с перепуганными криками разбегались, уступая дорогу, а мы всё неслись по тёмным и мрачным подземельям Гарибы. Наконец, тутайчик резко затормозил, давая нам возможность остановиться, и я с удивлением обнаружил, что это место мне знакомо. Именно здесь мы в первый раз и встретились с Привидением — в небольшом зале около бывшей виселицы. Почти рядом, налево от каменного столба, находилась камера, в которой сидел бакенщик. Тутайчик быстро уменьшался в размерах, принимая свои обычные очертания. А я обернулся к Маше.

— Спасибо, — сказал я ей.

— За что? — удивилась девушка.

— За то, что пыталась меня выгородить. Но, думаю, теперь это уже бесполезно — нам не выйти из тюрьмы. Все входы и выходы перекрыты…

Девушка грустно кивнула.

— Одного не пойму… — я присел на корточки, а затем и вовсе на пол, прислоняясь спиной к столбу, — люди Департамента в тюрьме устраивают засаду. Но шеф-директор Гарибы терпеть не может главу Департамента. Для Иштвана Шинари полковник Лямут и его ребята как кость в горле. Чтобы он пустил их в свою вотчину? Что-то здесь не так…

— Так не так… — вздохнула Маша. — Нам-то это как поможет?

— Боюсь, нам это уже никак не поможет… Но у нас есть одно незавершённое дело. Помнишь, что ты мне обещала? Бакенщик здесь. Рядом. Пошли?

Маша посмотрела на меня как на ненормального, усмехнулась и махнула рукой: пошли.

Когда тебя страшит будущее — не думай о нём. Это единственное средство не впасть в отчаяние. В настоящем всегда хватает неоконченных дел, завалившихся за подкладку памяти. Да и таких, которые на виду, тоже. Не следует оставлять их на потом, ведь этого «потом» может и не быть. Я не герой и не храбрец, я просто очень любопытен. У меня оставалось ещё несколько часов — или несколько минут — так почему бы не потратить их на встречу бакенщика и деревенской девушки Маши, волею Судьбы оказавшихся в подземной тюрьме Гарибы.

Увидев нашу странную компанию, бакенщик удивлённо приподнял брови. Он не спал. Сидел в прежней позе и думал о чём-то своем.

— А мы к тебе в гости, — невесело усмехнулся я и кивнул тутайчику. Тот подошёл к решётке, надулся, побагровел и раздвинул прутья так, чтобы мы могли протиснуться в камеру. По лицу бакенщика пробежала тень беспокойства, и он поднялся на ноги.

— Не бойся, — успокоил я его. — Это мой домоправитель.

И пропустив в камеру девушку, вошел следом за ней.

А потом мы сидели в камере, почти вплотную друг к другу и я рассказывал бакенщику нашу историю. О деревенской девушке Маше, об афере на козьих бегах, о моих путешествиях по любовным агентствам, о возвращении в Гарибу и засаде, о том, как Маша пыталась меня выгородить, и как тутайчик разогнал грозных служак Департамента.

— Какой ковёр, говоришь, у него был? — неожиданно спросил Бакенщик, с сочувствием поглядывая на Машу.

— У кого? — удивился я.

— Ну, у этого типа в костюме от баньши.

— Я марки не знаю… — пожала плечами девушка. — Модный такой, никогда ничего подобного не видела.

— Я тебя не про марку спрашиваю, — отмахнулся бакенщик. — Цвет какой? И что на рисунке?

— Цвет? Необычный такой цвет… красный вроде, а под углом посмотришь, начинает меняться. И дракон там изображён. Огнём вроде как дышит.

— Я так и понял… Выйди-ка отсюда.

Маша удивлённо посмотрела на бакенщика. Затем на меня.

— Выйди, пожалуйста, — попросил я, заинтригованный неожиданными вопросами.

Девушка недовольно фыркнула и направилась в коридор. Вслед за ней выбрался тутайчик — мало ли что. Бакенщик наклонился ко мне и совсем тихо, едва слышно прошептал имя.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Это контрабандный ковёр, — ответил он, — единственный в Империи. У нас таких делать не умеют. А уж поверь, я знаю, к кому такие вещи приходят.

— Но его же запросто могут опознать! — я не решился произнести имя вслух. — По тому же ковру. Не говоря уже о внешности.

— Внешность ерунда, — отмахнулся бакенщик. — Тут постриг, там подмазал, костюм новый одел… Не мог он никому другому такое дело доверить. До меня давно слухи доходили, что он в долгах по уши. А тут такой случай. Уверен, что дядя этой девушки ему невольно и подсказал идею. А уж когда у дяди обнаружилась родственница-наездница. Ну, сам понимаешь… А что до ковра, так в нём главная и хитрость. Этот ковёр меняет цвета и рисунок. В обычном виде он ковёр как ковёр, тусклый, потёртый… Так что плохи твои дела, Иван Егорович. С этим человеком тебе не тягаться.

— Как сказать… Слушай, мне нужно немного подумать, а тебе… вот, — и я достал из кармана прозрачный флакон и связку маленьких купидоновских стрел.

— Что это?

— Это приворотное зелье, — улыбнулся я. — «Утро любви». А это стрелы… Купидон уверял, что трёх достаточно. Но я взял пять.

— Маша мне понравилась… — задумчиво произнес бакенщик. — Как-то это неправильно получается.

— Ну, вы тут сами решайте: правильно — не правильно…

Я решительно поднялся с тюремного матраса, выбрался из камеры и медленно двинулся вдоль коридора. Имя организатора аферы жгло руки, но что мне с ним делать? Шантаж тут не пройдёт да и худое дело это — заниматься шантажом. Хотя, когда припрёт… Нет, тут нужно что-то другое. А что если…

Обратно я вернулся минут через двадцать. Очередная сумасшедшая идея оформилась в моей голове, но только такая и могла нас спасти. И меня, и Машу. Я направился к камере и тут же резко затормозил: возле решетки сидела большая гарибская крыса с огненными глазами. Она лакала что-то из разлитой на пол тёмной лужицы, а вокруг были разбросаны белые купидоновские стрелы. Бакенщик всё-таки не стал пользоваться «неправильными» средствами. Гарибские крысы — умные, стремительные и очень опасные создания. Я сделал осторожный шаг назад, крыса подняла глаза, что-то негромко пропищала и засеменила, переваливаясь, прямо ко мне. В ужасе я замер, боясь двинуться с места. А крыса… принялась нежно тереться, словно котёнок, о мою ногу. Из камеры раздались негромкие смешки. Бакенщик и Маша сидели рядом и смущенно хихикали, глядя на эту идиотскую сценку.

Я шёл к выходу из Гарибы и весело насвистывал популярную песенку. Если всё получится, как надо, то к Маше у властей не будет никаких претензий, и она выйдет из тюрьмы вместе с тутайчиком. Его пришлось оставить. Потому как…

— Стой! — из-за угла показалась группа людей в серых шинелях.

Я остановился. Солдаты медленно и осторожно приблизились ко мне, окружая и отсекая путь к бегству.

— Инспектор Потапенко? — поинтересовался один из них.

— Совершенно верно, — ответил я. — У меня срочное сообщение для полковника Лямута. Прошу доставить к нему незамедлительно. Который сейчас час?

— Пять утра, — машинально ответил солдат, поражённый моей наглостью. Требовать встречи с главой Департамента! Неслыханно!

Под конвоем меня отвели к какому-то сержанту, затем к его командиру, затем к Человеку с лошадиным лицом. Но я упорно стоял на своём: у меня важная информация и предназначена она только для полковника Лямута. Наконец, часа через два, хмурые конвоиры вывели меня из Гарибы, усадили на ковёр-самоход и повезли в Департамент. Первый шаг — добиться встречи с Лямутом — был сделан.

На улице вовсю светило солнышко, но улицы ещё были пусты и редкие прохожие оборачивались нам вслед. А затем шарахались в сторону: по тротуару, стремясь не отстать от ковра, неслась большая гарибская крыса с огненными глазами.

Полковник Лямут сидел за большим столом и пил утренний кофе. Кофе явно был не простой — аромат заморских зёрен наполнял огромную комнату, а запах нежного табака из Восточного халифата — от непогашенной тонкой сигары в пепельнице — добавлял свою толику экзотики.

— Вы хотели меня видеть, Иван Егорович? — словно давнего друга спросил меня Лямут. Присесть, однако, не предложил. И уж тем более чашечки кофе с ароматной сигарой.

— Полковник, речь пойдет о вещах довольно-таки щепетильных. Могу я побеседовать с вами наедине?

Лямут пристально посмотрел на меня. Отставил в сторону чашечку с недопитым кофе, затушил в пепельнице сигару и лишь потом махнул рукой моим конвоирам. Они щёлкнули каблуками, развернулись и вышли, тихо прикрыв за собой большую тяжёлую дверь.

— Ну? — хмуро спросил он.

— Хочу сразу извиниться за то, что скажу, — начал я. — Но мне придётся быть откровенным. Дело касается ваших отношений с шеф-директором Гарибы господином Шинари. Ни для кого не секрет, что они… ммм… далеки от идеальных. Шинари гораздо ближе к Императору и давно мечтает посадить на ваше место своего ставленника. Император предпочитает баланс сил, но кто знает, каково будет его мнение завтра? Так вот… У меня есть информация, которая позволит вам устранить Шинари раз и навсегда. Он замешан в одном очень неприятном… ладно, скажу прямо: он совершил преступление. Причём, очень серьезное.

Пока я говорил, полковник буквально поедал меня глазами. Казалось, он вот-вот взорвётся, но последние мои слова сразу же переменили его настроение.

— Присаживайтесь, инспектор, — сказал он, указывая на стул. — Я вас продолжаю внимательно слушать. Чашечку кофе?

— Не откажусь, — облегченно улыбнулся я. Кажется, рыба всё-таки клюнула.

Потом мы долго беседовали с полковником об афере с тотализатором на бегах, о девушке, выигравшей у самого Боры, о её дяде, сидевшем в Гарибе…Когда речь зашла о бакенщике, Лямут удивлённо поднял голову и чему-то усмехнулся. А уже в конце разговора, согласившись на мои весьма скромные требования не привлекать к суду ни меня, ни Машу, полковник вдруг поднялся со своего места и неожиданно предложил:

— Знаете, инспектор… Я вовсе не держу на вас зла за тот случай, когда вы перешли нам дорогу в деле Фаста. Меня он скорее позабавил. Некоторые мои подчиненные, получившие серьёзные взыскания за это дело — да, они вас не любят. Но я хочу дать вам шанс — переходите ко мне на службу. Пока сержантом, но в моё личное подчинение. А там, я уверен, вы быстро себя проявите.

От такого предложения я, честно говоря, оторопел. Ещё несколько часов назад я был беглым преступником, которого в лучшем случае ждало несколько лет заключения в Гарибе, а теперь мне предлагали работать в личном подчинении самого Лямута! Должность, перспектива, положение, деньги, наконец…

— Я вам очень благодарен за это предложение, полковник, — честно ответил я. — Но позвольте мне всё же от него воздержаться. Расследование преступлений — это не моё. Как и служба.

— Вы так думаете? — усмехнулся полковник. — Учтите, я два раза никому не делаю предложений. К тому же, интуиция мне подсказывает, что наши дороги ещё не раз пересекутся. Нет, я вам не угрожаю. Просто считаю ваш отказ глупостью.

— Наверное, так оно и есть, — согласился я. — Но, увы…

Я стоял на улице и просто дышал. Полной грудью вдыхал свежий утренний воздух и радовался жизни. Птичкам, что порхают с ветки на ветку. Солнцу, спрятавшемуся за каминной трубой на крыше соседнего здания. Спешащим по улице прохожим. Кошке, испуганно шарахнувшейся от… Да что же это такое?! Эта влюблённая гарибская крыса теперь всю жизнь меня преследовать будет? Прогнав кошку, она тут же подбежала ко мне и снова начала тереться о штанину. Я вздохнул, присел рядом и погладил её ладошкой. Крыса довольно запищала. А я вдруг вспомнил, что уже почти одиннадцать часов и мне… нужно на работу!

Запыхавшись от быстрой ходьбы вперемешку с бегом трусцой, я свернул за угол нашего трехэтажного здания и столкнулся с выходящим из дверей Абатычем. Второй день подряд!

— Горыч! — точно также, как вчера, прорычал он. — Где тебя шайтан носит?! Я с самого утра жду!

Вид у него, однако, был донельзя довольным. Да что там довольным — цветущим был вид.

— Что случилось? — заинтриговано спросил я.

— Что-что… Пока ты неизвестно где шляешься — учти, тебя шеф спрашивал, а я мог запросто заложить, вот… — пока ты дрыхнешь по четырнадцать часов в сутки, я тут пашу, как проклятый. И где справедливость?!

— Абатыч, не томи!

— Не томи его… Учись, стажёр. Я выполнил это идиотское желание.

— Какое желание? — не понял я.

— Как какое? — удивился Абатыч. — Бакенщика, конечно.

И глядя на мою ошарашенную физиономию, Абатыч расплылся в улыбке. А я стоял, и в моей в голове царил полный ералаш. Как он мог выполнить желание бакенщика, если это я всю ночь провел в тюрьме?

— Пошли, — потянул меня за руку Абатыч. — По дороге в Гарибу расскажу. Всё дело в том, как подойти к исполнению, понимаешь?

— Не-а, — честно признался я.

— Вот-вот. Можно было шарахаться по всяким шарлатанам с их приворотными зельями, а можно… В общем, добился я от шефа служебной записки, чтобы меня ознакомили с делом бакенщика. Оказалось, что он никого не убил, не зарезал, а просто организовал нападение на водный ковер, принадлежавший казне. Император был в гневе. Похищенное разыскали быстро, а бакенщика как организатора приговорили к высшей мере.

— И что? — всё ещё ничего не понимая, спросил я.

— Высшая мера разная бывает, — ухмыльнулся Абатыч. — Либо казнь, либо высылка к людоедам. Высылка всяко лучше. Я специально отчеты запросил: погибает не больше двух третей. Причем, выбор как раз за бакенщиком, просто он этого не знает. Я и сам-то случайно на этот пункт в Указе Императора наткнулся. Надавил на шефа, тот поворчал, но отправился к Лямуту. И добился разрешения на высылку. Ну, если бакенщик захочет, конечно… Впрочем, куда он денется.

— Все равно не понимаю, — глядя на довольную физиономию коллеги, заявил я. — Последнее желание-то причём тут?

— Ну и тупишь ты сегодня, Горыч. Как будто не спал всю ночь. Если бакенщика не казнят, то и последнее желание ему не положено! Понятно?! Ну что, едем в Гарибу?

— Едем, — согласился я. — Мне там Привидение забрать нужно…

— Как? — удивился Абатыч. — Ещё одно?

А несколько дней спустя мы провожали бакенщика в ссылку. Конвой терпеливо дожидался в стороне, пока он грузил на служебный ковёр-самолёт разрешённые личные вещи. На краешке ковра сидела Маша.

— Я договорилась, что мы задержимся на день в Головлянке, — рассказывала мне она. — Я же тебе говорила, что в нашу деревню на бега знакомые людоеды заглядывают? Ну вот… Попрошу их взять нас к себе в деревню. Думаю, не обидят. Они меня очень уважают…

Я кивнул головой: вон оно как повернулось-то с этой высылкой, глядишь, всё еще будет хорошо. Повезло нашему бакенщику, однако. И вдруг до меня дошло.

— Нас? — переспросил я. — Ты сказала нас?

Маша смущённо опустила глаза.

— Он хороший, — улыбнулась она.

3. Дело о пропавшем людоеде

«Вкусовые качества человека Северного полушария оставляют желать лучшего. Он совершенно не годится для приготовления мясных салатов и макарон по-флотски и придает специфический привкус супам и иным первым блюдам. Кроме того, человек из Северного полушария требует тщательной очистки от великого множества одежд и амулетов, как то: часы, кольца, очки…»

Абзац был выделен красным фломастером, а книга лежала на моём рабочем столе.

Откуда она взялась?! Ничего не понимая, я обвел взглядом пустой кабинет и снова уставился в раскрытую книгу.

* * *

В этом году Император разрешил снегу падать в самом конце ноября, и на наше учреждение тут же обрушилась целая лавина заказов. Каждую зиму одно и то же! Как только начинает падать снег, люди будто с ума сходят. Всем срочно подавай джинов… тьфу ты, специалистов по исполнению желаний. И мы буквально с ног валимся от усталости. Однако мне повезло — по дороге из лесов Ражневы я замечательно выспался. Поэтому вошёл в офис бодрым шагом, мурлыкая подхваченную на каком-то полустанке тяжёлую форму песни-прилипалы. Дверь от кабинета была закрыта, а ключ, как обычно, болтался рядом на гвозде. Коварная штука эти ключи персональной видимости. Никто, кроме хозяев не то, что взять — увидеть его не может. Представляю, что будет, если его потерять…

Император Андрапест, рассказывают, долго не мог усмирить одну из мятежных провинций. Тогда он обнёс её взрывной стеной, повесил ядрёный замок на ворота и запер личным ключом. После чего ключ выбросил, а на следующий день помер. С тех пор о провинции ни слуху, ни духу. Взломать ни стены, ни ядрёный замок нельзя — все на воздух взлетят, а ключ найти невозможно — хозяин помер.

Дело о красных ёлках, над которым работал Альфи Штайн, поначалу представлялось сущим пустяком: подумаешь, один богатый оригинал хочет, чтобы ёлки на нынешний Новый год были с красной хвоей. Однако лешие неожиданно заупрямились, и Альфи пришлось отправиться в леса Ражневы. А мне вместе с ним. Тихие смешки и ехидные улыбочки коллег стали понятны уже в начале путешествия — в больших количествах всезнайка Штайн был просто невыносим. Через час моя голова напоминала забитый до отказа дорожный чемодан: история затонувшего водного ковра «Гигантик» перемешалась с рассказами о знаменитых нападениях на караваны допотопного времени, рекорды скорости ковров-самолётов соседствовали с лингвистическим анализом слова «Ражнева», а сверху всего этого были помещены данные о демографической ситуации в среде лесных леших. А уж когда Альфи начал рассуждать о генезисе Первого исхода кикимор из Империи, я понял, что пора его покинуть и прогуляться по ковру-каравану.

Зима — не лучшее время для путешествий. Настойка на лучах солнца, которую предлагают караванщики пассажирам, греет мало и недолго, плотные занавеси не спасают от ветра и снега, а спать приходится в специальных сундуках: тесных и неудобных. Оттого караваны зимой ходят полупустыми и через день. На одном ковре с нами путешествовала лишь старая семейная пара гномов да какой-то чиновник из Службы надзора за снесёнными памятниками. Такая же картина была и на других коврах каравана: на каждом пять-шесть пассажиров, не больше. Лишь на нижней палубе, где круглые сутки шипела жаровня, готовя вкусные маленькие колбаски, да гремел посудою юный поварёнок из карликов-носов, ни на минуту не смолкал людской гомон.

А вот смотровая площадка на самом верху была пуста. Ветрено, холодно, да и унылый пейзаж заснеженной степи в отличие от колбасок приедается быстро. В степи жили кочевые племена троллей — небольшие семейные кланы, малоцивилизованные, но мирные. Летом детишки троллей клянчили у дороги деньги, и богатые туристы бросали им мелкие монеты со своих палуб. Зимой кланы кочевали далеко на юг, и степь вымирала до новой весны.

Кутаясь в тёплый плащ, я поднялся на смотровую площадку и обнаружил там одиноко сидящую кикимору. Она зябко ёжилась под караванным одеялом, накинутым на плечи, держа в тонких руках чашечку с горячим настоем.

— В леса Ражневы? — спросил я, присаживаясь рядом.

Кикимора бросила на меня мимолетный взгляд и отвернулась.

— Если знаешь Каракеш, передавай ей привет от Горыча, — сказал я.

Молчаливость кикиморы меня не удивила. Они малообщительные существа, а уж с незнакомцами и вовсе предпочитают не связываться. Но имя известной сказительницы всё же произвело впечатление. Кикимора окинула меня внимательным взглядом и кивнула.

А потом мы молча сидели рядом и смотрели на бесконечный снежный океан вокруг. По нему плыли белые волны, поднимаемые ветром, и торчали голые мачты редких затонувших деревьев. В однообразии пейзажа оказалась своя прелесть — завораживающая и необъяснимая словами.

На следующее утро караван добрался до лесов Ражневы. На станции нас встречала группа леших, угрюмых и бородатых. На санях, запряжённых парой крупных оленей, мы отправились в Белый Яр, небольшой поселок, считавшийся неофициальной столицей этого огромного лесного края. Штайн передал официальную заявку на партию елей с красной хвоей, и вот тут-то дело и застопорилось. Лешии наотрез отказались менять цвет хвои. Они были уверены, что красная хвоя может появиться только на больных деревьях. И если «испортить» несколько, то в опасности окажется весь лес. Штайн горячился. Штайн сыпал цитатами из ботанических книг. Штайн призывал в свидетели светил науки. Штайн угрожал карами за неисполнение заявки от государственной конторы. Лешии мрачнели лицом, но твёрдо стояли на своём: красные ели — угроза лесу. Честно говоря, мне эта затея тоже не нравилась. Одно дело исполнять желания, а другое — капризы. К тому же, в отличие от своего спутника, лешим я доверял гораздо больше, чем учёным.

Но когда на второй вечер я попытался уговорить Алфи отступиться, он показал мне бланк заказа, заверенный печатью Канцелярии Двора. Это означало, что наш заказчик — человек весьма влиятельный, и заранее предусмотрел возможность отказа. Теперь мы должны были расшибиться в лепёшку, но его желание выполнить. Безрезультатно проторчав в Белом Яре ещё три дня, Алфи отправил меня за прямым приказом, подписанным нашим шефом и заверенным Канцелярией Двора.

В нашей конторе я никого не застал. Абатыч занимался делом кривого мельника, а Нюра с Анфиской были брошены на выполнение социального заказа. Где были остальные, я не знал. Ежегодно Канцелярия Двора присылала нам один заказ на бесплатное обслуживание социально незащищенных слоёв населения. В позапрошлом году это были гномы — ветераны Карликонской битвы, в прошлом — русалки, страдающее водобоязнью, а в этом — Дом престарелых манекенщиц. Старушки-манекенщицы возжелали пройтись по подиуму при большом скоплении народа, и наши девчата срочно творили для них новую коллекцию одежды.

Обычно мой рабочий день начинается с крепкого черного кофе. Без сливок и сахара. Буквально на пару минут я вышел ополоснуть свою старую чашку с отломанной ручкой, а когда вернулся… Когда вернулся — обнаружил на своём столе ту самую раскрытую книгу. Представьте себе барана, отлучившегося к ручью и вернувшись, увидевшего в родном загоне плакат с рецептом шашлыка. Представили? Ну вот… именно таким бараном я себя и ощутил. Поставил чашку на стол и тупо смотрел в книжку.

Смотрел и смотрел, пока кто-то невидимый не хихикнул в углу.

— Замолчи! — раздался в тишине громкий шёпот. — Ой…

Ойкнувший громко вздохнул, и в углу Приемной — на стульях для ожидающих гостей — возникла женщина-гигант с огромными клыками, торчащими изо рта, носом картошкой и тихим печальным взглядом. Рядом с нежданной гостьей стояла большая клетка с нахохлившейся недовольной птицей.

— Вечно этот зимовыродок всё испортит! — пожаловалась женщина. — А я ведь хотела вас постепенно подготовить…

Птица бросила на хозяйку грозный взгляд и возмущенно прощебетала:

— Не зимовыродок, а зимородок! Сколько раз тебе повторять, людоедка глупая!

— Может быть, я и ем людей, — с достоинством произнесла хозяйка птицы, — но я всё-таки женщина! И попрошу меня не оскорблять при посторонних!

— А меня, значит, при посторонних можно?!! Всё! Я очищаю клюв. — Зимородок повернулся ко мне и пояснил. — Это означает «умываю руки».

И демонстративно замолчал. А его хозяйка подарила мне «милую» улыбку и неожиданно произнесла:

— Здравствуйте!

— З…з… здрвст… — попытался ответить я, но все гласные испуганно разбежались кто куда, — чм мг бт плзн?

Людоеды — по-научному homo njamnjamus — в Империи не проживали. Более того, им категорически запрещалось появляться на её территории под угрозой немедленной расправы без суда и следствия. Где-то у меня в столе даже валялась официальная инструкция о том, что надлежит делать, если государственный служащий случайно повстречается с людоедом. Ну, там лечь на пол ногами к людоеду, закрыть голову руками… Ах, нет, это о ядрёном взрыве! Людоеда следовало немедленно убить, а если это невозможно — сообщить о встрече с ним в ближайшее отделение Департамента. В общем, меры по отношению к людоедам предусматривались прямо-таки драконовские. Что и неудивительно, драконы ведь их и разрабатывали. У нас в Империи законами исключительно огнедышащие занимаются. В результате таких превентивных мер людоеды в Империю практически не проникали. А уж встретить их в столице!

Но сейчас женщина-людоед сидела прямо передо мной, а это означало… это означало, что у неё была шапка-невидимка. Подсудное дело, между прочим. Появление в государственном учреждении в шапке-невидимке карается пятью годами принудительных работ по сбору цветов папоротника. Представляете, когда вы выйдете на свободу, если в эти пять лет засчитывается только одна ночь в году.

— Вы только не волнуйтесь! — людоедка ободряюще улыбнулась. — Только не волнуйтесь!

— Я свршнн спкн, — деревянным голосом ответил я.

— Вот и замечательно! — обрадовалась гостья. — А мы к вам по делу!

— Кулинарному? — гласные всё-таки решили вернуться, и мой вопрос прозвучал вполне различимо.

— Что? Ах, ну что вы! Смерти моей хотите — с утра государственного чиновника есть?!

— Я не чиновник, я всего лишь служащий, — с замиранием сердца поправил я гостью.

— Все равно отрава! — убежденно сказала она. — У меня к вам дело поважнее есть, чем брюхо кем попало набивать! У меня сын пропал!

— А причём тут я?

— Так он же в Империи пропал. Я точно знаю. Вот и зимовыродок подтвердит.

— Зимородок! — подал голос её спутник.

От удивления гласные возвратились все до единой.

— Послушайте, я же не сотрудник Департамента! Я не ищу пропавших людоедов. Я занимаюсь исполнением их желаний. Тьфу, не их, а…

Но было уже поздно.

— Вот именно! — громовым голосом произнесла людоедка. — Найти свою кровинушку — моё самое заветное желание! Ах, он всегда был не от мира сего!

Людоед в Империи — это ЧП. О проникновении людоеда немедленно следовало сообщить компетентным органам и населению. Но, по утверждению мамаши, это был не совсем обычный людоед. С детства мальчик очень много читал. В семь лет малыш сел на диету и отказался от употребления мяса, в десять привел откуда-то живую шарманку и с утра до вечера заставлял её играть музыку Бободулана. Шарманка долго не протянула — через месяц повесилась. В двенадцать сын впервые попытался сбежать в Империю, но был пойман и основательно отлуплен мамашей. А когда он немного отошёл от сих суровых воспитательных мер, то снова исчез. На этот раз совершенно бесследно.

Сообщать о таком милом юноше-людоеде в Департамент, который сначала стреляет, а потом разбирается? Нет уж…

— Будем рассуждать логически! — заявил я своим посетителям и стал измерять помещение кабинета шагами.

— Рассуждайте! — согласилась людоедка и, прикрыв глаза, приготовилась слушать.

— Въезд людоедам в Империю запрещён, так? — загнул я палец.

— Так, — кивнула головой людоедка, — ваш Император просто злыдень какой-то!

— Второй шапки-невидимки у вас, наверняка, нет? — не слушая её, продолжал я.

— Правильно! — согласилась гостья. — Она у нас единственная, из поколения в поколения передается… от первопредка…

— Значит, он попытается пробраться в Империю через малолюдные и малозаселённые места.

— Гениально! — восторженно посмотрела на меня людоедка.

— Осталось установить, где именно — и половина дела сделана.

— А чего тут устанавливать? — удивилась людоедка. — Знамо дело где — в Ражневу он подался!

— Хм… — я с неудовольствием почесал затылок.

— Хм — это логический вывод? — осторожно поинтересовалась людоедка.

— Ну да… — вздохнул я. — Надевайте свою шапку и никуда не уходите. Только смотрите, чтобы тихо. Узнает кто — мне голову оторвут!

Впрочем, тут я слукавил. Головы у нас в Империи давно уже не отрывают, а гуманно рубят топором. И оставив незваных гостей в кабинете, я отправился к шефу.

Кабинет шефа был закрыт. Впрочем, оно и к лучшему. Я никак не мог решить, что мне следует делать. С одной стороны, людоеды в столице — это действительно опасно. С другой… Как тут объяснить? Вот если бы они ворвались в мой кабинет, начали крушить всё вокруг, набросились бы с вилками и ножами на меня — это одно. А когда они пришли просить помощи… И просто взять и сдать их. Нет, я так не могу. Но и браться ни с того, ни с сего за поиски маленького людоеда в лесу Ражневы… Делать мне больше нечего.

Из задумчивости меня вывел усталый голос шефа.

— Ну и что там с ёлками? — спросил он, подходя к кабинету и снимая со стены свой ключ персональной видимости.

— Ничего хорошего, — буркнул я. — Алфи меня за приказом прислал.

И войдя в кабинет вслед за шефом, рассказал ему об упрямстве леших. Но вместо того, чтобы достать из ящика лист гербовой бумаги, написать приказ и отправить меня в Канцелярию его визировать, шеф неожиданно задумался. Вид у него был усталым: бессонница нарисовала под глазами синие круги и присыпала лицо парой новых морщин. Нехорошее предчувствие прикоснулось ко мне холодными пальцами, и неожиданно для самого себя я спросил напрямую:

— Что-то случилось, шеф?

— Ничего, Горыч… — вздохнул он. — Ничего из ряда вон выходящего. Просто у вас скоро будет другой начальник, вот и все дела.

— Как это?!

— Очень просто. Департамент сейчас тщательно проверяет нашу работу. Даже не проверяет, а выискивает малейшие недостатки. Ну, а дело с этими дурацкими ёлками… — не окончив фразы, шеф только махнул рукой.

— Они специально его нам подсунули! — догадался я. — Тогда нужно спешить. Вы мне приказ подпишите, а я быстро в Канцелярии заверю и…

— Горыч! — невесело усмехнулся шеф. — Да ведь они только этого и ждут.

— Чего этого? — не понял я.

— Неисполнения официально заверенного приказа… Чтобы уволить меня по статье и с шумом. И поставить своего протеже.

Шеф встал из-за стола и подошёл к окну. Распахнул одну из створок и стал жадно вдыхать морозный зимний воздух. Порыв ветра бросил ему в лицо пригоршню снежинок, но шеф даже не заметил этого.

— Боюсь, если мы выполним это желание, — негромко произнес он, не поворачивая головы, — будет только хуже. Возможно, лешии правы — заразим лес. А может быть, и ещё какая пакость в это время в Ражневе случится… У таких интриг всегда есть запасной вариант.

— Запасной вариант… — эхом за ним повторил я. — Кажется, я знаю, в чём он.

Шеф обернулся ко мне и вопросительно поднял бровь.

— Людоед… Маленький подросток-людоед в лесах Ражневы.

В третий раз за неполную неделю я плыл на ковре-караване по снежному морю степи. С приказом от шефа, но не письменным, а устным. Дело красных ёлок неожиданно трансформировалось в дело о пропавшем людоеде. Моей задачей было отыскать его в лесу Ражневы и незаметно сопроводить через границу к мамаше. Ох, уж эта людоедка! Мне понадобилось не меньше часа, чтобы убедить её вернуться домой и там ожидать своего сына. Два раза нас прерывали мои коллеги, врывавшиеся без стука в кабинет, но я всех их гнал к шефу. Затем зимовыродок… то есть, прошу прощения, зимородок неожиданно заинтересовался кукушкой, вылезшей из часов сообщить время, и я стал свидетелем бурной сцены между людоедкой и её спутником.

Заскучавший в Белом Яру Мальдус встретил меня бурным выражением восторга, но едва узнал, что приказа не будет, сразу погрустнел. А когда я передал ему слова шефа о том, что придётся искать выход, как сделать ёлки красными, не делая их красными, стал ругаться давно позабытыми античными словами. Которые плавно перетекли в общеизвестные термины грязных подворотен после сообщения о том, что я его покидаю. Ибо шеф соизволил дать мне совсем иное поручение. В подробности дела я вдаваться не стал — не из-за того, что не доверял Мальдусу, а просто… ну не люблю я сплетничать, честно говоря. Особенно о делах, касающихся политики, шайтан её побери.

Так что, попрощавшись с Мальдусом, я отправился в Аспенку — посёлок, где обитали кикиморы. Почему к ним? Ну, не с лешими же по лесу рыскать — они, кроме своих ёлок, ни о чем думать не способны. Носатый взъерошенный леший довез меня до свёртка на Аспенку, но в деревню въезжать не стал. Не ладят лешие и кимиморы в Ражневе. Да, собственно, они нигде не ладят, но здесь особенно. В былые времена до настоящих сражений доходило, кикиморы трижды покидали этот лес, но каждый раз рано или поздно возвращались.

Издали деревня напоминала неказистый детский рисунок: маленькие кособокие избушки, низенькие заборчики, едва видимые из-под сугробов и неожиданные рожицы подсолнухов, торчащих в огороде из-под снега. Зимние подсолнухи… Я и не думал, что увижу их здесь. На завалинке возле ближней избушки сидело несколько старых кикимор и внимательно наблюдало за мной.

— Доброго дня, — снимая зимний картуз, обратился я к ним. — Мне нужна сказительница Каракеш.

Четыре пары глаз молча изучали меня, пока одна из старушек не подняла руку и не указала направление. Да уж, молчаливее кикимор вряд ли можно найти существо. Они ведь и между собой так. Соберутся на завалинке, сядут рядом, да и промолчат целый вечер, щелкая семечки снежного подсолнуха. Каракеш, с которой я был шапочно знаком по одному делу, была приятным редким исключением. Она даже ездила с гастролями в составе фольклорного ансамбля, рассказывая со сцены сказки. Вернее, сказку. Одну-единственную. Очень короткую. Слов двадцать.

Сверившись ещё несколько раз с попавшимися мне навстречу местными жителями — одна молодка даже произнесла вслух слово «там»! Заигрывала, наверное — я, наконец, добрался до избушки сказочницы. Постучал, подождал полминуты и вошёл без приглашения — здесь не принято откликаться на стук. Им просто предупреждают о своём приходе. Сказочница меня узнала. Улыбнулась уголками губ и кивнула на деревянную лавку: присаживайся. Молчаливость — не такое уж плохое качество, когда тебе нужно что-то попросить. Не нужно объяснений, не нужно лишних слов, достаточно просто сформулировать просьбу.

— Мне нужна твоя помощь, Каракеш. — сказал я. — Где-то в лесу потерялся подросток и нужно его найти.

И присел на деревянную лавку. Найти в лесу потерявшегося человека только на первый взгляд сложно. Лес — не город, слухами земля полнится, а любая болтливая сорока разнесёт их по всей Ражневе за несколько часов. Кикиморы способны различать нюансы пения птиц и рычания зверей, понимать язык леса. В отличие от нас. Людям, увы, это не под силу — мы давно утратили эту способность. Может быть, оттого, что сами много болтаем?

Разговор оказался долгим. Если можно назвать разговором молчаливые раздумья у старинного самовара. Правда, сказочница была в ударе. За полдня я услышал от неё целых четыре предложения.

— Хорошо, — сказала она в ответ на мою просьбу.

— Садись к столу, — часа через два.

— С тобой пойдет Нея, — по окончании ужина.

И уж совсем неожиданным было пожелание «спокойной ночи».

Недаром Каракеш слывёт среди местных болтушкой. Кикиморы ведь даже рождаются молча. В отличие от всех других известных мне существ. А некоторые за свою жизнь вообще не произносят ни слова. Языка жестов и взглядов для них вполне достаточно. Вопросительный взгляд при встрече, кивок в ответ — всё у меня нормально, о чём ещё разговаривать?

— Доброе утро!

Проводница Нея, которую мне вчера пообещала Каракеш, была той самой кикиморой, с которой мы ехали на ковре-караване.

Нея тоже кивнула в ответ. Обменялась жестами со сказочницей и махнула мне рукой — пошли. Я благодарно поклонился Каракеш за гостеприимство и вышел вслед. И очень скоро пожалел, что не догадался выпросить у шефа казённый ковер. В отличие от леших, кикиморы совсем не пользуются в лесу транспортом. Идти по зимнему лесу было тяжело — это не тротуар улицы Греческих оракулов, вылизанный дворниками-гоблинами. Ноги проваливались в снег, ещё неглубокий, но уже через полкилометра я стал отставать. Нея останавливалась и терпеливо ждала меня. Куда мы идём? Спрашивать кикимору было бесполезно.

Мы остановились у небольшого источника, пробивавшегося через снег. Я наклонился и жадно выпил несколько глотков воды. Кикимора тронула меня за плечо: хватит, вредно. Затем приложила палец к губам и застыла, словно статуя, прислушиваясь к лесу. Через несколько мгновений послышался шум крыльев и на ветку сосны села большая жирная сорока. Она затрясла хвостом, переступая с лапы на лапу, и что-то торопливо застрекотала, словно печатная машинка, на которой в столице набирают газеты. Нея слушала её, не перебивая, затем улыбнулась и махнула мне рукой: идём.

— Какие новости? — решился спросить я.

И — о, чудо! — она мне ответила.

— Хорошие.

Исчерпывающая информация.

Как ни странно, идти стало легче. То ли я приспособился к ходьбе по заснеженному лесу, то ли вода из родника добавила сил — я слышал, такие в Ражневе встречаются — но теперь я почти не отставал от Неи. Где-то через час мы вышли к небольшому озерцу, покрытому тонкой корочкой льда. Нея предостерегающе подняла руку, и я становился. Кикимора легла на снег и приложила ухо к застывшему озеру. Затем ухмыльнулась, словно услышала что-то пикантное, села на корточки и тихонько постучала маленьким кулачком по льду. Некоторое время ничего не происходило, но затем посередине озерца лед затрещал, вспучился, проломился, и над белой гладью показалась голова озёрной русалки. Русалка была в возрасте, но еще молодилась, подкрашивала губы и накладывала лицо румяна. Видимо, водонепроницаемые.

— Чего надо-то? — недовольно спросила она, окидывая нас оценивающим взглядом.

Нея показала что-то на пальцах. Русалка презрительно скривила губы и ответила:

— Да были вчера какие-то… Все из себя, городские. На этом… как его… на ковре-вездеходе. Я так поняла — людоеда искали, а чего ему в нашем лесу делать? Людей здесь раз-два и обчелся, а лешие нос из своего Белоярья не кажут.

Я нахмурился. Оказывается, не мы одни… Кто-то ещё разыскивал маленького людоеда. Но кто?! На вопросы русалка отвечала неохотно, куда уехали «какие-то городские» не знала, и, поблагодарив, мы двинулись дальше. Я видел, что кикимору мучил один вопрос, и даже знал какой. Но задать его она не решалась.

— Ну да… — сказал я. — Заблудившийся мальчик-людоед. И пока он не натворил каких-либо дел, нужно его отыскать и отправить обратно домой.

Нея как-то странно посмотрела на меня, но как всегда ничего не сказала.

Я шёл следом за кикиморой и складывал пасьянс из того, что узнал за эти дни. Семья людоедов живет у границы с лесами Ражневы: мама, её сын и говорящий зимовы… вот же привязалось!.. зимородок. Три шестёрки, из которых одна — козырная. Её вытаскивают из колоды и прячут в рукав: подростка заманивают в Ражневу. Зачем? Наверное, чтобы незаметно вытащить и покрыть некозырного короля — моего шефа. Игрок блефует и проводит атаку: нам подкидывают дело о красных ёлках. Лешии. Четыре девятки, которые шеф отбить не может. Их приходится брать себе, но в это время… Но в это время карта из рукава незаметно выпадает. Что уж там случилось, понятия не имею. Только подростокёлюдоед исчез. И на его поиски бросают неизвестных мне вальтов. Что же нужно делать мне? Правильно! Найти выпавшую из рукава карту первым и вернуть её обратно в колоду. Вот только как?

— Слушай, — прокричал я Нее в спину. — Нам нужно опередить этих… городских.

Кикимора обернулась ко мне и неожиданно подмигнула. И что это значит?

Мы прошагали по лесу целый день. Всего на несколько минут останавливаясь у маленьких родничков с чистой холодной водой. Нея давала мне сделать пару глотков и шла дальше. Родниковая вода действительно прибавляла сил. Более того, я даже ни разу не вспомнил о еде. А кикимора вела меня звериными тропками, слушала лес, сорок, мышей, шум ветра и молчала. Не угрюмо, нет, а даже как-то весело и светло. Никогда не думал, что молчание может быть таким радостным. Ночевали мы в заброшенном охотничьем зимнике, а утром нас разбудила лиса. Самая настоящая рыжая лиса, пытавшаяся стащить из избушки мой сапог. Проснувшаяся кикимора негромко шикнула на неё, и та, бросив обувь, испуганно выскочила из дома.

После завтрака — гроздь мороженных ягод и стакан воды из родника — мы вышли в лес и… неожиданно стали плутать. Ходили большими кругами, то и дело натыкаясь на собственные следы. Нея хмурилась, подолгу о чём-то думала и пыталась найти дорогу снова. Но дорога словно играла с нами в прятки.

— Мы заблудились? — не выдержал я.

Нея отрицательно покачала головой.

— Но что происходит? — не отставал я.

— Мальчик здесь, — ответила кикимора. — Лешак не хочет пускать.

Это был почти подвиг! Она произнесла целых шесть слов.

Про лешаков я слышал. Иногда лешие сходят с ума и поселяются отдельно от остальных. Прячутся. Заговаривают тропы — уж не знаю, как это объяснить с точки зрения науки. В общем, становятся не от мира сего… Обычно их просто больше никто не видит. Но некоторые становятся опасными, заманивают к себе людей и других разумных существ. Когда я только поступил на работу, Абатыч как раз завершил дело о лешаке, поселившемся на лесном кладбище. Никто больше не мог зайти в гости к покойникам, а они выйти оттуда. Так продолжалось несколько месяцев, пока один из покойников не сделал длинный подкоп из своей могилы и не выбрался на волю. После чего заявился к нам в учреждение и потребовал освободить своих друзей.

В очередной раз Нея двинулась по тропинке, беззвучно шевеля губами. Остановилась, вслушалась в понятные только ей звуки, взяла меня за руку и резко потянула влево. Никогда не думал, что хрупкие на вид кикиморы обладают такой силой! Я полетел в сугроб, невольно выругался, покраснел и лишь затем заметил, что пейзаж вокруг изменился. Снега стало значительно меньше, в нескольких шагах от меня забил из-под земли родничок, а от него хорошо утоптанная дорожка вела между двух сосен в лес.

— Чего надо? — лешак появился так неожиданно, что я вздрогнул.

Засаленная рваная телогрейка, стоптанные валенки и выцветший рыжий шарф на шее. Голова уже несколько лет отлынивала от встречи с расческой, куцая бородёнка воинственно торчала редкими волосками в разные стороны, а нос отчаянно отливал зелёным цветом. У пьющих леших, в отличие от людей, нос не краснеет, а приобретает зеленоватый оттенок старого мха. Значит, не сумасшедший, а пьяница. Уже лучше.

— Инспектор Потапенко, — представился я и вытащил из кармана удостоверение.

— И что? — даже не взглянув на документы, грубо спросил лешак.

Его тон меня разозлил.

— Где мальчик?

— Людоедёныш что ли? Дрова колет. Только не отдам мальчонку, мне помощник нужен.

И, повернувшись спиной, лешак направился по тропинке в лес. Я дернулся, чтобы ухватить этого наглеца, но Нея меня остановила. Помотала отрицательно головой и тихо произнесла:

— Спрячет — не найдешь.

— А зачем он ему нужен?!

Кикимора беспомощно посмотрела на меня. На прямой вопрос жестами не ответишь, а словами… Мучительно для нее лишний раз разговаривать.

— Дрова рубить, — выдавила из себя Нея.

— Только для этого?!

Нея вздохнула и снова отрицательно покачала головой. Понятно… Не только для этого. В общем, рабочая сила алкашу нужна, вот что. Не самому же вкалывать, есть дела поважнее, чем труд. Например, бутылка. Откуда он алкоголь берет, хотел бы я знать? Наверное, сам гонит… Взгляд моей спутницы внезапно изменился, она внимательно смотрела мне через плечо. Я резко обернулся и увидел, как на поляну вползает ковёр-вездеход. Он медленно двигался над нашими следами и, наконец, остановился там, где они обрывались. С ковра спрыгнули трое крепких парней — наверное, о них рассказывала русалка. Ищут людоеда. Хм… Ищут людоеда, а найдут лешака… И, махнув рукой Нее, я поспешно устремился по тропинке между двух сосен.

В кабинете у шефа было свежо и прохладно. В раскрытое окно залетали любопытные снежинки и, не найдя сугробов, печально таяли на подоконнике. На столе стояло три маленьких фарфоровых чашечки с изображением драконов. Подарок на юбилей нашего МУП от Законодательного Совета. Но в чашечки был налит не чай, не кофе и даже не редкий экзотический напиток какао, доставляемый в Империю из Серебряной Орды. Там был ром.

Дело о красных ёлках…или всё-таки о пропавшем людоеде?.. было закончено. Шеф сидел в огромном кресле и с довольным видом курил толстую заморскую сигару, а раскрасневшийся Мальдус только что закончил историю о интеллектуальной «войне» с лешими. Свой рассказ о том, как я договаривался с лешаком об обмене маленького людоеда на трёх больших и крепких парней некоего Людовиуса, я уже выдал под громкое ржание Мальдуса и скромное хихиканье шефа. Парни с ковра-вездехода очень удивились, когда поняли, что не только упустили добычу, но и неожиданно сами ею стали. И теперь им придется вкалывать в поте лица, пока их новый хозяин будет вовсю наслаждаться своими нехитрыми радостями обычного пьянчужки. Надо признать, это был удачный ход. Шеф воспользовался своим редко используемым правом прямого доклада Императору, и злополучного Людовиуса — не то двоюродного племянника, не то ещё более дальнего родственника главы Департамента полковника Лямута — упекли на пять лет в Гарибу за организацию заговора против чиновника высокого ранга. Император долго смеялся над незадачливыми ребятами, попавшими к лешаку, а потом решил, что будет ещё смешнее, если их там и оставить. На те же пять лет.

Но по мне гораздо смешнее было то, что Мальдус всё-таки добился от леших экспериментальных образцов красных ёлок. Почти все их отправили Императору для организации Новогоднего бала при Дворце. И только одну шеф оставил у себя. Теперь она стояла в углу его кабинета и напоминала об успешно завершённом деле.

— А как мамаша-то? — неожиданно спросил Мальдус. — Сильно сыну обрадовалась?

Я ухмыльнулся. А потом рассказал об этой встрече, хотя и обещал себе хранить некоторые подробности в тайне.

Ковёр-самоход притормозил у моста через Альтану, разделявшего Империю и земли людоедов. На мосту нас нетерпеливо ожидала взволнованная женщина-людоедка, крепко держа в руках клетку с зимовы… э-э… зимородком.

Маленький людоедик спрыгнул с ковра и со всех ног бросился к ним.

— Мама! Папа! — радостно завопил он и, подбежав, принялся обнимать свою мамочку и… зимородка.

Я вытаращил глаза. Нея, которую я взял с собой, тоже.

— Как это? — вырвалось у кикиморы.

Счастливая мамаша обернулась к нам и смущенно заявила:

— Господа! Я ведь не лезу в вашу личную жизнь!

Отсмеявшись, шеф поднял чашечку с ромом и, взглянув на нас с Мальдусом, произнёс тост:

— Давайте, ребята выпьем за наступающий Новый год! — сказал он. — И пусть все приключения, которые случатся с нами в будущем году, заканчиваются также хорошо, как эта история с красными ёлками и пропавшим людоедом!

4. Дело о сбежавшем младенце

Весна выдалась холодной. То ли у нашего императора разыгралась подагра, то ли он просто был не в настроении из-за того, что пираты в верховьях Реки отбились от рук и перестали платить в казну единый социальный налог, но жителям пришлось снова доставать из сундуков тёплые одежды. Черёмуха в моём дворе распустилась с опозданием на неделю, и теперь торопливо разбрасывала свои белые лепестки, торопясь успеть до лета. Ветер ворчливо разносил их по округе, а я раскачивался в плетёном кресле под деревом, куря длинную сигару и дожидаясь, пока тутайчик сварит на огневичке вечерний кофе.

— Я бы на вашем месте, добрый господин, не упрямился, — убеждал он. — Деньги лишними не бывают, а тут такой случай: чердак ведь всё равно пустует. Давайте пустим постоялицу одну, а? Мы там ничего не храним, потолок на чердаке низкий, отдельного выхода нет, ну кому он нужен?

— Нет, — отрезал я.

— Да вы подумайте сами, добрый господин, за такой чердак — полторы тысячи в месяц. Половина вашей зарплаты! На чердак вы и так не ходите, вы её и не увидите. А расходы у нас какие? Одна ваша сигара полтора мешка полбы, между прочим, стоит.

— Нет.

Тутайчик огорчённо затряс своей куцей бородёнкой, неожиданно прикусил язык и… пропал. Как и не было его рядом. Лишь огневичок — маленькая дворовая печка — по-прежнему лизал тонким язычком пламени металлическое дно кофейной чаши. Громко звякнул колокольчик на калитке, послышались лёгкие шаги, и я увидел, что ко мне в гости пожаловала Анфиска. Длинные рыжие волосы её были перетянуты оранжевой лентой, платье пылало всеми оттенками огненного цвета, а босые ноги свободно ступали по дорожке. Потомки саламандр — они такие, свободно по земле ходят, и земля чувствует скрытый огонь в них, побаивается, не ранит.

— Ничего себе ты домик отхватил, — восхитилась Анфиска. — Наверное, ещё и с подвалом? А, может, даже и с подземным ходом? Куда хозяина дел, Горыч? В жизнь не поверю, что на такой домик можно заработать честным муниципальным трудом. Признавайся-признавайся, ничего тебе за это не будет, разве что выйду за тебя замуж и тёмной ночью заставлю переписать дом на себя.

— Кофе будешь? — спросил я. — А то дом, дом… Знаешь же, что я его в наследство получил. И не смотри на меня такими глазищами: у меня двенадцать прививок от безответной любви.

— Между прочим, — заявила Анфиска, усаживаясь рядом, — мой личный рекорд — одиннадцать. Один ростовщик — мизантроп и меланхолик, скупердяй и скряга, отшельник и молчун — имел одиннадцать прививок, но влюбился. А я ведь совершенствуюсь.

И кинула на меня такой взгляд, что я сразу поверил: было бы на одну прививку меньше, ни за что бы не устоял.

— Ладно, боюсь, — улыбнулся я и принялся разливать кофе по маленьким фарфоровым чашечкам размером с напёрсток. Подал один Анфиске, второй взял себе и, поднеся к лицу, вдохнул изумительнейший аромат. Этот кофе, что купцы Восточного халифата закупают у смуглых моряков из-за Тихого моря, пах вчерашним днём и завтрашними надеждами. Изумительное сочетание ностальгии о прошлом и будущего счастья. Краем глаза я заметил, что даже Анфиску проняло: по её лицу блуждала изумлённая и радостная улыбка.

— Где ты достал это чудо, Горыч? — спросила она.

— В подвале, — усмехнулся я.

И это была истинная правда. Тутайчик разыскал сундук с кофейными зёрнами в подвале: прежний хозяин прятал его в одной из потайных ниш.

— Горыч, ты не делай тринадцатую прививку, пожалуйста, — шутливо попросила Анфиска, сделала ещё один большой глоток и зажмурилась от удовольствия. — И после этого ты говоришь, что дом достался в наследство? Да за такое кофе можно было весь квартал Пьяных Горшечников вырезать!

Мы негромко посмеялись этой, в общем-то, не очень смешной шутке, а потом Анфиска отставила в сторону пустой «напёрсток», повернулась и серьёзным голосом сообщила:

— Я к тебе за помощью пришла, Горыч. Знаю, знаю, ты — в отпуске. Но мне нужен именно ты.

— Зачем? — заинтригованно спросил я. — И почему не кто-нибудь другой?

— Потому, что ты родился в носке, который Дед Мороз обронил. Тебе везёт, Горыч, разве ты не замечал? Подожди, не возражай: я — красивая, но не дура, и то, что говорю — вовсе не бредни. Просто тебя решили в это дело не посвящать, чтобы не рисковал попусту. Осторожность, она никогда не помешает.

— Какой носок? — у меня голова пошла кругом. — Во что меня решили не посвящать?

— Ты дружишь со случаем, — совершенно серьёзно заявила Анфиска. — В твоей жизни всегда всё случается вовремя. Захотел подружку бакенщику найти — пожалуйте, она у тебя в доме прячется. Понадобилось отыскать людоеда в лесу, знакомая кикимора тут как тут. У нормальных людей так не бывает, Горыч.

— Дешёвые восточные сказки, — фыркнул я.

— Да нет тут ничего сказочного, — отмахнулась Анфиска, — это редкое, но вполне объяснимое наукой явление. Называется фортунофилия. Представь, что ты — человек-перекрёсток. Есть люди, которым нужно шагать и шагать до ближайшего пересечения вероятностей, а ты всегда возле него. Не смейся, ничего тут, на самом деле, смешного нет. Ведь неприятности тоже пересекаются. Только от тебя зависит, как оно на самом деле случится. От тебя даже сильнее зависит, чем от обычного человека в его обычной жизни. Я понятно объясняю?

— Нет, — помотал я головой.

— Попробую по-другому, — Анфиска задумчиво посмотрела на пустую кофейную чашку и продолжила. — Нам требуется гораздо больше усилий, чтобы достичь результата. Зато мы имеем право на ошибку. А ты — нет. Свои неудачи ты исправить уже не сумеешь. И никто не сумеет, вот так вот… Страшно, да?

— Наверное, страшно, — вздохнул я. — Но это какой-то теоретический страх. Вот когда неприятность случится, тогда я и испугаюсь по-настоящему. В общем, доживём — увидим. Так какая у тебя просьба?

Лицо Анфиски приняло виноватое выражение:

— От меня младенец сбежал.

— Какой ещё младенец? — не понял я.

— Обычный. Из родильного дома. Исполнение первого желания и всё такое… Ты же знаешь, обычно мы с Нюрой делим обязанности: она исполняет первые желания младенцев, а я — их матерей. Но позавчера Нюра отравилась тухлыми яйцами почтовой птицы Фуфу, и я осталась одна на все родильные дома нашей благословенной столицы. Рожают весной в столице, к счастью, мало, но два-три десятка новых граждан Империи в день — это всё-таки выматывает. Плюс врачи, они завсегда работе мешают. Под ногами путаются, с советами лезут: то можно младенцу, то нельзя. Мамаши эти опять же… В общем-то, если халтурить, работа несложная, у новорожденных всегда одно желание: срочно назад, в уютную мамину утробу. Хотя бы на часок. Матери, конечно, орут, кому охота второй раз рожать? Врачи опять же недовольны, не любят они оборотные роды. А что делать? Первое желание ребенка — святое дело. Почти такое же, как последнее желание умирающего.

— Подожди, — перебил я Анфиску. — Что значит, сбежал? Ребенка похитили?

— Да нет. Сам он, никто его не похищал.

— Младенец не мог сбежать! Он даже ходить…да что ходить, он даже ползать не умеет!

— Обычно — да. Но этот меня обвёл вокруг пальца, как полную идиотку.

И она радостно захихикала.

— Горыч, это ведь приключение, — в ответ на мой удивлённый взгляд заявила Анфиска. — Ты понимаешь: при-клю-че-ние! Я за этим и шла в наш злосчастный МУП. Но это у вас, мужиков, каждый день происходит что-то из ряда вон, а у нас с Нюрой — сплошная рутина… Так что, по рукам? Ты мне помогаешь с этим делом, а я… я так уж и быть, не буду выходить за тебя замуж по расчету. А ещё рыбой накормлю. Особой! Такая у нас в столице в речке не водится, между прочим!

— Ловлю на слове, — согласился я. — Рассказывай по порядку, как там с младенцем вышло, а я тебе ещё кофе налью.

С младенцем вышло очень необычно. Родильный дом, что на улице Доброго Совета, всегда был заведением респектабельным. Здесь рожали наиболее зажиточные гражданки столицы: жёны придворных Императора и служащих Департамента, дочери знатных гномов и троллей, почтенные городские кикиморы и богатые русалки… На крыше здания, в огромном деревянном гнезде откладывали свои яйца драконихи, и целая бригада врачей при помощи новейшей медицинской аппаратуры следила за состоянием яиц от кладки и до вылупления маленьких дракончиков. Заведовала родильным домом Старая Мелиса, троюродная сестра императора, профессор медицины и автор четырёхтомного труда «Реанимация и интенсивная терапия в акушерстве негуманоидных разумных существ».

Неделю назад одну из палат заняла женщина по имени Стефания Бата. Бата — старейший купеческий род, далёкие предки Стефании торговали ещё в допотопные времена. Почти все осевшие ныне в собраниях коллекционеров артефакты именно они когда-то завезли в Империю. И всё же, несмотря на знатность, многих удивило, что роженицу обслуживает сама Старая Мелиса. В палату входила только она, и даже мужу Стефании (молодому талантливому учёному, входящему в Военный Императорский Совет и имеющему звание бригадного генерала) было отказано в посещении. Сутки назад Стефания родила. Вообще-то рабочий день у Анфиски с девяти до шести, как у всех нормальных людей, и родившиеся после малыши получают свою порцию выполненных желаний на следующее утро. Однако в этот раз Старая Мелиса лично попросила Анфиску задержаться. Для Анфиски это был уже пятнадцатый ребенок, она сильно устала, особенно после маленького русалыша, который долгое время ни в какую не шёл на телепатический контакт, но отказать Старой Мелисе? И Анфиска осталась. Сначала пыталась уснуть на диванчике в комнате отдыха, затем принялась перебирать стопку журналов, пытаясь отыскать что-нибудь для чтения. Журналы оказались для кикимор — без слов, с однообразными карандашными зарисовками из деревенской жизни. Время тянулось медленно, одно развлечение: в коридоре, где висело двое часов, кукушки шумно спорили о том, кто точнее. Расхождение у них вызывала целая минута, и, в конце концов, они так разошлись, что устроили драку. Успокоились кукушки лишь с приходом Мелисы, но ещё долго злобно поглядывали друг на друга, и громко, демонстративно выкрикивали время с разницей в минуту.

— Пойдемте, Анфиса, — голос у сестры Императора был тихим, почти домашним. — Спасибо, что задержались, она только что родила.

Мелиса едва доставала до плеча высокой и стройной Анфиске, но шаг у старушки был лёгким, воздушным, и когда она стремительно полетала по коридорам, то была похожа на птицу. У дверей в палату профессор остановилась и внимательно посмотрела на свою спутницу.

— Это необычный случай, — сказала она, — поэтому прошу вас ничему не удивляться. И держать язык под замком, конечно. Не стоит связываться с Бата, милая, они сейчас в фаворе у моего брата.

Удивляться, однако, было чему. Вместо беспомощного, слабого, ничего не понимающего младенца, завёрнутого по старой традиции в девичью мамину юбку и уложенного в подвешенную люльку, Анфиска увидела крепкого малыша, который вполне осмысленно и даже как-то по-взрослому наблюдал за ней. Больше того, он же первым и установил контакт — настолько чёткий, что не каждому взрослому это под силу. Первое желание и вовсе было чудным.

— Он хочет лежать на открытом окне, — растерянно произнесла Анфиска, — и дышать свежим воздухом.

Мелиса на мгновение задумалась, а затем кивнула:

— Ему ветер не повредит, — как-то даже обрадовано произнесла она. Видно было, что хозяйка родильного дома опасалась совсем другого. Анфиска взяла на руки новорожденного, оказавшегося весьма и весьма тяжёлым, обождала, пока откроют окно и застелят подоконник и аккуратно положила ребёнка на толстую мамину юбку. Но едва она отошла на пару шагов, как младенец… ловко перевернулся на бок, уселся на подоконник и выпрыгнул на улицу! Это было настолько фантастично и нереально, что три женщины просто застыли на месте. Затем раздался отчаянный крик Стефании, и профессор, придя в себя, бросилась к окну, и сама Анфиска уже выскакивала из комнаты на улицу. Она ещё успела заметить в свете вечернего фонаря, как сбежавший младенец нырнул в высокий забор из постриженных кустарников — в том дивном полудиком парке, что находится за родильным домом, она даже бросилась за ним, но всё было тщетно. Больше младенца никто не видел.

— Представляю, какой переполох сейчас стоит в конторе, — сочувственно произнёс я. — Всё-таки семья Блата. Наверное, уже и Департамент подключили.

— Не представляешь, Горыч, — Анфиска задумчиво повертела в руках ещё один выпитый «напёрсток» кофе. — Потому что никакого ажиотажа нет. Во-о-бще.

Последние слова она произнесла нараспев, словно поставила в конце предложения восклицательный знак.

— А что есть? — не понял я.

— А есть, Горыч, самое странное дело, какое я только помню за время своей работы. Ты слышал про Закон о вымышленных событиях? Нет? А никто о нём не слышал… Принят он был во времена пятого императора династии Уль по прозвищу Лео Косноязычный. По этому закону любое произошедшее событие можно объявить вымышленным. Старый император считал, что мир — иллюзия, и все события происходят в наших головах. А потому, если произошедшее нас не устраивает, мы смело можем его просто-напросто вычеркнуть из своей памяти. Изящно, да?

— Боюсь, правление его было недолгим, — усмехнулся я. — И свергли его с престола, и было ему на это наплевать, ибо отменил он в своей голове и сам переворот, и людей, его совершивших.

— И снова ты ошибаешься! — весело заявила Анфиска. — Правил он долго, до самой своей смерти в весьма преклонном возрасте. Говорят, он даже издал указ, объявив свою будущую смерть вымышленной в соответствии с этим самым Законом. Указ был скреплен драконьим огнём, обладал большой силой, и когда наследники решили его не обнародовать, а по-тихому сплавить в архив, то сильно за это поплатились: первые двое умерли, не просидев на троне и года, а третий (и последний в династии Уль) и вовсе был свергнут.

— Надо же, — уважительно произнёс я. — Никогда не думал, что ты сильна в истории. А история действительно забавная. И даже в чём-то поучительная. Но причём тут сбежавший младенец?

— Не ты первый, не ты последний, — усмехнулась Анфиска. — Если у меня в роду были саламандры, это не значит, что я думаю только о мужиках. Я, Горыч, честно говоря, о них вообще не так уж часто думаю. Только когда влюбляюсь… А всё остальное так, игра на публику.

— И часто ты влюбляешься? — спросил я вслух, а про себя подумал, что сегодня — настоящий день сюрпризов. Вот и гостья моя, с которой бок о бок мы проработали уже больше года, открылась с совершенно иной стороны.

— Пару раз было, — уклончиво ответила Анфиска. — Только они гадами оказывались. Ты ведь таким не будешь, да, Горыч?

И, увидев, как вытянулось от удивления мое лицо, рассмеялась:

— Ну, прости, не удержалась я. Маска, она, знаешь, как к лицу прилипает? Ну так вот… сбежавший младенец… Оказалось, что закон этот, о вымышленных событиях, до сих пор не отменен, представляешь? И вся история с новорождённым беглецом официально объявлена вымышленной. С ознакомлением всех свидетелей — то есть меня, Мелисы и Стефании — и взятии подписки о неразглашении. Как тебе это нравится?

— А папаша? Который бригадный генерал, приближённый ко двору и так далее…

— Ему объявлено о смерти ребенка. Как и всем остальным.

Мы немного помолчали. Со старой черемухи в моём дворе облетал мягкий цветочный снег, рядом с садовым диваном, на котором мы сидели бок о бок с Анфисой, остывал огневичок, а над пустыми кофейными напёрстками кружилась любопытная пчела, словно принюхиваясь к их содержимому. Наверное, ей тоже пригрезился вчерашний мёд и завтрашние цветы. Солнце медленно падало за квартал Пьяных Горшечников, и где-то по тёмным переулкам Затонувшего города на другом берегу Альтаны уже кралась ночь.

— Даже не представляю с чего начать, — вздохнул я. — Расспрашивать местных жителей, не видели ли они пробегающего младенца? Мы будем выглядеть идиотами.

— Полными, — согласилась Анфиска. — Ты знаешь, я, может быть, и забыла бы об этом случае. Ну, не совсем забыла, а спрятала подальше в своей голове…у меня там столько укромных уголков, куда я годами не заглядываю… только сегодня меня перехватила на улице Стефания. Она полдня следила за нашей конторой, ждала, пока я появлюсь. Она хочет отыскать своего ребенка. В общем, она меня уговорила, а я была рада уговориться. И я знаю, с чего начать. Ты давно на Альтанском море был?

— А что? — насторожился я.

— Я собираюсь в Затонувший город.

— Но зачем?!

— Стефания говорит, что ответ, возможно, в семейных архивах семьи Бата. А он — на дне моря. Ей ведь тоже родственнички ничего не объяснили. Но фраза там, фраза здесь… В общем, у нас есть деньги Стефании, Горыч, ты — в отпуске, я договорилась с Нюрой, и мы свободны, как воды Альтанского моря.

Последний Вольный город Империи. Когда-то его охранял Чёрный дракон, и даже Император вынужден был мириться с тем, что город ему неподвластен. Дым из горнов и печей, где плавили металл, окутывал узкие улочки, глубокие шахты уходили к центру земли, и закопчённое солнце едва проглядывало сквозь вечную пелену облаков над городом. Здесь царили безумные нравы вечной погони за золотом, и процветало рабство, и даже своих покойников жители лишали крова, ибо земля в городе была дороже совести. Неприкаянные покойники бродили по улицам, прося милостыню и собирая деньги на свой собственный упокой. По ночам они прятались на крышах домов, и в земляных погребах, в огромных заводских трубах, а стража отлавливала их и отвозила в шахты, заставляя и после смерти бесплатно трудиться на неблагодарных потомков. В конце концов постоянные набеги голодных банд из города настолько надоели императору Хрулю, четвертому из династии Уль, что он решил создать искусственное море и затопить город вместе с драконом. Всем, кто покинет город, были обещаны права граждан Империи, но в сильно урезанном варианте. Поэтому желающих оказалось не так уж и много, да никто особо и не верил, что Императору Хрулю удастся его грандиозный замысел. Он прославился своими нелепыми идеями, ни одна из которых так и не была воплощена в жизнь. Ни одна, кроме затопления Вольного города…

Чёрный дракон был уже стар, когда волны Альтаны упёрлись в высокую плотину, построенную императором, и великая река разлилась на двести миль, затапливая огромную территорию южнее имперской столицы. Море, настоящее море в двести миль длинной образовалось на месте бывшей тайги, покинутых деревень и Вольного города. Ничто больше не напоминало о нём, и через полвека только старики вспоминали о некогда беспокойном соседе. Затонувший город считался вымершим, пока однажды не стали появляться на побережье странные существа. Их прозвали морскими людьми: оказалось, что часть жителей выжила, укрывшись в шахтах, и приспособилась к жизни под водой. Морские люди не жаловали Империю, редко выходили на поверхность и ещё реже пускали чужаков к себе, но всё же вели торговые дела со столицей, ибо им нужен был металл, соль и иные товары.

Водным ковром, нанятым Анфиской, управлял пожилой сплавщик из карликовносов. Небольшого роста, кряжистый, с большими ступнями и ладонями, он напоминал дерево, вырванное с корнями из земли. Нос у него был всё же, поменьше, чем у нашей Нюры. И это к лучшему, так как хозяин ковра оказался простужен, а нет заболевания противней для этого народца, чем насморк. Впрочем, как говорится, у каждого худа добро на изнанке: сплавщик молчал и не задавал глупых вопросов. Мимо проплывали берега столицы — города Саб, города-сада, солнечных лучей и вечной славы Императоров пяти династий: так он именовался в официальных документах. Сосновые и берёзовые леса спускались к самой воде, на залитых лунным светом пляжах играли в волейбол и купались в реке гномы, обожающие ночную прохладу, а дальше, над городом вспыхивали фейерверки на радость детишкам драконов, выпущенным мамашами полетать на ночь. Непослушные дракошки из мальчишеского озорства лезли в самую гущу огней, соревнуясь, кто дольше продержится, не опалив хвосты, крылья и морды, за что им по утру сильно влетало дома. Ещё были мосты. По ним гуляли влюблённые парочки и просто прохожие, и бросали в воду ночные тюльпаны, загадывая желания. Цветы эти продавали тут же, на мосту, пожилые дамы с корзинками. Один из тюльпанов, брошенный в Альтану, неожиданно упал прямо к нашим ногам. Наверху раздался разочарованный вздох, и, кажется, девушка обиделась на своего ухажера за такую небрежность, а мы с Анфиской тихо рассмеялись.

— Загадай, чтобы у них всё было хорошо, — предложил я, подавая ей цветок.

Наши руки соприкоснулись, тюльпан раскрылся, и оттуда выпорхнула бабочка со светящимися рубиновыми крыльями. Это должно было случиться позже, когда цветок коснётся воды, если бы случилось вообще. Может быть, только один из тысячи тюльпанов держит в плену бабочку исполнения желаний. По крайней мере, так гласит легенда. От изумления мы застыли, не отпуская цветок и руки друг друга, а маленькая летунья не спешила исчезать, танцуя свой огненный танец между нашими лицами.

— Да поцелуйтесь вы, что ли, — раздался за спиной простуженный голос хозяина ковра. — В первый раз такое чудо вижу.

Свободной рукой я притянул Анфиску к себе, и она не сопротивлялась. Так мы и целовались, крепко сжимая в руках тюльпан, словно боясь, что, отпустив его, сразу обретём рассудок. А потом сидели, обнявшись, и смотрели на ночные огни города и тёмную воду Альтаны. До самой плотины мы не сказали друг другу ни слова.

Миновав шлюзы, водный ковёр поднялся в искусственное море. Оно было тихим, почти ручным, как уснувший сытый зверь, слишком большой, чтобы проснуться от легкого прикосновения к его спине. Но чем дальше мы отплывали от города, тем реже встречались прогулочные суда, пока не исчезли вовсе, оставив нас наедине со спящим морем и жёлтой луной. Наш путь лежал к одному из островов. Он выплыл нам навстречу милях в пяти от плотины — тёмный, заросший щетиной древних допотопных деревьев, с узкой песчаной полоской причала и высокой кирпичной башней, поднимавшейся из воды у самого берега. Эта башня — единственное, что осталось от Вольного города. Когда-то рядом с ней стояла вторая, а между ними были тяжёлые кованные металлические ворота, но время беспощадно не только к плоти, но и к камню. Лет двадцать назад вторая башня рухнула в море, похоронив под своими обломками один из входов в подводное царство.

— Жуткое место, — прокашлявшись, произнёс хозяин ковра. — Так говорите, барышня, вас не ждать?

— Нет, — коротко ответила Анфиска, выскальзывая из моих объятий.

Ковёр медленно причалил к кирпичной стене — в том самом месте, где вылизанные волнами ступени лестницы убегали под щербатую арку к верхним этажам здания. Опустив в воду ноги, на ступенях сидело странное существо, смахивающее на переросший гигантский гриб. Обёрнутое в кусок тёмной ткани тело было рыхлым, словно им питались неизвестные грызуны, надкусывая то здесь, то там, а потом так и оставили нерадивому хозяину. Короткая толстая шея едва удерживала огромную круглую голову — такую же рыхлую и «надкусанную», а поверх головы была нахлобучена шляпа-треуголка. Из-под шляпы торчали редкие желтоватые волосы, завитые сзади в тощую длинную косичку. В руках существо держало толстую палку, опущенную на манер удочки противоположным концом в воду. Я ожидал долгих объяснений и, может быть, даже споров — таможня всё же, граница двух государств. Разговор, однако, оказался кратким. Собственно, короче он не мог быть, даже если бы Анфиска и её собеседник поставили себе цель установить мировой рекорд по лаконичности.

— Сколько? — деловито спросила моя спутница.

— Две, — ответило существо в треуголке.

После чего из большой сумки Анфиска достала две больших бутылки с тёмной жидкостью, запечатанные сургучными печатями с эмблемой императорского винокуренного завода и передала их таможеннику. Тот аккуратно принял плату, обвязал по очереди бутылки за горлышко тугой леской, крепившейся к «удочке» и столь же аккуратно опустил в воду. Затем кивнул в сторону лестницы: проходите, мол, не задерживайтесь.

Поднявшись на полсотни ступенек по лестнице (верхних из них вода никогда не достигала), мы попали в широкую и длинную галерею с прозрачными стенами, ведущую вниз — на самое дно моря. Камни, из которых она была сложена, резко отличались от древних камней башни.

— Через этот ход они появились из-под моря, — негромко сказала Анфиска. — Многие из строителей считали рассказы стариков о надводном мире сказкой. Представь, что кто-то решил построить высокую башню, чтобы дотянуться до края неба и заглянуть: а есть ли что-нибудь там? Говорят, на правителя города трижды покушались за то, что он обложил горожан непосильными налогами… Тот ещё был, кстати, тиран. Но у него была мечта — увидеть солнце. У тебя есть мечта, Горыч?

— Наверное, есть, — ответил я. — Только она не одна, не такая безумная и, к тому же я пока не тиран. Анфиска, я…

— Не надо, Горыч, — неожиданно резко оборвала меня спутница. — Там, наверху…Это была магия цветка и ничего более. Не надо пытаться это повторить, у нас не получится.

— Послушай, Анфиска…

— Не буду я тебя слушать! Это были не мы, понимаешь? Идеальные чувства, полная взаимность, уважение, понимание, растворение друг в друге… Такого больше никогда не будет. Все ищут этот дурацкий цветок, все стремятся выпить этот миг до донышка, а ты видел когда-нибудь их потом? В реальной жизни? А я видела… Они всю оставшуюся жизнь будут пытаться повторить это — мучиться, ругаться, упрекать друг друга за то, что не получается, расходиться и вновь сходиться. И ничегошеньки у них не получится. Не хочу. Не хочу я этого, Горыч.

— Но…

— Бедняга, — она остановилась и ласково провела рукой по моей щеке. — Все твои прививки полетели в драконью яму, да? Привыкай, милый. Вот так мы и живём в этом мире: любовь, как грабитель, может выскочить из любой подворотни. Выскочить, пырнуть в сердце отравленным ножом, а потом обшарить карманы и забрать кошелёк с душевным покоем. Нет уж, лучше отрезать кусок сердца и выбросить: поболит да зарубцуется.

Дальше мы шли по гулкому пустому помещению галереи молча. За толстыми стёклами виднелись руины древнего Вольного города, такие же мрачные, как настроение на душе. Время не щадит ничего: ни зданий, ни чувств. На покрытых илом и водорослями улицах когда-то тоже гуляли влюбленные, целовались и ссорились, и иногда расставались навсегда, оставаясь рядом. Наконец, галерея увела нас ниже морского дна, разрушенный город исчез, и мы зашагали под чугунными фонарями, свисавшими из стен высоко под потолком. Они равнодушно дарили свой тусклый свет до самых ворот Подводного города — массивных и тёмных, у которых сидела стража, лениво играя в кости. Коробка сигар — стража даже не взглянула в нашу сторону — и мы уже за воротами, в городе, над которым никогда не вставало солнце. Странный, причудливый, невероятный и опасный — вот первое что приходит в голову, когда попадаешь на его улицы. Здесь нет освещения, а сочный лимонный свет излучают огромные живые шары, неторопливо катающиеся мимо прохожих. Собственно и улиц здесь тоже нет: вместо них — широкие подземные ходы, в стенах которых — сотни низких маленьких дверей и совсем крошечных окон. Там, в этих каменных норах, обитает основное население Вольного города — беднота, нищета, голь перекатная… Стараясь не сворачивать в узкие переулки, откуда, по словам Анфиски, запросто можно не выбраться живым, мы двинулись к центру города — туда, где живёт публика побогаче и поспокойней. Нашей целью был городской архив, обозначенный на карте странным знаком двух скрещенных мечей. Горожане беззастенчиво рассматривали нас, отпуская солёные шуточки.

— Раса мутантов, — полушёпотом пояснила мне Анфиса. — Они не были созданы, как гномы, драконы или люди. Когда-то они были обычными животными, но затем постепенно превратились в разумных существ. Они называют это эволюцией.

И через несколько шагов также тихо добавила:

— Будь осторожен, Горыч. Иногда ими руководят звериные инстинкты, а не разум.

В этот момент позади нас раздался грохот, и испуганно обернувшись, мы увидели, как из переулка выворачивает нечто странное и ужасное. Понадобилась, наверное, минута, чтобы я догадался о назначении этого уродливого сооружения: это было местное средство передвижения. Жалкая подделка под ковёр-самоход, грубо сбитая из дерева, и за неимением внутренней самодвижущейся силы поставленная на круглые «ножки». Её тянуло за собой крупное крупное рогатое животное, и кругляки под сооружением крутились, облегчая движение и одновременно грохоча о камни мостовой. На «ковре» восседал гигантского роста возница со зверским лицом, заросшим до самых глаз густой бородой. Увидев нас, он издал громкий возглас — не то угрожающий, не то, наоборот, радостный, стегнул животное по крупу толстой верёвкой, привязанной к палке и, подъехав, резко остановил повозку.

— Эй, наземные, — пророкотал он густым басом, — по делу али как? Беру недорого, работаю честно.

— Мы сами доберёмся, уважаемый, — вежливо ответила Анфиска.

— Это смотря куда направляетесь, барышня, — хозяин повозки не собирался сдаваться. — Ежели кошелька не жаль да головы своей, то запросто сами до могил доберётесь. У нас взгляд влево, взгляд вправо — пропал. Оболтус совсем город до ручки довёл… В ранешние времена, при деде его, каждый своим делом занимался. Рыбак — рыбачил, строитель — улицы прорубал, вор — воровал. А ныне? На что прожить честному человеку, коли работы нет? Вот молодые подросли, в банды и сбились.

— Центральные улицы, насколько я знаю, пока ещё под охраной, — голос Анфисы был холоден. Ох, не верила она этому бородачу, ни на понюшку табака не верила. Мне же этот верзила на смешной и дурацкой повозке понравился. Он чем-то напомнил мне бакенщика — такого же большого, угловатого и внешне неповоротливого. Интересно, как у него там сложилось, в землях людоедов? Мне отчего-то казалось, что вполне благополучно.

— А вы и город знаете, барышня? — насмешливо спросил возница. Сидя на своей повозке, он был выше нас на пару голов. При необходимости мы запросто могли спрятаться за его широкой спиной. — Или вы на ту вон бумажку смотрите с нарисованными улочками?

— А что не так с нашей картой? — заинтересовался я.

— Да всё! Есть у нас такой, Пегим Абрашкой кличут. Для него карты и рисуют, чтоб путников с толку сбить. Пегий с воров и бандитов по пятёрке за карту берёт, а ему знай заказывают, чтобы ходы как надо перепутал. Каждый к себе ведь заманить норовит. Ну, так что, наземцы? Едем али как?

— Нет! — решительно выпалила Анфиса.

— Да! — одновременно с ней заявил я.

И уставились друг на друга. В детстве это называлось «игрой в глазелки»: кто кого переглядит, не моргнув. Не знаю, как моя спутница, а я был чемпионом своей улицы, а, может быть, и целого района. Думаю, хозяин повозки, с интересом наблюдавший за этой сценой, решил, что мы выясняем кто из нас главнее. А мы… мы выясняли совсем иные вопросы. «Я тебе уже всё сказала», — говорили мне глаза Анфисы. «Плевать, — отвечали мои, — я всё равно не сдамся».

— Как скажешь, — Анфиска первой отвела глаза. — Но ты ещё об этом пожалеешь, Горыч.

И я знал, что говорит она вовсе не о поездке на этой неуклюжей пародии на ковёр-самоход.

Возница оказался прав: карты нагло и беззастенчиво врали. Без него мы наверняка свернули бы в один из тёмных переулков и заплутали там, возможно, навсегда. Может быть, наши трупы и выловили бы сетями рыбаки, но скорее всего, просто обглодали большие толстые рыбы-поддонги, что живут на дне моря и, как свиньи, питаются всем, что попадается на пути. Рыбы эти — одни из самых странных обитателей моря. Три раза в год они зарываются в дно, в землю, роют там норы и откладывают в земле яйца. Яйца поддонгов — деликатес, один из немногих продуктов, что поставляется в Империю из Затопленного города.

Минут через тридцать, безо всяких приключений наша повозка добралась до площади, где располагался городской архив. Возница получил деньги, лениво пересчитал их, остался доволен и заявил, что будет ожидать нас обратно. С трудом отворив тяжёлую дверь, мы попали в пустынный коридор и вскоре оказались в небольшом помещении, где скучал долговязый худой подросток лет четырнадцати, играя сам с собой в какую-то игру. Одет он был кожаные штаны, едва закрывающие колени и старую мятую куртку с изображением чёрного дракона. Соломенные волосы, длинные и немытые, он собрал в хвост, перевязав кусочком ткани, а на ноги забыл одеть обувь. На нас подросток не обратил никакого внимания.

— Доброго дня, — поздоровалась Анфиска. — Нам нужен архивариус.

— Архив закрыт, — не отрываясь от своей игры, буркнул мальчишка хрипловатым ломающимся голосом.

— А когда откроется? — поинтересовался я.

— Никогда.

— А ну-ка встань, поганец, — неожиданно вспылила Анфиска, — оторви свою задницу от пола и встань. Встать, я сказала!

— Вот ещё… — начал было мальчишка, но не удержался, бросил искоса взгляд на мою спутницу. Этого был достаточно. Разве может неопытный подросток из полузаброшенной подводной страны устоять против взгляда разозлённой саламандры? И без того длинное лицо его вытянулось ещё больше, а на щеках выступил предательский румянец. Мальчишка вскочил и вытянулся перед нами, как солдат перед двумя генералами.

— Закрыт…архив, — промямлил он. — Три месяца уже как опечалили… эээ… опечатали.

— Что случилось? — строго спросила Анфиска.

— Свипыри пришли… Слышали про таких?

Анфиска отрицательно покачала головой, а я кивнул. Я о них читал.

— Кто такие свипыри? — задала она вопрос нам обоим.

— Это такие существа…ну как вам объяснить-то? — вздохнул мальчишка. — Они появляются на сломе эпох, во. Если какое государство загибается, тут же объявляются свипыри, у нас их архивными крысами прозвали. Они архивы уничтожают.

— Зачем? — не поняла Анфиска.

— Не знаю…

— Не совсем уничтожают, — пояснил я. — Всё, что было плохого в истории, свипыри оставляют в архиве. А все документы о светлом, хорошем, о достижениях и победах, уничтожают либо вымарывают.

— Но зачем?!

— Да кто их знает… — пожал я плечами. — Вера у них такая, наверное. Или убеждения. Или, может, кто-то нанимает их, чтобы страну окончательно добить. Если у народа ничего светлого позади, ему и воевать не за что. Приходи и бери его голыми руками. Вообще-то свипыри — общее название, а на самом деле их очень много разновидностей: гвазеры воюют с защитниками архивов, зырги решают, что нужно уничтожить, а что оставить, глиморги выискивают истории о предательствах и из предателей делают новых героев, водвари подтасовывают документы, уэдры сочиняют новые учебники для школ, злондоны вбивают населению в голову, что предки его — никчёмные и жалкие рабы, мордусты и нахропы разбираются с несогласными из народа… А есть ещё водыри, мырги, харпонты, мермеи, воньлонги… Всех, знаешь ли, я даже не пытался запомнить, когда книжку о них читал.

— У нас в архивах двенадцать человек пропало, как свипыри объявились, — сообщил подросток.

— А ты не привираешь о них, случаем? — внимательно глядя на него спросил я. — И нам бы всё же с архивариусом поговорить.

— А вы с кем разговариваете? Говорю ж, двенадцать человек пропало. Один из них, дядька мой, архивариусом служил. У него самого-то детей нет, вот по-родственному меня и назначили. Платить, правда, не платят, зато льготы разные. И обед бесплатный носят, я ж госслужащий считаюсь.

— А зовут тебя как, госслужащий? — улыбнулась Анфиска.

— Кармошкой кличут, — отозвался юный архивариус. — Только вы, барышня, не смейтесь. Это древнее имя. У нас первого правителя города Кармошем звали. Говорят, он в родстве с самим Чёрным драконом был.

— Слушай, Кармош, — голос Анфисы стал нарочито серьёзным, деловым. — У нас дело, можно сказать, государственной важности, понимаешь?

Кармошка кивнул.

— Одна древняя и родовитая семья Империи попросила кое-что уточнить в семейных архивах. Очень давно, ещё до затопления, их предки жили в Вольном городе. Представляешь, насколько это важно, если привлекли меня и вот этого парня, что стоит рядом? Нам Император поручает только самые ответственные дела.

— Лично, — не удержавшись, вставил я.

Кармошка вытаращил на нас глаза. Император был для него столь же далёким и недосягаемым, как для меня солнце.

— Можешь ли ты помочь Императору? — закончила свой короткий спич Анфиска.

— Ну, я это… — растерялся юный архивариус. — Я всегда… Только свипыри вас не пустят. Они пока архив не пошерстят полностью, никого не пустят… Стойте! Есть один тайный лаз, точно! Тока на нём замок, самый новейший, а ключа у меня нет.

— Ключа не нужно, — ухмыльнулся я. — А вот план архива пригодится.

Возница, что привёз нас в архив, лениво дремал у входа на своей повозке. Крепкие руки его, больше похожие на толстые жерди, которыми в деревне огораживают загон для скота, и во сне не отпускали поводья. По площади, если можно назвать площадью большой прямоугольный «зал» с низко висящими каменными сводами, медленно катались светящиеся шары, изредка врезаясь друг в друга и отскакивая в разные стороны. Шары были живыми, и их перемещения напоминали таинственную, недоступную человеческому пониманию игру. А может, они просто здоровались, как люди здороваются, пожимая руки, или даже целовались — кто их, шаров, знает? За шарами бегало с десяток оборванных мальчишек лет пяти-шести — они что-то громко выкрикивали, играя в войну. Ещё в самом центре, у памятника Чёрному дракону, сидело несколько торговок, унылых, как и весь пейзаж. Редкие прохожие шли мимо них, не останавливаясь и даже не глядя на разложенные у ног товары.

— Эй, приятель! — окликнул я возницу. — Хватит спать, солнце уже взошло.

— У нас говорят «шары зажглись», — отозвался возница, резко выпрямившись на повозке. — Какое здесь солнце, наземец? Им мамаши своих шалопаев пугают: придёт солнце и запечёт на сковородке всех непослушных.

— Разве шары гаснут на ночь? — удивился я. — Здесь же совсем темно будет.

— Им тоже спать надо, — пожал плечами возница. — Споро вы управились, я-то думал до вечера ждать придётся.

— Тут такое дело… В общем, нужен мне, приятель, необычный специалист.

— Это какой? — оживился возница.

— Замочных дел мастер, — ухмыльнулся я.

— Большой, маленький замок? Что закрывать будем?

Я продолжал улыбаться.

— Постой-ка! — догадался возница. — Да небось не закрывать, а открывать. Ключи… хе-хе… потерял, верно я понимаю?

— Абсолютно верно.

— Ну что же… — он легко спрыгнул с повозки и потянулся, разводя локти и разминая плечи. — Пойдём, посмотрим твой замок. А ты, — он обернулся к животному, запряжённому в повозку, — знаешь, что без меня делать, ежели задержусь.

К моему удивлению, животное кивнуло в ответ. У самых дверей я ещё раз обернулся, пытаясь сообразить, не привиделось ли мне это. Зверюга скосила на меня скучающий взгляд и что-то насмешливо промычала.

Ползая на коленях по разложенному на полу гигантскому бумажному листу, Анфиска и Кармош изучали план архива. Тонкая сетка сходящихся, расходящихся и пересекающихся ходов, нанесённая на бумагу, напоминала паутину, а моя спутница и юный архивариус — попавших в неё мух. Они поочередно прилипали то к одной, то к другой группе мелких букв, с трудом освобождались, переползая на новое место, и прилипали снова. Казалось ещё мгновение и с потолка спустится страшный буквенный паук, чтобы впрыснуть своим жертвам яд и оставить их мариноваться на ужин.

— Принёс ключ? — не отрываясь от созерцания паутины, спросила Анфиска.

— Я его привёл.

Анфиска подняла голову, бросила взгляд на возницу и вздохнула:

— Понятно… Опять законы нарушать будешь.

— Вместе нарушать будем, — весело отозвался я. — А у вас как дела? Нашли?

— Вот оно!!! — заорал Кармош с верхнего края бумажного листа. — Вот оно где!

И уже спокойнее добавил:

— Потому что больше негде.

Бумажный лист, по которому ползали Анфиска с Кармошем, оказался необычным не только по размерам. Это была древняя бумага, изготовленная ещё до затопления Вольного города из чешуек чёрного дракона. Отлетевшие чешуйки с риском для жизни собирали подмастерья, мастера настаивали их на девичьих слезах и цветах черёмухи, затем в полнолуние перемалывали в ступе из столетнего дуба, формировали листы и укладывали их под пресс на целую зиму. Драконья бумага была вечной. Она не рвалась и не изнашивалась, а бесчисленные слои её сохраняли всё, что когда-то было написано. Даже в древние времена далеко не каждый владел мастерством чтения, ведь прочитанное тотчас исчезало, уступая место другим записям. Сейчас же умельцев можно было пересчитать по пальцам. И двое из них собрались в одной комнате со мной. Может быть, права Анфиска, сказав, что я притягиваю вероятности? Вот и в тюльпане, брошенном с моста, жила бабочка с рубиновыми крыльями. Едва я вспомнил о цветке и о своём разговоре с девушкой, как всё моё веселье унесло ветром. Что удивительно, Анфиска это почувствовала: вздрогнула и обернулась.

Мы шли тёмным коридором, прорубленным полторы тысячи лет назад в скале, а впереди нас прыгали непоседливые светящиеся шары. В их отсветах на каменных стенах рождались и умирали странные, ни на что не похожие тени — казалось, это древние строители просыпаются от своего вечного сна, чтобы взглянуть, кто тревожит их покой. Наконец, коридор закончился полукруглыми арочными дверями из такого же толстого тёмного металла, как и на входе с площади, только вдвое ниже. Для людей эти двери явно не предназначались. У самого потолка на стенах висели два фонаря. Подпрыгнув, шары на секунду замерли над ними, послышался лёгкий треск и фонари вспыхнули ровным и ярким светом.

— Ну что я говорил? — указывая на дверь, насмешливо заявил Кармошка. — Попробуй-ка, найди замок. Невидимый — раз, блуждающий — два, открывающийся только одним ключом — три.

Возница вытащил из кармашка очки с тёмными стеклами, нацепил их на нос и замер перед дверью, внимательно её осматривая.

— Гиблое дело! — не унимался Кармошка. — Невидимый — раз, блуждающий — два, открывающийся только одним ключом — три. А сунешь отмычку — без руки останешься.

Быстрым движением возница выбросил вперёд руку и прижал ладонь к металлу. Затем указательным пальцем другой руки ударил рядом, и… на двери проявился небольшой прямоугольный замок. Совсем тонкий, словно нарисованный на бумаге.

— Невидимый, — передразнил возница, — блуждающий… Съел, шмокодявка? Всю эту хрень Пегий Абрашка изобрёл. Кто секрет знает — в любой дом войдёт. Ну что, наземные, двинулись?

Мы с Анфиской переглянулись.

— Победитель фальшивого замка хочет идти с нами? — спросила девушка.

— От меня вам одна польза будет, барышня, — ответил возница. — Али денег жалко? А что до свипырей, то не из пужливых мы.

— Я тоже с вами! — неожиданно заявил Кармошка и совсем по-детски спросил. — Можно?

Имя у возницы оказалось веским и внушительным, под стать внешности — Казимир. Оказалось, в молодости он семь лет отслужил в гвардии Затопленного города, в самой уважаемой её части — разведке подземелий. Большая часть этих подземелий, неизвестно в какие древние времена возникшая под Вольным городом до сих пор оставалась неисследованной. В прежние времена и при прежних правителях разведкой занимались регулярно, но уже два десятка лет, как работа была заброшена, а гвардия распущена. В неисследованных пространствах подземелий издревле обитали собственные жители — опасные чудовища и беззащитные слепые существа, хитрые и пронырливые мутанты эволюции, ещё не ставшие разумными и полулюди, почти ничем не отличавшиеся от мутантов города. Здесь текли подземные реки и лежали в кромешной темноте глубокие холодные озёра. Много тайн скрывала подземная страна, по своим территориям не уступавшая землям Империи, а, может быть даже, и превосходившая их. Всё это скупо поведал нам Казимир, после того, как с трудом протиснулся в низкие двери и двинулся вместе с нами по узкому тоннелю, построенному прямо в море, в обход скальных пород. Дорогой этой не пользовались очень давно. Древний тоннель то сужался, то расширялся, стены его приближались и отступали от нас вновь — и на мгновение мне показалось, что он — живое существо. Существо, которое дышит, а мы находимся у него внутри. Остановившись, я приложил ладонь к стене, надеясь ощутить тепло. Но нет… Холод стен ответил мне, что воображение моё просто не на шутку разыгралось.

— Что с тобой? — обернувшись, спросила Анфиска.

— Почудилось, что мы внутри какого-то монстра… — глухо ответил я, убирая ладонь со стены. — Знаешь, так реально. Даже в дрожь бросило.

Я догнал Анфиску, и мы зашагали рядом.

— Я тоже почувствовала, — тихо сказала она после паузы.

— Что тоннель дышит?

— Нет. Твой испуг почувствовала. Меня это беспокоит. И злит немного.

— Не понимаю.

— Это уже не первый раз, Горыч, — голос у моей спутницы дрогнул. — С тех пор, как… с того момента на водном ковре, когда… В общем после этого злосчастного цветка я постоянно чувствую твоё настроение. Стоит ему измениться, и…а, не обращай внимания!

— Постой, как это не обращая внимания?

— Всё, проплыли!

— Анфиска…

Я прикоснулся к её руке и тут же отдёрнул: меня обожгло.

— Саламандры, — назидательно произнесла Анфиска, — единственные из созданных сотворены из огня. Тебя не учили в школе?

— Учили, — обиженно буркнул я, не ожидая такого коварства. — Тоже мне искра Творца. И вообще ты загнула: ещё драконы из огня созданы.

— Двоечник, — усмехнулась моя спутница. — Драконы огнём только дышат. И то потому, что первый дракон по глупости очаг с вечным огнём проглотил. Творца это развеселило, и он оставил ему вечный огонь в дар.

Ответить я не успел. Неожиданно коридор содрогнулся, да так сильно, что я не устоял на ногах. Руки мои разлетелись в разные стороны, пытаясь ухватиться за воздух, но тот, как известно, плохой помощник падающему. Заваливаясь на бок, я успел заметить, как впереди упал Кармошка, как возница, головой почти достававший потолок, развёл руки и упёрся ими в стены тоннеля. А затем я, наконец, долетел до земли, вскрикнул от удара и боли, и тут же на меня свалилась Анфиска.

— Ох, — задохнулся я.

— Вечно всё по-твоему получается, — вставая, проворчала девушка.

И только я хотел спросить, о чём это она, как раздался радостный вопль Кармошки.

— Я вспомнил! — орал он. — Вспомнил!

— Что ты вспомнил, недоросль? — пробасил возница.

— А ты… а ты… — тут же обиделся мальчишка. — Ты переросль! Я вспомнил, почему этот тоннель закрыли. Мне дядя как-то рассказывал. Тот, который архивариусом до меня работал.

— И почему же? — одновременно спросили мы с Анфиской.

— Потому что здесь трясёт! — сообщил Кармошка.

— И почему здесь трясёт? — допытывалась девушка.

— Этого я не знаю, — пожал плечами Кармош.

— Недоросль и есть, — разочарованно констатировал возница. — Вспомнил он…

Выход из тоннеля ничем не отличался от входа. Такая же металлическая дверь и такой же «невидимый» и «блуждающий» замок. У дверей лежал свёрнутый в рулон и до дыр изъеденный молью коврик. Может быть, даже коврик-самоход — такие миниатюрные модели до сих пор разъезжали по некоторым окраинам Империи. Есть даже любители-реставраторы, собирающие подобный хлам и заботливо восстанавливающие их по рисункам в старинных книжках вплоть до самого последнего узора. Пока Кармошка, упросивший возницу уступить ему очки, пытался выловить ускользающий от него замок, я склонился над ковром и развернул его. Нити основных узоров были целы и, пожалуй, если бы я захотел, то смог бы починить его. Неожиданно мне даже захотелось взять эту шерстяную колымагу домой, но представив, что её придётся тащить на плече, я вздохнул и, аккуратно свернув коврик, положил его на место.

— Могу понести, — раздался над моей головой бас Казимира. — Мне оно, что пушинка. Накинете пару монет?

— Пожалуй, не стоит, — ответил я. — Оставим его здесь.

Спустя пару минут Кармошка всё-таки сумел справиться с бегающим замком. Придавил его ладошкой — точь-в-точь как Казимир — и уставился на возницу: что, мол, дальше-то делать? Лицо мальчишки светилось гордостью.

— Жёлтую каплю слева видишь рисованную? — усмехнулся тот. — Тыкай в неё пальцем.

Через мгновение замок стал виден всем. Архивариус убрал от двери руку и выдохнул:

— Ну ваще! — и обернувшись к вознице, спросил. — Научишь ещё чему-нить?

— Дверь открывай, ученик, — хмыкнул тот.

Выкатившись за дверь, шары, сопровождавшие нас, поблекли и стали невидимыми. Здесь было светло, но свет этот казался неживым, неприятным. Как будто воздух смешался с липкой светящейся пастой, загустел и высох, неравномерно размазанный по длинному и широкому каменному коридору. Даже тени перестали понимать наши движения и изломанными силуэтами подрагивали за спиной, то заваливаясь вбок, то скукоживаясь и прижимаясь к ногам. Некоторое время мы привыкали к новым ощущениям, оглядываясь вокруг. Широкий аркообразный тоннель с редкими массивными колоннами посередине уходил в обе стороны. На дверях комнат и ниш, за которыми хранились архивные документы и различные артефакты, висели старинные таблички с надписями. В подземельях оказался даже не архив, а что-то среднее между музеем и общегородским склепом. Сверившись с картой, Кармошка решил идти налево, а мы двинулись вслед за ним. По пути он рассказывал, что архив растянулся на несколько километров и когда-то, в древние времена, богатые и знатные семьи выкупали своих покойных родственников из посмертного рабства и поселяли их здесь.

Коридоры разветвлялись и пересекались, уходили вниз и вверх на иные уровни, выплёскивались под ноги прямоугольными залами и снова сужались, иногда заканчиваясь тупиками. В такие моменты Казимир насмешливо фыркал, а Кармошка заливался краской и судорожно искал утерянный путь. Почти сразу нам стали попадаться выпотрошенные ниши и комнаты, осколки памятных камней, изготовленных в честь славных событий и героев прошлого, обрывки бумаг, пожелтевших от времени. В этих местах уже побывали свипыри, да и странный свет, оказавшийся в новинку даже архивариусу, явно был их рук делом. Откуда-то издалека долетали звуки, едва слышимые, но тревожные. Мы свернули раз шесть или семь и опустились на два уровня вниз, когда столкнулись со свипырями. Они вышли из бокового прохода — приземистые и массивные, с одинаковыми квадратными лбами. С морщинистых шей, болтаясь на ходу, свисали тяжёлые кадыки. Из грубой и такой же морщинистой кожи на голове, словно воткнутые в голову иглы, торчали жёсткие волосы. Пятеро держали наизготовку оружие, широкое и короткое, а один нёс на плече нечто вроде маленькой пушки. Наше появление для них оказалось полной неожиданностью. Но уже через мгновение, через один незаконченный вдох, мы оказались под прицелом. Возница вопросительно скосил на меня взгляд, но я чуть заметно покачал головой: не будем усугублять. Свипыри молча рассредоточились, окружая нашу группу.

— Кто такие? — спросил тот, что с пушкой. Он так и не опустил её, по-прежнему держа на плече.

— Личная служба Императора, — ответил я. — Прошу не задерживать нашу группу во избежание конфликта с Империей.

На лице свипыря не отразилось ни единой эмоции. Только кадык, словно куриное яйцо в мягкой кожаной скорлупе, покачивался из стороны в сторону. Свет, неравномерно разлитый вокруг, подчёркивал этот кадык ярким пятном.

— Ждите, — услышали мы короткий приказ.

— Чего мы должны ждать?

Нам этот раз свипырь вопрос проигнорировал. Качнул головой в сторону прохода, из которого только что вышел, и один из его спутников стремительно сорвался с места.

Наступила тишина. Ей теперь не мешал скрип наших шагов и негромкие разговоры на ходу, и на мгновение она овладела и этим коридором, и всем архивом и, казалось, Вселенной вообще. Но тишина — самое беззащитное существо в мире, её может спугнуть любой шорох. Великан-возница достал из кармана носовой платок, шумно высморкался, и, посмотрев на меня, украдкой показал глазами на поперечный тоннель. Продолжение того коридора, по которому пришли свипыри. Я его понял. Тоннель этот, пересекая наш, уходил в темноту. С другой его стороны света не было, и можно было нырнуть в эту кромешную тьму, и попытаться скрыться. Я машинально кивнул, но свипырь опередил меня. Повернувшись к тёмной стороне тоннеля, он направил на него свою пушку, нажал спусковой механизм и из жерла вырвался густой световой поток. Этот поток стремительно выжег тьму, пропитал воздух и остался висеть, освещая тоннель.

Ждать пришлось долго. В конце концов, мы устали стоять и уселись на пол, прислонившись спинами к стене. За те полчаса, пока мы дожидались прихода «человека решающего», мимо нас дважды прошли водвари, неся тяжёлые пачки документов. По сравнению с нашими охранниками, водвари казались хилыми и рахитичными. Они покашливали при ходьбе, сутулились и от них явственно пахло давно немытым потом. Про себя я восхитился экономной логикой тех, кто нанял эту команду. Сменится пара поколений, пройдут каких-нибудь жалких для истории сорок лет, и население Затонувшего города будет знать своё прошлое совсем не таким, каким оно было на самом деле. Куда экономичнее и безопаснее, чем содержать армию и завоёвывать чужие территории силой.

Наконец, из-за угла показался худощавый свипырь с умным и неприятным лицом, одетый в неброский серый костюм и длинный, до самых ботинок, распахнутый тёмный плащ. Мы поднялись, и я шагнул ему навстречу.

— Императору не понравится, — нагло заявил я, — что его служащих задержали на целых полчаса. Немедленно отдайте приказ пропустить нас, и я забуду об этом досадном инциденте.

— Как вы сюда попали? — спросил он, не обратив внимания на мои слова.

— Мы не обязаны перед вами отчитываться, — поддержала меня Анфиска. — И учтите, уважаемый, — глаза девушки полыхнули настоящим огнём. — Император злопамятен. Наше задержание для него — личная обида.

— Как вы сюда попали? — угрожающе повторил свипырь.

Между нами протиснулся Кармошка. Я заметил, как у него дрожат коленки, но своему лицу мальчишка изо всех сил старался придать высокомерное выражение, а голос его прозвучал совсем по-взрослому.

— Как представитель администрации Вольного города, — заговорил он на чугунном языке канцеляризмов, — и исполняющий обязанности председателя Исторической комиссии, а также главный архивариус Городского Архива я разрешил этим людям нахождение на его территории. Требую немедленно прекратить допрос и подчиниться городской власти!

Свипырь задумчиво посмотрел на подростка бесцветными водянистыми глазами. Ничего не говоря, он размахнулся и со всей силы влепил Кармошке затрещину — тот, не удержавшись на ногах, отлетел в сторону.

— Ты что творишь, падла?! — взревел возница, хватая свипыря за грудки. Безо всяких усилий, Казимир оторвал его от пола и, сделав пару шагов, впечатал в стену. Все фигуры, безмолвно стоявшие вокруг нас, и мы вместе с ними разом пришли в движение. Свипыри рванулись к Казимиру, Анфиска к архивариусу, я развернулся к охраннику, державшему трубу и прыгнул. Семидесяти моих килограмм и тяжёлой трубы хватило, чтобы опрокинуть его на спину. Ударившись головой о пол, мой противник вырубился, и я почти успел выхватить из другой его руки оружие — тёмное, словно вороново крыло. И тут же моя голова взорвалась тысячью молний, а в следующее мгновение мир вокруг померк.

Возвращался он медленно, крадучись. Так вор проникает в чужое жилище — почти бесшумно, чтобы не потревожить спящих хозяев. Чуть скрипнет дверь, нехотя потянется проснувшаяся под ногами половица, забросит с улицы пару случайных фраз ветер. Я открыл глаза — вокруг было темно.

— … никто никогда его не видел, — донёсся до меня голос Кармошки.

— Ты за всех-то не говори, — ответил из темноты Казимир.

«О ком это они?» — подумал я.

— Ты ещё соври, что сам его встречал, — насмешливо заявил мальчишка.

— Встречал, — солидно произнёс Казимир, не принимая насмешки. — И не раз.

— Да ну! — не поверил архивариус. — Брехня!

Моя голова лежала на анфискиных коленках. Почувствовав, что я очнулся, девушка наклонилась и заглянула мне в лицо: в темноте глаза её светились мягким золотистым цветом.

— Ты — самый невозможный тип изо всех, кого я встречала, — тихо проговорила она. — Ты лежишь на моих коленках уже целый час.

— Спасибо, — просипел я. — Где мы?

— Нас в темницу бросили.

— Как это?

— Ох, долгая это история…

И, перебивая друг друга, все трое принялись рассказывать о том, что произошло. Честно говоря, я ничего из их рассказа не понял. «А он ему как даст», — почти кричал от возбуждения Кармошка. «Темнота, ничего не видно», — вплетался в его крик голос Анфиски. «Гляжу, они за оружие схватились», — придавливал их голоса неторопливый бас Казимира.

— Стойте, стойте! — заорал я. — Почему темно? Где свипыри? Как мы здесь оказались?

— Ты когда опрокинул своего, — в наступившей тишине пояснил возница, — у него труба упала и о пол грохнулась. Сначала будто молния по всем коридорам шарахнула, а потом везде свет погас.

— Так это я свет вырубил? — удивился я.

— Да! — хором ответили они.

— И что дальше?

— Ох, дальше… — опять вздохнула Анфиска. — Дальше драка была…

— В темноте?

— Не перебивай! Короче было так. Ты опрокидываешь свипыря со световой трубой. Кстати, а почему ты на него бросился? Он самый безопасный был. Стоял себе, никого не трогал. И не тронул бы. Труба эта — штука хрупкая и дорогая. Знаешь, как они злились, что ты её разбил? Другую только через пару дней подвезут.

— Хотел у него оружие отобрать.

— Какое ещё оружие? Не было у него никакого оружия. Он держал световую трубу и прибор, который ей управляет. Ну, вот… Ты слушаешь? Пару минут была темнота и неразбериха, а затем шары засветились — смотрю, на Казимире трое висят. Он так лениво свипыря отпустил — тот словно кукла без чувств свалился — а Казимир за полминуты этих троих уделал. Но тут целая орава набежала, главный приковылял — противный такой старикашка с тросточкой, весь сморщенный, как прошлогодний гриб. А злой! Свипыри из оружия Казимира обездвижили, а старикашка давай его тростью лупить. А нас приказал под замок посадить, пока трубу не привезут — хотят выяснить, как мы сюда попали. Обещает, если скажем правду — отпустит. Но врёт, я его насквозь вижу.

— Как-то ты весело об этом говоришь, — проворчал я, поднимая голову с анфискиных колен и усаживаясь рядом. — А где наши шарики? Почему не светятся?

— Погоди! Я ещё не все рассказала. Шарики — они умные. И преданные горожанам. Казимира хотели куда-то отдельно тащить, так они такую бучу устроили! Раскалились как сковородки, прыгают вокруг него и никого не подпускают. Думаешь, почему свипыри так о трубе переживают? Не могут они заставить светиться шары.

— А сюда мы как попали?

— Хорошо, что я за тебя замуж не пошла, Горыч, — съехидничала Анфиска, — ты бы мне слова сказать не дал!

— Не приглашал я тебя замуж, — проворчал я, — у меня двенадцать прививок от безответной любви.

— Плакали твои прививки, милый, — рука Анфиски коснулась моей головы и ласково провела по волосам. — Ещё до Вольного города плакали. Так вот, слушай дальше… Старикашка опять из себя вышел, стал визжать, чтобы настоящее оружие принесли, а не эти «пукалки» и что он лично пристрелит шпиона. Кое-как мы его уговорили… Кричали: мол, Казимир очнётся и может рассказать, как договориться с шарами. Это старика-свипыря убедило. Смекнул, что «может рассказать» вполне заменяется «заставим рассказать». Но нести своим не дал указаний: хотите, мол, тащите сами.

— И как же вы вдвоём справились? — удивился я.

— Вдвоём?! Про себя, забыл, милый? Я тебя тащила.

— А меня — Кармош, — подал голос Казимир. — Я перед ним теперь в долгу.

В темноте, поглотившей комнату, не было видно ни того, ни другого. В этой темноте жили только их голоса, но я ясно представил, как зарделся от смущения мальчишка. Смущаясь похвалы, люди краснеют и отводят глаза, словно стыдятся собственного поступка. Может быть потому, что чувствуют — поступок больше их, пусть ненамного, но больше. Как костюм с чужого плеча. Они не замечают, что совершив этот поступок, выросли, и костюм теперь приходится им как раз впору.

— Да ну…чего такого… — сбивчиво пробормотал Кармошка, — тут рядом же…

— Рядом, как же! — отозвалась Анфиска. — Чуть не час плутали. Медленно, правда. Шагов двадцать-тридцать протащим, и останавливаемся дух перевести. Так вот, о главном! Я ведь оказалась права, Горыч. Помнишь наш разговор о том, что ты притягиваешь вероятности?

— Такое забудешь, — проворчал я. — Фортунофилия, видишь ли. А почему это ты себе заслуги приписываешь? Вроде же вы все так решили.

— Я тогда немного приврала, — Анфиска виновато шмыгнула носом, но по голосу было слышно, что она ничуть не раскаивается. — Мне одной никак эта поездка не под силу, Горыч, ну сам посуди! А никто, кроме тебя, помочь бы не согласился.

— Иначе говоря, — вздохнул я, — других таких дураков в нашей конторе не водится. Странно, но я этим доволен. Хотя результат вышел плачевный.

— Подожди! Я только насчет всех приврала. Я действительно считаю, что ты вероятности притягиваешь. Ты знаешь, где мы находимся?

— В темнице, сама же сказала.

— Да, но в каком месте?

— В каком?

— Это архив семьи Бата!

Я присвистнул от удивления, и тут же услышал возмущённый голос Кармошки.

— Постойте… — воскликнул архивариус. — Так вы не личные агенты Императора?!

Анфиска хихикнула.

— Извини, Кармош, — сказал я. — Мы тогда немного приврали.

Анфиска хихикнула снова, и это оказалось заразно — вслед за ней засмеялся я, потом не удержался и захохотал густым раскатистым басом Казимир, а потом и сам Кармошка не выдержал и присоединился к общему хору. Закрытый тоннель, поход по архиву, драка со свипырями, пленение и темница — все эти события, переплетаясь между собой, как змеи в период своих свадеб, не разъединили, а сблизили нас, сделав из случайных попутчиков хороших товарищей. Но мне кажется, настоящей дружбы не возникло бы, если бы не этот безудержный, громкий и немного нервный смех. Общий смех и общие слёзы — две стороны одной монеты, которую чеканят на монетном дворе дружбы.

— Мне про шары неясно, — отсмеявшись, спросил я. — Они-то куда делись?

— Да тута они, — отозвался Казимир. — Один подле меня спит, уморился, другой — за дверью остался. Я когда в себя пришёл — чую, волокут куда-то, ну и загасил шары. Нас в ближайшую комнату запихнули, чтоб по темноте не вести — она тут одна в округе с замком — мне того и надо. Пока они ключи искали, я замок изучил: нас закрыли, я его тут же и заклинил. Так что, наземец, неверно твоя подружка сказывает: не в темнице мы, а в осаде. Чуешь разницу?

— Не очень, — вздохнул я. — А как это ты шары загасил?

— Сказал «погасни», они и погасли, — откликнулся возница. — Слушаются они меня: Пегий Абрашка научил.

— Брешешь ты про Абрашку! — снова взвился архивариус. — Никто и никогда его не видел!

— Ты за всех-то не говори, — ответил ему возница и, уже обращаясь ко мне, продолжил. — Есть тут одна проблема, наземец. Я шарики наши хоть к Императору могу отправить, а толку? Они ж сказать ничего не могут. Пегий Абрашка поймёт, но… Не сможет он нам помочь.

— Я ж и говорю: брешешь! — не унимался Кармошка. — Мне дядя про Абрашку сказывал, а он про всех знал. Думаешь, чего я с вами пошёл? Тебя за него принял, когда ты с замком сладил. А ты точно не он?

— Точно, — слышно было, что Казимир усмехнулся и тут же голос его стал строгим. — Но если ты, букашка архивная, ещё раз скажешь, что я брешу — шар тебе в голову вобью и заставлю светить изнутри. Понял?

— Понял, — обиженно буркнул мальчишка.

— Не понял, — уже мягче произнёс Казимир. — Другому я уже вбил бы. Теперь ясно?

— Ясно, ясно, — огрызнулся мальчишка, но на этот раз без обиды. — И почему тогда твой Абрашка не сможет нам помочь?

— Потому. Много будешь знать — людоед съест.

— Тогда мы — покойники, — вздохнул мальчишка. — Мне точно отсюда дороги нет. Даже ежели страшной клятвой поклянусь, что не видал, как они архивы поганят — не поверят. Официально от них научная делегация прибыла для изучения… как его?.. наследия Вольного города.

Последние слова его заглушил лязг ключа в замке. Одна железка пыталась подчинить себе другую, дёргалась, тыкалась и никак не могла повернуться в узком и тёмном отверстии. Несколько раз она исчезала и возвращалась вновь, голоса за дверью стали громче и раздражённее, а затем в дверь принялись колотить ногами, пробуя её на прочность. На наше счастье, она открывалась наружу, а изнутри края держал каменный свод. Какая-то мысль промелькнула у меня в голове, но шум спугнул эту мысль, оставив лишь едва уловимый след. Я подошёл и осторожно наклонился к замочной скважине. Через неё в помещение проникал тёплый и живой свет — наверное, свипыри принесли с собой зажжённые факела.

— Кармошка! — воскликнул я. — Ты говорил, что в архиве обитают покойники?

— Обитают, — откликнулся он. — Я с одной семейной парой знаком: до сих пор ходят, держась за ручки. А сами уже мумии давно — срам один.

— Почему срам? — удивилась Анфиска.

— Любовь до гроба я ещё понимаю, — важно произнёс мальчишка. — Но после?!

— Ничего ты пока в любви не смыслишь, — мечтательно вздохнув, произнесла девушка.

— Слушай, Казимир, — прервал я их диалог. — А ты можешь заставить…или какие там у вас отношения… упросить, уломать, объяснить… в общем, можно светящийся шар, что за дверью, отправить на поиск покойника? Если шар снова раскалится как сковорода и погонит покойного, тот должен сообразить, что его куда-то настойчиво приглашают.

— И чем нам жмурик поможет? — удивился возница. — Ещё и злой, как пустая пивная кружка.

— Выйти отсюда. Попробую его убедить помочь нам.

— Ха! Убедить жмурика. Да ты шутишь, наземец?

— Можешь или нет?

Возница заворочался в темноте.

— Да нет вопроса, командир. Только свипыри, пожалуй, дверь прежде взломают, чем жмурик притащится.

— Ну, так поторопись! И почему мы в потёмках сидим, лясы точим? Если мы в архиве Бата, так попросите шарик посветить и начнём искать то, зачем пришли!

— Какой ты грозный бываешь! — ехидно заметила Анфиска.

В незапамятные времена, когда реки текли вспять, а облака висели прямо над крышами домов, и можно было вызвать дождь, встав на цыпочки и дотронувшись до их мягкого и влажного вымени, люди и прочие существа, населявшие Землю, умирая, исчезали навсегда. Империя тогда простиралась от края до края Земли, и правили в ней Императоры династии Рю, самой первой и самой сильной династии в истории. Могущество Правителя было столь велико, что мог он взглядом сдвинуть гору, а мановением руки приказать морю расступиться перед собой. Лишь собственной жизнью не владел Император — в положенный срок умирал так же, как и последний бедняк. Правда, Смерть оказывала ему величайшую почесть: к другим она посылала слуг, а к Императору являлась лично.

Высокая и худая, в тёмном капюшоне, скрывавшем лицо, и длинном — до пят — платье, она входила в Западные ворота столицы, и шла пешком до самого дворца. Так подданные узнавали о смерти правителя раньше него самого. В этот час улицы города вымирали: горожане в страхе прятались по своим домам, ведь от одного случайного взгляда незваной гостьи можно было тяжело заболеть или вовсе распрощаться с жизнью. Смерть никогда не спешила, она усаживалась на дворцовых ступенях, давая время Императору проститься с семьей и друзьями. Но она никогда не опаздывала, отличая проводы от желания потянуть время и пожить хоть немного ещё. Так продолжалось много поколений, пока один из Императоров династии Рю на исходе своих дней не сумел перехитрить её. Не желая умирать, он уговорил её сыграть партию в кости, поставив на кон всё население Империи. В ответ он хотел, чтобы Смерть покинула Империю и больше никогда не возвращалась. Неожиданно гостья согласилась и… проиграла. С победным броском Императора тысячи её слуг по всей Земле рассыпались прахом, а сама Смерть вышла из дворца, прошла в последний раз по улицам столицы и под насмешки и радостное улюлюкание горожан покинула город. В спину ей летели гнилые прошлогодние яблоки и тухлые яйца. Лишь немногие заметили, что она зловеще улыбается. И только посвящённые знали, что умершие не исчезали, а освобождались, словно бабочки из кокона, от своей телесной оболочки и улетали в иные, более прекрасные миры. Смерть была повитухой, она принимала роды.

Всё изменилось с её уходом. Больше некому было принять освобожденный дух и проводить его в края горние. Дух теперь оставался в мёртвом телесном коконе навечно. А мёртвые тела разлагались, как и раньше, и их также закапывали в землю, опасаясь зараз и эпидемий. По прошествии многих лет, если род семьи не пресекался, могила вскрывалась, и из неё доставали очищенный временем от плоти скелет. Но редко кто не сходил с ума, оставшись неподвижным на многие годы в полном одиночестве и темноте. А те, кто не сошёл, сохраняли разум лишь благодаря ненависти. Мёртвые теперь ненавидели живых.

Могилу Императора Ято — того самого, который обыграл Смерть — обнаружили спустя век после его погребения. Он был похоронен не в фамильных склепах династии, а на маленьком сельском кладбище вдали от столицы. Род Рю отказался от родства с ним в наказание за совершенное преступление. Любопытные подростки раскопали погребение, и Ято, не утративший своего могущества и владеющий телепатией, мгновенно подавил их волю, превратив в послушных рабов. С их помощью он основал Орден Черепа, посланцы которого рыскали по всей Империи в поисках выдающихся умов и похищали их. Ято искал хотел научить живых покойников владеть своим мёртвым телом. Благодаря ему на Земле появилась наука. И благодаря ему распалась Империя, когда мёртвые восстали из своих могил и стали воевать с живыми. Эта кровавая битва продолжалась несколько столетий, пока очередной Император не сумел уничтожить Ято окончательно. Лишённая объединяющей воли Армия Мёртвых проиграла решающее сражение и рассеялась по всей Земле, не представляя больше угрозы.

Шли века. Обескровленная династия Рю сошла на нет, и остатками былой Империи завладели более слабые Правители её побочных ветвей. Потом сгинули и они, и последних немощных потомков Рю свергла династия Уль. Покойники стали неотъемлемой частью мира, самой нищей и бесправной. Они могли ходить и общаться телепатически, читать мысли и видеть мир с помощью специальных приборов, разработанных учёными, но помнили и заботились о них только ближайшие потомки. Пока сами были живы. Да ещё муниципальные службы вроде нашего учреждения. Очень скоро покойные становились равнодушны к живому миру. И всё-таки я надеялся убедить их помочь нам выбраться на волю.

Разбуженный шар вспыхнул ярким светом, несколько раз подпрыгнул как футбольный мячик, и, взлетев вверх, улёгся в широкой прозрачной чаше, свисавшей с потолка. Помещение, в котором мы были заперты, преобразилось. Более всего оно напоминало зал древнего дворца: изящные декоративные колонны по углам, потускневшие фрески на стенах, фальшивые окна, задёрнутые пыльными выцветшими шторами и две небольших скульптуры у неработающего фонтанчика, некогда вытекавшего из стены. Одна из стен была отдана под архив: её занимал гигантский дубовый шкаф от пола до потолка с выдвижными ящиками и открытыми полками, упрятанными за стеклянные дверцы. Рядом с ним стояла переносная лесенка, чтобы добираться до самого верха. Увы, архив был выпотрошен: до нас здесь уже побывали свипыри. Половина ящиков оказалась пуста, а в остальные свалены без разбору древние торговые документы, расписки и договоры, любовные письма и всё, что никак не относилось к политике и общественной деятельности влиятельной семьи бывшего Вольного города. Не было главного! Того, зачем мы пришли — Книги рождений и смертей. Там могло оказаться описание случаев, подобных тому, с которым столкнулась Анфиска.

Мы торопливо просматривали бумаги, а время стремительно утекало меж наших пальцев. За дверью продолжалась шумная возня свипырей. Сначала они пытались вышибить дверь, затем вскрыть её при помощи рычага, а теперь высверливали дырки вокруг замка. Металл целовался с металлом — грубо, взасос, с дикой и буйной звериной страстью. Когда сверло в первый раз вылезло с нашей стороны — мы поняли: помощь скорее всего не успеет. Затем появились ещё дыры, заскрежетала пила, выпиливая замок, Казимир и Кармошка отчаянно сражались с её зубастым языком, то и дело появлявшимся из-за двери, а мы добрались до последнего ящика архива. Увы… Тех самых книг, ради которых мы проделали весь этот путь — не было.

— Зараза! — пнув ни в чем неповинный ящик, выругалась Анфиска. — Что?!

— В каком смысле «что?» — не понял я.

— Я тебе уже говорила! Я чувствую, когда в твоём настроении что-то меняется.

Не ответив, я повернулся и окликнул возницу:

— Казимир!

— Что? — тем же тоном отозвался он.

— У тебя очки для замков целы?

— Зачем тебе?

— Целы?!

Он полез в карман и вытащил очки. Одного стекла на них не было, но второе, треснувшее, ещё держалось.

— Давай сюда!

И выхватив очки, я медленно пошёл по архиву Бата, внимательно всматриваясь сквозь паутинку трещин в стены.

— Горыч! Я тебя убью! Что ты ищешь? — не отставала от меня Анфиска.

— Книгу рождений свипыри бы не взяли, — ответил я. — Зачем? Значит, где-то здесь есть тайник… Нашёл! Нашёл!! — через минуту заорал я. — Это не фонтан, не только фонтан, тут дверь! Ну-ка, Казимир, теперь твоя очередь.

Замок оказался древним — времён династии Рю, и Казимир долго и безуспешно пытался разобраться с ним. Затем в сердцах крыл последними словами неизвестного мастера и семью Бата заодно. Успокоившись, что-то сообразил, обругал себя самого и достал связку отмычек. На мгновение у меня появилась надежда, но я таил её, не высказывая, глубоко-глубоко и даже не признавался в ней сам себе. Но Анфиска не выдержала, произнесла вслух, слово заклинание:

— Ребята, там тайный ход! Поторопитесь же, ну!

И спугнула.

— Нет в архиве тайных ходов, — ответил ей Кармошка. — Кроме того, которым мы пришли.

Казимир справился с замком, тот ворчливо и нехотя щёлкнул, возница потянул дверь на себя, посыпалась штукатурка с замазанных стыков, но дверь не подалась. Казимир рванул её со всей силы, и в тот же момент за нашими спинами раздался радостный вопль свипырей. Через мгновение они ворвались в зал, толкаясь и мешая друг другу, и тут последовал страшный удар в тайную дверь. Изнутри. Дверь распахнулась, Казимир отлетел в сторону, словно тюк с воздушной кукурузой, а из тайника показался некто гораздо шире и выше возницы. Вверху судорожно моргнул шар, разом смолкли выкрики свипырей, Анфиска и Кармошка метнулись в стороны и только я оказался на пути у этого великана. Трехметровый покойник, с трудом протиснувшийся в распахнутую дверь, разогнулся и замер, поворачивая голову из стороны в сторону. Это была настоящая мумия — с высушенной кожей, туго обтягивающей крупные кости, полуистлевшей повязкой на бёдрах и абсолютно голым черепом. Глаза её, искусно сделанные из стекла, отливали красноватым оттенком. Я попятился в сторону, а выползшее из древней норы чудовище остановило свой взор на поднимающемся на ноги Казимире. В этот момент пришедшие в себя свипыри вскинули свои парализующие ружья и дали залп по покойнику — это и спасло возницу от немедленной расправы. Монстр, на которого не действовали их «пукалки», развернулся к свипырям и двинулся на них. Испуганная тишина, возникшая после его появления, взорвалась криками, выстрелами, топотом и шумом драки. Покойник был чуть не вдвое выше любого из своих противников и гораздо сильнее, но он был неповоротлив и один, а их много. Как свора собак набрасывается на медведя, так и свипыри окружили мумию, стараясь выскочить со спины или сбоку, ударить и успеть отскочить. Завязавшаяся драка отвлекла внимание от нашей маленькой группы, и, увлекая остальных за собой, я бросился к логову мумии. Увы… Тайного хода там не оказалось. Это была не очень большая комната с широким и длинным ложем, на котором, видно, и лежала мумия-сторож, и совсем маленьким круглым столиком с высокой деревянной шкатулкой.

— Хватай шкатулку! — приказал я вознице. — Будем прорываться!

И выскочил обратно в зал. Свипырям удалось опрокинуть монстра, перебив ему ногу, но четверо или пятеро их уже лежало неподвижно на каменном полу. Мумия расшвыряла остальных и поднялась, пошатываясь, во весь свой гигантский рост. Бой возобновился с новой силой, и, тем не менее, путь к выходу из зала свободен не был — у него дежурило двое бойцов. Казимир заливисто свистнул, и светящийся шар, откликнувшись, сразу же погас. Через мгновение раскаленная до красна молния (только сейчас я догадался, что светящиеся шары — это прирученные в древние времена шаровые молнии) вспыхнула прямо перед лицами стоявших в дверях свипырей. Те отскочили в сторону, а мы — Казимир, Анфиска, Кармошка и я — бросились к выходу.

Мы долго бежали по коридорам, не разбирая пути, сворачивая наугад в проулки и пытаясь подальше оторваться от преследователей, пока тех сдерживала наша ручная молния. Тайная комната, как и пожелала того Анфиска, оказалась выходом из западни — только совсем иным способом. Впрочем, радоваться было рано: когда мы, наконец, остановились отдышаться, то поняли, что совершенно заблудились. При тусклом свете догорающего факела, прихваченного у охранников, один коридор был неотличим от другого, а надписи у ниш и дверей никак не отыскивались на головоломной карте архивариуса. А потом факел и вовсе погас, и нас поглотила тьма.

— Похоже, шарик нас потерял, — тяжело дыша, проговорил я, опускаясь на пол.

Уселся, прислонившись спиной к стене, и вытянул ноги. Остальные последовали моему примеру.

— Что делать будем? — спросила Анфиска.

— Я лично буду спать, — откликнулся Казимир. — И вам, наземцы, советую. А там либо море высохнет, либо дракон родится.

— Что? — не поняла Анфиска.

— Поговорка такая…

И он действительно уснул.

Прошло не меньше вечности, а может быть целых две. Время в темноте тянется медленно. А когда нервы натянуты канатом меж отчаянием и надеждой — кажется, что оно вообще не движется. И ты проходишь по этому канату каждый раз туда и обратно, заслышав посторонние звуки. На исходе первой вечности они прозвучали совсем близко: на перекрёстке нашего тоннеля с другим — шагах в двадцати от нас. Голоса быстро приближались, и вскоре показались огни факелов, и вместе с ними на перекрёсток вылетело несколько тёмных фигур. В длинных плащах они были похожи на огромных летучих мышей. Остановившись, фигуры заспорили, куда двигаться дальше. Я дотронулся до сидящего рядом Казимира, и он тут же прикрыл мою руку ладонью: не сплю, мол. Стараясь не шуметь, гигант поднялся на ноги, но «летучие мыши» полетели другой дорогой.

Потом пошла вторая вечность, и уже в самом конце её в нашем тоннеле вспыхнул маленький светлячок. Так ярко могли светить только «ручные молнии» Затонувшего города! С радостными возгласами мы вскочили на ноги и тут же смолкли. Навстречу нам приближались две странных фигуры: свет бил им в спины и лиц было не разобрать.

— Свипырей что ль ведёт? — с тревогой в голосе спросил Кармошка.

— Или они его, — прошептал я.

Всё разрешилось через минуту: это оказался другой шар. И конвоировал он две худенькие мумии — мужскую и женскую. В отличие от монстра из архива они были одеты и «оснащены» ретранслятором речи.

— Господин архивариус! — узнав Кармоша, воскликнул мумия-мужчина. — Я требую объяснений! По какому праву нас преследует в подотчетном вам учреждении эта светящаяся каракатица?! Она не даёт нам завести ребёнка!

— Ребёнка? — растерялся архивариус, во все глаза глядя на покойника. — Какой ребёнок? Вы ж того… Безвременно усопшие.

— Что тут непонятного? Мы намерены усыновить малолетнего покойного гражданина. Или вы думаете, умирают только старики?

— Э-э-э-э, — не зная, что ответить, выдавил из себя архивариус. — А-а-а-а… Познакомьтесь, это та самая пара, о которой я давече сказывал.

Пока мы собирались с мыслями, из-за наших спин показалась Анфиска.

— Извините нас, пожалуйста, — приветливо улыбаясь, произнесла она. — С господином архивариусом вы знакомы. Это Казимир, он самый честный и добросовестный возница в городе. Меня зовут Анфиска, а моего спутника — Горыч, то есть, инспектор Потапенко. Мы — из Империи. Понимаете, тут вот какое дело…

— Ваши дела нас не касаются, — надменно произнёс мужчина. — Что живому — дело, мёртвому — тлен. Извольте отозвать свою каракатицу.

— У нас в Империи…

— В гробу я ещё не видал вашей Империи! Вы хотите, чтобы я созвал всех окрестных покойников?! Мало не покажется.

— Да, именно этого мы и хотим! — вмешался я. — А вы хотите, чтобы потомки плевались при вашем имени? Чтобы они не знали истории и стыдились той грязи, которую оставят им вместо прошлого? Оглянитесь вокруг! Встаньте из своих уютных и тёплых гробов! Посмотрите, кто теперь хозяева и что они делают. Вам всё равно? Всё равно, что вас скоро будут считать упырями, негодяями, мерзавцами, последней швалью? Вы не знаете, что Город, который когда-то был Вольным, теперь прозябает в нищете, а по его архиву рыскают свипыри? Ещё немного и от вас не останется ничего. Вы понимаете: ни-че-го!

— Это дело живых, — буркнул покойник.

— Эти живые мертвее вас. У них нет ни цели, ни идеалов, ни достоинства, ни героев.

Я выдохнул последние слова и смолк. Покойник собрался что-то возразить, но спутница дёрнула его за рукав и тихо произнесла:

— Если живые не способны защитить прошлое — его будут защищать мертвецы.

Голос у неё был тёплый. Почти настоящий.

Минут через сорок мы вышли к тому месту, откуда началось наше путешествие по архиву. Покойники сопровождали нас, и их становилось всё больше. Они выходили из комнат, вылезали из нетронутых ещё ниш, поджидали нас на перекрёстках. А я всё говорил и говорил. О прошлом, о памяти, о том, что история — это мать народа. И как бы иногда она не поступала плохо с собственным ребёнком, хорошего в ней всё равно было больше. О том, что история — это одежда народа. В лохмотьях с чужого плеча народ становится бездомным бродягой, у которого в карманах — ветер, а в душе — потёмки. По окраинам шествия уже кипело сражение: свипыри пытались остановить нас, но они явно не были готовы, что вместо настоящего им даст бой прошлое.

Светящийся шар, оставшийся у архива семьи Бата, поджидал нас у дверей в тайный ход. Выходить через парадный мы не решились даже в сопровождении мёртвого отряда. Казимир вскрыл замок и оттворил дверь, и вдруг в моей голове раздался чей-то тяжёлый низкий голос:

— Стойте!

Я оглянулся по сторонам, не понимая, кто из покойников пытается заговорить со мной.

— Подождите…

— Горыч, ты идёшь или нет? — потянула меня за рукав Анфиска.

— Сейчас. Минутку, — отозвался я.

И тут заметил, как мертвецы за нашими спинами расступаются. Через мгновение я увидел как по каменному полу, отталкиваясь от него единственной уцелевшей рукой, ползёт покалеченная мумия из архива Бата.

— Мне обещали… — раздался в моей голове слабеющий хрип, — обещали похоронить в земле в конце службы…

— Казимир! — окликнул я. — Помоги.

И вдвоём мы втащили остатки сторожа в тайный ход. Кармошка бесшумно притворил за нами дверь и поставил «бегающий» замок на место. Конец пути был совсем близок…

И снова я ощутил в этом тоннеле странное чувство. Будто иду не по выложенному камнем коридору, а по живой плоти. Так должно быть чувствовал себя первый император династии Уль — он был вынужден бежать к карликам-носам, и границы Империи закрылись для него навсегда. Но Уль вернулся обратно в чреве дракона, сверг прежнюю династию и основал свою. Едва я подумал об Императоре, как в голове моей кто-то злорадно усмехнулся. В этот момент мы достигли конца тоннеля — оставалось только открыть дверь.

— Вот и выбрались, — произнесла за моей спиной Анфиска. — Я же говорила, Горыч: ты — счастливчик!

Возница вытащил «волшебные» очки с одним разбитым стеклом и вдруг рука мумии резко метнулась к ним, выхватила и со всего размаха грохнула о каменный пол. И ещё раз. И ещё… И тут же усмешка в моей голове переросла в зловещий хохот.

— Вот вы и выбрались, — передразнивая Анфиску, «произнёс» покойник.

Мои пальцы аккуратно и неторопливо связывали нити коврика-самохода. Я вновь наткнулся на него в этом тоннеле, и теперь сидел, прислонившись спиной к стене и отрешившись от своих товарищей, от тоннеля, от обманувшегося нас сторожа семейных тайн, от самих Бата и от всей остальной Вселенной заодно. Мне нужно было унять злость на самого себя и обиду на судьбу, и горечь отчаяния в мрачной обёртке страха, и чувство голода — десятки самых различных чувств, мешавших посмотреть на ситуацию со стороны. И лучшим способом для этого была монотонная и нудная работа. Прошло уже несколько часов после того как мы оказались в ловушке. Если не считать недавней смены замков на дверях, этим ходом не пользовались десятки лет. А мы вряд ли проживём больше недели без пищи, а главное — без воды. Оттого все были взвинчены и злы, даже сейчас злость лишь слегка разжала пальцы на моём сердце, дав ему свободу дышать, но сердце дышит надеждой, а её не было.

Первые ковры-самоходы изобрели ещё при императорах династии Ро — той самой, которую сверг прибывший в чреве дракона Уль. Они плелись мастерами из специальных нитей, способных воспринимать волны, пронизывающие всё вокруг и преобразовывать их энергию в движение. В зависимости от сложности узоров менялись и возможности самих ковров. Конечно, вручную я мог только грубо связать нити в нужном сочетании, но если бы нам понадобилось просто переместиться из одной точки пространства в другую, этого должно было хватить.

Анфиска всё ещё пробовала убедить сторожа, что мы посланы самими Бата. Сторож ответил ей лишь один раз. «Если тебя послали Бата, — сказал он, — назови тайное слово». Он мог бы нам помочь, связавшись силою мысли с другими покойниками. А те, возможно, передали бы сообщение живым. Слабых телепатических способностей самой Анфиски для этого не хватало.

Казимир с Камошкой пытались открыть дверь «методом случайного удара». Но попробуй попасть в перемещающуюся по поверхности точку, не видя её. Было бы у них в запасе месяцев десять, может, кому-то бы и повезло.

— Горыч, поговори с ним! — устало опустилась рядом со мной Анфиска. — Хватит чушью заниматься!

Голос у неё был раздражённым, а пальцы нервно подрагивали. Казалось, ещё чуть-чуть и с них полетят искры. Анфиска была напугана — впервые за всё наше столь неудачливо завершившееся путешествие.

— Займись шкатулкой, — не прекращая сплетать нити, произнёс я, — разве не интересно, что в ней?

— Шкатулку без Бата не открыть, — ответила Анфиска. — На ней семейная печать. А будешь ломать — она рассыплется в прах. Горыч, поговори с ним!!

— Всё, что я могу сказать, ты уже сказала.

— Знаешь, я тебя сейчас просто ненавижу!

Девушка рывком поднялась на ноги и разозлённая, словно фурия из Араканских лесов, зашагала прочь. Хотелось есть. И пить очень хотелось. И голова неожиданно разболелась так, словно внутри неё лихие наездники устроили скачки на кривой козе.

— Ты же у нас счастливчик, говорят, — прорычал подошедший возница. — Ну, так иди, ткни пальцем в дверь! Авось попадёшь.

Он был зол не меньше Анфиски.

— Остынь, Казимир. Тыканьем делу не поможешь.

— А ты хочешь разогнаться на этой тряпке и дверь вышибить?

— Я хочу немного подумать.

— Ну, думай, думай, — сплюнул на пол возница. — Философ!

И, развернувшись, отправился обратно к выходу. Я сплёл ещё несколько нитей и почувствовал лёгкую вибрацию — коврик-самоход заработал. Основа его — «сетка», как называют её в мастерских — была готова. Оставалось правильно связать толстые нитки основных узлов, но тут меня взяло сомнение. Обычно узлы различаются цветом, а тут все они были одинакового оттенка. Помучавшись с полчаса и ничего не придумав, я наугад связал несколько узлов, чуть помедлил и решительно завязал последний. Коврик завибрировал и загудел сильнее и громче. Через мгновение по ушам ударил тяжёлый низкий звук, из-под рук моих вылетела яркая молния и ударила в стену тоннеля. Мир вокруг словно взбесился. Стены, пол и потолок изгибались самым невероятным образом: дёргались, сжимались, вытягивались… Нас швыряло из стороны в сторону, больно ударяя о стены, подбрасывая к потолку и снова роняя на пол. Инстинктивно я вцепился руками в коврик и не отпускал его, словно он мог помочь справиться с этим безумием окружающего мира. Вытянувшись прямой линией, коридор на мгновение замер, и тут же уши заложил яростный дикий утробный крик — так не кричит ни одно известное мне существо во Вселенной. Последовал резкий рывок, слетели двери, в коридор хлынула морская вода, но рваные края дверных проёмов стремительно затянуло тонкой полупрозрачной плёнкой. Через мгновение мы уже неслись к поверхности моря — неслись внутри чего-то огромного и живого. Побитые, помятые, с синяками и ушибами мы собрались у плёнки, затянувшей проём двери. Животное вынырнуло из воды, но не остановилось, взмыло в воздух — сквозь мутное «окошко» мы увидели его огромные тёмные крылья. Шум, который поднимали они, перемещая воздушные массы, заглушал наши голоса, приходилось орать, чтобы услышать друг друга.

— Плёнка всё тверже! — кричал Казимир, вытаскивая нож. — Надо уходить!

— Разобьёмся!

— Надо рисковать — внизу море! Иначе — конец.

— Ковёр! — орал я. — У нас есть ковёр! Режь!

Возница со всего размаха воткнул нож в живую плоть стремительно регенерирующего монстра, и торопливо рассёк её сверху донизу. Животное дёрнулось. Чуть-чуть, словно от лёгкого укола иголкой. Ещё один надрез параллельно, затем ещё один, соединяющий, и вот совсем ещё тонкая и прозрачная кожица болтается на ветру, а мы, крепко держась за пассажирские ремни коврика, падаем в море… Внизу, совсем близко, виднеется небольшой, поросший деревьями островок, коврик наш отчаянно гудит от напряжения, но не может справиться с воздушной стихией. Он не предназначен для таких полётов — разве что на уровне городских крыш. И всё же, чем ближе к земле, тем всё больше напитывает он свои нити энергией, замедляет падение, выравнивает края… Приземлились мы уже спокойно, на самом краю песчаной полоски у воды, избежав острых верхушек деревьев. А, приземлившись, долго лежали, раскинув руки, без сил и без слов, просто наслаждаясь свободой и тишиной.

— Горыч, я тебя обожаю, — неожиданно произнесла Анфиска.

— Недавно ты говорила, что ненавидишь, — проворчал я.

— Ненавижу? Тебе послышалось.

— А удачное путешествие получилось, — приподнявшись на локте, я посмотрел на своих спутников и усмехнулся. — Сходили за шкатулочкой называется.

— Теперь её точно никто не найдёт, — вздохнула Анфиска, — Разве что какой-нибудь рыцарь победит дракона и вспорёт ему брюхо мечом. Или у дракона случится заворот кишок и то же самое сделает врач.

— А это дракон был?

— Это был Чёрный дракон, — задумчиво глядя в небо, подтвердил Казимир. — Ты освободил его… Грядёт время перемен, наземец. И мыслю я, что Империи оно тоже коснётся.

— Чёрный дракон? Тот самый? Я думал, он погиб…

— В легендах говорится, он уснул, — пояснил Кармошка. — У нас его долго искали. Да всё время, почитай, кто-нибудь искал. А он, оказывается, привалившись к архиву, спал… Только я не пойму, в какой части его ход сделали? И как он под водой выжил.

— Вернётся — спросишь, — ухмыльнулся Казимир. — Нам бы сейчас сообразить, как домой добраться. У меня там двоерог не кормлен и телега на площади брошена. На твоём ковре я больше не поеду, даже и не заикайся!

Солнце на горизонте медленно опускалось в воду, уступая место смуглым вечерним теням. Они выглядывали из-за полусонных деревьев, как ребятишки выглядывают из-за спин своих родителей — с опаской и любопытством. И чем глубже тонуло солнце в морских водах, тем смелее становились тени. Совсем скоро они перестали бояться и выползли на пустынную полоску пляжа у воды. Впитавший солнечные лучи песок был мягким и тёплым, и усталость быстро сморила нас. Кармошка заснул первым, улёгшись на бок и подогнув коленки к подбородку. Казимир принёс ковер и заботливо укрыл мальчишку. Потом неторопливо прошёлся по берегу вдоль кромки воды, вглядываясь в быстро темнеющую даль, но так ничего и не высмотрев, отправился в страну снов вслед за мальчишкой. Последними сдались усталости мы с Анфиской. Она положила голову мне на грудь, обняла рукой и тут же уснула. А я ещё долго смотрел в небо, наблюдая, как оно темнеет и как вспыхивают на нём звёзды.

Проснулся я рано. Бледная луна ещё нежилась в предрассветной дрёме, но звёзды уже выцвели и стали неотличимы от неба.

— Ты куда? — сонно пробормотала Анфиска.

— Сражаться с драконом, — пошутил я. — Спи, рано ещё.

— Осторожнее там, — улыбнулась Анфиска, не открывая глаз. — И шкатулку не забудь.

— Как скажешь, милая.

Я встал, отряхнул с себя песок и направился к морю. Умылся, жадно глотая воду. Хорошо, что море искусственное и вода в нём пресная, иначе я точно бы умер от жажды. Затем, уже окончательно проснувшись, посмотрел на своих спящих спутников и пошёл вдоль берега, решив осмотреть местность.

Островок, на который мы катапультировались из чрева дракона, оказался совсем маленьким — не больше километра в длину. Почти всю его площадь занимал густой хвойный лес — остатки древнего бора, что рос здесь ещё до затопления Вольного города и образования моря. Деревья жались друг к другу, словно спасённые солдаты с затонувшего военного судна. Стволы их покрывал у земли толстый и мягкий тёмно-зелёный мох. Изредка виднелись в этой толпе белые офицерские мундиры берёз и возле них поросшие высокой травой полуполянки — деревья-солдаты расступались, освобождая крошечный кусочек пространства для старших по званию. Возле одной из таких берёз я и заметил торчащую из травы… человеческую руку. Вздрогнув от неожиданности, замер на месте и только через мгновение понял, что эта иссохшая, обтянутая мумифицированной кожей длань принадлежит покойнику. Осторожно приблизившись, я обнаружил и остальные останки мертвеца. Невероятно, но это был наш старый знакомый — сторож архива Бата. Видимо, он выбрался вслед за нами, в тот самый момент, когда дракон пролетал над островом. Я поднял голову к небу и не удержался от радостного возгласа: шкатулка, казалось бы потерянная навсегда, застряла при падении меж толстых берёзовых веток. Целая и невредимая.

— Увидел… — раздался в моей голове знакомый насмешливый голос. — Можешь забрать её, имперец. Теперь это не имеет значения.

— Почему? — вслух спросил я.

— Чёрный дракон проснулся, — глухо «ответил» мне голос. — А, значит, тайна Бата перестала быть тайной. Пророчество исполнилось.

— Какое пророчество?

— Откроешь шкатулку — узнаешь. Или не узнаешь, если ты не от Бата. Сдаётся мне — последнее верно, так?

— Тут ты ошибаешься. Я пришёл от Бата, хотя и неофициально. От одного из них.

Ответа мне не было. Так и не дождавшись его, я залез на дерево, осторожно снял шкатулку и спустился на землю. Отнёс шкатулку на берег, и, оставив там, вернулся к мумии.

— Тебя похоронить? — спросил я.

— Не нужно, — «ответил» мне сторож. — Я ещё полежу здесь немного. Лет двадцать-тридцать — пока не надоест смотреть на небо и звёзды. А могилу я сам смогу вырыть.

— Ну как знаешь, — пожал я плечами. — В любом случае ты был хорошим сторожем. Бата бы тобой гордились.

— Благодарю, — прозвучало в моей голове.

И уже на самом берегу голос «догнал» меня снова.

— Младший победит, имперец, — «сказал» сторож. — Не перейди ему дорогу.

— Дорогу кому?

Ответа я так и не дождался.

Спутники мои всё ещё спали. Я поставил шкатулку рядом с Анфиской и осторожно тронул девушку за плечо.

— Эй! — позвал я. — Пора просыпаться.

— Отстань, Горыч, — переворачиваясь на другой бок, ответила она. — Мне сон хороший снится.

— А я в том сне есть?

— Есть, есть… — пробормотала она. — Ты там — настоящий герой, и даже шкатулку нашёл.

— Просыпайся! — не отставал я.

— Горыч, ты мне плечо оторвёшь!

— Пора вставать, засоня!

— Я тебя сейчас убью! — Анфиска резко села, открыла глаза и взвизгнула от удивления. — Шкатулка!!! Откуда?!

— Тебе виднее, — усмехнулся я. — Я же твой сон не видел.

Бывают дни, когда любое твоё желание исполняется. Может быть, Создатель случайно проливает масло удачи, готовя себе завтрак. А может, Судьба, сжалившись, сдаёт одни козыри. Так или иначе, но в такие дни события складываются удивительно приятным образом. Видно, этот день был из таких: не прошло и часа, как мы заметили водный ковёр, неторопливо скользящий над волнами. Оказалось, это туристы возвращаются со вчерашней прогулки, и с удовольствием подбросят до столицы, завернув к Башне Затонувшего города. С Кармошкой и Казимиром мы прощались как с самыми добрыми друзьями. Я пожал им руки и пригласил в гости, пообещав выправить вид на жительство в Империи — вещь почти нереальную для обитателей Затонувшего города. Анфиска назвала весьма хорошую сумму, пообещав выбить её у леди Стефании Бата в качестве оплаты их услуг. Хорошую даже по нашим меркам, а по меркам подземцев просто запредельную. А потом расцеловала обоих в щёки, отчего Казимир довольно улыбнулся, а Кармошка снова залился алой краской. Дальше мы ехали молча, думая каждый о своём. Лишь после того, как миновали шлюзы, и добрались до Оловянного моста через Альтану, Анфиска вдруг толкнула меня локтем в бок:

— Смотри! — прошептала она. — Кто-то ещё торгует ночными тюльпанами. Видно, за ночь не раскупили.

— Купить? — спросил я.

— Не вздумай, Горыч!

— Да ладно! Интересно же.

И я окликнул старушку, стоявшую на мосту. Подброшенную мной монету она поймала столь ловко, словно всю жизнь работала в цирке. А может, так оно и было. В ответ на палубу полетел самый большой тюльпан.

— Ты загадываешь! — протянул я цветок Анфиске.

Она помедлила, но затем всё же взяла его руки. Через мгновение тюльпан нехотя раскрылся, показав нам пустую сердцевину. Я разочарованно выдохнул, а Анфиска неожиданно рассмеялась.

— Ты чего? — спросил я.

— Знаешь, Горыч, — ответила девушка, прижимаясь ко мне. — С твоей удачей из цветка должна была ещё раз выпорхнуть бабочка с рубиновыми крыльями.

— Тогда чему ты смеешься?

— Я загадала наоборот: если бабочка вылетит из цветка — значит, нам никогда не быть вместе.

— А моя удача перехитрила тебя, — улыбнулся я в ответ.

— Ой, Горыч! Удача ли? — кокетливо протянула девушка. — Ты меня ещё совсем-совсем не знаешь…

В тот же день мы поехали к Стефании Бата. Она приняла нас в загородном особняке — большом трёхэтажном коттедже, стоящем у одного из многочисленных пригородных озёр. Посланец леди Бата доставил нас туда тайно, через потайной ход. Стефания оказалась высокой и крупной женщиной, решительной и жёсткой. Прошедшие дни явно сказались на её внешности: выглядела она очень усталой, а под глазами сквозь косметику проступали тени от бессонных ночей. Наш рассказ она выслушала очень внимательно, часто останавливая нас и задавая уточняющие вопросы. Затем подошла к шкатулке и приложила большой палец к замку. Раздался тихий щелчок, и крышка шкатулки открылась. Внутри мы нашли Книгу рождений и смертей семейства Бата времён Вольного города и старинный пергамент из драконьей кожи. Если бы запись на пергаменте не была сделана на древней рыме, языке давно исчезнувшего тайного народа, то Стефания вряд ли позволила бы нам узнать, о чём идёт речь. Но древней рымы она не знала, а мы с Анфиской изучали по долгу службы. Поэтому читал я. Вслух.

«ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ ПРОКЛЯТИЯ НАШЕГО РОДА, ЗАПИСАННАЯ СО СЛОВ МОЕГО ОТЦА И ПРОРОЧЕСТВО О ДНЯХ ДАЛЁКИХ, ЗАПИСАННОЕ СО СЛОВ ПРОРОКА НОСА ДАМСКОГО

В год сто сорок четвёртый с воцарения первого Императора династии Рю случилось событие, о коем сейчас ведает лишь малое число граждан Империи, ибо тайна сия значима для судеб страны и поныне. Создатель тогда ещё вершил суд над смертными по их просьбе, но немногие обращались к Высшему суду, так как велика была цена, если дело твоё мелочно и суетно и выражалась она вовсе не в деньгах. И всё же предку нашему Гормену пришлось однажды искать защиты у Создателя.

Он служил стрельничим у Императора, и отвечал за охоту — то была должность, о коей мечтали многие, и многие завидовали нашему предку чёрной завистью. Когда пришло время, Гормен отправился в город Наул, ныне уже не существующий, откуда по семейной традиции брали невест для нашего рода. Наул был город женский, там жили на поселении девушки, вошедшие в невестин возраст. Всяк имеющий серьёзные намерения мужчина мог поселиться в нём на один месяц, чтобы выбрать жену. Некоторые из женщин проживали там всю жизнь, и в зрелом возрасте оставаясь девственницами и следя за порядком и соблюдением правил. В наши дни весьма поучительно читать романы, написанные об этом городе, но только авторов старых. Современникам же моим, позабывшим зачем следует складывать буквы в слова и бездумно сочиняющим весьма вольные в нравственном смысле опусы, доверять не стоит ни в коем случае.

В городе Науле встретил Гормен дальнюю прапрабабушку нашу Пеламифь, девушку необычайной красоты и воспитанную в самых строгих правилах. Их любовь вспыхнула как лесной пожар: чем больше проходило времени, тем сильнее он разгорался. На званый обед по случаю возвращения Гормена был приглашён и сам Император. Едва увидев красавицу Пеламифь, Правитель будто с ума сошёл. Позабыв приличия, он во всеуслышание предложил ей стать своей женой, а когда гордая девушка отказала ему, позвал стражу и силой увёз подданную свою во дворец.

Гормен Бата не стерпел унижения. В ту же ночь он уехал в Разбойничьи леса и собрал там за некоторое время самых отпетых бандитов и разбойников, суля им великий куш — дворцовую казну. Он знал во дворце все тайные ходы и выходы, и в одну из ночей, когда Правитель был в отъезде, взял дворец штурмом. Увы, Бата опоздал. Возлюбленная его стала женой Императора против своей воли. Гормен и Пеламифь бежали в город Наул, не без оснований надеясь на помощь Старых Дев и на то, что даже Император не решится на поругание Города невест. Ибо сильнее оскорбления собственному народу нанести было нельзя, это грозило бунтом и даже свержением династии.

Опасения возлюбленных, что семя Императора даст входы, не оправдались: Пеламифь не понесла ребенка от Правителя. Но это было лишь началом истории: взбешенный Император проклял беглецов и весь род их страшным проклятием. Отныне каждая женщина рода Бата хоть раз в жизни до своих двадцати пяти лет делила постель с Правителем, кем бы он ни был. И неважно, как далеко жили они друг от друга: в нужный момент Судьба сводила их вместе — во дворце или в портовой таверне, в военном походе или на улице случайного города. Неважно также сколько времени проходило после этой встречи — первый рождённый женщиной в браке ребёнок был императорским сыном. Узнав о проклятии, Гормен воззвал к Высшему суду.

Небесный судия, внимательно выслушав стороны, счёл виновными обоих. Император обвинялся в жестокости и прелюбодеянии, а Гормен — в убийстве непричастных, ибо во время штурма погибло несколько человек из императорской стражи. Решение, которое вынес Создатель, было таково: проклятие, наложенное Императором на наш род, смягчается. Женщины семьи Бата подвергнуты будут не принуждению, а искушению. И лишь та, что не устоит, понесёт от Правителя будущее семя.

За грехи Императора и в назидание всем имущим власть — династии Рю и династиям, что придут на смену ей — повелел Создатель, чтобы рождались от подобной связи всегда сыновья, обладали они с первого вздоха умом и силами семилетнего ребенка, а по достижении семнадцати лет восставали против отца Императора.

С тех пор, согласно историческим хроникам, двенадцать раз происходили бунты и дворцовые перевороты, и пять раз незаконнорожденные сыновья свергали отцов с престола. Количество же умерщвлённых в детстве императорских бастардов мне неизвестно. Посему, услышав эту историю от отца и записав её вечным языком рыма, оставляю в назидание нашим потомкам. Да хранит их Создатель от искушений юности!»

Дочитав до этого места, я не удержался и посмотрел на Стефанию. Она стояла у открытого окна — бледная, но спокойная. Заметив мой взгляд, женщина поправила платок, накинутый на плечи и, не оборачиваясь, произнесла сухим бесстрастным голосом:

— Это случилось за четыре года до моей свадьбы. На балу.

И после паузы, когда я уже приготовился читать дальше, неожиданно заявила:

— Я хочу, чтобы вы нашли моего сына.

— Но…

— У меня много денег, инспектор. Очень много. Мы с сыном уедем из Империи.

— Я не вправе вам что-то советовать, леди, — отозвался я. — Давайте сначала дочитаем до конца.

— Это не изменит моего решения. Но вы правы, читайте дальше.

«ИСТИННОЕ ПРОРОЧЕСТВО НОСА ДАМСКОГО, ЗАПИСАННОЕ С ЕГО СЛОВ В ЛЕТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ С ВОЦАРЕНИЯ ДИНАСТИИ РО

Видел я и такое знамение о временах будущих: спящий на морском дне дракон проснётся в год, когда исполнится Проклятие Правителя. И когда он взлетит к небесам, чрево его родит четырёх живых и одного мёртвого. Один из них будет его спаситель и его смерть. Но до того пройдёт немало лет, рухнут и вновь возродятся царства, из-под воды появится город, отец убьёт сына, а междуусобные войны унесут треть живых существ на Земле. Но помните, читающие это знамение: будущее текуче, оно как вода, и что сегодня написано о нём, завтра может унести течение. И тогда сын свергнет отца, война не разрушит страну, а дракон поглотит того, кто нёс ему смерть».

— Извините, Стефания, — после короткой паузы сказал я. — Мы искренне сочувствуем вам, но помочь не сможем. Вы же сами всё понимаете… Это политика. А в ней — где мы, а где император…

— Положите документы обратно в шкатулку, — выслушав меня, произнесла Стефания. — И дайте мне свою руку, инспектор. Не так, ладонью вверх.

Она взяла с подоконника золотое перо и размашисто расписалась на моей ладони.

— Не бойтесь, — не отпуская моей руки, проговорила Стефания. — Видите, чернила уже бледнеют. Через пару минут от них не останется и следа.

— Но зачем вы это сделали? — изумлённо спросил я.

— Теперь вы сможете выписывать чеки от моего имени. И подпись на них никто не сможет отличить от моей. Возможно, я делаю ошибку, но у меня нет выбора. Найдите моего сына, инспектор! И не скупитесь на траты, если это будет необходимо.

— Я…

— Ничего сейчас не говорите! У вас есть время подумать «где маленький ребёнок, а где Император». И кому больше нужна ваша помощь.

От Стефании мы уходили тем же путём: через тайный ход в сопровождении молчаливого крепыша-проводника. В нём явно преобладала гномья кровь: он вёл нас под землёй, не зажигая огня, в полной темноте. Оказавшись на поверхности — среди берёзовой рощицы у дальнего берега озера, мы попрощались с ним и хмуро переглянулись.

— Что будем делать? — спросила Анфиска.

— Не желаю участвовать в заговоре, — ответил я. — И тебе не позволю.

Вопреки моим ожиданием девушка восприняла «не позволю» совершенно спокойно. А ведь могла бы и возмутиться.

— Мне её жалко, Горыч. Но я понимаю тебя… Наш Император — не идеал Правителя, но ведь идеалов не бывает. Он гораздо лучше большинства предшественников.

— А чек я всё-таки выпишу! Даже два — для Казимира и Кармошки. Они заслужили.

— Да, конечно… — согласилась Анфиска. — Но что мы всё-таки будем делать? Ведь предсказание говорит о тебе! А ещё о страшных войнах.

— Ничего не будем делать. По крайней мере, к Императору мы тоже не пойдём. Пусть судьба решает…

Прошло две недели. В один из роскошных вечеров начала лета я сидел под черёмухой во дворе, раскачиваясь в плетёном кресле, и курил длинную сигару. На огневичке готовился вечерний кофе. За эти четырнадцать дней — последних дней моего отпуска — произошло немало событий, любопытных и не очень, но Дело о сбежавшем младенце всё ещё не было окончено. По улицам шныряли агенты Департамента памяти, останавливая и расспрашивая прохожих, а базарные торговки вовсю обсуждали слухи о появлении в столице страшного преступника.

Тутайчик возник за спиной, как всегда, бесшумно.

— Что вы делаете, добрый господин?! — в ужасе всплеснул он руками. — Кто же так готовит кофе? Вы же отравитесь, непременно отравитесь!

— Очень вкусный кофе, — возразил я.

— Не допущу! Самому варить кофе, когда в доме есть я! — и, схватив с огневичка чашку, он с негодованием выплеснул её содержимое себе под ноги.

— Ещё один тиран на мою голову, — вздохнул я. — Мало мне Анфиски, весь вчерашний выходной таскавшей меня по одёжным лавкам. «Ты одет, как последняя кикимора!» «Тебе нужно непременно купить костюм!»

— Добрая женщина совершенно права! — заявил тутайчик.

— Сговорились, да? А деньги? Сколько у нас ещё от моих отпускных осталось? Следующая зарплата только через месяц.

— Не волнуйтесь, денег нам хватит!

Я подозрением уставился на тутайчика.

— Та-а-ак, — протянул я. — Кажется, у нас какие-то тайны…

— Никаких тайн, добрый господин. О, смотрите, ваша подруга идёт! Вам куда подать кофе — сюда или в залу?

— Потом поговорим, — туша сигару и вставая с кресла, пообещал я. — Ты так просто от моих вопросов не отвертишься. А кофе пока подождёт. Подай в зал ужин для Анфиски. И вина! Вина не забудь.

Серебряная вилка с затейливым старинным узором плясала над тарелкой девушки, исполняя стремительный танец утоления голода. Иногда к ней присоединялся нож, и тогда у Анфиски появлялось немного времени, чтобы сказать мне несколько слов. Оказывается, почтовая птица фуфу принесла утром весточку от наших друзей из Затонувшего города. Они благодарили за переданные деньги и бессрочные виды на жительство и обещали приехать в гости. Война, разгоревшаяся между покойниками и свипырями, сплотила горожан и вывела их из состояния обречённой покорности судьбе. Правитель был свергнут и изгнан, а народ, вооружившись оружием из захваченного арсенала, взял штурмом архив. Правда, к тому времени от архива осталось чуть больше половины: после того, как дракон взлетел, в образовавшиеся дыры хлынула вода. Спас от моря обвал, заваливший несколько этажей. Городом правил теперь Временный Совет, и Казимир играл в нём не последнюю роль. Он представлял Пегого Абрашку, которого горожане одновременно и уважали и сильно побаивались. В общем, впереди у них были трудные, но добрые времена.

Анфиска предложила за успех наших друзей тост, и мы выпили по большому бокалу холодного красного вина.

— Спасибо, за ужин, — сказала она. — Пожалуй, мне пора домой. Иначе идти придётся под звёздами, и какая-нибудь из них свалится мне прямо на голову.

— Постой…

— Что?

— Ты не исполнила своего обещания!

— Какого ещё обещания? — удивилась девушка.

— Помнишь, с чего всё началось?

— Кажется, с яйца… Из него вылупился наш мир, и Создатель населил его всякими тварями. Только я не такая старая, Горыч, чтобы это помнить.

Я улыбнулся.

— Нет, я про нас. Помнишь, с чего всё началось у нас?

— Ты про тюльпан и бабочку с рубиновыми крыльями?

— Я про рыбу!!

Анфиска уставилась на меня, ничего не понимая.

— Какую рыбу, Горыч? Ты здоров?

— Абсолютно! Когда ты пришла ко мне просить о поездке в Затонувший город, то обещала накормить совершенно изумительной рыбой, которая не водится в Альтане.

— Горыч, мы только что из-за стола!

— У слова «рыба» есть и переносный смысл. Я его придумал полминуты назад.

Недоумение сменилось на лице девушки лукавой улыбкой.

— И какой же это смысл? — спросила она.

— Я тебе расскажу, — пообещал я. — Ты только оставайся.

Разбудил нас громкий звук: что-то большое и тяжёлое на чердаке над спальней свалилось на пол. Анфиска вынырнула из-под моей руки и уставилась на потолок.

— Что это? — спросила она.

— Мало ли там хлама. Иди обратно, моя рука без тебя осиротела.

— Хлам сам по себе не падает. Пойдём, посмотрим!

— На чердак?!

— Конечно! Это же романтично: таинственные звуки, предрассветный туман, проникающий сквозь щели, смутные тени, разбегающиеся по углам. Учти, Горыч, если ты не романтик, то у рыбы останется только один смысл!

— Вот ещё, — проворчал я. — Теперь у рыбы всегда будет два смысла. Ладно, пойдём, горе ты моё луковое.

— Не луковое, а огненное!

Накинув на себя длинные халаты, мы вышли из спальни и стали подниматься по лестнице на чердак. Через окна пробивался бледный свет ещё не проснувшегося утра. Лестница вывела нас на крошечную площадку перед маленькой дверцей и, открыв её, мы попали в тускло освещённое помещение. Никакого хлама на чердаке не было. Более того, он был чисто убран, у стены под маленьким окошком стоял заваленный книгами стол и два стула, а дальше — деревянный топчан с разобранной постелью. Свет исходил от длинных свечей в старом подсвечнике, прибитом к стене. Дальний угол чердака был задёрнут тяжёлой тёмной ширмой. На топчане, кутаясь в длинную шаль, сидела пожилая смуглая женщина. Несмотря на солидный возраст, лицо её было красивым — правильные черты, большие глаза, длинные ресницы.

— Вы, наверное, хозяин дома? — глухо спросила женщина. — Извините, что разбудила. Подсвечник плохо прибит, хотела зажечь свечи и не удержала.

— А вы кто? Как вы сюда попали?!

— Разве ваш слуга не доложил? — удивилась женщина.

И тут же обеспокоенно сообщила:

— Я вам регулярно плачу за жилье, каждую неделю.

— Как же не доложил? Как не доложил?! — тутайчик был тут как тут. — Я же у вас разрешение спрашивал, добрый господин. Помните? Перед отъездом.

— Подожди… — я помотал головой. — Да, помню, ты что-то говорил. Но я же сказал «нет»!

— Разве? — скорчил удивлённое лицо тутайчик. — Мне послышалось «да»… У нас же деньги заканчивались, добрый господин! Как вы могли сказать «нет»?! Не может того быть.

— Всё понятно, — рассмеялась за моей спиной Анфиска и потянула меня за рукав. — Пошли уж… Не будем мешать твоему домоправителю зарабатывать на твоё же содержание.

— Подожди, — рассерженно произнёс я. — Это ни в какие ворота. Там у вас что?

— Где? — напряжённо переспросила постоялица.

— За ширмой.

— Ничего там… Просто мои личные вещи.

— Сейчас посмотрим, что это за вещи! — вырвав рукав халата из рук Анфиски, я подошёл и рывком отдёрнул ширму. За ней, вцепившись в спинку маленькой кроватки пухлыми ручками, стоял на полу крошечный человечек. И смотрел на меня настороженным взглядом взрослого, загнанного в угол. Было что-то неестественное в том, что такой малыш крепко держится на ногах…

— Только не это… — простонал я, оборачиваясь к Анфиске.

Но она смотрела не на меня, а на крошечного человечка.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — вымолвила девушка.

Остывший ужин легко превращается в горячий завтрак, если у вас в доме есть тутайчик. Мы сидели за столом — все вместе — и я рассказывал сыну императора о беспокойстве его матери, о нашей поездке в Затонувший город и о предсказании Носа Дамского. Крошечный наследник устроился прямо на столе и внимательно слушал. Иногда он «переспрашивал» меня, легко передавая свои мысли — мысли семилетнего ребёнка — с помощью телепатии. Разговаривать вслух малыш пока не умел. Когда все слова были сказаны, я обернулся к женщине и вопросительно на неё посмотрел. Она поняла вопрос правильно.

— Около четырёх веков назад, — тем же глухим голосом начала рассказывать она, — во времена Великой смуты погибли оба — и Император, и его незаконнорожденный сын. Тогда и был создан наш тайный орден. В него входили не только люди, очень разные существа входили в него. Иных уже и вовсе не существует. Да и из людей осталась я одна… Нашей задачей была охрана незаконнорожденных императорских детей. Мы не вмешивались в политику. Просто забирали сыновей у женщин Бата и воспитывали их до совершеннолетия. Если, конечно, они были ещё и детьми Императора.

— Значит, вы следили за Стефанией? — уточнила Анфиска.

— Зачем мне следить? Только узнать о предстоящих родах, а это несложно. В тот день я была рядом с родильным домом, и как только родился Берт… я назвала его Берт, в честь своего отца… сразу установила с ним мысленный контакт.

— Вы тоже телепат? — уточнил я.

— Естественно, — пожала плечами женщина. — Иначе я не служила бы Ордену.

Она немного помолчала и спросила, не поднимая глаз:

— Что вы намерены с нами делать?

Я не ответил. Потому что ответа у меня не было. И выбора тоже. Поймают ли их на улице или обнаружат у меня в доме — в любом случае я уже соучастник заговора. Даже если донести в Департамент… — меня передёрнуло от одной этой мысли, — ничего по сути не изменится.

— Я не могу вас держать в своём доме до совершеннолетия, Ваше Высочество, — наконец ответил я. — Но и выдавать вас… Это неправильно. Мы свяжемся с вашей матерью.

— Не думаю, что это выход, — покачала головой Анфиска. — За ней уж точно следят денно и нощно.

— И что делать? Положиться на Судьбу?

— Раньше у тебя это неплохо получалось.

В этот момент с улицы долетел какой-то шум и через мгновение в дверь громко постучали. Похоже, Судьба, если это была она, уже сделала свой выбор. На лице женщины отразилась обречённость. Его Высочество испуганно уставился на дверь. Анфиска стремительно выскочила из-за стола, но тут же замерла, не зная, что делать.

— Тутайчик! — приказал я. — Веди наших гостей в подвал, быстро! И сидите там тише беззубого людоеда! Анфиска, садись обратно — мы завтракаем. У нас были гости — уже ушли. Поэтому приборов на столе четыре штуки. Придумай про гостей что-нибудь, пока я им зубы заговариваю. Чердак!! Их нужно не допустить на чердак! Тутайчик! Драный дракон меня проглоти, он уже ушёл. Мне нужна пара минут, когда вернётся — за тобой отвлекающий маневр.

В дверь застучали ещё громче. Чьи-то пудовые кулаки колотили в неё так, словно хотели обрушить весь дом на наши головы. Я подскочил к окну и, отодвинув штору, выглянул на улицу. На крыльце нетерпеливо переминался с ноги на ногу… Казимир. Рядом с ним худенькой тростинкой покачивался полусонный Кармошка. А под моей любимой черёмухой лениво жевал траву двоерог.

— Ты ещё спишь что ли?! — бас возницы наполнил комнату, едва я открыл дверь. — Засоня имперская!

И заключил меня в объятия. За моей спиной радостно взвизгнула Анфиска, и через мгновение уже повисла на нас с возницей, обхватив руками за шеи.

— Понятно, почему до вас не достучишься! — хмыкнул Казимир.

— Что понятно? — встрял в разговор Кармошка.

— Молод ты ещё такие вопросы задавать, — подначил его Казимир.

— А-а-а…теперь понял! — воскликнул мальчишка и тут же опять густо покраснел.

— Не поверите, — усаживаясь за стол и подхватывая вилкой остывшую котлету, заявил возница. — Ещё вечером в столицу приехали. И всю ночь разыскивали твою улицу. Никто не знает! Нет, что за народ? Стучишься к ним спросить, как проехать, а они с ружьями на крыльцо выскакивают. «Бандиты», «хулиганы», «в Департамент пожалуюсь»…

— Ты же ночью стучишься, — улыбнулся я.

— Ну и что? — искренне удивился Казимир. — Трудно проснуться, подсказать куда ехать и спать дальше? Вы Кармоша куда-нибудь положите, видите, носом клюёт? Эх, мелюзга… Я в его годы неделями мог не спать.

— Да я не сплю… — пробормотал мальчишка. — Я просто глаза закрыл…

Но Анфиска уже вела его в другую комнату. А я, повинуясь внезапно пришедшей мысли, посмотрел на Казимира.

— Чего зенки пялишь? — спросил тот, не отрываясь от еды. — Али сказать что хошь?

— Казимир, — начал я, — тут такое дело…

Вернувшаяся Анфиска молча присела рядом, слушая как я пересказываю нашему гостю историю о сбежавшем младенце с самого её начала. Казимир отложил вилку и, не отрываясь, смотрел на меня тяжёлым и внимательным взглядом. А когда я закончил, налил себе большой бокал вина, выпил одним глотком и снова впился в меня глазами.

— Боишься, Горыч? — спросил он.

— Чего? — не понял я.

— Что сдам тебя Императору?

— Боюсь, — признался я.

— И зря! — решительно заявил Казимир. — Я друзей не сдаю. Но есть тут проблема, Горыч. Без Пегого Абрашки мне этот вопрос не решить. Ежели он согласится, нынче же увезу пацана с бабкой в Затонувший город. А сейчас помолчи.

— Будешь думать? — спросил я.

— С Абрашкой говорить буду!

Ещё один телепат на мою голову… Да ещё какой телепат! На таком расстоянии могут мысленно разговаривать разве что драконы. Да и то не факт. Я всё молчал и молчал, с надеждой поглядывая на Казимира и пытаясь прочитать по его лицу, как идут переговоры. Но лицо возницы оставалось абсолютно бесстрастным.

— Горыч! — наконец, заявил он. — Хватит на меня глазеть, мешаешь. И вообще, иди во двор. Нет, нет, не в другую комнату — во двор. Мне спокойнее будет.

— Дожил, — шутливо проворчал я. — Хозяина из собственного дома выгоняют. А Анфиска?

— Она здесь останется.

Во дворе было прохладно. Я зябко поёжился, и вслух пожаловался двоерогу, всё ещё лениво жевавшего нескошенную траву возле черёмухи:

— Телепатов развелось, братец… Куда ни плюнь — телепат! А ведь нас учили, что это редкий дар.

— И не говори, Иван Егорович, — прозвучало в моей голове. — Сам удивляюсь.

Я вытаращился на двоерога. Умные глаза животного… животного ли?… смотрели на меня насмешливо и с любопытством.

— Ты — тоже? Ты знаешь моё имя? Постой, постой… Двоерог — это же от единорогов, да? Вроде как шестипалый у людей. Значит, ты не животное, ты — творение, как и человек. Просто предпочитаешь, чтобы никто этого не знал. Так тебе удобней, верно? И… масть у тебя пегая… Пегий Абрашка?!

— Вот и познакомились, Иван Егорович. Озадачил ты меня своей просьбой. Да, озадачил… Я ведь слышал историю о проклятии императоров. И о пророчестве Носа Дамского слышал, вот уж недалёкий был человечишко. Знал его лично, не первый век на свете живу.

Двоерог Абрашка замолчал, о чём-то задумавшись. Наверное, о Носе Дамском.

— Так вот… — продолжил он. — Об ордене. Я — сам член этого Ордена. Формально, конечно. Когда-то из любопытства вступил, но почти сразу же и вышел. Скучно там. Но судьба — особа с юмором. Мы с ней давно шутим друг над другом, и на этот раз её шутка получилась изящной, ничего не скажешь. Принца я заберу с собой, можешь так и передать его мамаше. Надо будет, и её примем — городу теперь нужны богатые люди. За пределами Затонувшего города есть целый мир с тайными выходами в горных долинах Юга, там их точно никто не найдёт. И не бойся, из Империи мы выедем без проблем. Я ещё и глаза умею отводить.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Скажи, Пегий, насколько верно предсказание? Мне действительно придётся встретиться с Чёрным драконом?

— Оно верно только в одном, — ответил двоерог. — Будущее как вода, и меняется каждое мгновение… Или как облака. Сейчас они над головой, а через половину часа их уже унесёт ветер далеко-далеко…

Я поднял голову к небу. Невидимый гид вёл по нему белые облака, показывая столицу Империи с высоты. И рассказывал, наверное, что там, внизу, живут странные крошечные существа, беспокойные и суетливые. И с ними постоянно случаются всякие истории, которые они называют жизнью. Облака покачивались в небе тучными боками и с любопытством рассматривали острые крыши зданий, столбы фонарей и мосты, переброшенные через Альтану. Людей они разглядеть не могли, и потому считали рассказы гида выдумкой.

Content

Игорь Маранин
Специалист по исполнению желаний

1. Дело о потерянной удаче

2. Дело бакенщика

3. Дело о пропавшем людоеде

4. Дело о сбежавшем младенце