Игорь Маранин

Сказки про Того, Не Знаю Кого

Сказка о славном воине Фархаде и яйце божественной птицы Анзуд

Пролог

Есть в Пятиречье странный свадебный обычай: мужчины нередко женятся там на деревьях. Ибо существует в тех краях закон, запрещающий мужчине брать третью жену, но разрешающий брать четвертую. За давностью лет никто уже и не помнит, откуда взялся этот обычай, и даже седые старики лишь покачивают головами: закон есть закон. Наши мудрые предки исполняли его, и мы исполняли его, и не вам, молодым, его нарушать. Но если молодая жена согласна войти в твой дом, а у тебя уже есть две — женись сначала на дереве, и, да будет оно твоею третью женой. Не знают старейшины ответов, но… Но всё, что когда-либо случилось на этой Земле, обязательно записано в свитках. Записана и эта история — история о славном воине Фархаде и яйце божественной птицы Анзуд.

1

Сорок лет и четыре года было Фархаду, двенадцать сыновей подрастало у него, и жил сей богатырь в Лахоре, неподалёку от Жемчужной мечети Шах-Джахана. Немало подвигов совершил он в борьбе с раджами Декана, пока не ушел на покой и не оставил военное ремесло. Утром он встречал восход, стоя на западной стене Лахорского форта, а вечером там же провожал закат. И однажды увидел на узкой улочке, что подобно ручью петляла вдоль городской стены, девушку. Она шла с кувшином воды на плече, ноги её были босы, лицо открыто, а волосы распущены. Зачарованный неземной красотой, Фархад сбежал по ступеням сторожевой башни, но девушка уже исчезла.

А когда на закате следующего дня стоял Фархад на стене и любовался городом, то вновь заметил незнакомку, несущую кувшин. Быстрее ветра калема, что поднимает волны высотой в двенадцать кадамов, сбежал он по ступеням башни, но снова не увидел девушки. Расстроенный, воин принялся расспрашивать прохожих, но те на его расспросы лишь недоуменно вращали кистями рук, как это принято в тех краях, когда человек озадачен и недоумевает.

Мысль о таинственной, словно далекая страна Магриб, красавице не давала покоя воину. В третий вечер он не поднялся на стену, а остался у каменных пят башни. И едва закат лимонным соком стал стекать по стенам домов, как незнакомка появилась. Босые ступни её касались вымощенной камнем мостовой, темные волосы развевал ветер, а глаза лукаво смотрели по сторонам. Но ни один прохожий не обернулся ей вслед!

— Фурса саида, — одними губами прошептал Фархад. — Счастливый случай!

Он шагнул навстречу и низко поклонился.

— Меня зовут Фархад, — сказал он. — Пусть твоя красота, о, незнакомка, послужит прощением моей дерзости. Кто ты? В каком саду вырос столь дивный цветок?

Остановившись, девушка опустила кувшин на землю и внимательно посмотрела на Фархада.

— Моё имя Шаджару-д-дурр, воин, — ответила она. — Я — дочь Ахмада ал-Карах-и, которого горожане называют колдуном. Разве тебя мучает жажда, что ты остановил меня?

— Да… — с трудом выдавил Фархад. — Позволь мне напиться из твоего кувшина.

— Что ж… — улыбнулась девушка, и в глазах её отразился желтый закат. — Ты сам меня попросил.

Кто-то тронул Фархада за плечо, и он словно очнулся ото сна. Воин стоял посреди пустой улицы, с кувшином в руках, а рядом с ним — трое стражников, что обходили ночной город. Высоко в небе, над полумесяцем Жемчужной мечети, висел другой полумесяц — луны.

— Странный закат сегодня, — проговорил стражник. — Совсем желтый, никогда такого не видел. И на людей действует нехорошо. Вы давно стоите на этой улице, уважаемый?

— Да… — произнес Фархад. — Да… Мне пора домой.

2

Узкими длинными пальцами Ахмад ал-Карах-и брал из пиалы сушеный виноград и с любопытством поглядывал на своего гостя. Они сидели вдвоем в одной из гостевых комнат, что приютились по бокам широкого двора. Легкий ветерок играл с занавеской на окне, позади хозяина всю стену занимал богатый шелковый гобелен, прошитый золотыми нитями, а напротив сидел гость — воин Фархад. Лицо у Ахмада было вытянутым, словно у арабского скакуна, под длинным мясистым носом подрагивали тонкие черные усики, а наброшенный на плечи халат и украшенный драгоценными камнями тюрбан стоили больше, чем кинжал на поясе Фархада, некогда подаренный самим Шахом Джаханом. Воин Фархад не был беден, но и богатство не давалось ему, подобно тому, как пугливая лань всегда попадает в зубы лишь настоящему хищнику.

— Так ли я тебя понял, Фархад? — насмешливо произнес хозяин. — Ты хочешь взять мою дочь третьей женой?

— Да, уважаемый, — склонил голову воин.

— Да видел ли ты её? Может быть, она уродлива и толста, как аль-каркаданн?

— В таком случае, у вас единственный шанс выдать ее замуж, мудрейший, — нашелся воин. — За меня.

Со вчерашнего вечера он был сам не свой. Ни на мгновение не оставляла его мысль о красавице Шаджару-д-дурр. Славный богатырь, о чьей невозмутимости на поле брани рассказывали легенды, совсем потерял голову. Её голос, её взгляд, её запах…казалось, что дочь колдуна всё время находится рядом. Словно воина Фархада, имеющего двух жен и двенадцать сыновей, опоили любовным зельем.

— Значит, ты все-таки видел мою дочь, — нахмурился Ахмад. — Где?! Она не выходит из дома!

Колдун разозлился столь внезапно, что золотые нити гобелена на мгновение стали кроваво-красными, а Фархад невольно отшатнулся. «Если Ахмад держит её взаперти, то она выбиралась на улицу тайно», — мелькнуло в его голове.

— Где же я мог увидеть её? — как можно более спокойно, произнес воин. — Вы же сами говорите, уважаемый, что ваша дочь не выходит из дома.

Ахмад вскочил на ноги и застыл, подобно статуям, которые видел Фархад на востоке — в нечестивых языческих храмах. Какая-то мысль поразила его настолько, что он позабыл о госте. Тот тоже поднялся, с опаской глядя на хозяина дома. Но нити шелкового гобелена вновь приняли свой золотистый цвет, а на полных губах колдуна неожиданно заиграла ухмылка.

— Хорошо, воин Фархад, — заявил он. — Ты получишь мою дочь. Но лишь при одном условии!

— Каком? — сердце воина отчаянно забилось.

— Ты должен совершить путешествие… Через две зари на запад уходит караван, и с ним два моих человека. Увы, путешествие это столь опасно, что я не мог уговорить никого больше. Они направляются в страну Офир, откуда некогда привозили золото великому царю древности — Соломону. Но нет, вовсе не золото нужно мне! — глаза колдуна вспыхнули огнем. — Я хочу, чтобы ты отыскал яйцо птицы Анзуд.

— Яйцо? — не удержался от возгласа Фархад.

— Не пребивай! — полыхнули огнем темные глаза колдуна. — Анзуд — божественная птица, посредник между богами и людьми. Некогда бог войны Нинурта застрелил её из своего волшебного лука, но я уверен… уверен, что Анзуд успела снести яйцо. Птенец не вылупится из него, пока не попадет в руки мага. Я дам тебе карту. Да-да, мои люди слишком ненадежны для этого предприятия, а воина они будут бояться.

— Мудрейший, — задумчиво произнёс воин, — я знал людей, которые могли запомнить карту, едва увидев её.

— Об этом не беспокойся, — ухмыльнулся колдун. — Пусть глядят, сколько пожелают. Как только ты доставишь мне яйцо птицы Анзуд, я тотчас дам согласие на свадьбу!

3

Нет более достойной темы для поэта, чем любовь к женщине и путешествующий караван. О, великие караваны древности, что насчитывали до тысячи верблюдов! Несколько часов можно было наблюдать их ход, не сходя с места — где-нибудь в маленькой придорожной чайхане, укрытой от лучей-углей старым выцветшим пологом. Медленно отпивать из глиняной пиалы зеленый чай и обсуждать новости с караван-баши, что решил остановиться и проследить свой караван до самого последнего путника. Вот на небольшом коренастом осле едет погонщик, ведя за собой полудюжину привязанных верблюдов, за ними — второй, третий, четвертый… С незапамятных времен бредут по этой дороге караваны, перевозя товары и купцов по ладони великана Тамхиги-и-дура. И лишь пыль поднимается им вслед и опускается на дорогу вновь. День сменяет ночь, ночь сменяет день, но время в придорожной чайхане застыло на века.

Маленький пенджабец-индуист Радж Сикх с хитрыми бегающими глазенками, цвет которых менялся по несколько раз на день да великан-перс Реза, едва умевший связать несколько слов — такие спутники достались Фархаду. Три верблюда неспешно передвигали ноги, увозя их всё дальше и дальше от древнего города Лахора.

Ночью, на привале, путники жгли костры, ужинали да осторожно перешептывались между собой, обсуждая какие опасности могут их подстерегать в загадочной стране Офир.

— Рассказывают, что путешественник Синбад, — вороша угли тонким прутом, говорил Радж, бросая быстрые, словно удары кинжала, взгляды на воина, — однажды прошел краем Офира, но встретил огромное стадо аль-каркаданнов и не рискнул идти вглубь.

— Встретил кого? — не понял Реза.

— Это большие звери — во много раз больше коровы или буйвола. Посередине головы у них огромный рог длиною в десять газ-и-шари, и на нем изображен человек. Рог этот настолько остер, что, щипая траву, аль-каркаданн может подцепить на него слона, да так и носить с собой, не замечая лишнего веса.

— Слон большой, — сообщил спутникам Реза таким тоном, словно открывал им большую и важную тайну. И, немного подумав, добавил: — Значит, аль-каркаданн ещё больше.

После чего улегся на бок у костра и тут же заснул.

— А когда жир слона начнет стекать по рогу, — не обращая внимания на уснувшего перса, продолжал индус, — то попадает аль-каркаданну в глаза, зверь слепнет и впадает в безумие. Множество безумных чудовищ носятся по стране Офир, затаптывая насмерть всё живое, нечаянно попавшееся на пути. Вот отчего никто из людей не живет в этой стране — там невозможно построить город и защитить его. И даже идти туда — полное безумие.

— Но ты же идешь, — хмыкнул в ответ Фархад. — Значит, пойду и я. И долго эти безумные чудовища живут после того, как ослепнут?

Радж Сикх вздохнул и стал укладываться спать рядом с огромным персом. Он понял, что испугать своего нового спутника ему не удастся.

— Они живут, пока не умрут от голода, — пробормотал он. — Затем они ложатся на землю, и за ними прилетает птица Рухх. Она уносит аль-каркаданна в своих когтях птенцам, чтобы кормить их. И самим зверем, и тем, что на его роге.

С этими словами маленький индус уснул, а Фархад ещё долго сидел, вороша прутом угли костра, смотря на звёзды да размышляя о том, что ждёт его в загадочной стране Офир. Потом мысленно обратился к Аллаху, прося помощи, и тоже лег у костра.

Так продолжалось день за днем — долгий путь, неспешно бредущие верблюды, маленькие поселки вдоль торгового пути, а вечером — страшные истории Раджа Сикха. Наконец настал последний день их путешествия с караваном. Сидя у вечернего костра, индус хитро посмотрел на Фархада и попросил:

— Дозволь мне взглянуть на карту, о, воин!

Помня наставления колдуна, Фархад вытащил свиток и протянул его Раджу. Тот осторожно взял карту, бережно развернул её и долго разглядывал, что-то бормоча себе под нос. Языки огня освещали его морщинистое смуглое лицо. Затем также бережно индус свернул свиток с картой и вернул воину.

— Завтра нам предстоит долгий путь, — сказал он и, свернувшись калачиком, уснул.

Уснул и Фархад. А когда утром, за несколько мгновений до восхода открыл глаза, ни индуса, ни его товарища рядом не было. Испуганно схватил мизуду — кожаную сумку, что всегда брал собой в поход, но на его счастье карта оказалась на месте. Проводив караван и попрощавшись с теми, с кем успел свести за долгие дни знакомство, Фархад вытащил карту и удивленно потер глаза. За ночь она неузнаваема изменилась! Стрелки, указывающие путь, вели теперь совсем по иным дорогам, ориентиры сменили своё расположение, а там, где раньше были поля, возвышались неприступные скалы. Так вот что имел ввиду колдун! Карта стала настоящей только теперь, и всё, что запомнил хитрец Радж Сикх, не имело никакого смысла!

К полудню, когда солнце зависло в высшей точке своего пути, воин Фархад пересек границу таинственной страны Офир. Верблюд пронес его между скальными обломками высотою в три человеческих роста, и, обернувшись, Фархад увидел, как они превратились в каменные статуи демонов шеду. Крылатые быки с человеческими лицами — добрые духи давно ушедшего народа шумеров — охраняли мир за пределами Офира от чудовищ этой страны. Стало удивительно тихо, словно ни зверь, ни птица, ни даже ветер не смел потревожить огромную равнину, лежавшую впереди. Она поросла густой травой, лишь на краю горизонта виднелся то ли мираж, то ли далекие горы. Согласно карте, к ним и лежал путь воина. Ничто не предвещало угрозы, ни одного крупного зверя не было видно на равнине, но приученный войной к опасности, воин все равно был начеку. Пару раз над травой поднимали головы большие желтые змеи, но лишь провожали взглядом верблюда, не решаясь напасть. Какой-то зверь — ростом с кабана — резво пробежал в стороне, затем свернул, выскочил на тропу и застыл, пристально смотря на приближающегося всадника. К своему удивлению, Фархад узнал в нем огромную серую крысу. Он крепко сжал свой меч, но гигантская крыса не приняла боя — юркнула в высокую траву и скрылась. На закате, проехав несколько фарсахов, воин достиг странного каменного сооружения. Огромные валуны были поставлены в круг на небольшом холме, а посередине насыпана мелкая каменная крошка. Сооружение было похоже на магический круг или древнюю крепость, и воин счел за лучшее остановиться здесь на ночлег. Бросив свой плащ, он разложил на нем вечернюю трапезу, как вдруг заметил краем глаза чью-то тень. Схватив меч, Фархад резко обернулся… между валунов стояла Шаджару-д-дурр.

— Откуда ты здесь? — вскричал пораженный Фархад.

— Кто знает, воин, где я нахожусь? — улыбнулась девушка, легко ступая босыми ногами по острым камням. — Здесь ли или, может, в доме моего отца. Я принесла тебе чистой воды, пей.

И, остановившись, рядом с Фархадом, подала воину кувшин. Жадно пил он холодную прозрачную воду, а вода в кувшине не убывала.

— Благодарю тебя за заботу, несравненная, — произнес Фархад, утолив жажду и откровенно любуясь стройной фигурой девушки.

— Ты в большой опасности, воин, — покачала головой та. — Путь, которым ты идешь, ведет к пещерам людоедов. Они сильны, и твой острый меч не оставит на их шкуре даже царапины.

— Откуда здесь людоеды? — не поверил Фархад. — Их пища — люди, а люди не живут в Офире, мне рассказывал о том Раджа.

— Люди живут везде, — не согласилась девушка и провела ладонью по щеке Фархада. — Тебе нужно выбрать другой путь.

— Я иду по карте твоего отца!

— Он обманул тебя. Истинной была первая карта, которую и запомнил его слуга. А потом карта стала врать. Послушай меня, не перебивай! Отец не хочет выдавать меня замуж. Ни за кого. Он злой колдун и готовит меня для страшной жертвы.

— Тогда я возвращаюсь! — гневно выкрикнул Фархад. — Я силой заберу тебя из его дома, а если он осмелиться встать на пути, то у меня есть меч!

Девушка грустно улыбнулась и приложила палец к губам Фархада.

— Молчи и слушай, воин, — сказала она. — У нас лишь несколько мгновений на закате. Ты должен выбрать иной путь, найти яйцо птицы Анзуд и привезти его отцу. Только так мы сможем быть вместе. Ищи путь, воин.

— Но куда же мне идти? — в отчаянии произнес Фархад. — У меня только одна карта, и она лжива!

— Ты пил из моего кувшина, — улыбнулась Шаджару-д-дурр. — А, значит, тебе подскажет сердце.

И, едва прикоснувшись губами к его щеке, развернулась и пошла прочь.

— Постой! — выкрикнул Фархад, но, пройдя между валунов, девушка просто… исчезла.

Всю ночь он не сомкнул глаз. Лежал на плаще, смотрел острый рог Луны и думал, думал, думал… О прекрасной дочери колдуна, о его зловещих замыслах, о том, куда направились Радж Сикх и великан Реза, о таинственном яйце птицы Анзуд и о том, какой путь выбрать. И когда восход оплавил дальний край неба, Фархад решил эту задачу. Славный воин, он всегда оказывался на поле брани там, где требовалась помощь его друзьям. Вот и теперь, едва он убедил себя, что индус и перс — воины его отряда, как неведомая сила подняла Фархада с земли и указала направление. Собрав вещи, он вскочил на верблюда и направил его на юг, прямо по высокой траве. Его друзья в опасности, они приняли неравный бой, и им требовалась помощь. И тут же царившая прежде тишина лопнула, словно надутый воздухом пузырь, и огромная равнина Офира наполнилась шорохами, звуками, шипением змей и дальним ревом зверей. Фархад не чувствовал усталости — испив воды из кувшина, он оставался бодр. Желтые змеи, чей покой нарушил всадник, выпрыгивали из травы, но воин лишь отмахивался от них мечом, и срубленные головы их падали в высокую траву. Десять змей, две гигантских крысы, огромное неуклюжее насекомое, напоминавшее муравья, несколько дикарей в набедренных повязках и с копьями — ничто не остановило воина. Он скакал и скакал, пока не достиг стены джунглей, где, спешившись, оставил верблюда и бросился в чащу, прорубая себя путь мечом. Он шел и шел — час, другой, третий, пока не услышал отчаянные крики — где-то рядом шло сражение.

Воин Фархад опоздал. У руин древнего замка, поросшего подлеском и переплетенного лианами, лежали растерзанные тела его спутников. Они не дошли всего чуть-чуть — на плоской каменной ладони полуразрушенной статуи неизвестного божества, что возвышалась шагах в тридцати позади, лежало большое яйцо птицы Анзуд. Именно таким и показывал его колдун на рисунке древнего свитка — скорлупа, покрытая паучьим узором. Но Фархаду некогда было разглядывать находку — те, кто убил его спутников, уже заметили воина. Лица дикарей — хранителей яйца — были покрыты той же паутиной, что и скорлупа — причудливый узор проступал тонкими венами сквозь кожу.

4

О, великие поэты старины, любившие и умевшие описывать сражения и битвы! Мое перо слишком слабо, чтобы сравниться с вашим. Абу Таммам, Ибн аль-Мутазз, Абу-т-Тайиб Ахмед ибн аль-Хусейн… Молча склоняю я голову пред вашим талантом, и не беру пера в руки. Пусть о сражении великого воина Фархада с хранителями расскажут другие. О сражении, что оставило ему на память шрам через всё лицо и колотую рану в плече. О его обратном пути из страны Офир. О том, как не избежал он встречи с людоедами, и как едва не поднял его на рог безумный аль-каркаданн, и как гигантская птица, похожая на змею, утащила яйцо на гору Раджан, и как вернул он его обратно… Пусть напишут о том другие, более талантливые, а я прочитаю их сказки и буду горд тем, что сподвиг на этот труд. Моё же повествование подходит к своей развязке.

На последнем закате перед возвращением в Лахор снова явилась к Фархаду его возлюбленная.

— Пришло время узнать тебе великую тайну, — сказала она, усаживаясь рядом и кладя воину голову на плечо. — Анзуд — не простая птица. Когда-то она похитила таблички бога Энлиля…

— Нет иного бога, кроме Аллаха, — перебил её Фархад.

— …называй Энлиля, как хочешь, — откликнулась девушка, — только знай, что был в Двуречье некогда город Ниппур, он и сейчас там есть, а в нем — храм бога Энлиля. В храме том шестьдесят два зала, в которых хранятся сто тысяч глиняных табличек. На нескольких из них были записаны законы сотворения этого мира, именно их и украла птица Анзуд и тем самым нарушила ход вещей. Страшные войны разразились в мире. Целые народы снимались с насиженных мест и отправлялись на другой край света, сметая всё на своем пути. И происходило это несколько веков, пока бог войны Нинурта — так гласит легенда — не спустился с неба и не убил птицу Анзуд. Но она снесла в джунглях яйцо, и если мой отец позволит вылупиться новой птице, мир ждут кровавые войны, по сравнению с которыми блекнут все те, что были в древности.

— Давай разобьем яйцо! — предложил Фархад.

— Увы… — ответила Шаджару-д-дурр, крепко прижимаясь к воину и дрожа от страха. — Его невозможно разбить. После того, как мой отец сотворит древнее заклинание, птица вылупится сама. И её нужно будет покормить — Анзуд ест лишь один раз в жизни, при рождении.

— И чем кормят эту ужасную птицу? — поинтересовался Фархад.

— Колдун приносит в жертву свою дочь, — тихо прошептала девушка. — Я боюсь, Фархад, о, Аллах всемилостивый, как я боюсь! Мой отец растил меня как корм для этого чудовища.

— Я убью его! — мрачно сказал Фархад.

— Нет, — успокаиваясь, ответила девушка. — Ты должен убить птицу! Я расскажу тебе как.

5

Линии узора, что украшали яйцо, налились кровавым цветом, едва Ахмад ал-Карах-и взмахнул рукой, сплетя узор заклинания. Затем линии пошли трещинами, и скорлупа осыпалась мелкой крошкой на дорогой исфаханский ковёр.

— Она прекрасна! — прошептал колдун, разглядывая вылупившегося птенца. — Всего один день, и мир содрогнется. Народы покинут свои города и пашни, возьмут в руки оружие и сойдутся в битве, которой еще не знала земля! Война станет мировой, и я выполню твоё задание, о, великий Иблис! Ты горд, как и я, ты ревниво отказался поклониться Адаму, ты добился от Аллаха позволения жить свободно, бродить по земле и совращать других. Твой верный слуга добьется того же от тебя. Свободы и вечной жизни в награду за яйцо птицы Анзуд.

Колдун обернулся к двери и громко выкрикнул:

— Где моя дочь?! Приведите её!

Тотчас в двери вошел слуга в капюшоне, ведя связанную Шаджару-д-дурр.

— На колени! — приказал колдун. — Да свершится то, для чего ты предназначена!

Ахмад ал-Карах-и, злой колдун, продавший свою душу Иблису, что ожидал увидеть он на лице своей дочери? Страх? Ужас? Слезы? Она улыбалась! И тотчас слуга откинул свой капюшон и вытащил из ножен, скрытый прежде плащом меч. Воин Фархад — это был он — шагнул к колдуну и резким ударом отсек руку. Теперь Ахмад ал-Карах-и не мог сотворить заклинания. Фархад смочил кончик меча в его крови и пронзил ещё слепую и беспомощную птицу Анзуд. Только кровью колдуна можно было убить её.

— Лекаря, — презрительно бросил Фархад, глядя на корчившегося от боли слугу Иблиса, — зови лекаря. Пусть доживает он свой век, не хочу убивать твоего отца.

— Думаешь, ты победил? — злобно прошипел колдун, закрывая обрубок ладонью левой руки, отчего кровь стала тут же сворачиваться, застывая. — Для проклятия мне не нужно рук! О, я не тебя прокляну, презренный солдат! Это слишком просто. Моя дочь никогда не станет твоей — пусть будет проклята каждая третья жена в твоем роду!

И, сказав это, Ахмад ал-Карах-и потерял сознание.

Эпилог

Через месяц состоялась пышная свадьба, на которой гулял весь славный город Лахор. Даже две свадьбы. Утром воин Фархад взял в жены… дерево. А вечером — красавицу Шаджару-д-дурр. Третья его жена не дожила до заката, зато с четвертой он прожил долгую и счастливую жизнь, и она родила ему шесть сыновей и дочь. А в роду его с тех пор все мужчины берут третьей женой дерево. Хотя уже и не помнят, когда и отчего сложился этот странный обычай.

А птица Анзуд… К сожалению, она снесла не одно яйцо. Впрочем, вы уже об этом догадались.

Обезьяна счастья

Среди древних поверий Востока, что лежит на огромной ладони великана по имени Тамхиги-и-дур от каменных пальцев Обители снегов до запястья Эритрейского моря, есть легенда об обезьянах счастья. Там, где мутные воды Тигра сливаются с голубоватыми водами Евфрата, как линия судьбы на ладони сливается с линией сердца, и сейчас ещё найдутся рыбаки, что мечтают поймать красную обезьяну, у которой вокруг пояса — синяя тряпка, а глаза подкрашены сурьмой. Но решаются на это немногие. Обезьяны счастья живут в воде, и если следовать тайному обряду, то поймать их совсем не сложно. Вот только вместо красной обезьяны, дарующей богатство и желающей с восходом солнца доброго утра, можно поймать кривую и тощую. И тогда не будет у тебя ни дома, украшенного исфаханскими коврами, ни красавиц жён, ни богатства. А каждое утро с восходом солнца худая обезьяна будет откусывать маленький кусочек твоего сердца.

В 1052-м году по хиджри, в месяце шаввале, в благословенном городе Багдаде объявился странный человек. Пришёл он с караваном в двадцать верблюдов, имел семерых слуг и утверждал, что живёт в далёком северном Самарканде, где правит великий эмир Жалантос Бахадур. Человек называл себя именем Зайнетдин, имел бледное лицо, тёмные глаза и ходил с вырезанной из дерева палкой, опираясь на голову оскалившего пасть льва. Пока слуги его обходили лавки и мастерские, прицениваясь к коврам и украшениям, торговались на шумном багдадском базаре и ругались с хозяином караван-сарая, хромой Зайнетдин осторожно расспрашивал о тех, у кого есть красная обезьяна. В любой чайхане слухов больше, чем мух, — их все разносит бродяжник ветер по узким городским улочкам. Но кто знает точно о таких вещах? О собственных обезьянах не кричат на каждом углу. И все же ходил чужеземец не просто так, было у Зайнетдина волшебное средство, чтобы узнать нужного человека.

В седьмой день своего пребывания в Багдаде проходил он мимо махалля, городского квартала, живущего по своим законам, когда руку его неожиданно обожгло. Голова льва на деревянной палке почернела и раскалилась, словно уголь, выдернутый из костра. У глиняной стены сидел старый дервиш, собирая милостыню. Но едва чужеземец остановился напротив и подал нищему динар, как тот отшвырнул монету и, поднявшись, двинулся прочь.

— О, человек мудрости! — воскликнул Зайнетдин, догоняя старика. — Позволь поговорить с тобой тому, кто проехал тысячу фарсахов в поисках своей мечты.

— Кусс охтак, кусс охто, — грязно выругался дервиш в ответ, чем безмерно удивил и разозлил чужеземца. Бледное лицо Зайнетдина мгновенно стало тёмным, как закопченный казан, он вскинул свою палку и приказал:

— Я лишаю тебя воли, старик! Да разлетятся мысли твои подобно птицам и никогда не соберутся вместе без моего дозволения.

Обмякший дервиш опустился на колени, и взгляд его стал безумен. Чужеземец испуганно посмотрел по сторонам и, заметив нескольких людей, ведущих нагруженного поклажей осла, приказал дервишу подняться.

— Отвечай, — тихо приказал он. — Знаешь ли ты человека, который владеет красной обезьяной?

— Знаю, — голос старика стал подобен шелесту листвы, безразлично облетающей с осенних деревьев.

— Как мне его найти?

— В квартале Урсу стоит каменный дом, где живёт купец Умар. Пять лет назад он был нищим, и мы вместе путешествовали от города к городу. Но однажды нам не повезло, и мы нашли обезьяну счастья.

Люди с гружёным ослом приближались, и Зайнетдин счёл за лучшее не встречаться с ними. Он увёл старика в переулок, где они уселись в тень большого дерева прямо на траву и продолжили разговор.

— Почему ты сказал, что твоему спутнику не повезло? — поинтересовался чужеземец. — Разве обезьяна не принесла ему счастья?

Старик что-то неразборчиво пробормотал, глаза его на мгновенье потеряли безумный блеск, а сам он дёрнулся и откинулся назад, распластавшись на траве.

— Проклятье! — выругался Зайнетдин. — Он мёртв!

На залитой солнцем веранде, в окружении трёх юных красавиц, сидел купец Умар, хмуро оглядывая свой двор. Пиала с чаем в его руке была полупуста, и над ней поднималось облачко горячего тумана. Казалось, вот-вот из тумана появится маленький джинн в зеленой чалме, шароварах и распахнутой на груди длинной рубахе и поинтересуется:

— О, великий господин мой! Прикажите исполнить любое желание своему рабу.

Но Умар не желал ничего. Сейчас он с тоской вспоминал старые времена, когда они вместе с другом бродили по пыльным дорогам Междуречья. Друг стал дервишем, а сам Умар — купцом. Некогда худой и стройный, теперь он располнел, обрюзг, имел большой дом, тайную сокровищницу, полную золота и драгоценных камней, и целый двор слуг. На заре его будила красная обезьяна, желавшая доброго утра, — обезьяна счастья. Нет, не бедность прежних лет вспоминал купец Умар, а полноту своего сердца. Крошками воспоминаний на ладони Тамхиги-и-дура была рассыпана его прежняя свобода.

— Господин, — услышал он подобострастный голос одного из слуг. — Я принес плохие новости, господин.

Умар поднялся на ноги и перегнулся через перила веранды.

— Говори, сын ишака, — хмуро проговорил купец.

— Ваш друг, бедняга дервиш, святой человек… он найден мёртвым недалеко от махалля.

Пиала с чаем выпала из рук Умара. Купец даже не заметил этого, надкушенное сердце его затрепетало в груди, а в ушах прозвучал ехидный голос красной обезьяны: «Пришло время платить, купец».

— Как? Он убит? — выдохнул Умар.

— Не могу знать, господин… Люди рассказывают, что на теле не найдено ни одной царапины. Видно, Аллах, призвал к себе достойного, чтобы наградить его.

— Па-а-ашёл вон! — внезапно взорвался Умар и, развернувшись, направился в дом.

Закрыв двери и запретив идти за собой, он спустился в подвал, откатил в сторону большую деревянную бочку и через потайную дверь прошёл в сокровищницу. На большом сундуке с золотом сидела красная обезьяна. Руки и ноги у нее были накрашены, на поясе висела синяя тряпка, а глаза подведены сурьмой.

— За тобой пришли, — Умар остановился на пороге и долго привыкал к тусклому свету старой лампы, что горела на высокой подставке посередине помещения.

— Ты был предупрежден, купец, — обезьяна перелезла с одного сундука на другой и хитро подмигнула Умару. — Краденое счастье счастьем не бывает.

— Я отдам тебя сам! Скажи мне имя врага.

— Меня? Сам? — удивилась обезьяна и скорчила ехидную рожицу. — Ты знаешь правила, купец, меня нельзя отдать задаром. Меня нельзя даже продать, только обменять на худую обезьяну, что каждое утро будет откусывать у тебя по маленькому кусочку сердца. Никто не сможет жить с худой обезьяной дольше одного срока. И это будут страшные мучения! Но мудрый шайтан, мой хозяин, справедлив: убей своего врага, и я останусь у тебя ещё на пять лет.

В 1052-ом году по хиджри, в последний день месяца шаввала, на кладбище за северной стеной города Багдада хоронили бедного дервиша. Его тело было завёрнуто в исфаханский ковёр, под чтение Корана дервиша опустили в могилу, и купец Умар первым бросил горсть земли.

— Завтра мы встретимся с тобой, мой достойный друг, — тихо произнёс он. — Встретимся и снова разойдемся. Ты отправишься в Сады благодати, и среди лотоса, лишенного шипов, и талха, увешанного плодами, тебе поднесёт полный кубок полногрудая юная девственница. А мой путь лежит под мостом Сират, ниже первого неба — в самый ад. Помолись за меня перед Аллахом, ведь молитва праведника стоит тысяч молитв таких, как я. Клянусь нашей дружбой, я отомщу за тебя.

Умар встал с колен и, не глядя на изумленных его речью спутников, отправился домой, не отвечая на поклоны и приветствия встречных прохожих. Сегодня он совершил свой последний грех — ходил к гадалке Фатиме, что жила у Северной стены в жалкой лачуге, но славилась тем, что никогда не ошибалась в предсказаниях. Он отдал гадалке два огромных бриллианта, и лишь тогда она согласилась ответить на его вопрос. Ответ уместился в пять слов: «Ты умрёшь сегодня после заката». Купец долго стоял у ворот лачуги, а затем, решившись, направился в самый бедный район Багдада.

Луна была полной. Как обычно в этот месяц над ладонью великана по имени Тамхиги-и-дур — от каменных пальцев Обители снегов до запястья Эритрейского моря. Прихрамывая, Зайнетдин подошел к воротам и, обнаружив их открытыми, изрядно удивился. Оглядываясь по сторонам, прошел по огромному пустому двору и поднялся по ступенькам на веранду. На маленьком столике стояла неубранная полупустая пиала с остывшим чаем. Слуг нигде не было видно, даже собаки и те не лаяли во дворе, почуяв чужого. Зайнетдин поудобнее перехватил свою палку, ощерившуюся раскаленным углём львиной пасти, и шагнул в дом. Прошел по освещенной свечами дорожке в дальнюю комнату, остановился, прислушиваясь к полной тишине у лестницы, убегавшей в подвал, и стал осторожно спускаться вниз, готовый в любой момент отразить нападение. В подвале ярко горели свечи, а у большой деревянной бочки рядом с закрытой дверью стоял хмурый, обрюзгший купец Умар. В руках он держал меч — неумело и неуклюже.

Зайнетдин облегченно выдохнул и улыбнулся. Купец. Меч. Всего-то…

— Умр-и-и-и-и! — выкрикнул Умар и, размахивая мечом, бросился к чужеземцу.

В ответ тот лишь взмахнул навстречу своей палкой, и она перерубила булатную сталь старинного меча пополам. Ещё один взмах, и купец отлетел к стене, сполз на пол, несколько раз дёрнулся в агонии и затих. Только неожиданная улыбка в последний миг озарила его лицо. Так он и умер с этой странной улыбкой на устах. Не обращая больше внимания на хозяина, чужеземец рванул дверь на себя и застыл на пороге, привыкая к тусклому свету лампы. На большом сундуке с золотом и драгоценными камнями сидела кривая тощая обезьяна, обернутая в порванную грязную тряпку…

Сказка о волшебной флейте и городе добрых правителей

Дни на Востоке текут медленно, словно мёд из перевернутой чаши. Шайтан торопливости давно уехал отсюда на своей наспех сколоченной арбе в полусказочный Рим, да так и остался там — разбирать осколки Великой империи. Лениво несёт свои волны Согд Самаркандский по древней земле Согдианы, бывшей девятнадцатой провинции персидского царя Дария, сатрапии Искандера Греческого, греко-бактрийского царства Диодота, земле, по которой скакали кони скифов и победоносно шествовали войска императоров из династии Сасанидов. В этой долине и лежал большой город, сказочно богатый город, удивительный город, где южное солнце осыпало свои лучи на купола мечетей и муэдзины призывали верующих к молитве не с высоты минаретов, а ходя, подобно первому из них, Биляль ибн Рибаху, босиком по улицам. В те давние времена были у этого города добрые правители, а всё потому, что спрятана была от них волшебная флейта.

История её ещё древнее, чем город и сама Согдиана. В землях, называемых некогда Элладой, жили в далекой древности прекрасные девы, что никакого отношения к человеческому роду не имели. Были они дальними родственниками ийе, духами холодных прозрачных ручьев и вечнозелёных деревьев, и просторных солнечных лугов, и каменистых гротов в горных ущельях. Днём они пряли себе одежды, а вечером танцевали или пели песни, а то и отправлялись на шумные праздники, что устраивали волшебники Олимпа, ошибочно принятые людьми за богов. Милы были волшебники весёлым девичьим сердцам, за исключением сатиров — козлоногих спутников Диониса, распутных и вечно пьяных. Среди сатиров особенно выделялся Пан, которого собственная мать испугалась и бросила, едва он родился. Однажды Пан гулял по густому лесу, когда заметил одну из дев по имени Сиринкс. Долго преследовал её козлоногий человечек с длиной бородой и рогами, и когда почти настиг — дева обернулась тростником. Думала уберечься от Пана, но он оказался хитрее: срезал тростник и сделал из него флейту. Недаром его отцом был сам великий мастер Гермес. Так появилась эта флейта — волшебный инструмент из пустотелых тростниковых трубок, связанных между собой и ступенчато уменьшающихся от самой длинной к самой короткой. Навечно теперь Сиринкс была заключена внутрь неё.

Прошло много веков, волшебники Эллады были изгнаны с Олимпа, и, сменив имена, бродили по мощёным дорогам Римской империи, пока, наконец, не исчезли вовсе. Флейта Пана попала сначала к воинственным персам, что ходили походами в Грецию, а от них ещё дальше на Восток — в Согдиану, где жил некогда поэт-отшельник, имени которого теперь никто не знает. Однажды вечером, когда отшельник сидел под старой сливой, голые и почти безжизненные ветви которой были усыпаны цветами (так бывает у совсем старых сливовых деревьев), по пыльной иссушенной дневным зноем дороге проходил путник. Увидев отшельника, он подошел и молча остановился рядом. Посмотрел, как поэт записывает острым прутом на земле своё новое стихотворение, а затем, восхищённый, достал из заплечного мешка флейту и положил рядом с бороздками строчек.

— Я украл её, — неожиданно признался он. — Но зачем мне флейта? Когда я начинаю играть, мне чудится, что со мной разговаривает тоскующая дева. Ты знаешь, поэт, что великий мудрец Лао Цзы родился под сливовым деревом? Говорят, мать его носила сына во чреве несколько десятков лет и родила глубоким стариком. Оставь эту флейту себе. Если правильно подобрать звук, ты сможешь превращать своих врагов в деревья.

И, оборвав бессвязную речь, путник неожиданно развернулся и направился обратно — в ту сторону, из которой пришел. Отшельник проводил его удивленным взглядом — он не знал, что довелось ему встретить одного из самых необычных людей, которые жили на этой Земле. Вечного Вора. Но через несколько мгновений поэт уже забыл о странном путнике, к нему вернулась Муза. А волшебный инструмент и вовсе вскоре отдал беднякам ближайшего городка, страдавшим от жадности и притеснений своего правителя. С тех пор город стал быстро богатеть и расти. В центре его появился огромный сад, и каждого нового правителя приводили сюда показать, что стало с теми, кто притеснял простой народ. Десятки, если не сотни деревьев впечатляли. Особенно, когда начинала звучать флейта, и сквозь их морщинистую древесину проступали алчные и злобные лица. Эти встречи правителя и горожан устраивались ежегодно. На всякий случай. Ибо власть по сути своей куда более жадна, чем самая алчная торговка на восточном базаре.

И город жил — счастливо, мирно и богато. Поэт-отшельник давно умер, оставив после себя прекрасные стихи, а волшебную флейту Пана все передавали из рук в руки, пряча и сохраняя в надежных тайниках. Пока однажды человек, что оставил её поэту, не вернулся в эти места. Вечный Вор, он был первым, кто позарился на чужое добро в самые древние времена, и за то оказался наказан Всевышним на вечные скитания и бесцельное воровство. Он крал чужую пищу, и была она ему горька и противна. Крал чужое вино, но едва прикасался к нему губами, как оно становилось уксусом. Одежда не согревала его тело, а обувь не хранила подошвы ног от острых камней. Он дал потомство многим женщинам, и в роду их до сих пор время от времени рождаются люди, что больны воровством: они крадут не из алчности, а просто потому, что не могут, и добытое нечестным путем не ласкает рук их. Вечный Вор заночевал в городе, а утром ушёл и унёс волшебную флейту.

И жизнь большого города, словно похудевшие осенние воды Согда Самаркандского, снова вернулась в прежнее русло. Правители стали злыми и жестокими, большой сад был вырублен, а жители обеднели, как в старые недобрые времена. Южное солнце всё так же осыпает свои лучи на купола мечетей, но муэдзины теперь не ходят по пыльным и узким улочкам и не стучатся во дворцы правителей. Они призывают к молитве с высоких минаретов, и во дворцах за закрытыми окнами их не слышно.

Забрало

Король был в отчаянии. В королевстве не осталось ни одного даже самого завалящего, самого трусливого, самого никудышнего рыцаря. Перевелись один за другим, спасая его похищенное чадо, его кровинушку, его прелестное дитя. Пятьдесят два бесстрашных рыцаря, пропавших без вести в далеком горном ущелье.

Внезапно двери с шумом распахнулись и в королевские покои влетел Первый Министр.

— Нашли! — радостно выкрикнул он. — Ваше Величество, еще одного нашли!

— Докладывай! — потребовал король.

— Рыбу удил, — сообщил Министр. — В самой глухомани, на границе королевства.

— А точно ли рыцарь? — обеспокоился король.

— Точно, точно, Ваше Величество! И меч рядом лежал, и доспехи, и кираса — он туда улов складывал.

И обернувшись к дверям, Первый Министр громко выкрикнул:

— Эй, там! Давайте сюда рыцаря.

Двое слуг, слегка покачиваясь, ввели в королевские покои мрачного и недовольного мужичонку лет тридцати.

— Проси в поход что угодно! — заявил король, заключая незнакомца в объятия.

— Забрало отдайте, — буркнул рыцарь. — Без забрала не пойду.

— Отдайте ему забрало! — тут же выкрикнул король.

— Так мы его это… — развел руками один из слуг. — Мы его выпили, Ваше Величество, ик… На радостях-то…

— Да и забрала того всего ничего было, — подтвердил второй слуга, пытаясь стоять прямо и не шататься. — Поллитра, не больше…

— Какие поллитра?! — возмутился рыцарь. — Полная чаша! На рыбалку с собой брал.

— Это не беда! — тут же успокоил его король. — Будет тебе забрало и еще полцарства в придачу. А ну все кыш отсюда. Мне с рыцарем поговорить нужно.

Разговор вышел долгим. Король вытащил из-под трона целую стопку фотоальбомов и долго показывал рыцарю детские фотографии своего чада.

— Вот мы на елке! — утирая слезу, рассказывал король. — А вот первый полет… Никогда не забуду: крылышки махонькие, того и гляди ветром опрокинет, а он летит, машет ими изо всех сил… Нет, ну почему именно его?! Почему принцессы не могли другого дракона похитить, а?

— Так их что там не одна? — нахмурившись, поинтересовался рыцарь.

— Банда! — воскликнул король. — Целая банда принцесс! Похищают драконов, и никто с ними справиться не может. Вся надежда только на тебя.

В горах было зябко. Рыцарь спустился к пещере, взглянул на страшный пистолет, что висел над входом, и осторожно позвал:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Из пещеры вышли принцессы.

— О! Еще один рыцарь! — удивленно произнесла первая.

— Какой-то он махонький, — оглядывая рыцаря, заявила вторая.

— Поди за драконом пришел? — подозрительно спросила третья. — Жалко паренька. Последний ведь… Неужто мечом махать будешь?

— Вот ещё! — заявил рыцарь, галантно раскланиваясь. — Меч у меня консервы открывать, а не с принцессами драться. Пришел я к вам с миром… Только вот скажите, дракон королевский жив еще?

— А что ему сделается? — пожала плечами третья принцесса. — Сидит вон в углу, шашлычок нам огнем поджаривает да стихи учит. Измаялся уже бедняга. А у тебя что? Али предложение какое деловое? Так мы послушаем.

— Говори, — кивнула головой вторая. — А то как набегут вечно, слова ласкового не скажут, сразу в драку.

— Да ты проходи! — пригласила в пещеру первая. — У нас тут немного неубрано, правда… Ну да ничего. Ты ж рыцарь, привычный, значится. Так, говоришь, с миром пришел?

— С миром, — согласился рыцарь. — И еще кое с чем…

Долго сидел рыцарь с принцессами в пещере. Шашлык ел, дракона по спине гладил да байки рыбацкие рассказывал. Лишь когда солнце стало закатываться за гору (или выкатываться из-за горы, история о том умалчивает), встал он, попрощался вежливо с каждой, взял с собой дракона и отправился к королю за обещанной наградой. А принцессы, утирая слезы, махали им вслед белыми платочками.

— Авось еще вернется, — тихо сказала первая.

— Надеюсь, — прошептала вторая.

— Ладно, девчонки, — вздохнула третья. — По-моему мы ничуть не продешевили. Подумаешь, дракон! Зато какое нам за него рыцарь забрало оставил!

Сказка о неразделенной дружбе

Старики сказывали, давно это было. Деды их дедов не застали, но от родителей слышали да сыновьям пересказали. Правил тогда на Руси царь Горох. Вставал спозаранку, ещё до первых петухов, и такой неугомонный был, что никому в стране спать не давал. Выскочит из дворца чуть не на босу ногу и давай проверять, чем подданные занимаются. Кого за долгий сон пожурит, кого — за двор неприбранный, кого — за скотину некормленую. И так приучил народ, что стоило царю на день с похмелья приболеть, как в стране полный бардак начинался.

Была у царя Гороха жена Молчана, две дочери, Несмеяна и Хохотана, и сын Иван-Дурак. Да ещё друг по переписке был, король английский по имени Артур. Жена у Гороха по дипломатической части работала, когда отказаться от заморских предложений нельзя, а согласиться тем более. Дочери по очереди образованием в стране занимались. А царский сын для умного дела рождён был, но пока умного дела всё не приключалось и не приключалось, так что в ожидании Иван-Дурак ваньку валял да баклуши бил.

В лето позабыл какого года, аккурат на Ивана Купалу, гонец привёз царю письмо от заморского друга Артура. Половины разобрать нельзя было потому, что гонца на улицах народ по древнему обычаю из вёдер обливал, а вторую половину потому, что не по-русски писана. А единственный в царстве толмач накануне белены объелся, сыграл в ящик, дал дуба и копыта отбросил. Царь на всякий случай над могилой письмо прочитал, на чудо надеясь, но толмач от царского акцента в гробу несколько раз перевернулся, а по существу ничего не сказал. Решил тогда царь всей семьёй ехать к Артуру в гости: вдруг чего случилось? Подданных, конечно, жалко — бесцаревщиной на время останутся, а что делать? Сам погибай, а товарища выручай.

Запрягли три кареты, присели на дорожку, помолчали да и двинулись в путь. В первой карете царь с женой едет. Во второй — их дочери с сундуками нарядов. А в третьей — Иван-Дурак-царевич, один-одинёшенек. Горох и в пути никому покою не дал. Сыну обрывок письма вручил и велел английский язык по нему учить. Иван-Дурак письмо вертел-вертел, никак понять не мог, где верх, а где низ. Так вверх ногами и принялся зубрить. Дочерям царь повелел шарфы в дороге вязать для подарков рыцарям Артура. Оказалось тут же, что дочери-растяпы пряжу забыли. Царь осерчал так, что поначалу отречься от них хотел и из карет прямо в глухом лесу высадить, да отцовское чувство взыграло. Сжалился. Приказал принцессам ихние вязаные наряды из сундуков достать, распустить на нити и в шарфы перевязать. В деревнях, что по пути попадались, царь на ходу советы из окна давал. Как пахать да что сеять да когда урожай собирать. Уже чужеземные деревни пошли, а он всё не унимался. Только дивился, отчего шапки перед ним ломать перестали.

— Не хотите по-хорошему, — гневаясь, кричал царь, — так я дружину пришлю, воевода вам покажет, как правильно брюкву сажать!

Чужеземные крестьяне по-русски не понимали, но сердцем чуяли: беда пришла. И словно в подтверждение тех чувств из следующей кареты вперемешку плач и хохот доносился: Несмеяна над погубленными нарядами горькими слезами заливалась, а Хохотана смеялась истерически. А из третьей кареты, к ужасу крестьян, кто-то на всю улицу бубнил слова, которых нет на Земле и никогда не будет ни в одном человеческом языке.

Прошла неделя, а, может, две, и вот добрался царь Горох со своею свитою до моря-океана. Лошади воду понюхали, зафыркали громко и дальше, как их кнутами не били, везти отказались. Пришлось вылезать из карет и думу думать. Заодно обнаружилось, что не все в семье это делать умеют. Собственно, никто не умеет, разве что Молчана, но она, если и надумает чего, нипочем с другими не поделится. Такой уж человек скрытный. Даже родителям до сих пор не сказала, что замужем. Живут в своей деревне, ничего не знают. И мужу не сказала, что у него не трое детей, а шестеро. Он-то в делах вечно, не заметил, когда половина народилась.

— Кто так думает?! — орал царь Горох, бегая вокруг детей и жены по песчаному берегу. — Глаза, глаза прикройте! Внутрь себя смотрите, чего там видите? Есть мысли, нет?

Мыслей ни у кого не было. Кроме одной: надо поехать в порт и сесть на попутный корабль. Но царю её сказать боялись, надеялись, сам додумается.

Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Но наконец переплыла царская семья с лошадьми, каретами и двумя сундуками шарфиков пролив Ла-Манш и оказалась на острове, где король Артур жил с женой, рыцарями и Круглым столом. Ехать, правда, непривычно было — страна маленькая, особо не разгонишься. И туманы. Такие туманы, что кончик собственного языка не видно, если его изо рта высунуть. Царь Горох приуныл поначалу, но затем решительно шторы задёрнул, лучину зажёг и к жене поворотился.

— Ты вот неправильно молчишь, — заявил он. — Без загадочной улыбки на устах. Без румянцу на ланитах и томленья в чреслах.

Молчана от испугу аж спиной в угол вжалась. Припомнила сразу, что царь это её шесть раз уже говорил. И чем эти шесть раз закончились, припомнила. А царь тем временем совсем распоясался.

— Эх, золото моё, — мечтательно сказал он. — Посмотри красота-то какая — ни зги не видно!

И, не останавливая кареты, целоваться полез.

При дворе короля Артура сначала никак понять не могли, кого это черт принёс и откуда. Часа два стояла делегация у ворот Камелота — препиралась со стражей. Хорошо, волшебник Мерлин вышел, послушал, как Иван-Дурак говорит на английском языке, выученном вверх ногами, приказал царевича головой вниз поставить и внимательно выслушал. Ухмыльнулся, достал из кармана волшебную палочку да как треснёт ей Ивана по голове. У того искры из глаз посыпались, зато в голове всё на место встало.

— Пустите, — говорит Иван-царевич на чистейшем английском языке, — нас к королю, он для меня с сёстрами как отец родной. Нам с детства его письма каждый день читали. А он в тех письмах о нашем здоровье справлялся, успехам радовался да уму-разуму учил. Батюшка с ним не разлей вода друзья! Он ему одних своих портретов с полсотни выслал.

Очень Мерлин этим словам удивился. Вытащил тогда Иван-царевич обрывок последнего письма и протянул волшебнику. А сам вдруг видит, что написано в том письме сплошь «старый козёл», «больной ублюдок» да «чтоб ты сдох». Не сразу до Ивана дошло, что переводчик от страха, что царь Горох разгневается, совсем по-иному письма переводил. А вслед за тем понял царевич: не простит ему батюшка потерю единственного друга. На Руси-то у царя друзей не было.

Как бы царевич выкрутился, неизвестно. Но тут судьба вмешалась. Из ближайшего леса выскочила большая рыжая лошадь и поскакала галопом прямо к воротам Камелота. Если когда-нибудь чья-нибудь лошадь и была близка к тому, чтобы разрыдаться, то именно в этот момент.

— Убили! — громко ржала она на своём лошадином языке. — Зажарили огнём драконьим! О, Ланселот, любовь моя, как я без тебя жить буду? Кто накормит меня жёлтым, как солнце, сеном?! Кто напоит меня ключевой водой? Кто прикажет почистить стойло моё и расчешет гриву мою?!

Иван-царевич даже уши зажал ладонями и только потом сообразил, что понимает теперь не только английский человечий язык, но и английский звериный. Лошадь резко затормозила у ворот, подняв облако влажной от ушедшего тумана пыли, и, кося глазом на своих русских сородичей, запряжённых в кареты, принялась пересказывать Мерлину о битве славного рыцаря Ланселота и короля Артура со злобным драконом. Оказалось, они набрели на драконье гнездо и, не подумав, пожелали зажарить себе на завтрак пару яиц. Но тут появился дракон, и Ланселот, защищая отступающего в пещеру короля, был насмерть опалён из вонючей драконьей глотки.

— Месть! — требовательно ржала лошадь. — Хватит сидеть за Круглым столом! Око за око, яйцо за яйцо!

Тут уж, знамо дело, не до заморских гостей стало. Иван отцу всё в подробностях пересказал, только про то, что в письмах написано говорить не стал. Царь Горох сильно опечалился из-за друга, а как только увидел рыцарей, и вовсе в чёрную печаль впал. Рыцари были пьяны настолько, что ковыляли, опираясь на мечи, аки на посохи, и не понимали, куда бредут.

— Кто в таком виде на войну ходит?! — причитал царь Горох, прыгая вокруг рыцарей. — Ты переведи им, переведи! Не слышат? От же сволочи. Королю смерть грозит, а они перепились с самого утра. Слышь, Несмеяна, расплетай шарфы! Ни черта они в подарок от нас не получат. Расплетайте с сестрой шарфы и вяжите себе обратно наряды. Ты переведи им, Иван, что шарфов не получат. Не понимают? Ну и черт с ними. Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать — сам пойду друга выручать! Подсади-ка меня, Иванушка, на кобылу и меч подай — мы с тобой на подмогу королю идём.

Тут бы и сказать царевичу всю правду о короле Артуре и о письмах, да постеснялся он. Подсадил царя Гороха на лошадь ланселотовскую, сам на другую вскочил, и помчались они так быстро, как только могли. Правда, и тут царь Горох не удержался:

— Разве это аллюр? — обхватив лошадиную шею, кричал он животному в ухо. — Кто же так ноги ставит, кто так ноги ставит?! Резче передние выбрасывай, резче! И хвостом рули. Хвостом, тебе говорят!

Лошадь по-русски не понимала и оттого думала, что заморский царь ей ласковые слова шепчет. Довезла до горного ущелья, где дракон Артура в пещеру загнал и остановилась. Слез царь Горох, кряхтя, на землю, махнул Ивану рукой и пошёл вперёд по тропе. Долго ли, коротко ли шли, выходят они на большое открытое место. Справа — горы, слева — озеро, а посередине ходит по тропе чудо-юдо, страшилище огромное с глазами красными да лапой из клыков доспехи выковыривает, что не прожевались с Ланселотом вместе. Затем остановилось, принюхалось и вдруг говорит человеческим языком:

— Чую я — русским духом пахнет!

А как тут не запахнуть, если Иван с Горохом с дороги в бане ещё не были и две с лишним недели портянки не снимали? И понял тут Иван, что вот оно и пришло время для того самого умного дела, которого он всю жизнь ждал.

— Эй, ты! — закричал он чудовищу на чудовищном языке. — Давай в загадки играть! Я проиграю — ты меня съешь, а ты проиграешь — я тебя съем.

Чудовище голову нагнуло пониже, чтобы наглеца рассмотреть: умная морда у него или совсем дурак. А Иван-царевич размахнулся и со всей силы шею мечом-то и перерубил. И вид у него при этом был такой умный, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Короля Артура отыскали в пещере почти бездыханного.

— Артур, друг мой, очнись! — причитал, тряся его за плечи, царь Горох. — Нет больше юдолища поганого, одолели мы супостата. Друг, я тебе расскажу, как брюкву выращивать. Мы с тобой всю Англию брюквой засадим, ей-богу, не вру. Очнись только…

Долго тряс царь Горох друга за плечи, но только всё без толку. Наконец, царь опустился на колени и беззвучно зарыдал. И тут король неожиданно подал признаки жизни. Застонал, дыхнул перегаром, открыл глаза и увидел царя Гороха.

— Чтоб ты сдох, — отчётливо произнёс по-русски Артур.

И также по-русски добавил:

— Старый козёл…

Видать, после драки с драконом его тоже на знание языков перемкнуло.

Царь Горох молчал всю обратную дорогу. Его не трогали разговоры ни о строительстве теремов, ни о новом странном овоще под названием «огурец» из-за дальнего края моря. Он даже не отреагировал, когда Молчана положила ему голову на плечо и произнесла вслух:

— А у нас, Горошек, скоро ребёнок будет. Не считая тех, о ком ты ещё не знаешь.

Совсем не удивился царь, хотя голос жены слышал в первый раз в жизни. Только уже на границе с Русью вдруг проговорил вслух:

— Приедем, прикажу вырыть толмача из могилы и на кривой осине в глухом лесу повесить.

Но подъезжая к столице, неожиданно передумал:

— А всё-таки хорошо было, — задумчиво произнёс Горох. — Прикажу толмача вырыть из могилы, вручить медаль царскую и снова зарыть.

Вывороть

В одну деревню полюбили городские дачники ездить. Очень уж место хорошее: и лес грибной, и речка рыбная, и домики, хоть и старые да крепкие еще. Огороды опять же большие, никто их сроду по соткам дачным не мерял. Одно неудобство — пауков много. От выходных до выходных такие паутины наплетают, словно у них тут фабрика ткацкая тайком работает. Уж как только не боролись с этими пауками, а все без толку. Стали у местных спрашивать: что за беда такая? А те на крайнюю избу у леса кивают: мол, живет там ведьма, от нее всё. Посмеялись дачники над суевериями деревенскими да и отстали. Ведьму ту никто и в глаза не видел: вроде живет кто, а на свет божий не показывается. И в дом не зайдешь, во дворе на цепи пес злобный, что те собака Баскервилей, только еще страшней. В общем флуд один, и тема пауков никак не раскрыта.

Приехала в деревню девка одна. Девка как девка: в пупке кнопка, в ушах шнурки, в голове ветер. Да только грустная совсем, глаза темные, печальные, а улыбку словно украл кто и на толкучке в городе продал. Вот идет девка под вечер, по берегу гуляет, вдруг видит, навстречу пес бежит — огромный! А за псом из-под ветлы-дерева старуха выходит. Старая, скрюченная.

— Не бойся, — говорит. — Не тронет собака моя.

И вправду, бежит это злобное животное бобруйское мимо и ни на кого внимания не обращает. А старуха подошла, окинула девку взглядом и спрашивает:

— Хочешь, горю твоему помогу, Маша?

Удивилась девка:

— Откуда имя знаете?

— Так у тебя всё на лице написано, — отвечает старуха. — Кто грамоте обучен — прочтет.

Неприятен разговор Маше, попрощалась скороговоркой и бежать. А старуха ей в спину смеется:

— Ты приходи вечером, помогу тебе. Но только сегодня!

Бежит девка, а у самой в голове: неужели действительно ведьма? Долго с собой боролась. За одну руку страх держит, за другую соблазн тянет. А вдруг поможет? Решилась все-таки: будь что будет! Только в калитку со двора выходить, смотрит — на заборе кот сидит. Сам черный, глаза зеленые и наблюдает внимательно. А потом вдруг говорит человеческим голосом:

— Телефон возьми!

Совсем перепугалась девка. Стоит, дрожит, с места двинуться не может. А кот ей снова:

— Телефон возьми.

Зажмурилась девка, открывает глаза: нет кота. Померещилось. Постояла-постояла, вернулась в дом. Мобильный свой со стола взяла, выходит, а на заборе снова кот.

— Губы накрась, — наставляет. — Лицо нарумянь да платье помоднее одень.

Ненастоящий голос у кота, неживой, а ослушаться страшно. Исполнила Маша, что сказали, накрасилась, платье модное одела и пошла к ведьме.

Оглядела та ее, пустила в дом, да и говорит:

— Знаю, думаешь ты о зелье приворотном. У нас в роду лучше всякого зелья средство есть. В лесу на развилке, как дорога сюда в деревню поворачивает, стоит большой камень приворотный, мхом зеленым покрытый. Его еще триста лет назад моя бабка приручила.

— Какой камень? — удивляется Маша. — Нет там никакого камня…

— Не перебивай! — строжится ведьма. — Дам пса своего, он тебя и проводит по вывороти. И слово скажу, чтоб камень зримым стал. А дальше уж как сговоритесь.

Длинно ли, коротко ли время картинко часов фотошопит, а запостило вечер, вышла из ведьминого дома Маша, животное бобруйское за ней увязалось и отправились они в путь. Шагнула девка за ворота — и не узнала ни деревни, ни леса. Так вот она какая, вывороть-то! Небо в алмазах, вместо изб — коттеджи дивные, в лесу трава пострижена да дорожки подметены. Но жутко отчего-то стало ей, хотела уж назад поворачивать, да псина рычит злобно, подгоняет. Так по вывороти и довела до камня. А девка с перепугу все слова, которым ведьма учила, запамятовала. То ли по французски говорить надо, то ли по латыни, то ли вовсе по-олбански. Наконец, припомнила, сказывает:

— Ну-ка, пес смердячий, камень бродячий, объявись передо мной, себя девице открой.

И тут — чудеса! — прямо перед ней камень большой появился. Весь мхом поросший, с мордой человеческой и смотрит по-хамски, никакого уважения.

— Чего зенки-то вылупила? — говорит камень.

А девка сморщилась вся: воняет от него, точно, как от пса смердячего.

— Ну не мылся я, не мылся! — ухмыляется камень. — И мох не чистил лет сто. Подумаешь, беда какая. И вообще мы, камни приворотные, должны быть чуть красивше обезьяны. Чего пришла-то?

— Приворожить парня хочу, — шепчет девка, потупившись, и кнопку на пупке ладошкой прикрывает. Хоть и под платьем, а кто их, камней, знает.

А тот рассмеялся, аж крошка из ушей посыпалась, да и говорит:

— А чем я тебе не пригож, Маша? Оставайся со мной жить.

— Не могу я, — отвечает девка. — Не люблю я тебя, и вообще тут неуютно.

Заворочался камень приворотный, плюнул мхом зеленым, пять мухоморов одним плевком свалил. И встали за спиной у Маши палати каменные: ни в сказке сказать, ни пером описать. Ну чисто вилла в флорентийском стиле. Плюс пятьсот и ни… ни… ну, в общем, понятно и без лишних слов.

А девка все равно упрямится.

— Нет у меня к тебе, — говорит, — чувств никаких. Я другого люблю.

Заворочался камень пуще прежнего, закачался, забубнил что-то под нос. Рябина красная посыпалась на Машу и обернулась ожерельями, кольцами да серьгами.

— Оставайся со мной жить! — не отстает камень.

Засомневалась Маша. Пахнет, конечно, скверно, но ведь недвижимость… И колец-ожерелей жалко. А тут и сама ведьма появилась — на вывороти и не старуха вовсе, а вполне так приличная дама. Лет пятьдесят и шляпка симпатичная. И начали они вдвоем с камнем Машу уговаривать. Ведьма на ухо заговоры шепчет: стерпится-слюбится, с лица воду не пить, брак по расчету самый крепкий, муж налево не уйдет, он вообще ходить не может… А камень все мухоморы плевками сшибает да чудеса творит. Сломалась девка. Потупилась скромно, согласие прошептала и… оборотилась таким же камнем. Потому как вывороть есть вывороть: все там ложь да обман.

Рассмеялась ведьма, обернулась к псу своему, что в сторонке сидел и говорит:

— Ну что, животное, в Бобруйск? Или на Канары?

И укатила отдыхать после трудов своих неправедных.

А Маша… Маша до сих пор камнем в лесу стоит. Впрочем, если найдется кто смелый из богатырей и вызволит девку… Тогда у этой сказки будет самый настоящий хэппи-энд. Хоть и страшный баян.

Сказка про Того, Не Знаю Кого

— Расскажи мне сказку про того, не знаю кого!

— Как это?

— Ну, помнишь, в сказках царь все время приказывает: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… А я хочу сказку про того, не знаю кого!

(Из разговора только что поужинавшего Сказочника с капризной Принцессой)

Сказка из цикла «Деревня бабки Саматухи»

Всё началось со старого и жадного колодца. Как это колодец может быть жадным, спросишь ты? Да очень просто! Когда никому не дает из себя напиться. С тех самых пор, как в нем поселился странный гражданин… а, может быть гражданка… а, может быть, и вовсе чудище страшно-премерзко-ужасное — в общем понятия не имею кто.

Первой о том узнала, как всегда, бабка Саматуха. Она живет на самой окраине и потому встает в деревне раньше всех. Еще до того, как повсюду петухи утру здравицу пропоют да собаки спросонья солнце облают. Подошла Саматуха к колодцу, сбросила туда ведро, что на цепи железной привязано, а ведро возьми да и стукни Того, не знаю кого, по тому, не знаю чему. Вылетело ведро обратно из колодца, чуть сову, что с охоты возвращалась, не зашибло — хорошо цепь удержала. Заволновалась сова, из когтей зайца черного линялого с испуга выпустила, и тот домой в лес утек.

А из колодца дурным голосом как завопят:

— Ду-у-ура! Ну как есть ду-у-ура!

Это на бабку Саматуху-то! Заслуженную пастушку страны и мать троих взрослых пастухов. Стыд и срам.

Одно хорошо. Через полчаса вся деревня про Того, не знаю кого, уже знала. Собралась у колодца да принялась судить-рядить, кто в нем поселился.

Староста Тимофей перехилился через край, спросил вежливо:

— Ау-у-у! Кто в нашем колодце живет?

А ему в ответ:

— Пошел вон! Где хочу, там и живу.

Стали и другие Того, не знаю кого, спрашивать. Кто он да откуда, какой веры будет да какие взгляды на будущий урожай имеет. Только ничего не добились, кроме ругательств да смеха издевательского. Иванко, сын бабки Саматухи, решил тогда слазить в колодец. Обмотался веревкой, стал спускаться осторожно, почти уж до дна добрался. А потом как вылетит из колодца, словно его из пушки выстрелили. Чуть сову, что очухалась и на охоту полетела, не зашиб — хорошо веревка удержала. Сова голодная, днем ничего не видит, охотится на ощупь… А сказать ничего не может — скромная.

(Надобно сказать, что в деревне нашей только два колодца — этот, да еще один напротив плотника Деревячкина, у которого свинья в прошлом году от лисы курятник спасла. Свирепая свинья у плотника, не любит чужих. Разве что покушать. А видит, как и сова, плохо совсем — близорукой уродилась. И не собака, нюха никакого. Того и гляди сослепу своего зажует. Пришлось Деревячкину ей самые настоящие очки в городе заказывать. Так теперь и ходит свирепая свинья в очках, на чужаков хрюкает да дом охраняет.)

Хочешь не хочешь, стал народ думу думать.

— А давайте, — говорит староста Тимофей, — из города ученого позовем. Пусть он нам всю эту историю разъяснит, как положено. Посмотрит на Того, не знаю кого, да определит, кто он есть и почему ругается благим матом.

Коротко ли, долго ли — приехал ученый. В руках трость длинная хранцузская, на носу очки — ну чисто свирепая свинья. А еще портфель с собой, и в том портфеле циклопедь толстая лежит, с рисунками и названиями всех существ, которые только есть на Земле, под землей, в небе и даже в пучине морской. Походил вкруг колодца, к стенке раструб приложил, ухом прильнул, заслушался. А потом как закричит что-то на латынском языке прямо в колодец, аж сова с дуба рухнула. Сморило бедняжку после охоты неудачной, вот и заснула. А Того, не знаю кого, от ученой латыни смех ехидный пробрал. Что ему в колодец ученый кричит, то он и передразнивает. Ученый послушал-послушал, циклопедь свою из портфеля достал, полистал, а потом и говорит:

— Поселилось у вас Эхо обычное, колодезное. Очень редкий вид — Эхус ругателус. Отряд матершинных.

Мужики кепки поснимали, головы чешут. Что за отряд такой? А ученый тем временем распалился совсем. Бумагу, кричит, дайте — государю писать буду! Нужно спасать редкое существо. Приедут сюда ученые, будут Эху изучать и речи за ним записывать. Переглянулись сельчане да смекнули: дело пахнет перегаром. Если ученые понаедут да царь-государь, не дай Бог, пожалует — никакой жизни на селе не будет. Туда не ходи, сюда не гляди… И решили они того ученого в лес завести да заплутать так, чтоб потом дороги назад не нашел. И все поклялись строго-настрого, что ни за какие деньги они его обратно не поведут. Даже бабка Саматуха поклялась, хотя денег никогда не видела и даже не знала, что это такое.

Увели ученого в одну сторону за околицу, а беда с другой стороны пришла. Чин государев пожаловал. Давно он уже на деревню заглядывался, желал курорты для заморских иностранцев строить, а тут как угадал. Захотел воды испить, у колодца остановился, а ему и говорят: пожалуйте, мол, барин, к другому, этот совсем нерабочий.

— Как это совсем нерабочий? — спрашивает чин государев строго. — То ли у вас шалит кто? Воду мухоморами травит? Или плата велика стала, не по карману простому народу?

— Какая плата? — удивились селяне. — Сроду у нас вода бесплатная была. Просто мы Того, не знаем кого, выжить из колодца не можем.

Задумался чин государев.

— А зачем он в этом колодце поселился? — спрашивает.

— Затем, не знаем зачем, — отвечают селяне.

Еще крепче задумался чин государев.

— Отчего же именно в этом колодце? — недоумевает он.

Тут уж мнения народные разделились.

— Оттого, не знаем отчего, — говорят одни.

— Потому, не знаем почему, — отвечают другие.

Совсем крепко задумался чин государев. Так крепко, что уж и вечер начался, и сова на дереве проснулась, начала на охоту собираться, крылья причесывать да клюв помадить, а он все сидел, на колодец смотрел и думал. А потом встал, улыбнулся по-отечески и сказал:

— Знаю, как вашему горю-печали помочь. Ждите.

Проходит день-другой-третий, приехали из города стражники да управитель-мериканец — на поясе ремень широкий ненашенский, а на ремне том пистолет висит. Колодцы забором огородили, на каждый табличку повесили. На одном «Колодец государев, национализированный. 1 ведро воды — 5 рублей», а на другом — «Тогонезнаемкогопарк. Вход 10 рублей».

Возмутились было сельчане: как это за воду деньги брать? И предки наши бесплатно ее пили, и предки предков. А управитель вышел да давай их стыдить:

— Темный вы народ, неученый. Отчего беды все ваши были? От Того, не знаю кого. А теперь мы от него один колодец охранять будем, а на другом деньги зарабатывать, чтоб под процент их в банку положить, а правнукам вашим большое богатство выдать.

Совсем закручинились селяне. Хотели новый колодец вырыть, да оказалось, что нельзя. Запрещено сие законом новым, как дело зловредное и опасное распространением всякой заразы. Такой, не знаем какой. И решили тогда селяне посольство к Калине-богатырю собирать. Скинулись кто чем может: картошечки мешков семь, луку-чесноку, редьки-морковки. Хотели свинью у Деревячкина изловить и на сало зарезать да спужалися. Уж больна свирепа. Взяли взамен ее две четверти медовухи. И до того телега гружена оказалось, что даже лошадь забастовала. Ни в какую не захотела груз тащить. Но тут бабка Саматуха помогла. Подошла, обняла за гриву, начала на ухо про жизнь свою рассказывать с кузнецом Мыколой Гыколаичем, отцом двух взрослых пастухов.

[- Как это двух? Разве ты считать не умеешь?

— Да умею я считать! Сказал двух, значит, двух! Не перебивай!]

Постояли, в общем, Саматуха с лошадью обнявшись, поплакали о своем, о женском — и в дорогу.

Калина-богатырь упрямиться не стал. Перетаскал мешки с картошкой к себе в погреб, редьку-морковку в подпол сволок, бутыль медовухи от жены в сенях припрятал, лапти на ноги натянул да и уехал с селянами. Жена блины у печи пекла, так только и успела, что в окно взглядом проводить. Очень опасная, скажу я вам, штука эти блины: запросто можно без мужа-богатыря остаться.

Долго ли, коротко ли ехали — подъезжают назад к деревне. Калина-богатырь посольство останавливает, с телеги спрыгивает да давай думать, как деревню от напастей спасти. А навстречу ему совушка — голодная головушка идет, сослепу спотыкается, уже и взлететь не в силах. Улыбнулся Калина-богатырь, схватил сову да в мешок из-под картошки и засунул. Страшно стало сове, сразу она всю скромность свою потеряла. А Калина-богатырь уже к деревне подходит да прямо к платному колодцу направляется.

— У-у-ух! — громко сова из мешка кричит.

Насторожился управляющий-мериканец.

— Кого это ты в мешке принес? — спрашивает.

— Еще одного Того, не знаю кого, — отвечает ему Калина-богатырь. — А ну отойди, не то махом съест! Жуть какого голодного в лесу выловил. Только в колодце и может угомониться.

Повернулся мериканец до как побежит, пистолет свой по дороге от страху выронил. А Калина-богатырь тем временем к первому колодцу направился. Заплатил десять рублей, вошел в Тогонезнаемкогопарк, заглянул в колодец и говорит задумчиво:

— Да… И как вы тут вдвоем жить будете, даже и не знаю…

А сова в мешке совсем разбушевалась.

— Уух! Уууух! — кричит.

Подошли стражники, удивительно им.

— Кого это ты в мешке принес? — спрашивают.

— Того, не знаю кого, — отвечает им Калина-богатырь. — Еще одного. Боюсь, этот покрупнее будет, вишь как из мешка в колодец рвется? Еле держу.

А сова в мешке пуще прежнего орет:

— Уух! Уууух! Уухухухухух!!

Испугался тот, первый. Взмолился из колодца:

— Калина-богатырь, не погуби! Проси, что хочешь — всё выполню! Только не пускай ко мне страшилу этого.

— Ну, вот что… — отвечает Калина-богатырь. — Я человек добрый, обижать зазря никого не буду. И законы государевы нарушать нам не резон, так пущай стражники и передадут чину государеву. Раз вышел закон об охране колодцев, так и мы свои охранять согласны. А наймем для охраны Того, не знаю кого. Первого… Только пусть он нам зарок даст воду не мутить и к колодцу всех желающих допускать бесплатно.

На том и порешили. Сову из мешка Калина-богатырь потихоньку выпустил, стражников до околицы проводил, медовухой, что осталась, угостил да велел никогда больше не возвращаться. А сам еще три дня и три ночи вместе со всей деревней победу праздновал. Вернее, два дня. На третий за ним жена с блинами… тьфу ты, с дубиной приехала. На том и сказочке

КОНЕЦ

— А кто слушал?

— Не знаю… А что, кто-то эту сказку до самого конца слушал?

— А куда от тебя денешься?

— Тогда — МОЛОДЕЦ!

(Из разговора усталого Сказочника с почти уснувшей Принцессой)

Судорожное дерево

— Расскажи мне сказку про судорожное дерево!

— Про что?!

— Про судорожное дерево. Оно злобное и живет в лесу.

(Из диалога принцессы, едущей в автобусе и Сказочника, сидящего рядом).

Сказка из цикла «Деревня бабки Саматухи»

Завелось в лесу близ деревни нашей Судорожное дерево. Махонькое, ростом не больше пенька, а уж злобное! Кто ни пойдет в лес — всех прогоняет. Бабка Саматуха с утра за грибами сунулась — успела только мухомор клюкой пнуть, а дальше дерево увидала да так перепужалась, что пятки до самого дома сверкали. Давно уж Саматуха так быстро не бегала, с самого, почитай венчания с кузнецом Мыколой Гыколаичем. Тогда он еле догнал её в пяти верстах от деревни. На лошади потому что скакал, а так кто знает…

Вслед за бабкой в лес дровосеки пошли, Сергейко и Андрейко, старосты Тимофея сынки-близнецы. До того похожи, что даже топоры у них одинаковы. Только у Сергейко на топоре русалка нарисована, а у Андрейко написано «мой петух — чемпион». Большой любитель он петушиных боев у нас. Только в лес вошли — навстречу медведь знакомый.

— Всё, — говорит, — ухожу я отсюда!

А на самом морды нет.

— А что случилось-то? — спрашивают братья.

— Судорожное дерево житья не дает, — жалуется медведь. — И так жизнь наперекосяк, а тут ещё оно. Надоело всё. Обрыдло. Пойду искать по свету, где утомленному есть мишке уголок.

Не успел уйти, как у братьев ноги судорогой свело. Стоят, с места сдвинуться не могут. И так нехорошо зашелестело вокруг, листья закружились, ветер завыл, а небо тёмное-претёмное стало, словно солнце кто-то взял и проглотил. А из леса голос доносится — скрипучий, деревянный:

— Дровосее-е-е-еки…

Жуткий голос, и горечь вдруг необъяснимая такая у братьев на душе появилась, будто их изнутри горчицей намазали. Побросали топоры и бежать оттуда, что есть духу. Даже о судорогах забыли.

Собрались селяне на сход, стали думу думать.

— Давайте Калине-богатырю пожалуемся, — предлагает плотник.

— А согласится ли жена его? — сомневаются селяне. — Если жёнка не согласится, никуда богатыря не отпустит.

— Ещё рада будет! — спорит плотник. — От богатыря в хозяйстве убыток один, все знают. Ест за троих, пьет за четверых, корову доить не приучен. Редкая корова доживёт до конца дойки в руках у богатыря. Только одно и остается: добрым людям помогать.

— А как ты к нему попадаешь? — возражают. — Калина-то за лесом живёт, а в лес нельзя, Судорожное дерево не пущает.

Пригорюнились селяне. Не знают, как своему горю помочь.

А тут солдат отставной через деревню шёл. Двадцать пять лет на кухне отслужил, картошку чистил. Толстый такой, поперек себя шире. Остановился, кисет достал, послушал, о чем селяне толкуют, и говорит:

— Могу я горю вашему помочь, граждане. Но за определённую плату.

— За какую? — спрашивают мужики.

А бабка Саматуха глядит, глазам своим не верит — тот самый солдат, с которым она от Миколы Гыколаича сбежать хотела. Лысый, толстый, старый, но он! И медаль на груди — «За взятие села Понырино». Это когда село пьяный грек захватил, а армия наша его оттуда выбила через месяц суровых окопных боёв.

— Много не возьму, — отвечает солдат. — Лошадь с телегой — раз. Деньги с кошелём — два. И портянки новые.

Возмутились селяне: велика плата-то! Солдат портянки уступил, а дальше ни в какую. И селяне уперлись. Жалко лошади. Но тут небо над головами потемнело, а из лесу страшный грохот раздался. И стали над лесом молнии вспыхивать и гром грохотать. Перепугались все, даже свирепая свинья, что у плотника Деревячкина дом охраняет, и та испужалась. Забилась в курятник и дрожит в обнимку с курами.

Посмотрел солдат на сельчан и говорит:

— На охоту Судорожное дерево вышло. Скоро в деревню заявится.

— Согласны мы на лошадь, мил человек, — взмолились селяне. — И денег сколько надо соберём, только ослобони нас от беды лихой!

— Ну, в общем так, — сказывает солдат. — Завтра рано утром все по домам сидите, а я в лес пойду. Не впервой мне в страшный бой ввязываться.

И на медаль свою глазом косит. «За взятие села Понырино».

Рано утром и отправился, не соврал. Сел на телегу и поехал в лес. Сначала все тихо было. А затем зашелестело вокруг, листья закружились, ветер завыл, небо тёмное-претёмное стало, а солнце словно кто-то взял и проглотил. А из леса голос доносится — скрипучий, деревянный:

— Здраа-а-авствуй, солдат.

— Здравствуй дерево, — отвечает солдат, а сам с телеги — прыг. Судорожное дерево махонькое совсем, ростом не больше пенька, подползло к нему и о сапог трётся, ластится.

— Значится так, — говорит солдат, — теперича у нас с тобой лошадь есть и деньжат на старость хватит. Здорово мы их напугали, правда? Залезай-ка в мешок да поехали в родную Сибирь. Купим домик пригожий, заживём душа в душу. Я тебя у забора посажу. И поливать каждый день буду.

Вот и вся история… да, забыл совсем!

Бабка Саматуха не послушала, что сидеть дома нужно и увязалась за солдатом. Еле-еле Мыкола Гыколаич у самого края леса догнал. Потому что на лошади скакал, а так кто знает…

Тут и бабушке конец… ой… сказочке, сказочке конец!

Сказка о верной собаке и почтовых марках

В Йошкар-Оле, в парке за дворцом имени Ленина, собираются по воскресеньям коллекционеры. Приносят значки, открытки, альбомы с марками. Раскладывают всё это на скамейках, продают-меняются и делятся друг с другом новостями. Однажды, прогуливаясь по парку, я заметил, как невдалеке от их сборища прячется собака. Большой лохматый пес, породистый, но явно уличный, стоял за деревом и внимательно следил за коллекционерами. Шерсть его была спутана и давно не мыта. Сначала я подумал, что он выпрашивает у людей еду, но как только пес попытался подобраться к скамейкам, коллекционеры его заметили и начали громко кричать и размахивать руками, отгоняя, а несколько человек даже взяли палки. Пес негромко зарычал и, повернувшись, потрусил в сторону стадиона. Сценка показалась мне забавной, но я пошёл дальше — через площадь по бульвару Победы к Малой Кокшаге, небольшой речке, что впадает в Волгу. И тут же забыл и про филателистов, и про собаку. Легкий ветерок напевал мне древние марийские песни и задорно вздыхал на перекрестках: «ойра», «ойра». Он часто присоединяется ко мне на прогулке, а я ничего не имею против, ведь мы с ним друзья.

Кажется, это случилось через пару недель… Я проходил той же дорогой через парк, когда заметил пса снова. На этот раз он вихрем промчался мимо меня и, не обращая внимания на угрожающие крики и летящие в него камни, перемахнул через одну из скамеек, ловко подхватив зубами альбом с марками, и со всех лап бросился удирать. Вслед ему неслись ругательства, а один из мужчин даже бросился догонять, но куда ему — пожилому и с тросточкой — угнаться за собакой. Заинтересовавшись, я подошел к коллекционерам. Они были возбуждены, громко переговаривались между собой и проклинали наглого вора.

— Извините, — обратился я к человеку в возрасте, стоявшему чуть в стороне, — а в чем дело? Второй раз вижу этого пса рядом с вашим «стойбищем».

— Это Верный, — ответил старый филателист. — Его тут все знают. Он пять лет ходил со своим хозяином сюда каждый выходной. Валерий Иванович хозяина звали — одинокий старик, никого у него не было, кроме Верного. Когда-то вытащил пса из-под машины, спас, можно сказать. Здесь недалеко, на Водопроводной, у них дом был.

— И что случилось?

— Помер Валерий Иванович в позапрошлом году… Мы тут, несколько его старых знакомых, и хоронили. Как собака выла — никогда такого не слышал! Сутки, без перерыва… А затем стала сюда приходить. Сначала ее все подкармливали: кто кусок хлеба принесет, кто кость. Только она хлеб сожрет, а потом альбом с марками в зубы — и бежать.

— Зачем же ей марки?!

— Мы тоже сначала удивлялись… А потом выяснилось: на кладбище несет, Валерию Ивановичу. Положит на могилку, сядет рядом и воет. Вот такой пёс. Верный…

Сказка о времени, когда не было времени

Обычно остановившиеся часы заводят так: сначала подкручивают стрелки до нужного времени, а потом уже собственно заводят. Почему не наоборот? О, это старый обычай! О происхождении которого нынче никто уже и не помнит. Разве что пожилые часовщики, давно вышедшие на пенсию. Они ещё застали ходики с кукушками и отлично знали: не стоит попусту тревожить это мнительное, болезненное и склонное к насилию существо. Ведь не зря в ходиках кукушку садили на цепь, словно дворовую собаку. Если у неё на глазах время пойдёт вспять… Заклюёт насмерть, зверюга.

В древности времени не было вовсе. Люди жили, пока им не надоедало на этом свете, а когда это случалось, отыскивали среди семейных реликвий волшебный колышек, прощались с близкими и ранним утром до восхода солнца уходили туда, где могли остаться в одиночестве. В пустыню или в горы, в тайгу или на берег океана… Там, укрывшись от посторонних глаз, они втыкали колышек в землю и садились рядом. Едва выглядывало солнце, как у волшебного колышка появлялась тень, и он превращался в солнечные часы. Они отсчитывали время, и человек старел, неторопливо вспоминая всё хорошее и плохое, что было в его долгой жизни. К вечеру он превращался в дряхлого старика, а с заходом солнца умирал. В полночь за его телом и волшебным колышком приходили близкие или друзья. Тело хоронили в земле, а колышек прятали до нужного часа.

Но однажды случилось так, что один тщеславный и недалёкий человек нарушил древнюю традицию. Всю свою жизнь он делал не так, как все остальные, и умереть решил тоже по-особому. В солнечный день он вышел в центр деревни, развернул тряпицу с рунами, достал колышек и воткнул его в землю. Не успел этот никчёмный хвастун присесть рядом, как злой ветер принёс огромную чёрную тучу. День стремительно потемнел и стал как ночь. Прогремел страшный гром, и в волшебный колышек ударила молния. Время пошло… Теперь все старели и умирали не тогда, когда хочется, а тогда, когда прикажет время.

С тех пор прошло много тысячелетий. Люди привыкли жить под властью времени. Они рождаются, стареют и умирают, а время всё идёт и идёт. В старых часах его охраняли кукушки. От тех тщеславных людей, которые, вертя стрелки заведённых часов, могли нарушить и этот привычный ход. Потом кукушек не стало, и однажды весной кто-то перевёл часы на час вперёд. И время понеслось — стремительно и неумолимо. Каждую осень люди пытаются замедлить его бег, цепляясь за стрелки и отводя их на час в прошлое, но весной всё возвращается на часовые круги своя…

Старый тополь

Старый тополь, что рос в нашем дворе на окраине города, вчера рухнул. Раздавил стол, любовно выструганный папой Карло для доминошников, и чуть было не убил Карлсона, который живет в подвале. Ах, да! Вы же ничего не знаете о нашем дворе! Сейчас, сейчас…

Есть дворы и дворы. В каждом из них живут сказочные герои, но в одни заходят Сказочники и рассказывают будущим героям их сказки. А в другие — нет. В наш вот никто не зашел. Может быть, потому что мы живем на самой окраине? Какому сказочнику охота тащиться в такую даль?

На рухнувшем тополе жил Кот. Ходил по бельевой веревке вокруг ствола и травил матершинные анекдоты. Веселый был кот, вот только выпить не дурак. Это его и спасло. Пока они со Старым Муком, что торгует на рынке гнилыми яблоками, ходили сдавать бутылки, тополь и рухнул. А Кот остался без жилья. Сейчас, когда я сижу у окна в своей комнате на втором этаже, он бродит по двору и пьяно мяукает, жалуясь на судьбу. Вот только кто ему поможет, кроме Сказочника? Да и поздно уже, наверное… Для всех нас поздно…

Кому нужна состарившаяся Золушка в стоптанных туфлях, всю жизнь мывшая полы в продмаге? Сейчас она уже на пенсии, да и магазин недавно прикрыли — там теперь игровой салон, казино для нищих. Из наших туда только Буратино заглядывает, медяки свои спускать…

Вы спросите, а как же Сказочники? Неужели они такие черствые люди? Не знаю. Свои сказки они рассказывают лишь тем, кто за это может хорошо заплатить. Такой уж мир за окном. И не только за моим. Вот если бы я умел сочинять! Я бы обязательно придумал много-много хороших сказок и рассказывал бы их тем, кто живет на окраине. Но сочинять я не умею. Меня ведь никто этому не научил. Я просто сижу у окна и с грустью смотрю на пьяного грязного немытого Кота, который мог бы стать ученым и ходить по золотой цепи. И все, что я могу сделать — просто рассказать вам о том, что в нашем дворе рухнул старый тополь.

Человек на афишной тумбе

На перекрёстке у трёхэтажного дома стоял человек на афишной тумбе. В длинном, ниже колен, осеннем пальто, тяжёлом тёмном шарфе и старомодной шляпе с круглыми полями и высокой тульей. Правой рукой он держал раскрытый зонт, а левой — раскрытую тетрадь. И хотя на небе не было ни одной тучки, а на листе — ни одной буквы, странный человек не спешил убирать ни зонтик, ни тетрадку. Если бы он повернул голову, то без труда заглянул бы в окно третьего этажа. Но он головы не поворачивал, да и вообще не шевелился. Человек на афишной тумбе был сделан из металла.

Ещё несколько подобных скульптур стояло дальше по улице, и горожане давно не обращали на них внимания. Разве что туристы иногда останавливались, чтобы сфотографироваться, да большой ворон, пролетая мимо, часто усаживался на зонт. Ворон был стар, страдал одышкой, и ему требовался отдых. Двести лет назад, когда он только-только вылупился из яйца, здесь не было ни афишной тумбы, ни перекрёстка, ни даже самого города.

Апрель нынче выдался холодным: на Севере проснулись древние ветра и никак не могли угомониться после долгой и морозной зимы. Они гуляли по улицам, распевая грубые северные песни, задирали прохожих, ломали сонные ветки деревьев и повсюду разбрасывали чужие окурки и автобусные билеты. В древних ветрах жил буйный дух прежних времён, когда кипела великая битва между Севером и Югом, и вечная мерзлота, наступая, завоёвывала всё большую и большую часть Земли. Но сегодняшнее утро неожиданно случилось солнечным, тихим и добрым. На самом его краю, в час между тьмой и рассветом, Человек на афишной тумбе услышал знакомое хлопанье крыльев, лёгкий перестук когтей о металлический зонт и хриплый простуженный голос:

— Арра, Сказочник.

Вороны всегда говорят «арра!» или «кау!» вместо приветствия. И иногда — связывая слова в одно предложение.

— Здравствуй, ворон, — откликнулась скульптура. — Что нового в городе?

Птица неуклюже потопталась, устраиваясь на зонте поудобнее, и, заглянув в металлическую тетрадку в руках Сказочника, ответила:

— В парке первый клещ проснулся. Говорит, приснился ему жуткий сон, будто в городе не осталось ни одного человека. А на том берегу родила бездомная собака. Прячется в заброшенном подвале на бывшей стройке, и её подкармливает один мальчишка. Арра, я его взял на заметку. Как у тебя дела? Всё надеешься что-нибудь написать?

— Пока пусто… — вздохнул человек. — Вчера, казалось, я ухватил строчку за первое слово и даже принялся записывать, но… Знаешь ли ты, ворон, как ужасно скрипит металлическое перо о металлический лист? Как будто кто-то скребёт когтями по ржавой душе. Наверное, этот звук помешал мне: опять ни строчки! Да ты же сам видишь: страницы пусты.

— Рассказываешь ты красиво, — усмехнулся ворон. — Но молоть языком это не писать сказки. Да, кстати…

Ворон захрипел, сделал паузу и несколько раз прочистил горло гортанным «арра!».

— … да, кстати, — продолжил он, — в доме поселился новый жилец.

И, оттолкнувшись от зонта, птица взмыла в воздух.

— Тебе не жалко его? — вдогонку прокричал Человек на афишной тумбе.

— Кого? — откликнулся, кружась над домом, ворон.

— Нового жильца!

— Не слышу тебя… Кау!

Вороны всегда говорят «кау!» или «арра!», когда прощаются.

Человек на афишной тумбе проводил его взглядом и, не удержавшись, посмотрел в окно третьего этажа. Увы, на окне висели шторы из плотной ткани. Из такой ткани запросто можно шить обёртки для планет, заворачивая в них острые горы, текущие реки и даже раскаленные вулканы. Сносу этой планете не будет!

Едва ворон скрылся из вида, как мимо скульптуры с зонтом прошел высокий человек с обвислыми седыми усами и длинной трубкой во рту. Это был аптекарь. Вряд ли в целом мире можно сыскать более странного аптекаря, чем тот, что держит лавку на первом этаже дома у афишной тумбы. Левый глаз у него закрыт черной повязкой, из-под белого халата выглядывает полосатый край тельняшки, и, продавая лекарства, он не перестаёт дымить трубкой. Прямо в аптеке. Когда-то давно он грабил лодки рыбаков на реке Каменке, что петляла по глубокому оврагу между прилепившихся к берегам деревянных домишек и впадала в Обь у первого железнодорожного моста. Но потом овраг закопали, а речку пустили по трубам. Так пират остался без работы, и пришлось ему податься в аптекари.

Следом за ним, что-то негромко ворча себе под нос, прошёл в парикмахерскую цирюльник. Он был маленьким и смуглым, усов не носил, зато одевал галстук-бабочку и всегда имел в кармане ножницы и расческу. Цирюльник презирал своего соседа-пирата, называя его неучем и бандитом, за что ему постоянно оставалось от сердитого аптекаря. Последняя их драка произошла совсем недавно, и на лице цирюльника ещё не увял синеватый цветок фингала, а аптекарь ходил с перебинтованным плечом, пострадавшим от удара ножницами.

Ещё на первом этаже здания у афишной тумбы держали свои лавки булочник, винокур и парфюмер. Булочник был краснощёким, полным и едва проходил в двери. Однажды после плотного обеда так и вовсе не смог войти в лавку и с тех пор дал зарок никогда не обедать в рабочие дни. Характер он имел лёгкий и весёлый, любил угощать покупателей свежими булочками, подсовывая им в корзинки и сумки больше товара, чем они покупали. Отчего лавка его была самой бедной, и над ним смеялись остальные четверо лавочников. Впрочем, булочника это ничуть не обижало, и он с удовольствием угощал своих соседей — и аптекаря с трубкой, и цирюльника с бабочкой, и худого, бледного винокура, и надменного парфюмера, приближение которого можно было учуять за целый квартал по запаху.

Когда все лавки наконец открылись, на третьем этаже дома распахнулось окно, и из него высунулась голова в ночном колпаке. Такие колпаки были в моде среди немолодых и небогатых деревенских помещиков лет двести назад, и, казалось, навсегда канули в прошлое. Но омуты прошлого — места загадочные и дикие, иногда из них такое выныривает, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Какое прелестное место! — восторженно заявила голова. — Здравствуй, утро. И ты, странная скульптура под зонтом, здравствуй. Интересно, кого ты изображаешь? Должно быть такого же поэта, как и я. Вот и тетрадка в руках, а в ней пока — ни строчки. Или погоди… вроде что-то написано. Нет, показалось. А жаль! Было бы интересно узнать, о чём думает металлическая скульптура, стоящая на афишной тумбе.

С этими словами голова в ночном колпаке исчезла, а шторы на окне вновь задёрнулись. Впрочем, через половину часа новый жилец показался полностью. Он вышел на перекрёсток из-за угла дома, с любопытством обошел афишную тумбу, помахивая маленькой тросточкой, несколько раз приподнял шляпу-котелок, приветствуя незнакомых молодых дам, а затем отправился осматривать небольшой сквер по соседству. Из кармана его пиджака торчал корешок толстого блокнота, и весь вид его — круглое лицо, чисто выбритые щеки, кудрявая шевелюра и задумчивый взгляд — говорил, что господин этот явно не от мира сего. То есть настоящий поэт.

Сказочник на афишной тумбе проводил нового жильца задумчивым взглядом и нахмурился.

— Здравствуй, утро. И ты, странная скульптура под зонтом, здравствуй.

Этой фразой, просыпаясь почти в полдень, встречал теперь каждый следующий день новый жилец. Более того, свесившись из окна, он рассказывал вслух о своих делах и даже спрашивал совета. Впрочем, не ожидая, что ему ответят. Так ведь обычно и бывает. Все советы мы знаем наизусть и спрашиваем их лишь из вежливости и желания рассказать о своих заботах. Хотя бы металлической статуе.

— Представляешь, каким милым оказался хозяин здешней булочной?! — сообщил поэт на второе утро. — Мало того, что он себя обсчитал, и мне пришлось угрожать ему, что я вызову полисмена и его лавку закроют, если он не возьмет лишние деньги обратно… так вот, он оказался подлинным ценителем поэзии. Вот уж неожиданность, правда? Я читал ему стихи больше часа! Пришлось вспомнить самые ранние и слабые, но он и их принял с восторгом. Мне даже подумалось, что я слишком строг к себе. Да-да, не стоит выбрасывать стихи в мусорную корзину, если они нравятся народу. Мне кажется, или я действительно вижу какое-то слово в твоей металлической тетрадке? Вроде бы его вчера не было… Ах, как действует на нас, поэтов, похвала! Хочется писать и писать!

Весь второй день поэт бродил по скверу с блокнотом в руках, что-то тихо бормотал вслух, записывал и вычеркивал, а потом снова записывал. Несколько раз он, задумавшись, натыкался на скамейки, а один раз чуть не наступил на крошечную собачку, которую выгуливала пожилая дама. Впрочем, надо отдать ему должное, он тут же извинился и перед дамой, и перед собачкой. И даже пообещал посвятить им шуточную поэму, но женщина отчего-то отказалась и лишь покрутила пальцем у виска. А собачка и вовсе облаяла поэта самым что есть нецензурным лаем. Перед самым полдником, когда к булочнику подвозят свежие ромовые бабы и кексы, ещё помнящие тепло рук тех, кто их делал, поэт решительно выбросил свой блокнот в урну и быстрым шагом направился к перекрёстку. Но затем столь же решительно развернулся и зашагал обратно к урне. И выброшенный блокнот вернулся на своё привычное место — в правый карман пиджака.

— Здравствуй, утро. И ты, странная скульптура под зонтом, здравствуй.

Холодные северные ветра окончательно покинули город, прибранные после зимы улочки затопило тёплой и сладкой солнечною водой, и утро действительно выдалось прекрасным. Но поэт был хмур.

— Цирюльник — настоящий хам! — пожаловался он. — Строит из себя знатока, а сам квиндухетта от дактиля не отличит. Как он может говорить о поэзии, если не знает даже стихотворных размеров?! Вчера, под вечер, я зашёл к нему подравнять бакенбарды. «Вы, говорят, балуетесь виршами?» — спрашивает он у меня. Балуетесь! Маленький самодовольный болван! Он бы ещё назвал мои стихи опусами. Читаю ему лучшее своё стихотворение. И что же?! Он снисходительно говорит «неплохо» и «у вас, несомненно, есть способности, нужно только их развивать и учиться». «Что же здесь не так?» — язвительно спрашиваю я. И этот властелин чужой перхоти покровительственно разглагольствует о вычурности образов и банальности рифм! Я так разозлился, что чуть было не написал эпиграмму прямо на зеркале. Хлопнул дверью и ушёл с мыльной пеной на лице и бакенбардами разной длины. Почему мне кажется, что вчера в твоей тетрадке было меньше слов? Это всё моя невнимательность, наверное… А я вот что-то за два дня не написал ни одной строчки! Пора, пора садиться за работу.

Окно захлопнулось, и больше в этот день Человек на афишной тумбе нового жильца не видел. Поздно вечером над домом долго кружил старый ворон, словно что-то высматривая, а затем прокричал «кау» и исчез за крышами домов.

— Здравствуй, утро. И ты, странная скульптура под зонтом, здравствуй.

Мятый ночной колпак свесился за окно и чуть не свалился с головы, но поэт вовремя ухватил его за самый край.

— Дурацкий вчера вышел день, — сообщил он, водружая колпак на его законное место. — А столько творческих планов было! Ода хлебу для булочника, эпиграмма на цирюльника… Всё настроение парфюмер испортил. Он совершенно равнодушен к искусству! Представляешь, этот напыщенный франт, от которого пахнет духами даже сквозь витрину, не читает стихов, не ходит в театр и не смотрит кино. Он ничего не слышал о Дон Кихоте! Никогда не рыдал над судьбою Ромео и Джульетты! Он не пугал соседей громким смехом, наблюдая за похождениями Мюнхгаузена! Он спрятался от искусства в пустом флаконе из тёмного стекла. Не то чтобы меня это расстроило… а, впрочем, да, расстроило. Я спорил с ним битых два часа. Я купил за это время восемнадцать флаконов одеколона, три тюбика крема для ног, мазь для загара и средство от прыщей. И чтобы ты думал? Мне не удалось его переубедить! Ну, какие после этого стихи? Хм… интересно, а на перевёрнутой странице твоей тетради уже что-то записано?

Словно разделяя грустное настроение поэта, день выдался пасмурным и унылым. Человек на афишной тумбе молча наблюдал, как поэт гуляет по скверу, пытаясь уцепиться за первую строчку нового стихотворения, раздраженно вырывает листы из блокнота и швыряет их направо и налево. Один раз он даже попал скомканным листом в мороженщика, но тот окатил его холодным замороженным взглядом и покатил свой маленький холодильник на колесиках дальше. Дворник оказался куда более разговорчив. В стихах он понимал ещё меньше, чем парфюмер, зато отлично разбирался в мусоре. А на границе вечера и ночи над трёхэтажным домом на перекрёстке снова кружил ворон. Но со Сказочником не поздоровался, лишь помахал издали крылом, закладывая очередной вираж.

— Здравствуй, утро. И ты, странная скульптура под зонтом, здравствуй.

Вид у поэта был невыспавшийся.

— Всю ночь проработал, — устало сказал он. — Не то, чтобы совсем стихи, но… Винокуру должно понравиться. Он вчера заказал мне рекламные четверостишья. Пять червонцев за штуку, неплохо, да? А разных сортов вина у него — целый склад! И каждому требуется своя реклама. Я тут подсчитал, что если писать по паре сотен четверостиший в день, то можно оставить работу и не выходить из отпуска. У меня ведь отпуск, я тебе не говорил? Какие-то странные буквы у тебя в тетрадке, я таких не знаю. Наверное, это особый язык статуй, ха-ха? Кстати, это мысль! Особый язык рома, особый язык вина, особый язык пива… — и, бормоча под нос эти странные слова, поэт исчез в комнате.

День снова был пасмурным, и прохожие редко поднимали голову, проходя мимо афишной тумбы. И если слышали странный скрипучий звук, то оглядывались по сторонам, даже не предполагая, что это металлическая скульптура перелистывает очередную металлическую страницу. А Сказочник так увлёкся, что тоже не обращал на них никакого внимания и даже чуть было не проглядел перебегавшего дорогу нового жильца. На жильце было длинное осеннее пальто и тёмный шарф, а в руках он нёс зонтик. Едва поэт оказался у афишной тумбы, как хлынул дождь. Даже не дождь, а настоящий тропический ливень, злой и резкий, как вырвавшийся на свободу африканский дикарь. Ливень-дикарь бушевал вокруг, ударяя по стенам домов, стучал в окна, ломился в двери, но на поэта не упала ни одна капля. Это Человек на афишной тумбе неожиданно наклонился над новым жильцом и прикрыл его своим металлическим зонтиком.

— Если ты гулял по этой улице, — быстро зашептал испуганному поэту Сказочник, — то видел странные скульптуры на столбах и афишных тумбах. Клубок, вишнёвую веточку, яблоко, доктора в белом халате, музыканта с трубой… Их много, и все они когда-то были людьми. Не совсем обычными, может быть, ведь каждый имел свой дар: выращивать сады или лечить людей — не важно. Я, например, сочинял сказки и рассказывал их детям. Увы, я и не подозревал, что мой талант — не только сладок, но и опасен. Не знаю, как в других городах, а в нашем на талантливых людей охотится старый чёрный ворон. Он ловит их на лесть, равнодушие, критику и деньги. От лести человек начинает хуже работать, критиков не слушает, на равнодушных обращает внимание, которого они не заслуживают, а за деньги распродает дар по частям. Иногда он даже не замечает, что уже давно лишь памятник погибшему таланту. Стать снова художником — задача почти непосильная. Иногда я слышу кусочки мелодии, которую сочиняет музыкант. Иногда доктору почти удаётся сообщить прохожему о его болезни. А вот остальные окончательно скисли. Портной превратился в ржавый металлический клубок, сапожник — в пару сапог, архитектор — в шляпу-замок на афишной тумбе, а пара садоводов — в яблоко и вишнёвую веточку…

— Арра! — громкий крик ворона заглушил слова Сказочника.

Мокрая и взъерошенная птица уселась на плечо, и металлическая статуя сразу же разогнулась и приняла прежнее положение, спрятав под зонтом незваного гостя. Поэт, на которого хлынул ливень, бросился бежать…

— Ещё не поздно всё изменить! — выкрикнул ему вдогонку Сказочник.

— Арра! Арра!

— Только не заходи к аптекарю!

— Арра! Арра! Арра! — ворон зашёлся в бесконечном карканье, заглушая даже шум ливня и громкие сирены автомобилей. А новый жилец, скрываясь от дождя, юркнул в первую же открытую лавку. Там он жадно прильнул к витрине, пытаясь разглядеть сквозь дождь статую с зонтом и сидящего на её плече ворона… Затем кто-то тронул его за локоть, и высокий человек с обвисшими седыми усами и трубкой во рту повёл поэта куда-то вглубь лавки.

— Здравствуй, утро. И ты, странная скульптура под зонтом, здравствуй.

Я стоял на перекрестке двух улиц — Богдана Хмельницкого и Двадцати Пяти Лет Октября — и разглядывал металлического человека, забравшегося на афишную тумбу. На нём была старомодная шляпа с круглыми полями и высокой тульей, тяжёлый темный шарф и длинное, ниже колен, осеннее пальто. Правой рукой он держал раскрытый зонт, а левой — раскрытую тетрадь. И хотя на небе не было ни одной тучки, а на листе — ни одной буквы, странный человек не спешил убирать ни зонтик, ни тетрадку.

— Жаль, что ты меня не услышал… — вздохнул я. — Металлическое сердце не помнит свой дар, а металлическое перо поднять труднее, чем вручную повернуть планету вокруг оси. Но я на тебя надеюсь, поэт… Ворон прилетит лет через пять, ему ты пока не интересен. А булочник передаёт тебе привет. Ты не суди его, он просто не разбирается в стихах. И ему нравится всё, что звучит складно. Цирюльник сожалеет. Говорит, что из тебя мог получиться второй Северянин. А вот парфюмер по-прежнему равнодушен. Ну и пусть его, правда? Равнодушие заслуживает быть обоюдным.

Content

Игорь Маранин
Сказки про Того, Не Знаю Кого

Сказка о славном воине Фархаде и яйце божественной птицы Анзуд

Пролог

1

2

3

4

5

Эпилог

Обезьяна счастья

Сказка о волшебной флейте и городе добрых правителей

Забрало

Сказка о неразделенной дружбе

Вывороть

Сказка про Того, Не Знаю Кого

Судорожное дерево

Сказка о верной собаке и почтовых марках

Сказка о времени, когда не было времени

Старый тополь

Человек на афишной тумбе