Наследники Вюльфингов

Предания германских народов средневековой Европы в пересказах Е. Балобановой, О. Петерсон

Введение

Выпуская в свет последнюю часть нашего труда, мы можем повторить только то, что было сказано нами в предисловии нашем к первому тому этого издания.

Не задаваясь, разумеется, недоступною задачею ознакомить публику полностью со средневековою литературою, мы надеялись хотя отчасти восполнить этот пробел своими переводами и пересказами, стараясь, по возможности, сохранить в них характерные особенности подлинника.

Крайнее богатство и разнообразие эпического творчества германцев заставило нас на этот раз ограничиться исключительно эпосом, оставив в стороне немецкий средневековый роман, причем, стремясь сохранить основной характер нашего издания и избегая дробности, мы были принуждены и тут сделать строгий выбор. Так, например, мы обошли стороной весь Каролингский и Животный эпос, — с одной стороны, как не вполне народный и явившийся в Германии лишь отражением иноземных сюжетов; с другой стороны, как материал, с которым читатели наши ознакомились уже в первом томе нашей работы. По той же причине не затрагивали мы и немецких переработок сюжетов об Александре Македонском. Но зато мы нашли нужным дать в Приложении к этому тому пересказ, хотя и сокращенный, англосаксонского эпоса «Беовульф». Кроме того, поместив «Песню о Гильдебранде» по тексту XV в., мы нашли полезным дать в Приложении перевод уцелевшего отрывка этой песни по тексту VIII в., как древнейшего образца немецкого эпического творчества. Тут же поместили мы в переводе пересказ Роберта Кенига «Песни о Зигфриде в Роговой Коже», весьма древней по сюжету, но дошедшей до нас лишь в переработках XVI века.

О. Петерсон, Е. Балобанова

Песнь о Нибелунгах

I. О Нибелунгах

МНОГО ЧУДЕСНОГО рассказывают в старых сказаниях о славных героях, о великих подвигах, празднествах и пирах, о плаче и жалобах; много чудесного можете вы услыхать о боях отважных богатырей.

Выросла в Бургундии девушка высокого рода и такая прекрасная, что ни в одной стране нельзя было найти лучше ее. Звали ее Кримгильдой, и много бойцов положило за нее свою жизнь.

Жила она на попечении трех братьев, богатых и славных королей; их звали: Гунтер, Гернот и Гизельгер. Богатая королева, фрау Ута, была их мать; отца же их звали Донкратом; после смерти оставил он им большое наследство, а в молодости и сам заслужил большую честь и славу.

Молодые короли славились высоким родом, щедростью, необычайной силой; их знали за искуснейших бойцов. Земля их звалась Бургундией, а потом немало подвигов совершили они и в земле Этцеля.

Жили они со своею дружиною на Рейне в городе Вормсе, и служило им много доблестных рыцарей. Был между ними и Гаген из Тронеге, и племянник его Ортвин из Меца, и брат его Данкварт Быстрый; были два маркграфа: Гере и Эккеварт, Фолькер из Альцейля и еще немало других, которых я не могу и перечесть, и никто не сумел бы пересказать всех доблестей и подвигов окружавшего их рыцарства.

Но вот раз приснился Кримгильде сон, будто приручила и воспитала она сокола, сильного, прекрасного и дикого, а два орла стали клевать его на ее глазах и, казалось, на земле не могло быть для нее большего горя.

Рассказала она этот сон матери своей Уте.

— Ничего хорошего не предвещает тебе твой сон, — отвечала ей Ута. — Сокол, которого воспитала ты, — благородный муж, да сохранит его Господь! Суждено тебе скоро его потерять.

— Зачем говоришь ты мне о муже, милая матушка? Не хочу я знать любви богатыря и лучше до смерти останусь не замужем, чем нажить себе из-за мужа беду и горе.

— Не говори так необдуманно, — уговаривала ее мать. — Только любовь мужа даст тебе истинное счастье на земле. Ты красивая девушка, и Господь пошлет тебе такого же прекрасного рыцаря.

— Не уговаривай меня, матушка, — отвечала Кримгильда, — судьба многих женщин показала уже, что за любовь часто приходится платиться горем. Избегая того и другого, я надеюсь навсегда миновать беды.

Не знала еще любви в своем сердце Кримгильда, и так, безмятежно, прожила она еще много счастливых дней, а потом с честью вышла замуж за одного могучего богатыря. Богатырь этот и был тот сокол, о котором говорила ее мать. И как же отомстила она за его гибель ближайшим своим родным! Много матерей поплатилось тогда жизнью своих детей за одну его смерть.

II. О том, как рос Зигфрид

На Нижнем Рейне, в славном городе Сантене, у короля Сигемунда и жены его Сигелинды подрастал сын Зигфрид. Зигфрид с детства отличался красотой, мужеством и силой, а родители его учили и воспитывали его и делали все, что могли, для того, чтобы впоследствии он мог со славою и честью править своим царством. Когда Зигфрид настолько вырос, что постиг всю военную науку и мог уже без труда носить оружие, король Сигемунд устроил великолепнейший пир и созвал на него множество народу. После пира король Сигемунд посвятил сына в рыцари, а вместе с ним и еще четыреста юношей. После семидневных празднеств и турниров король Сигемунд, распустив гостей и шпильманов с богатыми дарами, наделил сына землями и городами. Вассалы хотели было, чтобы он стал править вместо короля Сигемунда, но Зигфрид не согласился на это: пока живы Сигемунд и Сигелинда, он королем не будет, но всегда готов защищать свою родину от врагов.

III. О том, как Зигфрид приехал в Вормс

Как беззаботно жил Зигфрид, пока не услыхал, что есть в Бургундии молодая девушка необычайной красоты. Недаром съезжалось к Гунтеру множество гостей, и женихи наперерыв старались снискать любовь Кримгильды. Но Кримгильда не знала еще того, кого было ей суждено полюбить. Между тем Зигфрида не покидала мечта о высокой любви — сам он, конечно, вполне мог заслужить любовь любой красавицы.

Дружина его и родные стали ему советовать выбрать себе невесту по сердцу, и Зигфрид отвечал:

— В таком случае я возьму Кримгильду — благородную девушку из Бургундской земли. Как я слышал, она так красива, что самый богатый император счел бы ее достойной своей любви.

Огорчились Сигемунд и Сигелинда, узнав, что Зигфрид задумал свататься к девушке такого высокого рода; к тому же все знали ее братьев за отважных бойцов и всем был известен их гордый и высокомерный нрав. Зигфрид стоял на своем, и Сигемунд наконец согласился отпустить сына в Бургундию, но ни в каком случае не советовал пытаться добыть невесту силою. Зигфрид отказался взять с собою дружину, как предлагал ему отец, а выбрал себе только двенадцать надежных товарищей. Поспешно снарядился он в путь и в блестящем вооружении и роскошных одеждах пустился в дорогу.

На седьмой день Зигфрид со своими двенадцатью спутниками, блистая оружием, на всем скаку подъезжал к Вормсу. Рыцари и воины Гунтера со своими оруженосцами поспешили им навстречу.

Приказав не уводить коней, так как он со своими спутниками намеревался скоро пуститься в обратную дорогу, Зигфрид попросил указать ему путь к королю Гунтеру. Между тем до короля Гунтера и окружавших его рыцарей дошла уже весть о приезде каких-то никому неведомых воинов в великолепном вооружении и роскошных одеждах.

— Государь, — сказал Ортвин из Меца, — пошли поскорей за дядей моим Гагеном: он знает всех королей и все земли и, конечно, распознает и этих гостей.

Послал Гунтер за Гагеном и попросил его взглянуть на неизвестных гостей и сказать, кто бы могли они быть.

Гаген подошел к окну и бросил взгляд на Зигфрида и его воинов: никогда еще не бывали они в Бургундии.

— Никогда еще не видал я Зигфрида, — сказал наконец Гаген, — но кажется мне, что это он. Много новых рассказов несет он с собою в нашу страну: рука витязя победила отважных Нибелунгов — Шиблунга и Ниблунга, сыновей богатого короля[1]. Немало чудес совершил он благодаря своей великой силе. У клада Нибелунгов увидал он многих отважных мужей; никого из них он не знал и тут только встретил их в первый раз. Клад Нибелунгов был вынесен из пещеры, и воины Нибелунгов собирались его делить. Смотрел на это Зигфрид и дивился. Подошел он к ним поближе; они увидали его, и один из них сказал: «Вот идет могучий Зигфрид, нидерландский воин». Шиблунг с Ниблунгом приняли его с почетом и, с общего совета, стали просить его разделить клад и упрашивали его, пока он не согласился. Тут, как рассказывают, увидал он столько драгоценных камней, что их не увезти бы и на сотне повозок; еще того больше было там красного золота из земли Нибелунгов. Все это должна была поделить рука отважного Зигфрида. Ему же в награду дали они меч Нибелунгов. Много бед причинила им услуга, которую должен был оказать им тогда этот отважный человек. Не успел он кончить дележа, как уже все они напали на него, и он должен был оставить клад неразделенным. Оба короля сами вступили с ним в бой, и отважный витязь уже отвоевал было у них отцовским их мечом и клад, и землю Нибелунгов. Тогда позвали они к себе на помощь друзей — двенадцать мужей, обладавших силою великанов. Но что могли они поделать? Рука Зигфрида в гневе перебила их. Также победил он и семьсот витязей из земли Нибелунгов и тут же поразил насмерть и обоих богатых королей. Но тут он попал было в беду, благодаря Альбриху, задумавшему отомстить за смерть своих господ, да оказалось, что Зигфрид был чересчур для него силен — могучий карлик не в силах был его побороть. Точно львы устремились они к горе, и тут Зигфрид отнял у Альбриха плащ-невидимку и завладел сокровищем, а все, отважившиеся вступить с ним в бой, были убиты.

Тогда Зигфрид приказал на повозках и на руках перенести клад опять туда, откуда его взяли Нибелунговы воины, и приставил охранять его самого могучего карлика Альбриха, и взял с него клятву вперед быть ему слугой. С тех пор карлик оказал ему много разных услуг.

— Еще много рассказов знаю я о нем, — продолжал Гаген из Тронеге, — он убил дракона и, выкупавшись в его крови, стал роговым, и не берет его теперь никакое оружие[2]. Теперь же следует нам принять витязя так, чтобы не навлечь на себя его гнева. Он одарен такой могучей силой, что надо обойтись с ним полюбезнее — и так уж немало чудес успел он совершить своею мощью.

— Видно, правду говоришь ты, — отвечал ему богатый король, — посмотри, каким готовым к бою богатырем стоит там со своими воинами этот чудно отважный человек! Надо нам спуститься и выйти к нему навстречу.

— И в том не будет вам позора, — сказал Гаген, — он человек высокого рода — сын богатого короля. То знает Бог, но мне сдается, что сюда приехал он, конечно, за важным делом.

— В таком случае, добро пожаловать, — сказал король Гунтер, — я слышу, он хорошего рода и отважен, так пусть же он найдет радушный прием в Бургундской земле.

С такими словами Гунтер пошел навстречу гостям. Но когда спросил он Зигфрида, что привело его в Бургундскую землю, Зигфрид отвечал ему, что он давно уже и много слышал о храбрости короля Бургундов и его воинов, что он, Зигфрид, тоже будущий король и хочется ему показать себя достойным этого звания, а потому приехал он в Бургундскую землю, чтобы помериться силами с королем Гунтером и его воинами:

— Если вы действительно так отважны, как о вас говорят, то будем биться; если победа останется за мной — я буду владеть вашими землями, если же за вами — вы моими.

Смутила такая речь Гернота и его воинов; показалось им досадно, что какой-то иноземец задумал завладеть Бургундией, и многие из них уже готовы были схватиться за оружие. Видя то, вспылил Зигфрид и чуть было тут же не произошла схватка, но Гунтер удержал брата, да и сам Зигфрид успокоился, вспомнив о Кримгильде.

— Будь у нас гостем, — сказал Гизельгер, — будь гостем, ты и твои товарищи, приехавшие с тобой. Я же и все мои родичи охотно будем тебе служить. — При этом он приказал подать гостю вина.

— Проси у нас добром всего, что только у нас есть, мы готовы разделить с тобою наше имущество и положить за тебя нашу жизнь, — сказал тогда и Гунтер, и Зигфрид окончательно смягчился.

Так стал Зигфрид с товарищами дорогим гостем в земле Бургундов, и в течение многих дней при дворе Гунтера устраивались в честь его пиры и военные игры, и Зигфрид во всем и всегда оказывался первым — так велика была его сила.

Рады были нидерландскому витязю и дамы, с которыми рыцари проводили время. Но душа Зигфрида была поглощена мечтой о высокой любви, хотя он ни разу не видал еще красавицы Кримгильды.

Но в то время, как рыцари и оруженосцы на дворе предавались военным играм, Кримгильда смотрела на них из окна своей комнаты, и не было для нее лучшей забавы. Часто задумывался Зигфрид о том, как бы увидать ему Кримгильду — давно уже любил он ее всей душой, а до сих пор еще совсем ее не знал, и это сильно печалило его. Когда же братья-короли отправлялись объезжать свои владения, Зигфрид сопровождал их, и Кримгильда грустила, не видя его.

Так целый год прожил Зигфрид в земле Гунтера и ни разу еще не видал прекрасной девушки, принесшей ему потом столько любви и столько бед.

IV. О том, как Зигфрид воевал с саксами

Тем временем явились к Гунтеру гонцы, вызывая братьев на бой. Послал их король саксов Людегер и союзник его — король Тенемарки Людегаст. С честью приняв гонцов, Гунтер собрал совет. Братья и все воины его решили принять вызов, и Гаген посоветовал королю просить помощи у Зигфрида.

— Рад я помочь вам в беде, — сказал Зигфрид, — но у меня с собою всего лишь двенадцать человек изо всех моих воинов. Но дайте мне тысячу ваших мужей, и я справлюсь с врагами, хотя бы их набралось до тридцати тысяч.

Сильно горевал Гунтер и не знал, что делать: никогда еще враги не нападали на его землю, и очень обрадовался он, услыхав ответ Зигфрида. На другое утро объявил он гонцам, что принимает вызов, и, щедро одарив, отпустил их домой.

Смутились Людегер и Людегаст, узнав от гонцов, что при дворе Гунтера живет нидерландский витязь Зигфрид, но, делать нечего, принялись собирать свои войска, и набралось у них до сорока тысяч воинов. С таким войском тронулись они в поход на Бургундию.

На помощь Гунтеру явились его братья со своими дружинами и все лучшие бургундские воины; нести знамя поручили отважному шпильману Фолькеру. Снарядившись, бургунды пошли через Гессен к земле саксов. Подойдя к границе, Зигфрид, посоветовавшись со своими воинами, разделил свое войско: во главе юных бойцов поставил он Данкварта; охранять тыл поручил Ортвину; сам же поехал вперед — разведать, где находятся враги.

Так один въехал он в землю саксов и скоро увидал в поле большое войско — тысяч в сорок, а может быть и больше. От этого войска тоже выехал вперед витязь в полном вооружении — должно быть, тоже для того, чтобы разведать о врагах. Был это сам король Людегаст. Всадники, завидя друг друга, сейчас же съехались и вступили в битву. Были они почти равной силы, но тем не менее Зигфрид успел нанести Людегасту три глубоких раны прежде, чем тридцать человек его воинов подоспели к нему на помощь.

Людегаст сдался, и Зигфрид, отбившись один от прискакавших Людегастовых воинов, поехал назад, захватив с собой своего пленника.

Обрадовались Бургунды, узнав, какого пленника привез Зигфрид, и сейчас же поднялись в поход: Фолькер, могучий шпильман, выступил вперед со знаменем, и Зигфрид повел свое войско на саксов. Завязалась жаркая битва, но и все сорок тысяч саксов не могли устоять против одной тысячи Зигфридовых воинов и двенадцати его товарищей. В самый разгар битвы Людегер, могучий король саксов, увидал Зигфрида, размахивавшего мечом своим Бальмунгом, и поспешил сразиться с ним; знал он о плене Людегаста и думал, что это дело рук Гернота, и пылал гневом на Бургундов. Витязи стремительно напали друг на друга в то время, как бой вокруг них закипел еще с большим ожесточением. Людегер и Зигфрид уже бросили коней и бились пешие, как вдруг Людегер увидал корону на щите Зигфрида и тут только узнал его. Сейчас же обратился он к своим воинам и велел им прекратить битву.

— Здесь Зигфрид, сын Сигемунда, — сказал он им, — видно, сам дьявол послал его на саксов!

Тут же согласился он на все, чего ни потребовал от него Зигфрид, и сам отдался ему в плен.

Бургунды, послав вперед герцогов с радостной вестью и подобрав раненых и захватив до пятисот человек пленных, отправились в обратный путь.

Погруженный в печальные мысли, Гунтер сидел у себя в Вормсе, поджидая вестей; и как же обрадовался он, когда прискакали гонцы с вестью о победе.

Узнав об их приезде, Кримгильда тайно призвала к себе одного из гонцов и подробно расспросила его о битве; и как же ликовала она в душе, слушая рассказ его о подвигах Зигфрида!

Король Гунтер с радостью встретил своих воинов и ласково обошелся с пленными королями; обоим даровал он свободу с условием, что они без его спроса не уедут из Бургундской земли.

По совету Гернота Гунтер распустил по домам своих воинов, приказав им собраться к нему через шесть недель, чтобы достойно отпраздновать победу: надеялся он, что к тому времени воины его отдохнут и даже раненые успеют выздороветь. Потом просил он и Зигфрида не уезжать от него. Зигфрид, конечно, не согласился бы остаться — не имел он нужды наниматься на службу к другим королям, да все еще думал он о Кримгильде и хотелось ему во что бы то ни стало повидать ее, и обещал Зигфрид погостить еще у короля Гунтера.

V. О том, как Зигфрид увидал Кримгильду

Прошло шесть недель, и к Троицыну дню собралось на пир к Гунтеру тысяч пять, если не больше, отважных его воинов. Перед началом празднеств Ортвин подошел к королю и сказал, что для того, чтобы праздник был действительно весел, надо пригласить на него и всех благородных дам Бургундской земли. Гунтер и сам видел, что отважный Зигфрид только и думает, что о его сестре, и охотно согласился на предложение Ортвина, и приказал матери своей Уте явиться вместе с дочерью и состоявшими при них девицами. Отобрав сто витязей из числа своих родичей, приказал он им всюду сопровождать Кримгильду и служить ей.

Увидя красавицу Кримгильду в роскошных одеждах, усыпанных драгоценными каменьями, и видя, что она красотою своею затмевает всех дам, Зигфрид то радовался ее красоте, то приходил в отчаяние.

— Может ли быть, чтобы мне когда-либо позволено было тебя любить? — думал он. — Лучше мне умереть, чем остаться для тебя чужим!

Сам же Зигфрид в эту минуту был необычайно красив, точно на картине, нарисованной искусным художником, и все, глядя на него, говорили, что никогда еще не видали они такого прекрасного витязя.

В то время, как Кримгильда, окруженная своими девушками и рыцарями, входила в зал и все гости расступались перед ними, подошел к Гунтеру Гернот и сказал:

— Позволь Зигфриду подойти к сестре, и пусть она приветствует его. Никогда еще никому не оказывала она такой чести. Этим мы сделаем из него себе друга.

Согласился Гунтер. Подошел Зигфрид к Кримгильде, и она, взяв его за руку, приветствовала его и поцеловала его. Зигфрид довел Кримгильду до собора и после службы, по выходе из собора, опять подошел к ней.

Так целых двенадцать дней Зигфрид почти не расставался с Кримгильдой.

Под конец празднеств король Тенемарки Людегаст и саксонский фогт Людегер стали просить отпустить их домой, предлагая за себя выкуп — столько золота, сколько будут в силах увезти пятьсот коней.

Пошел Гунтер за советом к Зигфриду.

— Не годится это, — сказал ему Зигфрид, — лучше отпусти их домой даром, но возьми с них слово, что они никогда больше не тронут твоих земель, и пусть рука их будет в том порукой.

Послушался Гунтер его совета и отпустил пленников без выкупа.

Потом принесли полные щиты золота, и Гунтер, по совету отважного Гернота, не считая, оделил им своих воинов (говорят, было тут роздано им более 500 марок) и отпустил их по домам.

Когда все разъехались, стал собираться в путь и Зигфрид. Услыхав об этом, король и молодой Гизельгер стали уговаривать его остаться.

— Куда собрался ты ехать, Зигфрид? — говорил Гизельгер. — Прошу тебя, исполни мою просьбу — останься у короля Гунтера: много есть тут прекрасных дам, и все они с удовольствием смотрят на тебя.

— Собрался я было ехать, — отвечал Зигфрид, — но теперь останусь. Пусть же отведут коней в конюшни и уберут щиты: Гизельгер убедил меня остаться.

Итак, из любви к друзьям, Зигфрид остался, и нигде не нашел бы он большей отрады: прекрасную Кримгильду мог он видеть теперь, когда только хотел.

VI. О том, как Гунтер собрался ехать в Исландию за Брунгильдой

Жила за морем королева, и равной ей никто не знал; была она несказанно красива и обладала громадной силой: далеко бросала она вперед камень и сама прыгала за ним вослед. Каждому, кто только решался помыслить о ней, предлагала она для состязанья с собой три игры, и если был он побежден хоть в одной из них, то платился за то головою. И немало уже раз совершала это королева.

Жил в то время на Рейне прекрасный рыцарь, и всеми своими помыслами стремился он к чудной красавице, но за то и поплатился он потом жизнью.

Сидел раз Гунтер со своими мужами, и рассуждали они о том, какую бы девушку взять ему в жены, чтобы она была достойна и его, и его земли. И сказал Гунтер:

— Что бы ни случилось со мной, хочу я ехать за море к Брунгильде; ради безмерной ее красоты готов я рискнуть своею жизнью и или погибну, или добуду ее себе в жены.

— Не советую тебе делать это, — сказал Зигфрид, — у королевы есть один жестокий обычай, и попытка снискать ее любовь обходится слишком дорого.

— Не родилось еще на свете такой прекрасной и могучей женщины, что не в силах была бы победить ее в бою моя рука, — возразил Гунтер.

— Не говори так, — сказал Зигфрид, — ты не знаешь всей ее силы: и четверо таких, как ты, не спаслись бы от ее гнева. А потому послушай моего совета: если не хочешь ты лежать мертвым, то лучше не добивайся ее любви.

— А мой совет тебе, — сказал Гаген, — попроси помочь тебе Зигфрида, раз он так хорошо знает все, что касается Брунгильды[3].

— Если захочешь ты, Зигфрид, помочь мне добыть невесту, то я готов буду сложить за тебя и честь свою, и жизнь, — сказал Гунтер.

Отвечал ему Зигфрид:

— Согласен я помочь тебе, если отдашь ты за меня свою сестру, прекрасную Кримгильду: не желаю я никакой иной награды за свои труды.

— Обещаю тебе это, — сказал Гунтер, — и рука моя порука в том, что если прекрасная Брунгильда будет тут, то я отдам тебе в жены мою сестру и живи тогда с нею в радости и веселье!

Так дали они тут друг другу клятву, и много трудов и забот предстояло им перенести, прежде чем привезли они Брунгильду на Рейн.

Слыхал я о диких карликах, живущих в пещерах гор, что носят они для защиты плащ-невидимку чудесного свойства; тот, кто надевает его, становится недоступен ударам и уколам, а также — ни для кого не видим, хотя сам он может смотреть и слушать сколько хочет; при том же и сила его сильно возрастает.

Уезжая, Зигфрид взял с собою плащ-невидимку, который с большим трудом отнял он у карлика Альбриха. Как говорят, надев его, он чувствовал в себе силу двенадцати обыкновенных мужей и мог делать, что хотел, хотя никто его не видел. Так добыл он Брунгильду, от которой приключилась ему большая беда.

Собираясь в путь, Гунтер спросил Зигфрида, не взять ли им с собою своих воинов. Он мог бы без труда собрать большое войско. Но Зигфрид отвечал, что у королевы такой жестокий нрав, что все эти воины все равно должны будут погибнуть, а потому лучше им ехать под видом рыцарей, вчетвером, и тогда — будь, что будет! — они добудут королеву. «Первым будешь ты, вторым — я, третьим — Гаген, а четвертым — отважный Данкварт. Так нас не одолеет и тысяча врагов».

По совету Гагена, Гунтер решил просить сестру изготовить им для поездки самые роскошные наряды, — была она большая мастерица в этом деле. Оповестив ее наперед, пошел он к ней с Зигфридом. Ласково встретила их Кримгильда и, узнав в чем дело, взяла витязей за руки, усадила их на роскошных подушках, лежавших всюду на полу, и стала совещаться с ними, какие нужно приготовить им наряды. Четыре дня должны они были пробыть в земле Брунгильды, и все четверо по три раза в день намеревались сменять платье, а также было им еще нужно хорошее платье на обратный путь. Все обещала изготовить им Кримгильда, — шелка у ней были, и просила она только прислать ей несколько щитов с драгоценными каменьями. Принялась Кримгильда с тридцатью своими девушками изготовлять платья, расшивая их шелками и драгоценными каменьями. Кримгильда сама кроила их, употребив на подкладку кожи чужеземных рыб. Дивились все этой одежде и много чудес рассказывали потом о ней.

Через шесть недель одежды были готовы; было запасено и оружие для отважных рыцарей; на Рейне тем временем был с великим тщанием построен для них крепкий кораблик, — на нем предстояло им спуститься к морю и плыть в страну Брунгильды.

Когда все было готово, Кримгильда позвала к себе рыцарей, чтобы примерить платье, а потом сказала Гунтеру:

— Милый брат, не лучше ли тебе здесь выбрать себе жену; не рискуя своею жизнью? Поблизости немало есть прекрасных девушек столь же высокого рода.

Верно сердце подсказывало ей, к чему все это приведет. Но Гунтер не хотел отказаться от своего намерения. Тут все они заплакали так, что золото затуманилось у них на груди от слез, катившихся из их глаз.

— На твою верность и милость полагаюсь я, Зигфрид, — опять заговорила Кримгильда, — и поручаю тебе своего брата: пусть благополучно вернется он домой из земли Брунгильды.

И Зигфрид дал ей руку, обещая исполнить ее завет.

Тогда вынесли на прибрежный песок их щиты из красного золота; перенесли на корабль их одежды; вывели коней, и рыцари собрались в путь. Много слез пролили тут прекрасные дамы и молодые девушки, стоя у окон и взором провожая корабль. Сильный ветер надувал паруса.

Могучие витязи спустились к Рейну.

— А кто же будет указывать путь кораблю? — спросил тут Гунтер.

— Я могу направлять вас по волнам, — сказал отважный Зигфрид, — вы знаете ведь, — мне известен прямой путь морем в эту землю.

Тут рыцари радостно расстались с землей бургундов. Схватив багор, нидерландский витязь отпихнулся от берега, а отважный Гунтер взялся за весло. Другим тяжелым веслом греб брат Гагена Данкварт. Ветер надувал могучие паруса, и прежде, чем наступила ночь, они успели уже пролететь немало миль и вышли в море.

На двенадцатый день, как говорили нам, могучий ветер пригнал их к Изенштейну в земле Брунгильды.

VII. О том, как Гунтер с товарищами прибыл в Исландию

Увидя обширные земли и бурги, король Гунтер обратился к Зигфриду:

— Скажи мне, если знаешь, что это за бурги и что это за чудная земля?

— То знаю я, — отвечал ему Зигфрид, — это земля Брунгильды; а бург тот — Изенштейн. Еще сегодня придется вам увидеть много прекрасных дам. Теперь же советую я вам условиться, чтобы, явившись к Брунгильде, всем говорить одно: пусть будет Гунтер — мне господин, а я ему — слуга; тогда, быть может, мы и добьемся своего.

Они согласились, и хорошо сделали.

Когда корабль их совсем уже подходил к бургу, король увидал в окнах много прекрасных девушек.

— Скажи мне, Зигфрид, — сказал он, — знаешь ли ты, кто эти прекрасные дамы и молодые девушки, что смотрят на нас из окон?

— Хорошенько приглядись к ним отсюда и скажи мне, которую из них выбрал бы ты себе в жены, — сказал ему Зигфрид.

— Охотно, — отвечал Гунтер, отважный и смелый рыцарь, — вон там, в окне, вижу я одну в белоснежной одежде; она так стройна и статна, что я не могу отвести от нее глаз, и если бы я выбирал, то выбрал бы ее женой.

— Глаза твои не обманули тебя: это сама могучая Брунгильда, к которой стремишься ты душой и телом.

И Гунтер любовался каждым ее движением.

Тут королева окликнула из окна своих девушек, говоря, что не годится им, стоя в окнах, глядеть на чужеземцев.

Девушки побежали одеваться и готовиться встречать гостей.

Зигфрид вывел на берег коня Гунтера и держал его, пока Гунтер садился на него. Так служил он ему, как слуга. Потом вывел он на берег и своего коня. У обоих кони были белы, как снег, и оба витязя были в одинаковых одеждах. Так, блистая оружием, помчались они к бургу Брунгильды.

Вслед за ними вышли Данкварт и Гаген в одеждах черных, как вороново крыло, и тоже расшитых драгоценными каменьями.

Покинув на берегу кораблик свой без надзора, рыцари направились к бургу.

Увидали они перед собою восемьдесят шесть башен, три дворца и чудной постройки зал из благородного мрамора, зеленого, как трава. Там находилась королева со своею свитой.

Ворота были распахнуты, и вход в бург был свободен. Навстречу им выбежали воины Брунгильды и приветствовали гостей, приехавших в землю их госпожи; слуги приняли у них щиты и увели коней.

— Вы должны отдать также мечи и панцири и остаться безоружны, — сказал им камерарий.

— Не хотим мы отдавать оружие, — возразил на это Гаген.

Но Зигфрид остановил его: в бурге такой уж был обычай, что гостей не впускали туда с оружием в руках.

Гостям подали вина и отвели их в отведенный им покой и донесли Брунгильде, что приехали из-за моря какие-то чужеземные рыцари в богатых одеждах.

— Скажите мне, — сказала королева, — кто бы могли быть эти незнакомые рыцари и зачем приехали они сюда.

— Государыня, — отвечал один из свиты, — никогда еще не видал я их здесь; только один из них похож на Зигфрида. Но совет мой вам — их принять. Другой из приезжих так благороден, что, конечно, мог бы быть он богатым королем и владеть обширными землями. Третий из приезжих смотрит очень грозно, но красив и хорошо сложен, душа же его, кажется, кипит гневом. Младший из них красив, как девушка, и стоит так скромно и смирно, а все же было бы не безопасно оскорбить его: судя по его сложению, он тоже должен быть отважный и смелый рыцарь.

И сказала тогда королева:

— Подайте мне мои одежды, и если могучий Зигфрид пришел в эту страну ради моей любви, то он рискует жизнью: не опасаюсь я, что придется мне стать его женой.

Поспешно оделась королева, и в сопровождении по крайней мере сотни прекрасных молодых девушек пошла к гостям. За нею шло пятьсот исландских рыцарей с мечами в руках, и это сильно не понравилось приезжим.

Увидя Зигфрида, Брунгильда сказала ему:

— Добро пожаловать тебе, Зигфрид, в эту страну! Хотелось бы мне знать, что значит твой приезд?

— Слишком много мне чести, что приветствуешь меня первым, — отвечал Зигфрид, — подобает привет твой вот этому отважному рыцарю, что стоит передо мной: он мой господин. Он родом с Рейна и ради тебя прибыл в эту страну. Он хочет снискать твою любовь во что бы то ни стало. Подумай, пока есть время, — господин мой не откажется от своего намерения. Зовут его Гунтером, и он могучий король: он ничего не ищет, кроме твоей любви.

Мне же он приказал ехать сюда, и если бы было можно, я бы, конечно, не поехал.

— Ну, если он — господин, а ты — слуга, то пусть же мета победит он в играх, — их назначу я сама, — и тогда его я буду любить, а если нет, то он погибнет прежде, чем стану я его женой.

— Госпожа, — сказал тут Зигфрид, — потрудись назвать нам свои игры, — трудны же они должны быть, если господину моему возможно их проиграть! Быть может, все же добудет он себе невесту.

— Он должен бросить камень и прыгнуть сам за ним вслед; потом он должен еще со мной сразиться на копьях. Подумайте, прежде чем согласиться: если оплошает он хотя бы в одном, — вы все проститесь с жизнью.

Могучий Зигфрид, подойдя к Гунтеру, советовал ему согласиться на все: ничего дурного с ним не случится и все кончится совсем не так, как предполагает в своей заносчивости королева.

— Великая королева, — сказал тогда король Гунтер, — если бы ты потребовала даже большего, я и тогда согласился бы на все: я — рискую сложить свою голову, ты — стать моей женой.

Тогда королева приказала готовить игры. Себе потребовала она боевые доспехи, — крепкий панцирь и надежный щит; под панцирь надела она подлатник из шелковой ливийской ткани, которой никогда не рассекало оружие. Одеваясь, она все время угрожала рыцарям. Данкварт и Гаген были сильно озабочены исходом игр. «Поездка эта не доведет нас до добра!» — так думали они. Тем временем Зигфрид, хитрец, никем не замеченный, успел сбегать к кораблю, где был спрятан у него плащ-невидимка, поспешно накинул его на себя и стал невидим. Вернувшись, он застал королеву, окруженную рыцарями: она распределяла игры.

Был очерчен круг, где на глазах у многочисленных отважных рыцарей должна была происходить игра: было там более семисот вооруженных воинов, — должны были они решить, кто выиграл игру.

Вот пришла Брунгильда, вооруженная, точно предстояло ей сражаться из-за целого царства. За нею шли ее слуги: они несли ее щит из светлого золота. Посередине щит этот был в три пяди толщиною, и его с трудом несли четыре камергера.

Увидя щит, могучий Гаген смутился духом и сказал: «Ну, король Гунтер, выйдем ли мы теперь целы из беды? Женщина, которой ты добиваешься, — жена самого дьявола!»

Потом принесли ей копье, тяжелое, большое, — его всегда она метала: его несли трое из ее воинов. И сам отважный Гунтер стал тут задумываться: «Против такого копья не устоял бы даже дьявол. Нет, если бы был я теперь на Рейне, то надолго была бы она свободна от моих притязаний на ее любовь!» — так думал он.

— Вечно буду я каяться в этой поездке, — сказал Данкварт Отважный, — неужели нам, рыцарям, придется погибнуть здесь от этих женщин? Если бы я и брат мой Гаген имели при себе оружие, то воины Брунгильды поплатились бы за свою заносчивость! И хотя бы я дал тысячу клятв не вступаться в битву, эта красавица рассталась бы с жизнью прежде, чем погиб бы мой король. Надо нам, не даваясь в плен, выбраться из этой страны, и будь у нас наши доспехи и наши надежные мечи, гордость этой женщины была бы укрощена.

Услыхала королева эти речи и, улыбаясь, через плечо сказала:

— Ну, если уж они так смелы, то принесите им их острое оружие.

Покраснел от радости Данкварт, получив оружие.

— Ну, играйте же теперь, как хотите, — сказал этот отважный человек, — раз у нас есть оружие — Гунтер в безопасности.

Тут для состязания принесли Брунгильде огромный, неуклюжий камень; его с трудом несло двенадцать отважных, сильных витязей.

Его метала она всегда после игры копьем.

Еще сильнее встревожились Бургунды.

Брунгильда, засучив рукава, схватила щит и высоко подняла копье. Наступило время битвы, и даже Гунтера с Зигфридом устрашил ее гнев. Не приди могучий Зигфрид на помощь Гунтеру, королева наверно лишила бы Гунтера жизни. Но Зигфрид подошел к Гунтеру и взял его за руку. Король не знал об его хитрой уловке. «Кто это дотронулся до меня?» — подумал отважный рыцарь, оглядываясь по сторонам и никого не видя.

— Это я, друг твой, Зигфрид. Тебе нечего бояться королевы. Дай мне щит с твоей руки и делай то, что я тебе скажу: ты повторяй только движения, делать которые буду я.

Услыша голос Зигфрида, король стал понемногу успокаиваться.

— Но только никому не открывай моей хитрости — это обоим нам послужит на пользу, и гордой королеве не удастся одолеть тебя, как она на то ни рассчитывает. Посмотри, как безбоязненно стоит она перед тобою в кругу.

Могучая дева пустила тут копье в широкий и большой щит, который держал в руках Зигфрид, и искры посыпались из стали, точно от порыва ветра. Удар был так силен, что заставил бойцов пошатнуться. У Зигфрида кровь хлынула изо рта. Отпрыгнув назад, Зигфрид схватил копье, пронзившее щит, и поспешно пустил его обратно, но, оберегая ее жизнь, повернул к ней копье древком. Удар был так силен, что искры посыпались из стали, как от ветра, и Брунгильда не могла устоять на ногах. Однако она быстро вскочила: «Спасибо тебе за удар твой, благородный Гунтер!» — крикнула она, думая, что это он сам сделал своею рукой.

В гневе быстро подошла она к камню и, высоко подняв его, бросила его так далеко, что отважные бойцы только дивились. Камень упал на расстоянии, по крайней мере, двенадцати клафтеров, и вслед за камнем она сама прыгнула еще дальше.

Тогда Зигфрид подошел к камню. Гунтер лишь коснулся его, а могучий Зигфрид метнул его и еще дальше прыгнул за ним вслед, и чудо было в том, что при прыжке с собою перенес он и Гунтера. Когда же все было сделано, на месте том никого не было видно, кроме Гунтера. Прекрасная Брунгильда покраснела от гнева: Зигфрид сохранил Гунтеру жизнь.

Видя, что игра кончена, а Гунтер остался цел и невредим, Брунгильда сказала своим слугам:

— Подойдите ближе, родичи мои и мои люди: теперь должны вы подчиниться королю Гунтеру.

Отважные воины сложили оружие и преклонили колена перед Гунтером Бургундским — думали они, что сам он своею силой выиграл игру.

Гунтер с любовью приветствовал Брунгильду; она же, взяв его за руку, передала ему власть над своею землей. Порадовался этому отважный рыцарь Гаген. Брунгильда пригласила благородных рыцарей войти в обширный дворец, где собралось тогда много воинов. Тем временем Зигфрид отнес назад свой плащ-невидимку и, вернувшись, хитро заговорил, обращаясь к Гунтеру:

— Когда же, господин, начнутся игры? Позволь и нам посмотреть на них! — так говорил хитрец, притворяясь, будто он ничего не видел.

— Как же могло это случиться, Зигфрид, что не видал ты игры, которую тут выиграл Гунтер силою своей руки? — спросила королева.

Гаген Бургундский отвечал ей:

— Нас также очень огорчает, что Зигфрид, ничего не зная, пробыл у корабля все время, покамест рейнский фогт здесь выиграл игру.

— Меня радует, что нашелся наконец такой отважный и сильный человек, что может он быть тебе господином, — сказал Зигфрид, — а теперь, благородная девица, должна ты следовать за нами на Рейн.

— Пока еще это невозможно, — сказала королева, — прежде должны узнать о том все мои родичи и воины: нелегко мне покинуть мою землю, и прежде должна я послать за моими ближайшими друзьями.

Разослала она тогда гонцов во все концы, приглашая родичей своих и воинов съезжаться ко двору ее в Исландии, и приказала раздать им всем богатые одежды.

— Ну, вот что мы наделали! — сказал Гаген. — Много зла причинят нам воины Брунгильды! Теперь соберутся они сюда со всеми своими силами, а кто знает истинные намерения Брунгильды? На погибель нам родилась на свет эта девушка!

— Не допущу я, чтобы оправдались ваши опасения, — сказал Зигфрид, — надо мне привести сюда на помощь таких отменных бойцов, каких вы еще и не видали! Не расспрашивайте меня — я сейчас же уезжаю отсюда, а пока пусть Господь охраняет вашу честь. Я скоро вернусь и приведу вам тысячу самых лучших воинов.

— Только не замедли, — просил его король, — помощь твоя здесь нам очень нужна.

— Я вернусь через несколько дней, — отвечал Зигфрид, — скажи Брунгильде, что ты сам меня послал.

VIII. О том, как Зигфрид ездил за своими бойцами Нибелунгами

Отважный Зигфрид, накинув на себя плащ-невидимку, взошел на корабль и поспешил пуститься в путь. Под рукой его корабль полетел так быстро, точно подхватило и понесло его ветром.

Через день и еще ночь успел он уже добраться до стра ны Нибелунгов, где все — и люди, и земля были ему подчинены. Зигфрид, один, причалил к широкому острову, живо привязал свой корабль, и, по обычаю путников, пошел искать приюта. Перед ним на горе стоял бург; ворота были заперты, и Зигфрид принялся стучать в них. За воротами всегда стоял на страже великан, и оружие его всегда лежало тут же наготове.

— Кто это стучится там в ворота? — крикнул великан.

Изменив голос, Зигфрид отвечал:

— Отпирай ворота! Я — рыцарь, и еще сегодня последуют за мною многие из тех, кому приятней было бы остаться на своей постели.

Рассердился привратник, услыша эти слова, схватил он свое оружие, надел шлем, поднял на руку щит и, распахнув ворота, с яростью бросился на чужеземца: как смел тот тревожить и будить отважных воинов? И удары посыпались тут на Зигфрида. Он прикрылся было щитом, но застежки его лопнули под тяжестью железной палицы, и Зигфрид начал уже ждать смерти. Они так бились, что весь бург гудел — неизмеримо велика была сила обоих. Наконец Зигфрид одолел привратника и связал его, и весть о том сейчас же разнеслась по всей стране Нибелунгов.

Далеко сквозь гору услыхал шум ужасной битвы могучий Альбрих, отважный карлик. Живо он вооружился и побежал навстречу гостю. Свиреп был Альбрих и притом был очень силен; носил он шлем и кольчугу на теле, а в руке тяжелый золотой бич; семь тяжелых шариков висело на конце бича, и ими с такою силой ударял он по щиту Зигфрида, что щит разбился. Смутился было могучий гость, но вот, отбросив разбитый щит и оружие, — не хотел он убивать своего камерария, — с голыми руками бросился он на Альбриха и, схватив его за седую бороду, так сильно дернул ее, что карлик громко закричал.

— Оставь мне жизнь, — кричал он, — и если б мог я принадлежать другому рыцарю, а не тому, кому клялся я в верности, то был бы я твоим слугой и тебе служил бы я до самой моей смерти. — Так говорил этот хитрец.

Зигфрид связал и Альбриха, и карлик стал его спрашивать:

— Как тебя зовут?

— Я Зигфрид, и, думаю, тебе я хорошо знаком.

— Рад я этой вести! Теперь на деле увидел я, что ты достоин владеть этой страной. Даруй мне жизнь, и сделаю я все, что ты прикажешь.

— Иди и приведи сюда скорей мне тысячу лучших бойцов из Нибелунгов, — сказал ему Зигфрид, но умолчал, чего от них хотел он.

Тут развязал он карлика и великана. Поспешно побежал Альбрих к спавшим воинам и принялся будить их: «Вставайте, воины, — кричал он, — надо вам идти к Зигфриду!»

Вскочили они с постелей и бросились одеваться, и тысяча отважных воинов скоро явилась перед Зигфридом и приветствовала его не без страха. Между тем зажгли огни и принесли вина.

Поблагодарил их Зигфрид за то, что скоро явились, и сказал: «Должны вы ехать со мною за море». Отважные витязи готовы были немедленно исполнить его желание.

Собралось их к Зигфриду до тридцати сотен, но Зигфрид отобрал себе всего лишь тысячу лучших бойцов. Зигфрид велел им запастись нарядным платьем, чтобы носить его при дворе, где много прекрасных женщин. И они стали готовиться в дорогу.

Рано утром пустились они в путь на прекрасных конях, одетые в великолепные платья, и явились в страну Брунгильды настоящими рыцарями.

Прекрасные молодые девушки стояли у окна, и королева спросила: «Знаете ли вы, кто это плывет к нам из-за моря? Их дорогие паруса белее снега».

— То воины мои, — отвечал ей рейнский фогт, — здесь неподалеку я оставил их на пути, а теперь послал за ними.

Впереди других на корабле увидели Зигфрида в роскошном платье, окруженного воинами.

По желанию Гунтера, Брунгильда вышла навстречу бойцам и приветствовала их, но при привете отличила Зигфрида от других.

Стали размещать гостей и оказалось, что явилось их столько, что повсюду стало от них тесно, и неустрашимые рыцари решили скорее ехать в Бургундию. Тут королева пожелала наделить своих и чужих гостей золотом, серебром, конями и одеждами — много всякого добра оставил ей после своей смерти ее отец. Просила она также рейнских витязей сказать ей, что из ее сокровищ хотят они взять с собою в Бургундию.

Но Гаген сейчас же надменно отвечал ей, что у рейнского короля у самого есть для раздачи так много золота и серебра, что они решили ничего не брать отсюда с собою. Но Брунгильда не согласилась, и пожелала взять с собою сундуки с золотом и платьем, чтобы собственноручно раздать это по приезде в Гунтерову землю.

— На кого же покину я свою землю? Мы должны решить это вместе, — сказала королева Гунтеру.

— Выбери кого хочешь, — сказал Гунтер, — и мы назначим его тут фогтом.

Брунгильда выбрала своего дядю, брата матери, и поручила ему управлять бургами и землями, пока не начнет править ими сам король Гунтер.

Потом, отобрав тысячу своих воинов, приказала она им готовиться ехать на Рейн вместе с тысячью Нибелунгов. Кроме того, взяла она с собою восемьдесят шесть дам и сотню прекрасных молодых девушек. И как же оплакивали их те, что оставались дома!

Так, как должно, чинно покидала она свою страну, перецеловавшись на прощание со всеми своими родичами, а они все провожали ее до моря. Никогда уже после того не возвращалась она в землю своих отцов.

Дорогой они коротали время за разными играми и забавами; к тому же дул им попутный ветер. Так весело покинули они берег Исландии.

IX. О том, как Зигфрид ездил гонцом в Вормс

После девяти дней пути отважный Гаген посоветовал Гунтеру послать на Рейн в Вормс гонца с вестями. Гунтер хотел было послать самого Гагена, но Гаген отказался и предложил послать Зигфрида. «Из любви к твоей сестре он тебе не откажет», — сказал Гаген Позвал Гунтер Зигфрида и сказал ему:

— Теперь недалеко уж и до нашей земли, а потому хочу я послать гонца вперед — к милым моим сестре и матери, — пусть возвестит он им, что мы приближаемся уже к Рейну, и прошу тебя, Зигфрид, исполни это ты.

— Я готов ехать, — отвечал Зигфрид, — требуй от меня, чего хочешь, я ни в чем не откажу тебе ради той, чей образ ношу я в сердце.

— Так расскажи же моей матери и милой сестре моей, как удачно окончилась наша поездка; расскажи об этом также обоим моим братьям и всем другим нашим друзьям. Сообщи еще моей матери и сестре моей Кримгильде и братьям моим, — и пусть оповестят они об этом всех в наших землях, — что намерен я пышно праздновать свою свадьбу с Брунгильдой. И попроси сестру мою выехать к нам навстречу и получше принять мою невесту; за то буду я ей верным слугой.

Простился Зигфрид с Гунтером и Брунгильдой и поспешил в Вормс на Рейне.

Испугались в Вормсе, увидя Зигфрида одного без Гунтера, в сопровождении всего лишь двадцати четырех воинов. Но Зигфрид поспешил успокоить их и просил поскорее допустить его к матери и сестре Гунтера: было у него к ним поручение от короля. Сам Гизельгер взялся сказать матери и сестре о приезде гонца.

Поспешно нарядились они и позвали к себе Зигфрида, и он передал им свои вести. Кримгильда слушала его, отирая слезы белоснежным краем своего платья. Потом, усадив гонца, она сказала: «Хотелось бы мне за эту весть дать тебе в награду моего золота, да боюсь — и сам ты для того слишком богат; но зато я всегда сама готова тебе служить».

— Если бы у меня было даже тридцать земель, — отвечал ей Зигфрид, — то и тогда я охотно принял бы дар из твоих рук.

Двадцать четыре запястья дала ему тогда Кримгильда, и Зигфрид, приняв их, не захотел оставить у себя и роздал все ближайшим домочадцам, которых нашел он в ее покоях.

Поблагодарила его и королева Ута.

— Еще должен я вам сказать, — заговорил опять Зигфрид, — что король Гунтер готов вечно служить вам, лишь бы вы выехали навстречу гостям и получше приняли его невесту.

— И это охотно готова я исполнить, — отвечала Кримгильда.

Лицо ее разгорелось: никогда еще ни одного гонца не встречали с такой радостью.

Бургунды стали готовиться к торжественной встрече Гунтера и его невесты.

X. О том, как король Гунтер праздновал в Вормсе свою свадьбу с Брунгильдой

Братья короля Гунтера, королева Ута и Кримгильда с блестящей и многочисленной свитою встретили на Рейне короля Гунтера и Брунгильду. Кримгильда первая ласково приветствовала Брунгильду и крепко поцеловалась с нею. Никогда еще не бывало более торжественной встречи. Все поле перед Вормсом было усеяно шелковыми палатками; рыцари и дамы толпились на нем. Сейчас же начался бугурд, но вскоре Гаген из Тронеге, по поручению короля, попросил рыцарей прекратить игру, чтобы не беспокоить пылью молодых девушек. Рыцари сейчас же сошли с коней и разбрелись по шатрам и проводили время в беседах с дамами. Под вечер, перед закатом солнца, когда стало уже прохладнее, все двинулись к городу.

Тут приготовлен был роскошный пир. В то время, как король Гунтер с невестою готовился уже сесть за стол, подошел к Гунтеру Зигфрид и сказал:

— Помнишь ли, как ты поклялся мне в том, что лишь только Брунгильда ступит на эту землю, ты отдашь мне в жены сестру твою, Кримгильду? Что же сталось с твоею клятвой? В эту поездку немало потрудился я для тебя!

— Ты прав, и я, конечно, не нарушу своей клятвы; я готов, как могу, помогать тебе в этом деле, — отвечал Гунтер и приказал позвать к себе Кримгильду.

— Милая сестра, помоги мне исполнить мою клятву, — сказал ей король, — поклялся я выдать тебя замуж за одного рыцаря, и если ты согласишься выйти за него, то исполнишь задушевное мое желание.

— Нет тебе нужды упрашивать меня, милый брат, — отвечала девушка, — я всегда готова исполнить твою волю и выйду за того, кого ты дашь мне в мужья.

Тогда поставили в кругу рядом Зигфрида и Кримгильду и спросили девушку, согласна ли она стать женой Зигфрида. Кримгильда не отказала ему, и тут же дали они друг другу клятву, и Зигфрид при всех рыцарях поцеловал Кримгильду.

После того все пошли садиться за столы. Зигфрид сел рядом с Кримгильдой за стол, как раз напротив короля. За ним заняли места Нибелунги, и много рыцарей стало прислуживать Зигфриду.

Брунгильда сидела рядом с Гунтером и, видя Кримгильду рядом с Зигфридом, принялась горько плакать.

— О чем плачешь ты и зачем затмеваешь слезами блеск своих светлых глаз? — спросил ее Гунтер. — Вместо того, чтобы плакать, тебе следовало бы смеяться: тебе подчинены теперь все мои земли, богатые бурги и множество доблестных воинов.

— Как же не плакать мне? — отвечала прекрасная девушка. — Мне так жаль твою сестру, видя, что сидит она рядом с твоим слугой; такое ее унижение всегда будет огорчать меня.

— Успокойся, — сказал ей на это король Гунтер, — в другое время я расскажу тебе, почему отдал я витязю мою сестру.

— А все же жаль мне ее красоты и невинности, — возразила Брунгильда, — если бы только знала я, куда бежать, я с радостью убежала бы отсюда, лишь бы не быть твоею женой. Но скажи мне, почему Кримгильда должна стать женою Зигфрида?

— Хорошо, я скажу это тебе, — отвечал ей король, — так знай же: у Зигфрида не меньше бургов, чем у меня, и столь же обширные земли: он сам богатый король. Оттого-то и отдал я за него мою сестру.

Но никакие речи Гунтера не могли утешить Брунгильды. Она все еще не хотела подчиниться Гунтеру и стать его женой. После пира, оставшись с Гунтером вдвоем, она опять вступила с ним в борьбу и на этот раз победила его.

Связав ремнем, служившим ей поясом, его руки и ноги, она повесила его на гвоздь и заставила провисеть до зари.

На другой день утром все пошли в собор, и тут совершилось торжественное венчание Гунтера с Брунгильдой и Зигфрида с Кримгильдой. После службы Гунтер подошел к Зигфриду и рассказал ему, какое унижение пришлось ему претерпеть от своей невесты, и Зигфрид обещал еще раз прийти к нему на помощь, чтобы сломить упорство Брунгильды.

Вечером, когда молодые находились в своих покоях, окруженные своими рыцарями и дамами, Зигфрид накинул на себя плащ-невидимку и вдруг исчез из глаз Кримгильды.

Ни для кого не видимый, прошел он в покой Гунтера и молча стал задувать огни в руках камергеров, которых много стояло в комнате. Гунтер, догадавшись, что это Зигфрид, приказал всем выйти и унести огни, а сам крепко запер дверь. Зигфрид, приблизившись к Брунгильде, возобновил борьбу. Принимая его за Гунтера, Брунгильда боролась с ним долго и упорно, и Зигфрид уже думал было, что придется ему расстаться с жизнью. Брунгильда хотела уж связать его ремнем, как Гунтера, но Зигфриду удалось с такою силой сжать ее в своих руках, что она вскрикнула и стала просить пощады, обещая вперед всегда быть покорной его воле. «Теперь вижу я, что ты в силах быть мне господином», — сказала она, думая, что перед нею Гунтер. Зигфрид снял у нее с пальца перстень и, захватив еще ее пояс, молча вышел из комнаты. Но лучше сделал бы он, если бы их не брал. Кольцо это и пояс, вернувшись на родину, подарил он своей жене. Так не мог он удержать того, что суждено было ему отдать.

Став женою Гунтера, Брунгильда потеряла большую часть своей безмерной мощи и стала не сильнее любой обыкновенной женщины.

Целых четырнадцать дней длился свадебный пир, сопровождаясь забавами и играми.

После пира Гунтер распустил гостей с богатыми дарами, и Зигфрид при этом роздал все одежды, а также седла и коней, взятых им с собою из Нидерландов. Никогда еще гостей не провожали с такою лаской и таким почетом.

Так окончилась свадьба Гунтера.

XI. О том, как Зигфрид привез домой свою жену и как они там жили

Когда разъехались гости, Зигфрид приказал наконец своим воинам готовить коней. Обрадовалась Кримгильда, узнав об этом, но сказала, что не следует им торопиться уезжать, пока братья не наделят ее землями и городами из наследия, доставшегося им от отца. Не понравилась эта речь Зигфриду. Пришел и младший из братьев, Гизельгер, и сказал Зигфриду, что готовы они всегда служить ему верой и правдой и рады поделиться с ним отцовским наследством. Поблагодарил их Зигфрид за дружбу и сам обещал служить им, чем только может, но от земли и бургов отказался.

— Сестре вашей предстоит носить корону, и если доживем мы до того, то будет она богаче всех на свете, — отвечал он им, но позволил Кримгильде взять с собою свою свиту из бургундских воинов и дам.

Стали они готовиться в дорогу. С Кримгильдой поехал граф Эккеварт с пятьюстами воинами и тридцать две молодые девушки.

Дружески простились они с хозяевами и родными и тронулись в путь. Гунтер послал своих людей провожать их и распорядился, чтобы всюду в его владениях был готов для них ночлег.

Вперед же были посланы гонцы, чтоб известить короля Сигемунда и королеву Сигелинду, что сын их Зигфрид едет к ним с женою, дочерью богатой королевы Уты.

Обрадовались Сигемунд и Сигелинда и стали готовиться к торжественному приему. Сигелинда сама поехала им навстречу и, встретив их за день пути до Сантена, вместе с ними вернулась в город. Приезд молодых праздновали здесь таким роскошным пиром и такими щедрыми подарками, каких не видали и на Рейне.

И сказал тогда король Сигемунд своим родным:

— Пусть знают все мои друзья, что Зигфрид отныне должен принять мою корону!

И в Нидерландах все с радостью услыхали эту весть.

И Зигфрид принял владения своего отца и стал вместо него править землями и городами, повсюду чиня суд и расправу.

Так мирно жил он с Кримгильдой в своих владениях и наконец, на десятый год, родился у него сын, и был он назван в честь дяди Гунтером.

В то же время родился сын и на Рейне у короля Гунтера и жены его Брунгильды и был назван Зигфридом.

Так мирно жили в своих владениях короли, но никого не было могущественнее и богаче Зигфрида: владел он землею Нибелунгов и их сокровищем — сокровищем, каким до него никто не обладал и которое он сам отвоевал своею рукой у подножия горы, положив на месте множество могучих воинов.

ХII и ХIII. О том, как Гунтер звал Зигфрида и Кримгильду в Вормс и как Кримгильда с мужем поехали к нему на празднество

Не раз задумывалась жена Гунтера о том, как это Кримгильда вдруг стала так важна и знатна и почему это вассал их Зигфрид так долго не является к ним на службу и не платит им дани. Наконец стала она просить короля Гунтера вызвать в Вормс Кримгильду и ее мужа. Неохотно выслушал ее Гунтер.

— Как могу я вызвать их? — отвечал ей Гунтер. — Они живут слишком далеко от нас, и я не решусь просить их приехать.

Хитро отвечала ему на это Брунгильда:

— Как бы ни был богат и могущественен вассал короля, он не смеет не исполнять того, что приказывает ему его господин.

Улыбнулся Гунтер, слушая ее речи: не считал он то службой, что Зигфрид приезжал к его двору.

— Господин мой, — продолжала Брунгильда, — устрой так, чтобы Зигфрид с Кримгильдой приехали: ничто на свете не могло бы быть для меня приятней! Мне до сих пор сладко вспоминать доброту и обходительность твоей сестры.

И так долго упрашивала короля Брунгильда, что он наконец сказал:

— Тебе легко убедить меня: для меня самого не может быть приятнее гостей, и я пошлю к ним гонцов звать их к нам на Рейн.

Отобрал Гунтер тридцать человек из своей дружины и послал их в Сантен к Зигфриду звать его с женою в Вормс на празднества, которые намеревался он устроить для них в конце зимы, до поворота солнца.

Через двенадцать дней послы Гунтера прибыли в город Нибелунгов. Сильно обрадовалась Кримгильда приезду Бургундов, особенно увидя между ними родственника своего Гере: приятно было ей получить вести о своих милых родных на Рейне.

Радушно и ласково приняли в Сантене послов Гунтера, но прежде, чем согласиться ехать в гости на Рейн, Зигфрид собрал совет из преданных ему мужей.

— Король Гунтер с братьями прислал гонцов звать меня к себе на празднества, но земля его далеко, а просит он, чтобы ехала со мною и моя жена. Скажите же, милые друзья, как ей туда ехать? Ведь я должен служить королю Гунтеру и его братьям мечом, и мне, может быть, придется побывать ради них в тридцати землях?

Отвечали ему советники:

— Если хочешь ты ехать на Рейн, то послушайся нашего совета: возьми с собою тысячу человек своих воинов для того, чтобы мог ты с честью присутствовать на празднествах.

Сказал тут и Сигемунд Нидерландский:

— Если намерены вы ехать на празднества, то и я готов ехать вместе с вами и возьму с собою сотню воинов, чтобы увеличить свиту.

И решил тогда Зигфрид пуститься в путь через двенадцать дней. Большое горе ждало их на Рейне.

Королева Сигелинда в то время уже умерла; сына своего Зигфрид оставил дома, да и хорошо сделал. Старик же Сигемунд поехал с ними. Конечно, если бы знал он, что ждало их на празднествах, он предпочел бы не видать их. Никогда еще во всю его жизнь не выпадало ему большего горя.

Вернулись домой гонцы Гунтера и возвестили своему королю о скором приезде гостей.

— Завтра рано утром прибудут наши гости, — сказал Гунтер Брунгильде. — Никогда еще никому не бывал я так рад, и надо нам хорошенько их встретить. Желал бы я, чтобы ты выехала навстречу к моей сестре, как некогда выехала она к тебе. Не ждать же нам их здесь в бурге.

Согласилась Брунгильда, и, наскоро все приготовив, Бургунды наутро толпою спустились к Рейну встречать дорогих гостей.

Встреча была радушная и радостная, и Брунгильда крепко обнимала и целовала Кримгильду, — ни вражды, ни злобы не было еще в то время между ними, и, когда начались празднества, обе королевы были неразлучны и повсюду являлись вместе.

XIV. О том, как королевы поссорились

Как-то раз перед вечерней на дворе дворца рыцари забавлялись военными играми, а женщины смотрели на них из окон зала. Обе королевы сидели вместе, беседуя о двух доблестных рыцарях.

— У меня такой муж, которому должны быть подвластны все земли, — сказала Кримгильда.

— Это было бы так, если бы на свете только и жили ты да он, — отвечала ей Брунгильда, — но пока жив Гунтер, этого не может быть.

— Ну, посмотри же, как прекрасен он в сравнении с другими рыцарями — точно луна перед звездами, — отвечала ей Кримгильда, — и этому, конечно, я вправе радоваться.

— Как ни прекрасен и как ни отважен твой муж, а все же должна ты признаться, что уступает он Гунтеру, твоему благородному брату.

— Без причин не стала бы я хвалить своего мужа, — отвечала ей Кримгильда, — своими доблестями и подвигами он заслужил себе великий почет, и, поверь мне, Брунгильда, ни в чем не уступит он Гунтеру!

— Не сердись, Кримгильда, но и я говорю это не без причины: когда обоих их я увидала в первый раз, Зигфрид тогда же сам сказал мне, что он вассал, а потому и я с тех пор считаю его вассалом.

— Неужели же мои братья выдали бы меня замуж за вассала?! — воскликнула Кримгильда. — Не говори так, Брунгильда, прошу тебя по дружбе!

— Не перестану я так говорить, — настаивала Брунгильда, — не отказаться же мне от стольких прекрасных рыцарей, что вместе с королем своим обязаны нам службой! Я удивляюсь только, почему так долго не получаю от него я дани.

— Ну, того не дождешься ты, чтобы он стал твоим слугой! Он знатнее Гунтера, моего брата, и уж, конечно, никогда не доживешь ты до того, чтобы стал он платить тебе дань со своих земель.

— Слишком уж высоко ты себя ставишь! Хотелось бы мне знать, оказывают ли тебе такой почет, как мне, — говорила Брунгильда. Обе женщины пылали гневом.

— Ну, хорошо же, если мужа моего считаешь ты своим вассалом, то пусть посмотрят воины обоих королей, как я посмею войти в церковь впереди тебя! Сама я благородней любой из королев, носивших когда-нибудь корону.

— Если не хочешь ты быть моей служанкой, то должна ты идти в церковь отдельно от меня, со своей особой свитой.

— Конечно, так и будет!

Позвала Кримгильда своих девушек и дам и приказала им надеть свои самые пышные наряды. Брунгильда пошла в собор в сопровождении своей свиты; за Кримгильдой следовали дамы и девушки в богатых нарядах из аравийских тканей, а у дверей ожидали ее все воины Зигфрида.

Все дивились, видя, что идут они порознь — до тех пор всегда ходили они вместе и были неразлучны. И немало бед пришлось потом потерпеть из-за того многим славным воинам!

В одно время подошли они к собору, и у входа Брунгильда удержала вдруг Кримгильду:

— Остановись, — сказала она, — не должна служанка проходить впереди королевы!

— Так знай же, — вскричала тут Кримгильда — в сильнейшем гневе была она тогда, — что в день свадьбы победил тебя не брат мой, Гунтер, а Зигфрид. Как ты не догадалась, что это был один обман?

В доказательство Кримгильда показала Брунгильде кольцо и пояс.

— Кольцо это у меня украли, а пояс я сама потеряла, — отвечала Брунгильда.

Подошли короли, и жены их стали жаловаться друг на друга. Но Гунтер и Зигфрид не обратили внимания на их речи. Никакой вражды между ними не было, и Зигфрид сказал только, что ему очень жаль, что жена его огорчила Брунгильду. «Надо запретить женщинам величаться друг перед другом. Скажи об этом своей жене, а я скажу своей», — прибавил Зигфрид.

На том они и разошлись.

Но Брунгильда не могла смириться, и так была огорчена и тосковала, что многие из воинов Гунтера стали жалеть ее.

Пошел к ней Гаген из Тронеге и, застав ее в слезах, поклялся отомстить за нее Зигфриду.

К нему примкнули Ортвин и Гернот, и стали они убеждать королей погубить Зигфрида.

Но братья были преданы Зигфриду.

— Ничем не заслужил он нашей ненависти, — говорил младший, Гизельгер, — и нет нам причины искать его смерти. Женщины часто ссорятся между собой из-за пустого.

— Ничего не оказал он нам, кроме услуг, и мы не можем убить его, — говорил Гунтер.

Но не могли они убедить своих витязей.

Гаген, замыслив месть, не хотел уж от нее отказаться: при каждом случае старался он внушить Гунтеру, как много земель отошло бы к нему со смертью Зигфрида, и Гунтер стал наконец задумываться.

— Укроти свою ненависть, — говорил он, — Зигфрид приносит нам лишь честь и славу, и если бы этот отважный) безмерно сильный человек узнал о твоих замыслах, то никто бы не посмел сразиться с ним.

— Только молчи, — говорил Гаген, — а я устрою так, что придется ему поплатиться за слезы Брунгильды: отныне Гаген питает к нему непримиримую вражду.

— Но как же это будет? — спросил Гунтер.

— Я скажу тебе, как это будет, — отвечал Гаген, — мы найдем гонцов, которых здесь никто не знает, и велим им скакать сюда, в нашу землю, чтобы открыто объявить нам войну. Вы при гостях примете вызов и скажете, что будете готовиться в поход. И все готово: Зигфрид поедет с нами и лишится жизни. Как поразить нам его насмерть, я выпытаю у его жены.

Послушался король злого Гагена, своего воина. Тайно ото всех замыслили они большое вероломство, и много рыцарей погибло из-за вражды двух женщин!

XV. О том, как в Вормсе объявили войну

На четвертый день прискакали во двор тридцать два всадника и возвестили королю Гунтеру, что явились они объявить ему войну и что посланы они от Людегера и Людегаста, которых когда-то победил и взял в плен Зигфрид.

И Гунтер притворно разгневался, как будто раньше об этом ничего не знал. Как мог бы тогда Зигфрид, или кто другой, не поддаться на обман?

Не раз Гунтер держал совет со своими воинами, и, может быть, дело еще уладилось бы, если бы не Гаген: Гаген твердо стоял на своем.

Случилось раз, что Зигфрид застал их за совещанием и спросил, в чем дело.

Отвечал ему Гунтер: «Печалит меня одна вещь: Людегаст и Людегер объявляют мне войну и опять хотят напасть на мои земли».

— Зигфрид постоит за твою честь, — так сказал Гунтеру отважный рыцарь, — расправлюсь с ними я, как прежде, и опустошу все земли их и бурги. В этом я вам ручаюсь головой! Ты оставайся здесь со своими воинами, а я пойду на них со своею дружиною и докажу вам, как я всегда готов вам служить.

За это Гунтер его горячо поблагодарил.

Зигфрид со своими воинами стал готовиться в поход, но отца своего Сигемунда просил не ездить с ним, а остаться на Рейне.

Многие из воинов Гунтера ничего не знали о том, что затевалось, и по доброй воле присоединились к дружине Зигфрида.

Перед выступлением в поход Гаген из Тронеге пошел к Кримгильде, чтобы проститься с нею.

— Как я рада, что имею мужем человека, способного так помогать моим родным, — сказала Кримгильда. — Помни, друг Гаген, что я всегда готова тебе служить и никогда не замышляла против тебя зла, а потому не вымещай на Зигфриде тех слов, которые сказала я Брунгильде. Муж мой уже и без того заставил меня в них раскаяться.

— Конечно, скоро вы с нею помиритесь, — отвечал ей Гаген, — и я прошу тебя сказать мне, чем могу я служить твоему мужу, Зигфриду.

— Ты мне родня, и я готова доверить тебе моего милого, — сказала ему Кримгильда. — Так знай же, что муж мой, убив у подножия горы дракона, выкупался в его крови и оттого стал неуязвим, но когда он купался, липовый листок упал ему на спину между плеч, и кровь дракона не коснулась этого места. Потому-то и страшусь я за него, когда стоит он в битве под градом копий.

— Так нашёй же своею рукой значок ему на платье, — отвечал ей вероломный, — чтобы по тому знаку мог я знать, как мне охранять его во время битвы.

— Ну так я вышью на его платье шелком маленький крестик для того, чтобы ты мог, как должно, охранять его в битве с врагами.

На третий день Зигфрид, взяв тысячу своих воинов, выступил с ними в поход. Гаген ехал так близко к нему, что разглядел всю его одежду и, увидев значок, послал двоих из своих людей к Зигфриду с иною вестью: Людегер отказывается идти войной на Гунтеровы земли и просит мира.

Неохотно повернул Зигфрид коня и поехал назад к Гунтеру.

— Наградил тебя Господь, друг Зигфрид, за то, что так охотно исполняешь ты то, о чем я тебя прошу, — сказал ему Гунтер, — и я за это готов всегда тебе служить и доверять тебе больше, чем всем другим моим друзьям.

Но так как теперь мы избавились от похода, то хочу я выехать из Вормса на охоту за Рейн, чтобы позабавиться с собаками в Отенвальде, как я это делывал нередко. Но надо предупредить моих гостей, что выезжаю я очень рано утром, чтобы те, что хотят ехать со мной, были готовы. Но мне доставят удовольствие и те, что останутся здесь, чтобы служить дамам.

— Раз собираетесь вы на охоту, — отвечал ему Зигфрид, — то и я хотел бы ехать с вами, только дайте мне загонщика да несколько ищеек.

— Тебе нужен не один загонщик, — поспешно отвечал ему король, — если хочешь, я дам тебе четверых, хорошо знакомых с лесом и тропами, излюбленными зверем.

XVI. О том, как Зигфрид был убит

На другой день утром стал Зигфрид снаряжаться на охоту. Прощаясь, поцеловал он жену свою Кримгильду, и вспомнила она тут о тайне, которую выдала Гагену, но не посмела признаться в том Зигфриду и только залилась слезами. Стала она убеждать его не ездить на охоту:

— Недобрый сон приснился мне сегодня, — говорила она ему, — мне снилось, будто бы два вепря гнались за тобою по полю, и вдруг покраснели все цветы. Боюсь я, Зигфрид, тех, кого мы, может быть, обидели или оскорбили. Боюсь их ненависти и мести.

— Я вернусь на днях же, да и не знаю здесь я никого, кто бы питал к нам ненависть: все твои родные любят меня, и сам я никому не сделал зла.

— Нет, Зигфрид, боюсь я, что суждено тебе погибнуть! Зловещий сон приснился мне, — мне снилось, будто две горы вдруг на тебя обрушились в долину, и с тех пор уже никогда тебя я не видела. И теперь скорблю я всею душой, что хочешь ты от меня уехать.

Зигфрид обнимал и целовал свою жену, но все же поспешил проститься с нею, и никогда уж больше не видывала она его живым.

Ради забавы с хозяином выехало в лес множество рыцарей, но Гизельгер и Гернот остались дома. Вскоре пошла потеха. Зигфрид охотился всех удачней, и набил он так много дичи, что остальные начинали уж опасаться, что для них ничего не останется в лесу. Но вот послышался призывный рог, — то Гунтер сзывал охотников к месту привала. Весело и беззаботно подъехал Зигфрид к тому месту, где для охотников были приготовлены столы. После веселой забавы все стремились поскорее утолить голод и жажду. Однако за столом стали им подносить роскошнейшие яства и ни капли вина или питья. Так устроил Гаген.

— Одно удивляет меня, — сказал Зигфрид, — множество всяких яств приносят нам, а никто не подает нам вина. Если у вас тут такой обычай, то вперед уж я вам не товарищ!

— В этом виноват Гаген, — отвечал коварный король.

— Великий государь, — сказал тут Гаген, — я думал, что охота сегодня будет в Снессарте, и туда отправил все вина.

— Ну, не за что же тебя благодарить, — воскликнул в досаде Зигфрид, — а я так думаю, что заумов семь вина и питья надо бы сюда доставить, а если это было невозможно, то привал устроить бы поближе к Рейну.

— Не сердитесь, благородные рыцари, — сказал тут Гаген, — неподалеку есть источник со студеной водой, пойдемте туда со мной!

На беду многим рыцарям был подан им этот совет.

Жажда так томила Зигфрида, что он предложил поскорее идти в горы, чтобы напиться из источника. Приказали класть на подводы дичину, убитую Зигфридом, и все дивились множеству громадных и сильных животных, павших под его рукой.

Воины направились уже к развесистой липе, как вдруг Гаген сказал:

— Часто говаривали мне, что никто не может догнать Зигфрида, когда он пустится бежать. Не докажет ли он нам теперь на деле?

И отвечал ему властитель Нидерландов:

— А вот увидите вы сами, если согласитесь бежать со мною взапуски к источнику!

— Попробуем! — отвечал Гаген.

— Но только, скажу вам, что бежать хочу я во всех доспехах — с колчаном, копьем, мечом и со щитом.

Гаген и Гунтер сняли с себя все платье и остались в белых рубашках; как две дикие пантеры понеслись они к источнику, но Зигфрид раньше их был у воды. Так во всем одерживал он верх над остальными людьми. Поспешно отвязал он меч, снял колчан, к липовому суку прислонил свое могучее копье и стоял у источника, поджидая высоких гостей: как ни велика была его жажда, не хотел он пить до прихода короля.

Источник был так студен и светел! Гунтер, прибежавший, бросился наземь и припал к воде ртом: думали они, что Зигфрид сделает то же. Между тем Гаген отложил подальше его лук и меч, схватив копье, бросился вперед, ища значка на платье короля.

Тем временем Зигфрид уже склонился над ручьем, и Гаген, улучив минуту, пустил в него копье. Хорошо наметил он, — копье пронзило сердце! Кровь брызнула ручьем и обагрила платье Гагена, который так быстро побежал, спасаясь от мести Зигфрида, как никогда еще не бегал он во всю жизнь.

Почувствовав тяжелую рану, Зигфрид в ярости отскочил от ручья, — длинное копье засело у него в сердце, — и бросился за луком или мечом, чтоб поскорее воздать Гагену за его дело. Но, не найдя меча, поднял он щит, лежавший у ключа, и бросился за Гагеном. Не убежал от него вероломный человек; смертельно раненный, Зигфрид все же ударил его с такой силой, что драгоценные каменья посыпались на землю и щит разбился. Так хотелось ему отомстить за себя! Гаген упал под ударом, от которого загудел весь остров. Будь в руках у Зигфрида не щит, а меч, то Гаген верно был бы мертв. Смертельной опасности избежал боец.

Сила Зигфрида изменила ему — он не мог уже стоять, вся мощь его пропала, и смерть наложила уже на его лицо свою бледную печать. Упал он на цветы, и кровь потоком струилась из его раны. Не вынес он страдания и стал поносить предателей.

— Злые трусы! — говорил он. — Неужели своею дружбой заслужил я лишь то, чтоб вы меня убили? Вот как отплатили вы мне за мою верность! Много же горя приготовили вы тем вашим родным! Позор падет теперь на весь ваш род, и все добрые рыцари будут с презрением чуждаться вас.

Все сбежались к тому месту, где он лежал. Король бургундов стал было оплакивать его смерть, но раненый сказал:

— Нет нужды оплакивать беду тому, кто сам же ее готовил.

— Не понимаю, отчего он плачется! — сказал свирепый Гаген. — Настал теперь конец заботам нашим и нашим бедам: отныне кто посмеет нам противостоять?

— Не трудно теперь вам хвастаться, — сказал Зигфрид, — но если б знал я, что вы замышляете убийство, то, конечно, сумел бы защититься. Но ничто не печалит меня так, как жена моя, Кримгильда! Да еще, избави Бог, чтоб сына моего когда-нибудь не попрекнули, что родичи его кого-то убили вероломно!

И со скорбью так говорил он:

— Если способен ты, король, быть верен кому-нибудь, то прошу тебя, будь милостив и верен милой моей жене, и пусть она пользуется всем, что подлежит ей как твоей сестре! Долго придется ждать меня отцу моему и моим людям! Никогда еще ни одной женщине не приходилось так оплакивать своего друга.

Зигфрид так ослабел, что не мог уже говорить; кровь потоком струилась из его раны и пропитала кругом траву и цветы; недолго пришлось ему бороться со смертью.

Так умер Зигфрид, и предатели стали было совещаться между собою о том, как скрыть им от людей злое дело Гагена.

— Надо сказать, что когда он на охоте отъехал от нас один, разбойники напали на него и убили его. — Так решили они, но изменник Гаген сказал:

— Сам я отвезу его домой: мне все равно — пускай все узнает та, что причинила столько горя госпоже моей. Меня не огорчат ее слезы.

Теперь скажу я вам правду о том источнике, при котором был убит Зигфрид. У Отенвальда лежит деревня Отенгайм, — там протекает еще и теперь этот источник, в том нет никакого сомнения.

XVII. О том, как Кримгильда оплакивала своего мужа и как его похоронили

Дождавшись ночи, Гунтер с охотниками переправились через Рейн. Желая довершить свою месть, Гаген приказал молча оставить тело Зигфрида у дверей Кримгильды, чтобы нашла она его там утром, отправляясь к заутрене.

Миновала ночь, и, чуть забрезжилось утро, Кримгильда стала собираться к заутрене и потребовала огня и платье.

В это время вошел к ней камерарий — нашел он у дверей окровавленный труп и не узнал своего господина. Он поспешил в покой Кримгильды.

— Повремените выходить, — сказал камерарий, — у дверей в ваши покои лежит убитый рыцарь.

Зарыдала Кримгильда при этих словах. Не зная еще, что это был ее муж, вспомнила она о расспросах Гагена, когда обещал тот его охранять. Безмолвно упала она наземь, — так велико было ее горе, а потом стала громко кричать.

— Но, может быть, то не Зигфрид, — говорила ей ее свита, но от горя кровь хлынула у Кримгильды изо рта, и она сказала:

— Нет, это Зигфрид, мой милый муж. Брунгильда научила, и Гаген его убил!

Приказала она провести себя к трупу, белой рукой своей подняла его прекрасную голову и сейчас же узнала его, несмотря на кровь, покрывавшую его платье.

— Горе мне! — воскликнула она. — Щит твой разбит; предательски убит ты, и знаю я, кто это сделал и кто замыслил твою смерть!

И вся свита ее громко рыдала и кричала от горя вместе со своей любимой госпожою.

Кримгильда приказала разбудить поскорее воинов Зигфрида и дать знать обо всем его отцу.

Король Сигемунд лежал в своем покое, не смыкая глаз, — знать, сердце его чуяло беду.

Не сразу поверил Сигемунд печальной вести, но вопли и рыдания, доносившиеся до него из покоев Кримгильды, скоро убедили его. Быстро вскочили с постелей его сто воинов и, схватив оружие, побежали туда, откуда неслись вопли; туда же поспешила и тысяча воинов отважного Зигфрида.

— На горе приехали мы в эту страну! — воскликнул Сигемунд, придя к Кримгильде. — Кто бы среди таких друзей мог лишить меня сына, а тебя мужа?

— Ах, если б знала я это наверно, — отвечала она, — я так отомстила бы ему, что все родичи его рыдали бы от горя!

Сигемунд обнимал своего сына, и над телом поднялся такой плач и такой вопль, что звуки эти наполнили весь дворец, весь зал и даже весь город Вормс.

Все воины Зигфрида бросились к оружию, — хотели они сейчас же отомстить Бургундам за его смерть и грозно потрясали своими щитами.

Когда Кримгильда увидала их вооруженными, горе ее еще усилилось, опасалась она, как бы воины Гунтера не перебили Нибелунгов.

— Что хочешь ты делать, Сигемунд? — воскликнула она. — Вы все погибнете, если вздумаете биться: у Гунтера найдется, по крайней мере, по тридцати воинов на каждого из вас. Останьтесь здесь и разделите со мною мою печаль, а на рассвете помогите мне положить в гроб милого моего мужа.

— Мы так и сделаем, — отвечали ей воины.

Чудеса рассказывают о рыцарях и дамах, слышавших жалобы и рыдания Нибелунгов. Были их погребальные плачи так горьки и трогательны, что все плакали вместе с ними — и рыцари, и дамы, и даже горожане и жены купцов.

Для Зигфрида был заказан роскошный гроб. Как только наступило утро, Кримгильда приказала нести покойника в собор. Там его встретили колокольным звоном и церковным пением. Туда же пришел и король Гунтер со своими воинами, а вместе с ним и свирепый Гаген.

— Вечно придется оплакивать нам твоего мужа, милая сестра! — сказал Кримгильде Гунтер, притворяясь огорченным.

— Напрасно так говоришь ты, — отвечала ему скорбная Кримгильда, — если бы ты не хотел, то этого и не случилось бы.

— Никто из моих людей не повинен в этом деле, — сказал Гунтер.

— Так пусть же тот, кто хочет доказать свою невиновность, подойдет к носилкам, — воскликнула Кримгильда, — и тогда мы узнаем всю правду.

Великое это чудо; нередко совершается оно и до сих пор: когда убийца приближается к убитому, раны раскрываются и снова начинают сочиться кровью. Так было и в этот раз. Рана Зигфрида открылась, и все тут увидали, что убийца — Гаген.

— Я вам скажу всю правду, — воскликнул Гунтер, — разбойники убили его, а Гаген тут ни при чем.

— Знаю я хорошо этих разбойников! — сказала Кримгильда. — Да поможет Господь отомстить за смерть моего мужа! Вы совершили это, Гунтер и Гаген!

Воины Зигфрида опять готовы были броситься в битву, но Кримгильда удержала их.

Тут подошли Гернот и Гизельгер; искренне оплакивали они Зигфрида.

К полуночи был готов гроб, и положили в него тело. Но Кримгильда не хотела расставаться со своим мужем: три дня и три ночи плакала она над ним, и стоило большого труда опустить тело в могилу и похоронить его.

Много денег раздала Кримгильда за упокой души своего мужа, и сама три дня не пила и не ела, а вместе с нею и многие другие, хотя, по приказанию Сигемунда, питья и еды заготовлено было вдоволь. Сам он тоже не мог ни есть, ни пить, и с тех пор никто уж не видал его веселым. Когда же после похорон понемногу пришел он в себя, воины его сказали ему.

— Поедем домой, государь, — тут нечего нам больше делать.

XVIII. О том, как Кримгильда осталась, а свекор ее уехал

Приказал Сигемунд провести себя к Кримгильде и сказал ей:

— Пора нам домой: здесь, на Рейне, сдается мне, мы немилые гости. Поезжай и ты со мною: в земле моей никто не заподозрит тебя в измене, — в этом поручусь я тебе моей любовью к сыну. Там будешь ты вполне пользоваться почетом и властью, которую дал тебе мой сын: вся страна и царство будут тебе подчинены, и все воины Зигфрида будут охотно служить тебе.

Сигемунд отдал уже приказ готовиться к отъезду; узнав об этом, родичи и друзья Кримгильды стали упрашивать ее не уезжать.

— Это невозможно, — отвечала она, — не в силах я смотреть на тех, кто причинил мне столько зла! Я умру от горя, если буду видеть Гагена.

— Милая сестра, — сказал ей брат ее Гизельгер, — этого нетрудно избежать: ты будешь жить у меня, своего брата, и я постараюсь вознаградить тебя за смерть мужа.

К его просьбе присоединился и Гернот, и все родные Кримгильды:

— Там все будут для тебя чужие, — говорил ей Гернот, — останься лучше с друзьями.

Наконец слова их убедили Кримгильду, и она обещала остаться.

Сильно огорчился Сигемунд, узнав о ее решении, и вместе с ним и все воины Зигфрида.

— Да будут прокляты эти празднества! — говорил Сигемунд. — Никогда еще не приходилось мне переживать такого горя!

— Бог даст, еще раз побываем мы здесь, когда узнаем наверное, кто убил нашего господина, — говорили воины Зигфрида.

Ни с кем не прощаясь, без провожатых, выехали они из Вормса и спустились в долину к Рейну, — нет сомнения, Нибелунги сами сумели бы защититься от врагов, если бы кто-нибудь вздумал напасть на них.

Только Гернот и Гизельгер сами пошли проститься с ними.

— Видит Бог, неповинен я в смерти Зигфрида, — сказал Гернот, а Гизельгер заботливо проводил короля с его воинами вплоть до Нидерландов.

Кримгильда же осталась в Вормсе и не переставала оплакивать своего мужа и, как ни старался Гизельгер, не могла утешиться в своей скорби.

Прекрасная Брунгильда оставалась горда и надменна; ей дела не было до слез Кримгильды: не могла она чувствовать к ней никакой преданности. Зато же и Кримгильда причинила ей потом немало зла.

XIX. О том, как клад Нибелунгов был перевезен в Вормс

Три с половиной года прожила Кримгильда в Вормсе, оплакивая мужа. При ней, кроме ее девиц и дам, состоял граф Эккеварт со своею дружиной. Около самого собора сложили ей из твердых бревен большой просторный дом, и она жила в нем со своею свитой, не ведая радости и посещая только храм. Во все это время она ни слова не сказала Гунтеру и ни разу не видела Гагена.

Но вот сказал раз Гаген королю:

— Нельзя ли как-нибудь помириться тебе с твоей сестрой? Тогда, пожалуй, удалось бы перенести в нашу землю и клад Нибелунгов, а если бы королева была к нам благосклонна, то из него перепала бы малая толика и на нашу долю.

— Надо попробовать, — отвечал Гунтер. — Я попрошу братьев устроить так, чтобы королева согласилась повидаться с нами.

— Не думаю я, чтобы это тебе удалось, — сказал Гаген.

Переговорил Гунтер со своими братьями, и Гернот пошел к сестре.

— Слишком уж долго оплакиваешь ты Зигфрида, — сказал он ей, — король готов поклясться, что не он его погубил, а между тем тут только и слышат, как ты убиваешься по мужу.

— Его убил Гаген, — отвечала она, — от меня узнал он, в какое место можно ранить, и я, конечно, не открыла бы ему этого, если бы знала, что Гаген питает к нему вражду. Я же никогда не прощу тому, кто это сделал.

Молодой Гизельгер присоединился к Герноту и стал убеждать ее помириться с Гунтером. Кримгильда наконец согласилась видеть и принять его, и Гунтер явился к ней в дом со всеми своими друзьями — один только Гаген не посмел прийти: слишком уж много горя причинил он ей.

Никогда еще при примирении не было пролито столько слез; всем им простила Кримгильда — всем до одного: никто бы не убил Зигфрида, если бы не убил его Гаген.

После того немного нужно было времени, чтобы убедить королеву перенести в Вормс клад Нибелунгов. Достался ей он от Зигфрида в день свадьбы как утренний подарок[4]. За кладом поехали Гизельгер и Гернот, да еще двенадцать сотен воинов, которых Кримгильда дала им в помощь. Они должны были получить его от Альбриха, охранявшего его с преданными ему людьми.

Как только воины с Рейна явились в страну Нибелунгов, Альбрих сказал своим родичам:

— Не можем мы отказать им в кладе, потому что достался он в утренний подарок благородной королеве. Но никогда бы не случилось этого, если бы не похитил у нас тогда Зигфрид плаща-невидимки. И великая же беда постигла его за это и за то, что подчинил он себе нашу землю.

Делать было нечего, Альбрих пошел за ключами. Братья и воины Кримгильды стояли уже перед горой и, получив клад, перенесли его на корабль и повезли вверх по Рейну. Клад этот состоял из одних лишь драгоценных каменьев и золота, и, как бы щедро ни тратили его, он не становился меньше ни на одну марку. Недаром же зарился так на него Гаген. В кладе этом находился один золотой прутик, и тот, кто нашел бы его, мог бы стать господином над любым человеком в мире. И многие из родичей Альбриха, не желая навсегда утратить клад, пошли вместе с Гернотом в Бургундскую землю. Когда же привезли клад к Кримгильде, им наполнили доверху все пустые покои и все башни. Но если бы клад этот был еще в тысячу раз больше, Кримгильда и то не утешилась бы им и отказалась бы от всего золота и ото всех драгоценностей, лишь бы ей по-прежнему жить со своим мужем.

Как только разнеслась весть о том, что получила она в свои руки такие несметные богатства, множество рыцарей и воинов стали стекаться к ней изо всех стран, и она щедро наделяла всех, как богатых, так и бедных. Сильно не нравилось это Гагену.

— Если будет она так раздавать свои сокровища, то, пожалуй, соберет такую силу, с какой нам и не справиться, — говорил он королю Гунтеру, не веря, чтоб Кримгильда окончательно отказалась от мести за смерть Зигфрида.

— Я поклялся не причинять ей больше зла, — отвечал Гунтер, — и не могу помешать ей распоряжаться тем, что ей принадлежит.

— Благоразумный человек не должен оставлять в руках женщины таких сокровищ, — говорил Гаген, — так и быть, пусть уж я один буду во всем виноват!

Скоро Гаген отобрал у Кримгильды ключи, и снова пришлось плакать вдове Зигфрида, и пошла она жаловаться братьям. Сильно разгневался Гизельгер, а Гернот сказал: «Сколько хлопот и бед причиняет нам это золото, что всего лучше бросить его в Рейн, чтобы никто уж не мог владеть им». Но Кримгильда не согласилась и напомнила братьям, что обязались они охранять, как ее самое, так и ее достояние. На том и сталось. Гизельгер и Гернот обещали ей со временем уладить дело.

Пришла нужда королю с братьями уехать на время из родной земли, и они взяли с собою всех своих самых преданных и лучших мужей. Один только Гаген отказался с ними ехать: было у него свое на уме.

Воспользовавшись отсутствием королей, он тайно опустил клад на дно Рейна; думал он потом когда-нибудь извлечь его оттуда. Но этот расчет его не удался. По возвращении братьев, Кримгильда принесла им свою жалобу, и братья сильно разгневались было на Гагена, но потом все-таки простили его. И так через него лишилась Кримгильда и мужа, и всего своего достояния. Так-то целых тринадцать лет оплакивала она своего супруга.

XX. О том, как король Этцель послал в Вормс послов свататься к Кримгильде

Так целых тринадцать лет в Вормсе Кримгильда оплакивала своего супруга.

Тем временем в далекой земле гуннов умерла королева Гельха, супруга могущественного короля гуннов Этцеля[5]. Двое сыновей было у него от Гельхи, и оба они еще при жизни матери погибли в битве при Равенне. Задумал Этцель еще раз жениться, и предложили ему в невесты вдову Зигфрида, Кримгильду, из земли бургундов. Долго колебался он, не зная, годится ли ему жениться на христианке и, наконец, по совету верного слуги своего, маркграфа Рюдигера Бехларнского, решился послать в Вормс послов просить руки Кримгильды. Рюдигер Бехларнский сам взялся быть его сватом при бургундском дворе.

Пустился он в путь с большою свитой, и по дороге заехал в свой Бехларн[6], чтобы повидаться со своею маленькой дочкой и верной супругой Готелиндой. Обрадовались его приезду жена и дочь, но, узнав о смерти королевы Гельхи, Готелинда огорчилась: грустно показалось ей, что другая займет место ее доброй госпожи.

Но вот прибыл Рюдигер в Вормс. Никто не знал его там — ни короли, ни их воины. Один только Гаген был поражен, видя знакомое лицо.

— Давно не видал я Рюдигера, — говорил он, — но этот посол всей своей осанкой заставляет меня думать, что это сам отважный и славный Рюдигер пожаловал к нам из земли гуннов. — Знал его Гаген еще с давних лет, когда и сам он жил при дворе короля Этцеля.

— Что же могло привести к нам сюда на Рейн бехларнского воина? — спросил Гунтер.

Но в это время друзья окончательно узнали друг друга. Оба они рады были встрече, и Гаген радушно приветствовал далекого гостя. После ласкового приема Рюдигер торжественно изложил просьбу Этцеля. Бургунды собрались на совещание. Король и его братья были готовы принять предложение Этцеля, но Гаген противился.

— Вы не знаете Этцеля, — говорил он им, — если бы вы знали его так, как я, вы отклонили бы его сватовство, хотя бы сама Кримгильда приняла его. Ничего, кроме великой беды, нам оно не принесет.

— Друг Гаген, — возразил ему Гизельгер, — вот тебе случай доказать твою преданность: вознагради ее за то зло, которое ты ей причинил, и не противься тому, что должно дать ей новое счастье.

Но Гаген стоял на своем:

— Если наденет она корону Гельхи, она будет вредить нам, как только может.

Но братья, предполагая, что Гаген отговаривал их лишь из вражды к Кримгильде, решили, во всяком случае, сообщить ей о сватовстве Этцеля. Маркграф Гере вызвался переговорить с нею.

— Сам Господь запрещает друзьям моим так издеваться надо мною, — отвечала ему Кримгильда, — что могу я дать тому, кто знает, что значит любовь доброй и преданной жены?

Тем не менее она согласилась принять посла Этцеля, Рюдигера. Она даже вышла к нему навстречу и ласково приветствовала его. Но когда Рюдигер завел речь о сватовстве Этцеля, она остановила его: если бы маркграф Рюдигер мог знать, как тяжело и велико было ее горе, он, конечно, не стал бы уговаривать ее еще раз выйти замуж; она потеряла такого мужа, какого не имела еще ни одна женщина на свете.

Но Рюдигер продолжал убеждать ее, обещая ей любовь и преданность Этцеля и пытаясь соблазнить ее высокой честью быть супругой такого могущественного властителя, как Этцель.

Наконец она обещала ему подумать до завтрашнего дня. Всю ночь провела она без сна, но на другой день Рюдигер получил такой же ответ.

Видя, что все убеждения его пропали даром, Рюдигер тихонько шепнул королеве, что он готов вознаградить ее за все, что прежде она пережила. Слова эти поколебали ее.

— Так поклянись же мне, кто бы ни причинил мне горе, ты первый будешь готов отомстить за меня! — сказала Кримгильда.

— Я готов дать клятву, — отвечал маркграф.

И Рюдигер поклялся со всеми своими людьми всегда служить ей верой и правдой, обещав, что воины Этцеля будут стоять за нее и что она сама всегда будет пользоваться почетом. В этом поручился он ей своею рукой. Одно только смущало ее еще — как выйти ей замуж за язычника? Но Рюдигер успокоил ее: немало христиан жило при дворе Этцеля и — кто знает? — может быть, ей удастся обратить в христианство и самого великого короля. Задумалась Кримгильда: много друзей могла она приобрести у Этцеля, много было у него воинов, и все они должны будут служить ей, да и богатств немало будет у нее в руках… быть может, удастся ей наконец отомстить и за смерть Зигфрида. И подумав так, Кримгильда согласилась. В знак согласия при всех воинах подала она Рюдигеру руку, и вскоре вместе с ним покинула Вормс и отправилась на далекий восток в землю Гуннов. Ее сопровождали все ее девушки, а также и маркграф Рюдигер со своими воинами, обещавший служить ей до конца жизни.

XXI. О том, как Кримгильда ехала в землю гуннов

Братья Кримгильды, Гизельгер и Гернот, проводили сестру до города Берингена на Дунае. Тут простились они с нею, и много горьких слез было пролито ими при прощании. Дальнейший путь ее лежал на Нассау. Тут была она принята с большим почетом дядей своим, епископом Пильгерином, братом богатой королевы Уты. На прощанье дал он ей провожатых до Бехларна, где радушно приняла ее гостеприимная супруга Рюдигера, Готелинда.

Отдохнув немного, поехала Кримгильда дальше, и по мере того, как ехала она от места до места, все увеличивалась и росла ее свита. Скоро поезд ее достиг притока Дуная Трейзема[7]. При впадении его в Дунай был у Этцеля богатый бург Трейзенмауре; прежде жила здесь Гельха. Тут остановились они на три дня, чтобы отдохнуть.

ХХII. Свадьба Кримгильды и Этцеля

В Трейзенмауре присоединились к поезду неисчислимые полчища народов, подвластных Этцелю: были тут и руссы, и греки, и поляки, и валахи на своих быстрых, могучих конях; были тут и печенеги, на лету бившие из луков диких птиц.

У Тульна, в Остерланде, ее встретил сам король Этцель со своею блестящей свитой, в которой состояли двадцать четыре короля и князья — его вассалы; вслед за всеми этими королями и князьями шел сам король Этцель с Дитрихом Бернским[8], королем готов. При виде такой пышной встречи, сердце Кримгильды несколько смягчилось. Королеву сняли с лошади, два знатных князя понесли ее шлейф; король Этцель со своими рыцарями сошли с коней и пошли ей навстречу. Кримгильда в знак приветствия поцеловала его и двенадцать лучших его рыцарей. Потом начались военные игры, и в них приняли участие все воины — и язычники, и христиане.

На другой день после торжественной встречи поезд снова тронулся в путь. Этцель спешил с Кримгильдой в Вену, где он намеревался пышно отпраздновать свою свадьбу. В Вене великолепные празднества длились целых семнадцать дней, причем король Этцель и особенно Кримгильда щедро дарили своих гостей. Тут многие, даже и не знавшие Кримгильды, узнавали ее по ее щедрости и роскоши ее подарков и дивились множеству золота и драгоценностей, которые привезла она с собой. Но среди всего этого почета и великолепия Кримгильда с горем вспоминала, как некогда на Рейне сидела она рядом со своим мужем, и глаза ее увлажались, и она спешила скрыть свои слезы, чтобы никто не заметил их. На восемнадцатый день утром Этцель и Кримгильда выехали из Вены. Достигши Дуная, в Мизенбурге[9] сели они на корабль. От массы сомкнувшихся кораблей, на которых были раскинуты палатки и толпились рыцари и дамы, не видно было воды, и река казалась полем, на котором раскинулся лагерь. Так прибыли они в Этцельнбург, столицу Этцеля. Здесь торжественно встретил их народ и свита покойной королевы Гельхи. Все, что ни привезла Кримгильда с собою из Вормса, все раздала она рыцарям и дамам и приобрела себе столько преданных друзей и слуг, сколько никогда еще не бывало у нее раньше. Так жила она с Этцелем в чести и почете и была сильнее и могущественнее даже самой покойной королевы Гельхи.

ХХIII. О том, как король Этцель и Кримгильда послали послов в Вормс приглашать к себе своих друзей

Так прошло шесть лет; на седьмой год родился у Кримгильды сын. Долго убеждала она Этцеля и наконец уговорила крестить сына по христианскому обряду; его назвали Ортлибом. Прошло еще шесть лет. Уже целых тринадцать лет жила Кримгильда женою Этцеля, безмерно любимая им и сумевшая снискать преданность и любовь множества друзей, но все еще чувствовала себя на чужбине. В душе ее не умирало старое горе о погибшем Зигфриде; не умирала и ненависть к Гагену, — по его вине перенесла она столько несчастий и теперь должна была быть женою язычника; проснулась и прежняя вражда ее к Гунтеру. Не раз думала она, глядя на свою власть и могущество, что если бы была она ближе к Бургундской земле, то сумела бы отомстить своим врагам. И мысль о мести не давала ей покоя и заставляла ее проливать горькие слезы. Но вот раз сказала она королю Этцелю:

— Много у меня знатной родни, но до сего дня ни один из родичей моих меня еще не посетил, и считают меня здесь безродной.

— Если бы жили они не так далеко, — отвечал Этцель, — то я охотно пригласил бы сюда с Рейна всех, кого ты желаешь видеть.

— Если хочешь ты доказать мне свою любовь и преданность, — продолжала Кримгильда, — то пошли на Рейн гонцов — пусть пригласят они сюда к нам моих родичей; при дворе твоем появится тогда много новых отважных рыцарей.

Согласился Этцель и потребовал к себе скрипачей своих, Свеммелина и Вербелина, и нарядил их послами на Рейн, к королю Гунтеру, наказав звать бургундов нынешним летом ко дню поворота солнца к нему, королю Этцелю, на великий пир.

Перед уходом послов Кримгильда зазвала их к себе в покой и строго наказала им ни слова не говорить о том, что здесь видали они ее в печали, и всех звать до одного, а главное стараться, чтобы Гаген не вздумал остаться дома ему одному ведомы все пути и тропинки в землю гуннов и без него бургундам никогда не добраться до столицы короля Этцеля. В награду обещала она послам щедро наделить их по возвращении золотом и одеждами.

Не знали послы, какой умысел таился в ее словах, и обещали в точности исполнить поручение.

XXIV. О том, как послы Этцеля прибыли на Рейн

Ровно через двенадцать дней послы Этцеля прибыли на Рейн. Удивился Гунтер, видя подъезжавших к Вормсу незнакомых людей, но Гаген из Тронете сейчас же узнал их. Приветливо и радушно встретил Гунтер гонцов и, расспросив о сестре и узнав, за каким делом они явились к нему, отпустил их, обещав дать ответ через семь дней.

Целых семь дней совещался Гунтер со своими людьми — принять им приглашение или нет. Хотелось братьям погостить у Этцеля и повидать сестру, и многие из мужей их советовали им принять приглашение, но Гаген решительно отговаривал их, напоминая потихоньку об убитом Зигфриде: никогда не забудет этого Кримгильда и всю жизнь будет готовиться к мести. Но братья не верили Кримгильда еще перед отъездом помирилась с ними и простила им. Если же Гаген боится за себя, то может остаться дома. Рассердился Гаген: не из трусости, а по дружбе предостерегал он их, и уж если непременно хотят они ехать к Этцелю, то пусть по крайней мере возьмут с собою надежную дружину.

Согласился на это Гунтер и разослал гонцов в свои земли, созывая к себе воинов. Много славных рыцарей собралось к нему со своими воинами и между ними брат Гагена, Данкварт, и Фолькер, знатный шпильман. Не нравились такие сборы гонцам Этцеля и хотелось им поскорее пуститься в обратный путь, чтобы известить Этцеля, но Гаген не отпускал их. «Лишь за семь дней до нас отпустим мы их в путь, — говорил он, — тогда Кримгильда не успеет против нас приготовить заговор, а если и захочет открыто повредить нам, то дружина наша будет в силах постоять за себя». Наконец отпустили гонцов, и они пустились в путь, не повидав Брунгильды.

Как же обрадовалась Кримгильда, узнав, что братья ее скоро прибудут в землю Этцеля и что даже Гаген приедет с ними, но, казалось, осталась недовольна, что прибудет с ними и Фолькер. «Неохота мне видеть здесь Фолькера, — сказала она, — но Гаген славный воин, и ему я рада».

XXV. О том, как ехали бургунды к гуннам

Никогда еще воины не снаряжались в путь с такою пышностью, и никогда еще не получали они такого оружия и таких одежд. Как говорят, тысячу шестьдесят воинов и девять тысяч кнехтов одел рейнский фогт, ведя их с собою на празднество. Когда все уже были готовы, чтобы тронуться в путь, благородная королева Ута сказала своим сыновьям:

— Добрые витязи, не лучше ли вам остаться дома? Недобрый сон приснился мне нынче ночью: приснилось мне, что попадали мертвыми все птицы в нашей земле.

— Кто ищет совета у снов, тот, значит, сам не умеет сказать, что велит ему честь, — сказал на это Гаген и посоветовал королю и его братьям скорее прощаться со своим двором.

Итак, тысяча шестьдесят воинов, тысяча Нибелунгов и девять тысяч кнехтов тронулись в путь вслед за своими королями и пошли к Дунаю вверх по Майну. Гаген из Тронеге, надежда и опора войска Нибелунгов, ехал впереди, указывая им дорогу.

Придя к Дунаю, увидели они, что воды его выступили из берегов — и нигде никакого судна, чтобы переправить войско. Рыцари сошли с коней.

— Беда! — сказал Гаген. — Посмотри сам, рейнский фогт, как разлилась река и как сильно тут течение: сдается мне — еще сегодня потеряем мы многих добрых витязей.

— Как же быть, Гаген? — отвечал ему король. — Постарайся помочь нам и отыщи брод, чтобы могли мы благополучно переправить коней и одежды.

— Постараюсь, — сказал Гаген, — мне жизнь еще не надоела, и я не намерен утопиться в этой широкой стремнине и предпочту, чтобы прежде не один человек пал под моим мечом в земле Этцеля. Останьтесь здесь на берегу, а я поищу перевозчика, который взялся бы переправить вас на тот берег в землю Гельфрата.

В полном вооружении, в шлеме и со щитом, пошел Гаген искать перевозчика. В то время как, ища перевозчика, бродил он взад и вперед по берегу, услыхал он плеск воды; то были вещие девы: ища прохлады, они купались в холодных струях. Гаген стал было подкрадываться к ним, но они, заметив его, поспешно удалились, и Гаген мог только захватить их платье. Тогда одна из морских дев — звали ее Гадебургой — сказала ему:

— Благородный рыцарь Гаген, если отдашь ты нам наше платье, мы скажем тебе, благополучна ли будет ваша поездка ко двору короля гуннов.

Словно птицы носились они перед ним по волнам, и поверил Гаген, что обладают они вещим разумом и могут предсказать ему будущее.

— Смело можете вы ехать в землю Этцеля, — продолжала Гадебурга, — никогда еще ни в одной чужой стране больший почет не ожидал витязей.

Обрадовался Гаген и сейчас же отдал им их чудное платье, но только надели они его, как еще одна дева, Сигелинда, заговорила с ним и на этот раз сказала она правду:

— Хочу я предостеречь тебя, Гаген, сын Альдриана, — заговорила Сигелинда, — ради платья своего сестра моя солгала великий обман ждет тебя у Гуннов — лучше вернись, пока еще не поздно. Вас с тем и приглашали, чтобы все вы там погибли.

— Может ли это быть, — возразил Гаген, — чтобы все мы там погибли из-за чьей-то к нам ненависти?

— Никто из вас не уйдет оттуда живым, один только королевский капеллан благополучно вернется в Вормс.

— Трудно было бы мне сказать своим господам, что всем нам предстоит лишиться жизни в земле Гуннов, — сердито перебил ее Гаген, — лучше научи-ка меня, мудрая женщина, как перебраться нам на ту сторону.

— Если уж не хочешь ты отказаться от поездки, — сказала она, — то вон там, выше, на берегу стоит постоялый двор. Только там и живет перевозчик.

— Послушай еще, что я скажу тебе, Гаген, — сказала другая. — Земля на том берегу принадлежит Эльзе, брату витязя Гельфрата, владетеля Баварии. Не легко пройти через его землю, и надо вам быть осторожнее, чтобы не оскорбить его и не рассердить его перевозчика. Перевозчик охраняет вход в эту землю; он преданный слуга Гельфрата. Если он замедлит к тебе явиться, то крикни ему через реку, что ты Амельрих — то был славный рыцарь, которого вражда заставила покинуть родину, и перевозчик сейчас же явится к тебе. Но надо дать ему награду за его труд.

Молча поклонившись, пошел Гаген вверх по реке и увидал на той стороне постоялый двор.

— Эй, перевозчик! — стал он кликать его через реку. — Перевези меня, и я дам тебе за твой труд золотое запястье!

Но перевозчик был богат и редко от кого принимал награду; слуги его тоже были надменны и горды. Видя, что никто не является на зов, Гаген крикнул могучим голосом:

— Перевези меня, я Амельрих, воин Эльзе, из-за вражды покинувший родину! — В то же время он показывал золотое запястье, высоко подняв его на острие меча.

Тут перевозчик сам взялся за весла и поспешно переправился через реку. Но велик был его гнев, когда он убедился в обмане.

— Может быть, и зовут тебя Амельрихом, — сказал он, — да только ты не тот, за кого ты себя выдал: тот Амельрих был родной мой брат, и я, конечно, узнал бы его. Ты обманул меня, и оставайся здесь!

— Нет, я добрый рыцарь и хлопочу о своих воинах, — сказал Гаген, — будь же другом, возьми от меня награду и переправь меня на ту сторону — я буду тебе за то глубоко благодарен.

— Нет, — отвечал перевозчик, — у моего любимого господина есть враги, потому-то я и не перевожу чужих на нашу сторону, и если ты дорожишь жизнью — выходи скорей из лодки!

— Полно, — настаивал Гаген, — не огорчай меня, возьми от меня на память это золото и перевези на ту сторону тысячу моих коней и столько же всадников.

— Никогда этого не будет, — сердито крикнул ему перевозчик и, схватив свое большое широкое весло, так сильно ударил им Гагена, что тот не устоял и упал на колена. Сердитый перевозчик нанес ему еще такой удар по голове шестом, что шест разбился.

Рассвирепев вдруг, Гаген выхватил свой меч, одним ударом снес ему голову и бросил ее в реку.

Как только убил он перевозчика, судно понесло течением. Некстати это было Гагену, и нелегко было ему вернуть лодку назад, и сильно пришлось ему налечь на весла, чтобы побороть течение. Но вот весло сломалось; живо Гаген связал его ремнем — на нем носил он свой щит — и поспешил пристать к лесистому берегу, где его ждал король и многие из его воинов.

Добыв лодку, витязи решили переправить коней вплавь, а воинов перевезти на лодке. Весь день продолжалась переправа. Гаген по очереди перевозил всех воинов; давно уж славился он как гребец. Когда наконец в последний раз переезжал он реку, вспомнил он о капеллане. Стоял тот в лодке, держа руку на священной утвари. Гаген вдруг схватил его и бросил в воду. Князья и воины вознегодовали на него, но Гаген, оттолкнув капеллана, не подпускал его к лодке, желая потопить его. Капеллан не умел плавать, но тут с помощью Божией поплыл назад и благополучно выбрался на берег. Одно лишь — пришлось ему пешком возвращаться на Рейн. Видя это, Гаген думал; да, всем этим воинам суждено погибнуть!

Когда переправа была окончена, Гаген в гневе разбил лодку в щепы и бросил в волны.

— Что делаешь ты, брат мой? — остановил его Данкварт. — Как же вернемся мы на Рейн из земли Гуннов?

— Того не будет, — отвечал Гаген, — и лодку я разбил затем, чтобы трус, если такой найдется между нами, покинув нас в беде, погиб бы здесь при переправе, домой до Рейна не добравшись.

XXVI. О том, как Данкварт убил Гельфрата

После переправы король Гунтер спросил, кто же берется провести их через эту землю. И шпильман Фолькер сказал, что он берется вести их один.

Но прежде, чем пуститься в путь, Гаген остановил их и рассказал им о своей встрече с вещими девами и о том, как, чтобы проверить их слова, хотел он потопить капеллана. Смутились рыцари, но делать было нечего: ни моста не было, ни лодки, чтобы вернуться вспять.

В полном вооружении — Гаген им это посоветовал — день и ночь без передышки шли они Баварскими землями следом за Фолькером. С военным знаменем шел он впереди; отлично знал он здесь все дороги и тропинки. Гаген же с братом своим Данквартом охраняли путь их с тылу. Тем временем Гельфрат и Эльзе узнали уж о гибели своего перевозчика и, собрав огромное войско, погнались за Нибелунгами, чтобы отомстить им за смерть своего слуги. В яркую лунную ночь настигают они Нибелунгов, и завязывается кровопролитная битва. Поле битвы сплошь покрыто телами павших воинов. Но все же к утру Бургунды побеждают, и Гунтер, ехавший впереди и ничего не знавший о сражении, удивлен и в то же время обрадован вестью о победе искусный и смелый воин Гельфрат напал на Гагена и уже стал было его одолевать, но Данкварт поспешил на помощь брату и убил Гельфрата. Эльзе с войском, не медля более, бежал. Бургунды потеряли в битве всего лишь четверых.

XXVII. О том, как маркграф Рюдигер принимал у себя королей и их воинов

Наконец добрались Нибелунги до земель благородного маркграфа Рюдигера из Бехларна. Теперь они уже на границе владений Этцеля. Гостеприимно принял их маркграф в своем доме, и Бургунды могли наконец отдохнуть от утомительного пути. Три дня проводят они тут, а на четвертый, при прощании, хозяева каждого наделяют дарами: панцирем, мечом, щитом и золотым запястьем. Юноша Гизельгер перед отъездом обручается с дочерью Рюдигера, Дитлиндой. Взяв с собою пятьсот своих воинов, Рюдигер сам провожает Бургундов ко двору Этцеля и посылает вперед гонцов с вестью о прибытии гостей из Вормса.

XXVIII. О том, как Нибелунги приходят в бург Этцеля и как их там принимают

Наконец пришли Нибелунги в землю гуннов. Тут навстречу им вышел с приветствием находившийся в то время при гуннском дворе Дитрих Бернский со своими славными воинами из страны Амелунгов[10]. Нибелунги и Амелунги при встрече выказывают глубочайшее уважение друг к другу. После приветствия Дитрих, как бы предостерегая Нибелунгов, осторожно спрашивает их:

— Разве вы не знаете, что Кримгильда до сих пор еще оплакивает своего Нидерландского воина?

— Довольно уж плакала она, — говорит на то Гаген, — Зигфрид много уже лет лежит, сраженный моею рукой. Короля гуннов должна она теперь любить, а Зигфрида уже не вернет!

Но Дитрих стоит на своем: пока жива Кримгильда, их может постичь великая беда.

— Берегись же, опора Нибелунгов! — говорит он.

— Как же мне беречься? — говорит Гунтер. — Сам Этцель послал за нами послов, чего же больше?

— Пусть лучше Дитрих расскажет нам, в каком расположении духа видал он королеву, — говорит Гаген.

— Одно только скажу я вам, — говорит Дитрих Бернский, — каждый день по утрам слышу я, как жена Этцеля громко и горестно взывает к Богу, оплакивая могучего Зигфрида.

— Что бы ни говорили нам тут — дело сделано! — восклицает отважный шпильман Фолькер. — Будь что будет, должны мы скакать на праздник, а там увидим, что-то ждет нас, отважных витязей, у гуннов!

Но вот бургундские воины въезжают, наконец, во двор короля гуннов, и Кримгильда, стоя у окна рядом с королем, с радостью видит бургундские гербы на щитах подъезжающих воинов. Гуннские же воины интересуются одним только Гагеном, убившим первого супруга Кримгильды, могучего Зигфрида, сильнейшего из всех богатырей. На него обращены все взоры в то время, как он въезжает во двор замка. Фигура его поражает и самого короля Этцеля; он спрашивает у одного из приехавших с Кримгильдой бургундов, кто этот рыцарь. Бургунд отвечает ему, что это — Гаген, родом из Тронеге, сын Альдриана, и Этцель вспоминает тут старые времена, когда сам Альдриан жил еще при его дворе, а юноши Гаген и Вальтер[11] были товарищи его веселой молодости.

Прибывших гостей разместили, но не всех вместе, а по частям, в разных местах бурга. Распорядилась так королева для того, чтобы отделить домашнюю свиту короля Рейна.

Тем временем Кримгильда вышла навстречу своим родичам. Неприветливо встретила она братьев и только Гизельгера поцеловала и подала ему руку. Увидя это, Гаген покрепче подвязал свой шлем.

— После такого приветствия отважным рыцарям следует остерегаться, — воскликнул Гаген, — тут разно встречают короля и его воина. Не к добру приехали мы на это празднество!

— Пусть приветствует тебя тот, кто рад тебя видеть, — сказала на это Кримгильда, — ты же сам по себе не получишь от меня: привета. Скажи-ка лучше, что-то привез ты мне из Вормса с Рейна, чтобы заслужить горячий привет?

— Не знал я, что витязи должны возить тебе дары, а то привез бы тебе подарок — для этого я достаточно богат.

— А что же клад Нибелунгов? Куда ты его дел? Тебе ведь известно, что принадлежал он мне, и ты должен бы был привезти его мне сюда, в землю Этцеля.

— Скажу тебе по правде, госпожа, — вот уже много дней, как я ничего не знаю о том кладе. Господа мои велели бросить его в Рейн и там, вероятно, пролежит он до Судного дня.

— А все же казалось мне, что следовало привезти мне сюда хотя бы часть моего достояния. Много горьких дней пережила я, думая о нем и о том, кому он прежде принадлежал.

— Напрасно было так думать, — отвечал Гаген, — у меня и без того было что везти: мое копье и щит, блестящий шлем и этот меч, который держу я в своей руке.

После этого Кримгильда отдала приказ, чтобы никто из витязей не смел являться в зал с оружием в руках. Но Гаген наотрез отказался доверить кому-нибудь свое оружие.

— О, горе мне! — воскликнула Кримгильда. — Почему же мой брат и Гаген не хотят расстаться со своим щитом? Они предуведомлены обо всем, и если бы знала я, кто это сделал, тот заплатил бы мне за это жизнью!

Гневно сказал тогда ей Дитрих:

— Это я предупредил благородных и знатных королей и Гагена, могучего бургундского воина. Да только мне ты, ведьма, за это ничего не сделаешь!

Стыдно стало жене Этцеля; сильно боялась она Дитриха и поспешила молча уйти, бросая на врагов своих злобные взгляды.

XXIX. О том, как Гаген и Фолькер сидели перед залом Кримгильды

Стал Гаген искать себе товарища в неизбежно грозившем бою и, встретив Фолькера, искусного скрипача, уговорился с ним не разлучаться до конца. Вместе пошли они к залу Кримгильды и сели перед ним на каменную скамью, между тем как Гунны смотрели на них, как на диких зверей. Скоро и Кримгильда увидала из окна своего смертельного врага и заплакала от обиды. Удивились, видя ее слезы, воины Этцеля и стали спрашивать, что так огорчило ее.

— Гаген огорчает меня, отважные витязи, — отвечала она, — я готова вечно служить тому, кто отомстит ему за меня. У ног ваших прошу я вас — убейте Гагена!

Сейчас же вооружилось до шестидесяти воинов. Из любви к ней хотели они тут же убить Гагена, а вместе с ним и скрипача. Видя, что их так мало, Кримгильда сердито сказала:

— Откажитесь от своего намерения: вас слишком мало, чтобы напасть на Гагена. Знайте, как ни смел и как ни отважен Гаген, но тот, кто сидит с ним рядом — скрипач Фолькер — еще отважнее его. Он страшный воин, и вы не должны так необдуманно нападать на этих витязей.

Тогда вооружилось еще немало воинов Этцеля, и набралось их всего около четырехсот. Кримгильда, надев корону, сама стала во главе этих четырех сотен и стала спускаться с лестницы, направляясь к витязям.

Увидя это, мудрый скрипач сказал своему товарищу:

— Посмотри, друг Гаген, вот идет сюда та, что вероломно зазвала нас в эту страну. Следом за нею идут воины с мечами в руках, видимо, готовые к битве. Сдается мне, что под шелковыми одеждами они скрывают военные доспехи.

— Знаю я, все это направлено против меня, — с гневом отвечал ему Гаген, — но скажи мне, друг Фолькер, постоишь ли ты за меня, если воины Кримгильды вступят со мною в бой?

— Конечно, я буду стоять за тебя, — отвечал шпильман, — хотя бы тут против нас вышел сам король со всеми своими воинами.

— Господь да наградит тебя за это, благородный Фолькер, никого мне больше не нужно, если ты будешь сражаться со мною рядом. В таком случае этим воинам надо быть осторожнее.

— Но встанем со скамьи, — сказал шпильман, — она — королева, отдадим же ей должный почет.

— Нет, — отвечал Гаген, — воины, пожалуй, подумают, что я встал из страха перед ними. Думаю, что никому из нас не следует вставать, да и как буду я оказывать почет тому, кого я ненавижу? Нет, не бывать тому, пока я жив!

Могучий Гаген, вынув из ножен свой светлый меч, положил его к себе на колена; в рукоятке его сверкала яшма, зеленая, как трава. Кримгильда, подойдя, узнала меч Зигфрида; вспомнила она свое горе, и слезы полились из ее глаз. Фолькер придвинул к себе поближе лежавший на скамье смычок, большой и длинный, похожий на меч, острый, светлый и широкий. Так неустрашимо сидели витязи в виду подходивших к ним воинов.

— Скажи-ка, Гаген, — начала Кримгильда, подойдя и остановившись перед воинами, — кто приглашал тебя сюда, что ты посмел приехать в эту землю, зная, какое зло мне ты причинил? Будь ты в своем уме, ты бы не поехал.

— Меня никто не приглашал, — отвечал Гаген, — а пригласили сюда трех славных витязей — они мне господа, я их слуга, и редко оставался я дома, когда уезжали они со двора.

— Скажи же мне еще, чем заслужил ты мою ненависть? — продолжала Кримгильда. — Ты ведь убил Зигфрида, моего мужа, которого я буду оплакивать до самой моей смерти?

— Что тут толковать? — перебил ее витязь. — Это я, Гаген, убил Зигфрида. Дорого поплатился он за то, что королева Кримгильда вздумала порочить прекрасную Брунгильду. Теперь же мсти мне кто хочет — будь то женщина или мужчина! Не хочу я лгать — много зла причинил я тебе, королева!

— Слышите, витязи, — сказала Кримгильда своим воинам, — не солгав, признался он во всем. Теперь мне все равно, что с ним ни будет!

Переглянулись воины, но ни один из них не решился напасть на витязей. Пропустив их, вскоре Гаген и Фолькер встали и пошли в королевский зал, где находились их короли.

XXX. О том, как короли удалились на ночлег и что тогда происходило

Король Этцель ничего не знал о том, что происходило, и радушно угощал гостей. Когда наступила ночь, король Гунтер стал проситься на покой. Гостей отвели на ночлег в обширный зал, где для них были приготовлены роскошные постели.

— Горе моим друзьям, что пришли со мною сюда на ночлег, — воскликнул Гизельгер, — как ни ласкова была ко мне сестра, но все же боюсь я, что из-за нее все мы окажемся здесь мертвыми.

— Забудьте ваши заботы, — сказал тогда витязь Гаген, — сегодня ночью сам я стану со щитом в руке на страже: верой и правдой буду я охранять вас, пока не наступит день, а тогда пусть каждый постоит сам за себя!

С поклоном поблагодарили они его и пошли к своим постелям. На страже вместе с Гагеном стал и скрипач Фолькер. В полном вооружении, со щитами в руках, стали они перед домом. Сняв с руки щит, Фолькер прислонил его к стене, потом принес свою скрипку и, сев на камень при входе в дом, стал играть. На свете не было более искусного скрипача. Спасибо сказали ему витязи, заслыша сладостные звуки его скрипки. Его искусство было столь же велико, как и его отвага. Сначала струны его звучали так громко, что весь зал звенел, потом же стал он играть все мягче и сладостней, и играл, пока озабоченные воины не заснули на своих постелях. Убедившись наконец, что все уже спят, отложил он смычок и, взяв щит, снова стал рядом с Гагеном, охраняя покой своих товарищей.

Но вот глухою ночью во тьме блеснули шлемы — то были вооруженные гунны, посланные Кримгильдой. Фолькер первый увидал их и сейчас же указал их Гагену.

— Молчи, пусть подойдут поближе, — сказал Гаген, — тогда мечами сшибем мы с их голов их шлемы.

Но один из гуннских воинов скоро разглядел, что у входа стояла надежная охрана: узнал он скрипача Фолькера и Гагена и предупредил о том своих товарищей. Воины Кримгильды сейчас же молча повернули назад.

Фолькер хотел было пойти за ними, но Гаген удержал era опасался он, что завяжется битва и придется ему поспешить на помощь к товарищу, а тем временем двое или четверо гуннских воинов проберутся в дом и перебьют спящих.

Остался Фолькер и только крикнул уходившим, чтобы знали они, что он их видел:

— Куда это идете вы так с оружием в руках? Если вышли вы искать добычи, так захватите себе на помощь и меня с моим товарищем!

Ничего не ответили ему воины, и в гневе крикнул он им вслед:

— Ах вы, злые трусы! Неужели хотите вы перебить нас спящими? Редко случалось это с такими добрыми витязями, как мы!

Огорчилась королева, когда воины ее сказали ей, что не пришлось им исполнить ее поручение. В гневе иначе распорядилась она, и отважным витязям плохо пришлось от ее нового приказа.

XXXI. О том, как короли пошли в церковь

Наутро, когда рыцари стали одеваться, чтобы идти в храм к ранней обедне, Гаген посоветовал им надеть шлемы и панцири и вместо цветов взять в руки мечи и щиты. Удивился Этцель, увидя их идущими в храм в полном вооружении и спросил, что это значит и не обидел ли их кто-нибудь. Но гордые витязи умолчали о вражде к ним Кримгильды, и Гаген сказал только, что на родине их существует обычай — на всех королевских празднествах не снимать оружия целых трое суток.

После обедни рыцари занялись бугурдом, и Этцель с Кримгильдой смотрели на них из окна. Тут уже дело чуть было не кончилось схваткой, когда Фолькер пронзил копьем одного из гуннских воинов. Родственники убитого бросились уже к оружию, но Этцель предупредил столкновение: у одного вырвал он из рук копье, а остальных прогнал.

— Если тут у меня на глазах убьете вы этого шпильмана, я прикажу вас всех повесить. Сам видел я, как на скаку сразил он Гунна, — причиной этому была одна случайность. Вы должны оставить в мире моих гостей.

С этими словами сам повел он их в зал, где были накрыты столы и приготовлена вода для умывания. Много врагов было уже у рейнских витязей среди гуннских воинов. Некоторые князья явились к столу, окруженные вооруженными воинами: все же хотелось им, если возможно, отомстить за своего родича.

— Большое неприличие делаете вы, садясь за стол с оружием в руках, — сказал им Этцель, — но помните, кто вздумает причинить хотя бы какой-нибудь вред моим гостям, тот поплатится за это головой.

Пока воины усаживались за столы, Кримгильда обратилась к Дитриху:

— Твоего совета прошу я, король Дитрих, — сказала она, — не откажи мне в твоей помощи и милости!

Услышал это старый витязь Гильдебранд:

— Кто вздумает убить Нибелунгов, тот должен сделать это без меня, — сказал он своему королю[12], — ни за какие сокровища в мире не соглашусь я причинить им вред: они, бесспорно, самые доблестные воины.

Кримгильда же продолжала:

— Много зла причинил мне Гаген, — он убил Зигфрида, милого моего мужа, и я готова отдать все свое золото тому, кто отомстит за него. Пусть поплатится за это дело один лишь Гаген — другим я не желаю зла.

— Разве можно убить его одного? — возразил ей мейстер Гильдебранд. — Стоит лишь напасть на него, чтобы завязалась такая битва, в которой все должны будут расстаться с жизнью.

— Не проси меня об этом, королева, — сказал Дитрих, — родичи твои не причинили мне никакого зла, и я не имею причины напасть на них. Да и тебе мало принесет чести, если ты покусишься на их жизнь: пускаясь в путь, не ожидали они найти здесь свою гибель. Нет, Дитрих не станет мстить за Зигфрида.

Не найдя поддержки в Дитрихе Бернском, Кримгильда обратилась к Бледелину, обещая ему в награду марку, которою владел Нудунг, и в жены — его вдову. Сначала отказался было и Бледелин, брат короля, опасаясь гнева Этцеля. Но Кримгильда соблазнила его своим серебром и золотом, красотой невесты и богатыми бургами, и Бледелин согласился.

— Надо молчать обо всем, — сказал он ей, — когда же наступит удобная минута, я подам клич, и или Гаген поплатится за все, что тебе он сделал, или я сам лишусь жизни.

Бледелин сейчас же вооружил своих воинов и повел их в покои, где пировали слуги бургундских королей под наблюдением витязя Данкварта. Кримгильда же вернулась в зал, где король Этцель пировал со своими гостями и, сев за стол, приказала привести туда и сына своего Ортлиба. Король Этцель сейчас же стал просить бургундского короля взять мальчика в Бургундию и воспитать там его, как прилично его роду и сану. Со временем он будет им верным другом и окажет немало услуг.

— Конечно, если бы он вырос, короли могли бы на него полагаться, — сказал тут Гаген, — но молодой король кажется мне таким слабым и тщедушным, что, пожалуй, немного придется мне служить ему.

Взглянул король на Гагена и ничего не сказал, но тяжело стало у него на сердце, и дух его омрачился. Гаген же был не в расположении шутить. Вместе с королем речь Гагена огорчила и всех князей. Неприятно было им спустить Гагену его дерзость, да и сам король был сильно недоволен этим гостем.

ХХХII. О том, как Бледелин бился с Данквартом

Тем временем Бледелин, вооружив своих воинов, отправился в покои, где пировали слуги Гунтера. Тут встретил его витязь Данкварт. Узнав, что не с миром пришел Бледелин, Данкварт одним ударом отсек ему голову. Жестокий бой завязался между воинами Бледелина и бургундскими кнехтами. Те из них, у кого не оказалось под рукой меча, хватали скамьи и стулья и с их помощью нанесли немало ран гуннам. Но на место павших воинов являлись свежие толпы гуннов, и бой не прекращался, пока не были перебиты до последнего все кнехты. Данкварт остался один, окруженный толпой врагов. Удары градом сыпались на него; щит выпал из его руки от тяжести копий, вонзившихся в него. Тем не менее Данкварту удалось пробиться сквозь толпу врагов и ворваться в залу, где пировал король со своими гостями.

ХХХIII. О том, как Данкварт принес весть королям

Слишком долго засиделся ты тут, брат Гаген, — крикнул Данкварт, появляясь весь в крови, с мечом в руках, — я с жалобой пришел к тебе и к Богу перебиты все рыцари и кнехты, пировавшие в покоях для гостей.

— Кто же это сделал? — крикнул Гаген.

— Сделал это Бледелин со своими воинами, и за то сам поплатился своею головой.

— Но скажи же теперь, брат мой, отчего ты так красен? Или тяжко приходится тебе от ран?

— Я цел и невредим, — отвечал Данкварт, — кровь же, что на моем платье, пролили враги под ударами моего меча.

— Ну, так, брат Данкварт, стань у двери и не выпускай отсюда никого из гуннов! Теперь же выпьем чашу в честь короля и скажем ему спасибо за вино! Пусть будет первым молодой король! — С этими словами Гаген одним ударом отсекает Ортлибу голову, которая скатывается на колена Кримгильде.

За Ортлибом убивает он его дядьку и шпильмана Вербелина, приходившего приглашать бургундов в землю гуннов, а потом, закинув за спину щит, неистово носится он по залу, нанося удары направо и налево. Друг и товарищ его Фолькер ни на шаг не отстает от него: громко звучит смычок в его руке и грозно гремит его песня. Много врагов нажил он тогда себе среди гуннов.

В самый разгар ужасного боя Кримгильда, найдя Дитриха, просит вывести ее из зала. Трудно казалось Дитриху остановить бойцов, но все же обещал он попробовать. Вскочил он на стол и, размахивая рукою, стал кричать: «Остановитесь!» Могучий голос его звучал, как рог. Услыхал его Гунтер и, думая, что потерял Дитрих кого-нибудь из своих воинов или родичей, остановил резню.

— Что случилось, Дитрих? Если кто-нибудь из наших причинил тебе ущерб, готов я повиниться и вознаградить тебя за все.

— Никто не причинил мне никакого ущерба, — отвечал Дитрих, — но хотелось бы мне уйти со своею свитою из зала, не вступая в битву. За то обещаю я служить тебе верой и правдой.

— Хорошо, — сказал Гунтер, — уходи сам и уводи с собою сколько хочешь своих людей. Одни только враги мои должны остаться здесь. Много зла причинили они мне в Гуннской земле.

Тогда Дитрих подал одну руку королеве, а другую королю Этцелю и вывел их из зала; за ним последовало шестьсот его витязей. Потом пропустили и Рюдигера и с ним пятьсот его воинов, а затем резня возобновилась. Все гунны, оставшиеся в зале, были перебиты.

XXXIV и XXXV. О том, как бился Иринг с Гагеном и как он был убит

Недолго отдыхали Нибелунги. После боя собрали они всех убитых и раненых гуннов, всего числом до двух тысяч, и выкинули их из зала, спустив с лестницы: при этом даже легко раненые должны были убиться насмерть. Потом Гаген выступил вперед и стал громко издеваться над гуннскими воинами и порочить короля Этцеля за то, что ушел он из битвы, а Кримгильду за ее второе супружество. Не выдержала королева и в гневе воскликнула:

— Тому, кто убьет Гагена и принесет мне его голову, я до краев наполню золотом щит короля и щедро наделю его бургами и землями!

Маркграф датский Иринг услыхал ее слова и взялся убить Гагена. Прикрывшись щитом, пускает он в него копье; Гаген отвечает ему тем же. Копья разбиваются, и витязи хватаются за мечи. Но тщетно нападает Иринг на Гагена: противник ему не по силам; тогда нападает он на Фолькера, потом на Гунтера, на Гернота, на Гизельгера. Гизельгер сшибает его с ног с такой силой, что Иринг падает без памяти. Но придя в себя, вскакивает он на ноги, снова нападает на Гагена и наносит ему мечом глубокую рану. Но раненый поднимает свой меч и могучими ударами гонит врага с лестницы.

Кримгильда благодарит Иринга и сама принимает от него щит. Иринг опускает завязки своего шлема и дает своей разгоряченной кольчуге простыть на вечернем ветре. Потом он снова вооружается и опять нападает на Гагена. Искры дождем сыплются из их мечей. Наконец Гаген ранит его мечом и вдобавок пускает ему в голову копье и тем кладет его на месте. Чтобы отомстить за Иринга, выступают со своими воинами его спутники: Гавард Датский и ландграф Ирнфрид Тюрингенский, но и они все до последнего перебиты бургундами.

XXXVI. О том, как три короля вели переговоры о примирении с сестрою и королем Этцелем

Отвяжите свои шлемы и отдохните, — сказал Гаген, — мы перебили столько гуннов, что Кримгильда долго не забудет этого пира.

Рыцари сняли шлемы и присели на тела убитых. Только Гаген и Фолькер не снимают оружия и охраняют вход в зал.

Но до наступления ночи король и королева успели собрать новые толпы воинов и послали их против Нибелунгов. Отчаянная борьба продолжалась до ночи. Наконец гордые рыцари, умирая от усталости, решились начать переговоры о мире и просили привести к ним короля Этцеля. Гунтер с братьями, все в крови и черные от панцирей, вышли во двор: не знали они, кому пожаловаться на причиненные им беды.

— Чего вы хотите? — спросил король Этцель, выйдя к ним с королевою Кримгильдой. — Вы убили моего сына, и за то никто из вас не уйдет отсюда живым.

— Нужда заставила нас сделать это, — отвечал ему Гунтер, — вся моя свита была перебита твоими воинами. Я приехал к тебе, веря, что не встречу здесь вероломства.

— А вы, воины Этцеля, оставшиеся в живых, — заговорил Гизельгер, — какую вину знаете вы за мною? Что я вам сделал? Дружелюбно ехал я в вашу страну.

— От вашей доброты весь бург полон воплей и рыданий, — отвечали воины, — лучше бы никогда не переправлялись вы сюда из-за Рейна!

— Всем нам будет лучше, если согласитесь вы покончить миром эту вражду, — сказал Гунтер, — мы ничем не заслужили, чтобы Этцель так обращался с нами.

— Не равно потерпели мы с этом деле, — отвечал король Этцель, — за мои утраты и за причиненный мне позор вы должны заплатить жизнью.

— Ну, так дайте нам выйти из дому, и будем сражаться. У вас много воинов, не бывших еще в битве, и им нетрудно будет нас одолеть!

Так сказал им король Гернот, и витязи Этцеля уже готовы были согласиться на его предложение, но Кримгильда услыхала и воспротивилась.

— Послушайте моего совета, — сказала она, — не выпускайте их из зала: будь у них в живых всего лишь три моих брата, и то, если бы прохладил ветер их панцири, они наделали бы много бед! На свете не бывало еще более отважных бойцов!

— Милая сестра, — сказал тогда Гизельгер, — когда так любовно звала ты меня сюда из-за Рейна, мог ли я думать, что такое горе ожидало меня здесь? Я всегда был тебе верен и никогда не делал зла и, выезжая сюда, думал найти в тебе друга. Так будь же теперь к нам милостива!

— Не могу я помиловать вас, — отвечала Кримгильда, уж и раньше много горя причинил мне Гаген из Тронеге; теперь же еще убил он моего сына. Но если согласитесь вы выдать мне моего врага, то я постараюсь помирить вас со здешними витязями.

— Того не допустит Бог! — воскликнул Гернот. — Если бы была нас тут целая тысяча, мы все полегли бы мертвые прежде, чем выдали бы тебе одного из нас!

— Итак, мы должны умереть! — подхватил Гизельгер. — Пусть же выходят биться с нами все кто хочет! Никогда еще не платил я другу вероломством!

Разгневанная Кримгильда приказывает загнать Нибелунгов в зал и поджечь его со всех четырех концов. Сильный ветер раздувает пламя, и скоро все здание стоит в огне. Воины терпят страшные муки от нестерпимого жара. Муки их усиливаются от невыносимой жажды. Гаген советует доведенным до отчаяния воинам утолить жажду кровью убитых.

— В жар это еще лучше вина, — говорит он, — и в нашем положении больше нечего делать.

Воины следуют его совету и, припав к свежим ранам, с жадностью пьют кровь. Между тем головешки градом сыплются в зал, и Гаген дает совет стать вдоль каменных стен и прикрываться от головешек щитами. Сам же Гаген с Фолькером по-прежнему стоят на страже у входа в зал.

Перед наступлением утра оба они по совету Фолькера вошли в зал, надеясь, что гунны, никого не видя, подумают, что все гости погибли в огне. Утренняя прохлада освежила бойцов; вместе с тем и пламя сократилось, пожрав все, что было ему доступно. Но в обгоревшем зале были еще живы три короля и с ними шестьсот отважных воинов.

Узнав от соглядатаев, что еще не все Нибелунги погибли, Кримгильда снова вызывает против них бойцов, соблазняя их полными щитами золота. Но непобедимы бургундские воины, и гунны не могут ворваться в зал, хотя число их скоро удваивается.

ХХХVII. О том, как был убит Рюдигер

С горем смотрел Рюдигер, как погибали бойцы с той и другой стороны, и слезы катились по его лицу.

— О горе мне! — восклицал он. — С какою радостью покончил бы я дело миром, но теперь король уже ни за что на это не согласится.

Добрый Рюдигер послал спросить Дитриха, не может ли он уладить дело, но Дитрих отвечал, что это невозможно — король ни за что не пойдет на примирение.

Увидал плачущего Рюдигера один из гуннских воинов и указал на него королеве.

— Вот стоит тот, кто пользуется у тебя с королем наибольшей властью и почетом, — сказал он, — никого не наделял король столькими бургами и землями, как его, а между тем в этой битве он не нанес еще ни одного удара. Говорят, что никого нет отважнее его, мне же сдается теперь, что это ложь.

Взглянул на него Рюдигер и подумал: за это ты должен поплатиться! И, сжав кулак, бросился на гунна, и ударил его с такою силой, что тот замертво повалился у его ног.

— Так вот же тебе, злой трус! — воскликнул Рюдигер. — И без тебя довольно у меня горя! И я изо всех сил бился бы с гостями, если бы не сам я привел их сюда. Потому-то и не могу я напасть на них.

Заплакала Кримгильда, видя, как Рюдигер сшиб с ног гуннского воина.

— Говорил ты нам всегда, Рюдигер, что за меня с королем готов отдать и жизнь, и честь; мне же клялся ты служить верой и правдой до самой нашей с тобой смерти! Сдержи же свою клятву: никогда еще не нуждалась я так в твоей службе.

— То правда, клялся я в этом, — отвечал ей Рюдигер, — и всегда готов я отдать за вас свою честь и жизнь, но никогда не клялся я погубить за тебя свою душу: ведь сам я привел сюда твоих высокородных братьев.

— Припомни, Рюдигер, как мне клялся ты в неизменной верности и в том, что поможешь мне отомстить тому, кто меня обидел или причинил мне вред. Теперь тебе напоминаю я об этой клятве.

Славный Этцель тоже стал его упрашивать и вместе с королевой кланялся ему в ноги.

— Горе мне, забыл меня Господь! — воскликнул Рюдигер. — На чью бы сторону ни стал я теперь, я все равно поступлю нехорошо и бесчестно; если же останусь я в стороне — меня осудят все люди. Научи меня, Господи, что делать!

— Возьми от меня назад все бурги и земли, золото и все сокровища, что дал ты мне за мою службу, — говорил он Этцелю, — пусть неимущий и босой уйду я на чужбину из твоей земли.

— Что в том мне толку? — отвечал ему Этцель. — Готов я отдать тебе и остальные свои бурги и земли, — пусть со мною наряду стоишь ты могучим королем, лишь отмсти за нас нашим врагам!

— Могу ли я на них напасть? В свой дом привел я их, кормил их своим хлебом и поил своим вином, дружбу свою и верность им обещал и оделял дарами, молодому Гизельгеру отдал я в жены свою дочь, — так как же мне теперь убить их?

— Сжалься над нами, благородный Рюдигер, — молила его Кримгильда, — подумай обо мне и о короле! Никто никогда не терпел еще столько бед от своих гостей.

— Хорошо же! Сегодня еще заплатит вам Рюдигер за все, что вы с королем для него сделали, — заговорил наконец Рюдигер, — нельзя дальше раздумывать: сегодня же должен я умереть. Сегодня же земли мои и бурги ста нут свободны и возвратятся вам. На вашу милость оставляю я жену свою и дочь и всех, кого покинул я в Бехларне.

— Да наградит тебя Господь! — отвечал ему король.

Рюдигер приказал своим воинам вооружиться и повел их к залу, где засели Нибелунги. Издали увидал его Гизельгер и обрадовался: думал он, что это друг шел к ним на помощь. Но Рюдигер, приблизившись к залу, опустил на землю свой щит и громко проговорил:

— Защищайтесь, благородные бургундские воины! Не радость приношу я вам, а горе. Прежде были мы с вами друзья, а теперь стали враги!

Тщетно напоминали ему Гунтер и Гернот о прежней его любви к ним и верности.

— Ах, если бы Господь судил вам вернуться на Рейн, а мне умереть здесь с честью! — восклицал только Рюдигер.

— Награди тебя Господь, Рюдигер, за твой подарок, — сказал Гернот, — твое оружие и теперь еще при мне, — ни разу еще не изменяло оно мне в нужде.

— Что делаешь ты, Рюдигер? — заговорил и Гизельгер. — Неужели хочешь ты так скоро видеть вдовою свою дочь? Не по-дружески поступишь ты, если нападешь теперь на нас и на меня, — ведь, веря твоей дружбе, решился я жениться на твоей дочери.

— Не забудь своего обета верности, благородный король, — сказал ему на это Рюдигер, — и если Бог даст тебе уйти отсюда невредимым, не вымещай моей вины на бедной девушке.

— Но я буду обязан это сделать, — отвечал Гизельгер, — если в этом бою погибнут мои родичи и друзья, должна порваться и моя крепкая дружба к тебе и моей жене.

— Да будет же над нами милость Божия! — воскликнул Рюдигер и поднял щит. Воины уже готовы были ринуться в зал.

— Постой еще минуту, благородный Рюдигер, — крикнул ему Гаген, — есть у меня большое горе: тот щит, что маркграфиня подарила мне перед отъездом нашим из твоего дома, теперь изрублен гуннами в щепы. На то была воля Божия! Но если бы теперь был у меня на руке щит, столь же надежный, как твой, то не боялся бы я гуннских копий.

— Вот тебе мой щит, Гаген, надень его на руку, и дай тебе Бог благополучно вернуться домой на Рейн!

Охотно предложил Рюдигер Гагену щит, и в эту минуту много глаз наполнилось слезами. Это был последний дар, что поднес воину Рюдигер Бехларнский.

Смягчился даже суровый Гаген от такого дара, и вместе с Фолькером обещали они не трогать Рюдигера в битве.

Рюдигера с воинами пропускают в зал и начинается горячая битва. Рюдигер ударом меча повергает наземь бургундского воина. Гернот спешит к нему на помощь и бьется с Рюдигером. Градом сыплются удары их острых мечей, щиты бесполезны, воины отбрасывают их в сторону. Рюдигер могучим ударом рассекает стальной шлем Гернота; в то же время Гернот мечом, подаренным ему Рюдигером, наносит ему удар по голове, и оба рыцаря падают мертвые. Скоро не останется в живых ни одного из бехларнских воинов.

Когда кончился бой и все затихло в зале, Кримгильда, испугавшись тишины, решила, что Рюдигер изменил ей и готов заключить мир с Нибелунгами.

Услыхал это Фолькер и вскипел негодованием.

— Неприлично тебе, королева, говорить так о Рюдигере, — крикнул он ей, — он так ревностно стремился исполнить твое поручение, что и он сам, и все его воины полегли мертвыми. А если вы этому не верите, то вот, смотрите! — При этих словах из зала вынесли изрубленное мечами тело Рюдигера. Испугался король, — никогда еще не бывало с ним такой беды.

Горько заплакали все мужчины и женщины; дворцы и башни бурга наполнились стонами и воплями. Отчаянные возгласы Этцеля звучали, как львиный рев.

XXXVIII. О том, как были убиты все воины Дитриха

Один из воинов Дитриха Бернского услыхал громкие жалобы и рыдания и поспешил известить о том Дитриха; думал он, что убит сам король или королева. Тогда Дитрих послал разузнать, в чем дело. Посол его вернулся в слезах.

— Что ты узнал? О чем плачешь ты так, витязь Гельпфриг?

— Есть о чем мне плакать и на что жаловаться, — отвечал посол, — король Гернот убил нашего доброго Рюдигера.

— Это дело дьявола! — воскликнул Дитрих. — Чем провинился перед ними Рюдигер? Знаю я — всегда был он расположен к Бургундам.

— Если это так, — воскликнул отважный Вольфгарт, — то они все заплатят за это жизнью! Немало служил нам Рюдигер своей рукой и было бы нам стыдно, если бы мы это спустили Нибелунгам.

Вождь Амелунгов приказал позвать к себе своего старого учителя Гильдебранда и попросил его пойти к гостям и расспросить их, как было дело.

Тем временем готские витязи Дитриха, исполненные гнева и вражды к Бургундам, вооружились без спроса и без приказа своего короля и отправились вслед за мейстером Гильдебрандом.

Увидал их отважный Фолькер и сказал королям бургундов:

— Вижу я — враждебно идут к нам воины Дитриха, с оружием в руках и в шлемах. Хотят они напасть на нас. Дивлюсь я, что сделали мы этим витязям.

В эту минуту подошел Гильдебранд; опустив к ногам щит, стал он спрашивать воинов Гунтера:

— Гей вы, добрые воины, что сделали вы с Рюдигером? Прислал меня сюда король мой Дитрих узнать, правду ли нам сказали, будто один из вас сразил своей рукой маркграфа Рюдигера.

— Правдива эта весть, — отвечал свирепый Гаген, — и как же был бы я рад, если бы оказалась она ложною, и был бы еще жив Рюдигер, которого должны теперь вечно оплакивать и мужи и жены.

Заплакали воины при этих словах, и слезы смочили их бороды и щеки!

Потом стали они требовать, чтобы выдали им тело Рюдигера, но бургунды не согласились на это.

— Пусть Амелунги сами возьмут его и вынесут из зала! — насмешливо кричал им Фолькер.

Нибелунги и Амелунги обмениваются вызывающими речами. Наконец Амелунги хватаются за мечи и завязывается горячий бой. Фолькер убивает племянника Дитриха и вслед за тем сам убит Гильдебрандом. Племянник Гильдебранда, Вольфгарт, сражается с Гизельгером, и оба бойца одновременно убивают друг друга. Из Бургундов остаются в живых только Гунтер и Гаген. Гаген стремится отомстить за гибель Фолькера и наносит Гильдебранду удар мечом своим Бальмунгом, который достался Гагену по смерти Зигфрида. Гильдебранд, напрягая все силы, защищается от ударов Гагена и, наконец, тяжело раненный, спасается бегством, чтобы известить Дитриха о происшедшем.

Дитрих с ужасом узнает, что все его готские воины пали, за исключением одного лишь Гильдебранда.

XXXIX. О том, как король Дитрих победил Гунтера и Гагена

Громко оплакивает Дитрих своих воинов, но потом достает свои военные доспехи и оружие, вооружается с помощью Гильдебранда и идет сам сразиться с оставшимися в живых бургундами.

Мрачно и безмолвно стоят они перед входом в дом, прислонившись к стене.

— Вот идет сюда король Дитрих, — говорит Гаген из Тронеге, — конечно, он желает сразиться с нами за то, что мы перебили его воинов. Но как ни грозен он и как он ни силен, а я все-таки готов вступить с ним в бой.

Услыхали это Дитрих и Гильдебранд. Пошел Дитрих туда, где стояли у стены бургундские витязи, и опустил на землю свой щит.

— Как мог ты, король Гунтер, славный чужеземный витязь, причинить мне такое горе? — печально заговорил Дитрих. — Мало того, что убили вы Рюдигера, вы перебили еще и всех моих воинов! Никогда не утешусь я в такой потере. Подумайте же теперь о себе самих.

— Вина наша не так уж велика, — отвечал Гаген, — воины твои сами ворвались вооруженные к нам в зал. Тебе, верно, не совсем так передали дело.

— Чему мне верить? Гильдебранд сказал мне, что мои амелунгские воины потребовали от вас выдачи тела Рюдигера, а вы отвечали на это только насмешками.

— Они хотели вынести из зала тело Рюдигера, а я отказал в этом, но чтобы досадить королю Этцелю, а не им, — сказал Гунтер.

— Будь по-твоему, — отвечал Дитрих, — но все же, славный король, должен ты вознаградить меня за обиду: сдайся мне в плен, ты и твой воин, и я буду охранять вас, как только могу, и тогда никто из гуннов не причинит вам здесь никакого вреда. Во мне найдете вы не врага, а друга и защитника.

— Бог не допустит, чтобы сдались тебе в плен два воина, еще так бодро стоящие под оружием, — воскликнул Гаген, — то было бы дурное и позорное дело!

— Не отказывайтесь так легко, — продолжал Дитрих, — вы причинили мне такое горе, что, по чести, должны бы были вознаградить меня за него. Я же даю вам слово, что с почетом провожу вас в вашу землю или же сам погибну. Ради вас готов я позабыть свою обиду.

— Напрасно уговариваешь ты нас, — перебил его Гаген, — ведь о нас станут говорить, что два храбрых воина сдались тебе в плен, между тем как при тебе никого не было, кроме Гильдебранда.

Тут вмешался в переговоры и Гильдебранд, убеждая воинов принять мир на таком условии:

— Господин мой потерпел от вас обиду и по праву требует себе удовлетворения.

Но все убеждения напрасны. Гаген первый стремительно нападает на Дитриха и, несмотря на всю свою усталость, довольно долго выдерживает борьбу с могучим и свежим врагом.

Наконец Дитрих наносит ему глубокую рану и, отбросив щит, связанного уводит его к королеве и передает Гагена ей. Кримгильда приказывает заключить Гагена в темницу. Между тем Дитрих возвращается к Гунтеру и после горячей схватки и его, связанного, приводит к королеве.

— Вот, госпожа, — говорит он ей, — привел я тебе таких пленников, каких никому еще не удавалось захватить, а потому прошу тебя, ради меня не причиняй им зла.

Кримгильда обещает, и отважный воин поспешно уходит от нее, заливаясь слезами.

Кримгильда же приказала заключить в темницу и Гунтера, но отдельно от Гагена, чтобы они не могли видеться и говорить между собою.

Несколько времени спустя пошла королева к Гагену и злобно заговорила с ним:

— Если отдашь ты мне то, что ты у меня взял, то, пожалуй, вернешься еще в Бургундию живым, — сказала она ему.

— Напрасны твои слова, благородная королева, — отвечал ей грозный Гаген, — я поклялся, что не открою клада никому, пока жив хоть один из моих господ.

— Ну, доведу же дело до конца! — подумала королева и приказала убить своего брата. Ему отрубили голову и за волосы принесли ее к Гагену. Велико же было его горе! Увидя голову своего короля, витязь сказал Кримгильде:

— Нет уже в живых бургундского короля; нет в живых ни Гизельгера, ни Фолькера, ни Данкварта, ни Гернота: кроме меня да Бога никто не знает места, где скрыт клад, и для тебя, ведьма, теперь он потерян навсегда!

— Плохо же расчелся ты со мной, — воскликнула Кримгильда, — ну, по крайней мере, я оставлю у себя хоть меч Зигфрида, — был он при моем милом в то время, когда вы вероломно лишили его жизни.

Сказав это, вытащила она из ножен меч и отсекла им Гагену голову.

Увидал это король Этцель и сильно огорчился.

— О горе! — воскликнул он. — Рукой женщины убит тут лучший боец, когда-либо бывавший в битвах и носивший щит! Жаль мне его, хотя и был он мне врагом!

— Это убийство принесет ей мало пользы, — воскликнул Гильдебранд, — что бы со мною ни было и хотя и мне самому причинил он много горя и бед, но все же намерен я отомстить за смерть этого отважного витязя.

В гневе бросился он к Кримгильде и стал наносить ей удары своим мечом. Напрасно в ужасе металась она и кричала, — Гильдебранд изрубил ее в куски.

Заплакали тут король Этцель и Дитрих, и долго и горько оплакивали они своих родичей и воинов. Много пало тогда честных воинов, и весь народ горевал и оплакивал их. Бедою сменился королевский веселый пир! Так часто радость уступает место горю.

Песнь о Гудруне

I. О том, как жил в Ирландии король Сигебанд

ВЫРОС В ИРЛАНДИИ богатый король Сигебанд, сын Гера и королевы Уты. Отец его Гер владел многими бургами и семью царствами. Дома же было у него более четырех тысяч воинов, и их трудами он ежедневно увеличивал свою честь и имущество.

По смерти короля Гера, стала королева Ута советовать своему сыну жениться. Послушался ее совета Сигебанд и приискал себе невесту, — самую лучшую и самую богатую девушку, родом из Норвегии. За нею последовала в Ирландию большая свита и семьсот воинов. Сигебанд встретил свою невесту на границе двух земель, там, где западный ветер начинал уже задувать с морской волны.

Все встречали невесту радостно и торжественно. Но невеста была королева, Сигебанд же не был еще посвящен в рыцари и, казалось, был ей неровня, а потому родственники его поспешили опоясать его мечом, а вместе с ним и еще пятьсот воинов, наделив их платьем и оружием. С тех пор многие годы правил он Ирландией, и слава и честь его никогда не убывали. Через три года родился у него сын, и при крещении ему дали имя Гагена. Родители неусыпно заботились о мальчике. Сначала ходили за ним благородные дамы и прекрасные молодые девушки, когда же исполнилось ему семь лет, он начал скучать среди женщин и почти все свое время проводил с воинами. Но потом пришлось ему оставить их: был он унесен далеко оттуда. Малым ребенком уже не мог он равнодушно смотреть на оружие и сейчас же надевал на себя и шлем, и кольчугу, как только находил их где-нибудь на дворе или в доме. Но и того должен был он потом лишиться.

Раз сидел король Сигебанд со своею женою на ступенях крыльца под тенью кедра, и стала королева, его жена, просить его задать пир.

— Слишком уж редко собираешь ты к своему двору отважных своих воинов, — говорила она, — неприлично поступать так королю, богаче которого нет на свете; которому принадлежит столько бургов и обширных земель, столько серебра и драгоценных каменьев и столько тяжелого золота. Чем же награждать королям своих воинов, проливающих за них кровь в битвах с врагами, как не пирами, забавами и играми, да щедрыми дарами?

Внял король Сигебанд советам своей жены и приказал сзывать к себе гостей на пир к тому времени, когда лето придет на смену зиме.

Богатый праздник давал король Сигебанд своим друзьям и родне, — собралось гостей при его дворе до восьмидесяти шести тысяч и длился праздник уже девять дней: пиршествам, играм, бугурдам, всякой музыке и пению, казалось, не предвиделось и конца, но на девятый день все переменилось: радость и веселье вдруг сменились горем. В То время, как странствующий скоморох привлек к себе внимание всех гостей потешной игрой, одна прекрасная молодая девушка водила за руку сына владетеля Ирландии по двору замка; их сопровождали женщины, ходившие за ребенком, а также многие преданные хозяину люди. Вдруг из дома донесся до них громкий взрыв хохота. Воспитатели Гагена пошли посмотреть, в чем дело, и на минуту упустили из виду мальчика и молодую девушку.

Тут-то постигла их беда, причинившая много скорби хозяину и королеве. Прилетел дикий гриф, — его с любовью воспитал сам король Сигебанд, конечно, себе же на горе: через этого грифа должен был он лишиться своего сына. Гриф был так велик, что там, где он пролетал, от его крыльев ложилась тень, точно от облака. В это время молодая девушка стояла одна с ребенком перед домом.

Гриф летел, и деревья падали под ударами его крыльев. Завидя его, девушка бросилась бежать, оставив ребенка одного. Все это было так необычно, что, право, могло бы прослыть за чудо. Гриф со свирепым видом опустился над мальчиком и схватил его своими когтями. Долго пришлось плакать о том отважным добрым воинам. Перепугались люди, подняли страшный крик, а гриф тем временем успел подняться с мальчиком высоко на воздух и скрылся в облаках.

Горько плакал Сигебанд с женой о своем сыне; оплакивали смерть мальчика и родные короля. Всем стало не до пира, и гости собрались разъезжаться по домам. Король Сигебанд не удерживал их, но, по совету жены своей, строго соблюдавшей все рыцарские обычаи, отпуская гостей, все же щедро наделил их богатыми дарами.

II. О том, как гриф похитил Гагена

Но оставим их плакать и поведем рассказ о том, как в быстром полете дикий гриф уносил с собою дитя. Промыслом Божьим оно было еще живо, но все же многого пришлось ему натерпеться, когда старый гриф принес его к своим птенцам. Прилетев в гнездо, гриф выпустил дитя из когтей, и один из птенцов сейчас же схватил его, но не мог проглотить. Птенцы собрались было разорвать ребенка на части когтями, но тут один из них, подхватив мальчика, унес его далеко от гнезда, перелетая с ним с дерева на дерево. Но молодой гриф не рассчитал своих сил и опустился на ветку, для которой оказался слишком тяжел. Ветка подломилась, и гриф очутился на земле, — конечно, он охотнее очутился бы в своем гнезде. При падении гриф выпустил дитя, и малютка спрятался в траве. Там просидел он некоторое время и наконец почувствовал сильный голод, а между тем ему нечего было есть.

Великие чудеса творит Господь, надо в том сознаться. Три королевских дочери, похищенные тем же грифом, скрывались тут же неподалеку. Никто не мог бы сказать, чем питались они в течение столь многих дней. Несомненно, сам Отец Небесный милостиво пекся о них. Не суждено было Гагену оставаться одному, и он нашел молодых девушек в пещере одной скалы. Женщины, видя, как он осторожно прокрадывался к горе, приняли его сначала за свирепого карлика или за чудище морское. Гаген тоже увидал их, но они сейчас же спрятались от него в пещеру. Недружелюбно смотрели они на него, пока не убедились, что он — христианин.

— Как смеешь ты приходить к нам сюда в наше убежище, данное нам самим Господом Богом? — заговорила старшая. — Ступай, ищи себе товарищей в бурном море. Нам и без тебя здесь тяжело.

— Позвольте мне остаться с вами, — отвечал Гаген, — поверьте мне, я — христианин. Один из свирепых грифов похитил меня и принес сюда, к этой скале. Мне очень хотелось бы остаться с вами, не могу же я жить здесь один.

Тогда приветливо приняли они к себе малое дитя и стали расспрашивать его, откуда и как он к ним попал.

— Сильно нуждаюсь я в пище, — говорил между тем Гаген, — не уделите ли вы мне питья и хлеба? Вот уже три дня, как я ничего не пил и не ел, с тех самых пор, как похитил меня свирепый гриф.

— Дело-то в том, — отвечала ему одна из женщин, — что редко приходится нам видеть здесь нашего виночерпия и стольника.

Тут принялись они разыскивать разных кореньев и трав, чтобы накормить ими сына Сигебанда, и в обилии принесли ему всего того, чем питались сами. Для него была то совсем незнакомая пища, но голод заставил его отведать и травы.

Так жил он у женщин много дней, и они охотно давали ему приют и заботились о нем.

Но вот неведомо откуда принесло по морю к скале корабль с Божьим войском[13]. Сильно били его могучие волны прибоя и разбили наконец в щепы, из людей же, бывших на нем, никто не спасся. Когда все это случилось, прилетели свирепые грифы и унесли в свои гнезда тела погибших людей. Много женщин стосковалось с тех пор от долгих расспросов о своих близких.

Дав пищу птенцам, старые грифы покинули свои гнезда и полетели прочь через море, неведомо в какой конец света; страшного соседа оставили они за собой на горе.

Увидал Гаген, что на морской берег выкинуло море вещи потонувших людей, и решил пойти поискать там съестных припасов. Очень тихо и осторожно прокрался он к берегу, опасаясь свирепых грифов. Там нашел он только тело одного человека в полном вооружении. Не пренебрег он кольчугой и снял ее с утонувшего; захватил он также лук и оружие, лежавшие рядом. Так малое дитя вооружилось. Но тут словно ветер пронесся в воздухе; позамешкался маленький воин, — летел то старый гриф; Гаген же был слишком далеко от своей скалы. С гневом ринулся гриф вниз на прибрежный песок и хотел было сразу проглотить бывшего жителя своего гнезда. Но отважный мальчик показал тут себя настоящим воином. Собрав свои силенки, натянул он лук и пустил в грифа несколько острых стрел. Но не мог он пробить ими кожи грифа. Как же ему спастись? Тогда попытался он взяться за меч. Он слышал, как женщины плакали и в то же время поощряли его. Распалившись гневом, замахнулся он мечом и отсек грифу крыло и так перебил ему ноги, что гриф не мог уже двинуться с места.

Победа осталась за Гагеном: гриф был мертв. Но вскоре прилетел другой, и опять попал мальчик в великую беду. Так Гаген бился с грифами, пока не перебил их всех — и старых, и молодых. Конечно, в том помогал ему Господь: своими силами не мог бы Гаген исполнить такого дела.

Совершив великое чудо, мальчик велел женщинам выйти из пещеры.

— Выходите насладиться воздухом и солнцем, раз Господь Бог посылает нам такую радость, — сказал он им.

Обрадовались женщины и стали целовать Гагена в уста. Владыка сих мест, старый гриф, лежал недвижим, и ничто уже не мешало женщинам покидать пещеру и удаляться от горы.

Так, испытав беду, одинокий чужеземный гость научился скоро столь метко стрелять, что без промаха на лету попадал в птицу. Научился он также и размышлять о том, что надо ему сделать.

Как часто для развлечения подходил он к морю! Видел он там рыб, плававших в воде, и мог бы поймать их, но все равно не мог бы их есть: редко дымилась его кухня, и не было дня, когда бы он не скорбел об этом.

Раз пошел он из своего приюта в лес. Там увидел он много смелых проворных зверей. Один из них хотел было съесть мальчика, но тот убил зверя своим мечом. Был этот зверь похож на хамелеона. Начал Гаген снимать с него шкуру и почувствовал, что сила его возрастает. Захотелось ему испить крови зверя, и, напившись ее, получил он огромную силу. Разные мысли стали тогда приходить ему в голову. Гаген закутался в шкуру убитого животного; тушу отнес он домой. Таким образом, женщины постоянно пользовались его добротою и от новой пищи возвышались и сердцем, и духом. Дров было у них довольно, но не было огня, и Гаген высек несколько искр из твердого камня. Так научились они пользоваться тем, что прежде было для них неизвестно. Но некому было служить им, и они должны были сами приготовлять себе кушанье на огне. От перемены пищи все они стали сильнее и красивее; сам же неукротимый Гаген получил силу, равную силе двенадцати взрослых мужчин. Но всех их очень огорчало, что, казалось, должны были они навсегда остаться в пустыне. Попросили раз женщины Гагена проводить их к морю. Они шли, стыдясь себя, — так плохо было их платье, изготовленное их собственными руками после того, как нашел их Гаген.

Двадцать четыре дня шли они лесом. Наконец, увидал юноша корабль, шедший с тяжелым грузом из Гаради. Гаген принялся громко звать его, несмотря на свист ветра и шум бурных волн. Корабль трещал, приближаясь к берегу; бывшие на нем люди, увидя на берегу девушек, испугались, приняв их за русалок. Владелец корабля, граф, был родом из Салми. Он раньше уже хорошо знал Гагена и его род. Он был их сосед. Но сын Сигебанда Ирландского не узнал никого из пилигримов. Граф не позволил своему кормчему пристать к берегу. Несчастный Гаген стал тогда просить их именем Бога взять его на корабль с этого безлюдного песчаного берега, и мореходы приободрились духом, когда так смело назвал он Христа.

Граф сам двенадцатый спустился в лодку. Не терпелось ему узнать, были ли то лесные духи или же дикие чудища морские. Никогда еще во всю свою жизнь не видал он таких красивых существ. Но прежде, чем выйти на берег, стал он их спрашивать:

— Скажите мне, крещены вы или нет и что вы тут делаете? — говорил он, глядя на прекрасных девушек, едва прикрытых молодым мохом.

И стали они просить его взять их с собою на корабль.

III. О том, как Гаген попал на корабль

Прежде, чем принять их на корабль, им привезли платье, которое пилигримы везли к себе домой. Как ни были девушки скромны, но должны были надеть его, хотя и стыдились носить мужское платье.

На корабле молодых девушек встретили прекрасные рыцари и обошлись с ними почтительно и вежливо, как с королевскими дочерьми, хотя и приняли их было прежде за злых и нечистых духов.

Напоив и накормив их, граф из Гаради стал расспрашивать молодых девушек, как попали они на морской берег, и расспросами своими вновь заставил их пережить все старое горе.

— Знай, что родом я из дальних стран — из славной Индии, — сказала старшая, — отец мой был там королем, но мне, к моему горю, никогда уж не придется носить короны.

— И я тоже родом издалека, — сказала средняя, — дикий гриф похитил меня в Португалии, где отец мой был славным и могучим королем.

— Я же родом из Ирландии, — сказала младшая, — властителем ее был мой отец. Но, к горю моему, я очутилась слишком далеко от тех, кто должен был меня воспитывать.

— Но если уж суждено было вам лишиться своих родных и друзей, то надо благодарить Бога, что Он, по милости Своей, послал меня вам на пути, — сказал им граф, и, обратившись к Гагену, стал спрашивать его, кто он такой и как сюда попал.

— Я скажу тебе это, — отвечал ему Гаген, — один из грифов похитил также и меня. Отца моего зовут Сигебандом; я родом из Ирландии и долго жил у этих женщин, терпя горе и нужду.

— Но как же могли вы сохранить жизнь, находясь так долго во власти грифов? — с удивлением спрашивали все, бывшие на корабле.

— На то была воля Божья, — отвечал Гаген, — я перебил всех грифов от старого до молодого, не оставив ни одного в живых.

— Неужели же ты так силен? — восклицали путники. — Будут теперь прославлять тебя и мужчины, и женщины. Нас целая тысяча не могла бы сделать того, что сделал ты.

Но граф и его свита стали побаиваться такого ребенка, опасаясь, как бы он своей неизмеримой силой не причинил им беды. Хотели было они хитростью лишить его оружия, но Гаген с гневом воспротивился.

— Немало вреда пришлось мне претерпеть от твоих родных, — сказал тогда ему граф, — в горячей битве перебили они и забрали в плен моих воинов, а потому и ты теперь должен остаться у меня пленником.

— Неповинен я в этом деле, — отвечал ему Гаген, — отвезите меня к моим родным, и я легко помирю вас с ними.

Но граф не согласился:

— Ты будешь моим пленником, — говорил он, — а этих прекрасных девушек беру я в свою свиту.

Обидны и позорны показались Гагену слова графа.

— Не хочу я быть твоим пленником! — гневно сказал он. — Пусть никто и не думает о том, если хочет остаться цел. И этим женщинам нет никакой нужды поступать в твою свиту, они спасутся и без тебя! Эй, вы, корабельщики, — продолжал он, — отвезите меня на мою родину, и я дам вам в награду много сокровищ и драгоценных платьев. Послушайтесь меня, — будьте умнее! Переставьте паруса и направьте корабль свой в Ирландию!

Видя такое упорство, граф приказал было силою отнять у него оружие. Но едва лишь люди графа приблизились к Гагену, как он стал хватать их за волосы и бросать в волны. Так побросал он в море человек тридцать; если бы не молодые девушки, он убил бы и самого графа не делал он разницы между богатым и бедным, простым и знатным человеком.

Увидали пилигримы, что не сладить им с Гагеном, и повернули корабль свой в Ирландию.

Торопились корабельщики, страшась гнева Гагена, и семнадцать дней работали неустанно. Наконец стали они приближаться к берегам Ирландии, и Гаген узнал ее обширные бурги. Увидал он и высокий дворец у самого моря и кругом него триста крепких надежных башен. Тут жил король Сигебанд со своею женою. Пилигримы стали опасаться за свою жизнь: если бы воины Сигебанда узнали их, они перебили бы их всех. Славный Гаген понимал это.

— Я хочу помирить вас с моим отцом, — сказал он гостям, — и пошлю к нему гонцов. Пусть они известят его обо мне, и я в награду за их службу дам им много золота. Отец мой и мать моя не пожалеют его для меня.

Позвал он к себе двенадцать пилигримов.

— Скажите королю, — наказывал он им, — что если он желает, он может видеть сына своего Гагена, похищенного грифом. Но я знаю, что благородный король не поверит вам. Спросите тогда королеву, признает ли она меня за своего сына, если увидит на груди моей золотой крест.

Гонцы поспешили на берег. Увидал Сигебанд послов и узнал, что приехали они из Гаради; были то его враги, и король и все его воины рассердились при виде их.

— Как осмеливаетесь вы подъезжать к этому берегу? — крикнул он им.

— Нас послал к тебе сын твой, молодой Гаген, — отвечал один из них, — он так близко, что тебе нетрудно было бы повидаться с ним.

— Напрасно вы пытаетесь обмануть меня, — отвечал им Сигебанд, — он так погиб, что мысль о его смерти часто наполняет скорбью мое сердце.

— Если ты не веришь нам, то спроси жену свою, королеву. Она должна помнить, не носил ли он на своей груди золотого креста. По кресту могли бы вы признать своего сына.

Сказали о том королеве. Обрадовалась она вести, — часто приходилось ей грустить о сыне.

— Надо нам ехать и посмотреть самим, — сказала она, и король приказал седлать коней для себя и для лучших людей из своей свиты.

— Послушай моего совета, госпожа, — сказал тут королеве один из пилигримов, — захвати с собою платья для молодых девушек: они принесут тебе только честь, если ты возьмешь их в свою свиту.

Женщины захватили с собою богатые платья и вместе со многими отважными воинами последовали за королевой туда, где на морском прибрежье стоял Гаген, окруженный воинами из Гаради, нашедшими его на чужбине.

IV. О том, как Гаген был принят своим отцом и матерью

Съехавшиеся воины и женщины тесной толпой окружили Гагена.

— Ты ли это тот витязь, который послал к нам гонцов и просил королеву признать его своим сыном? Если это правда, то я рад этому от всей души, — сказал Сигебанд.

— Пусть люди посторонятся, чтобы я могла увериться, действительно ли он — наследник нашей короны, — сказала королева.

Она узнала крест на груди Гагена и признала по нему своего сына. Со слезами обняла она его и поцеловала в уста. Король тоже плакал от радости. Чужеземных молодых девушек королева наделила пестрыми мехами и дорогими платьями, а Гаген просил отца простить путникам из Гаради все их обиды и помириться с ними. Сигебанд исполнил его просьбу и в знак примирения поцеловал графа и вознаградил его за все его потери. С тех пор никогда уже не было между ними вражды. Гостям предложили перенести на берег свои съестные припасы и платье и отдохнуть тут дней четырнадцать, а в день отъезда хозяева щедро наделили их светлым золотом.

Гаген скоро вырос и превратился в доблестного воина; никто не мог сравниться с ним в силе и искусстве владеть оружием, щедрость же его была так велика, что никто не хотел верить рассказам о ней. Вырос Гаген среди диких зверей и превосходил проворством и ловкостью всех людей. Хотя и звали его Гагеном, но после стали звать его «дьяволом из королей», и он делал честь своему прозвищу.

Наконец родные стали советовать ему жениться. Недалеко искал он невесты и выбрал ту, которая была красивее всех на свете и сама заботилась о нем в детстве, — была то Тильда из Индии. Так вознаградил он ее за труды и за заботы о нем с тех пор, как нашел он ее в пещере.

Торжественно и пышно отпраздновали свадьбу, и долго не прекращались пиры, бугурды и рыцарские игры при дворе короля Сигебанда.

— Сыну моему Гагену передаю я все свои земли, — сказал Сигебанд по окончании празднеств. И признали Гагена своим господином все люди и бурги, далекие и близкие, и все воины короля Сигебанда. Стал Гаген раздавать лены и наделять ближних и дальних гостей своих драгоценностями и платьем, и никто никогда не был щедрее к бедным, чем он во время своих свадебных празднеств.

Когда же разъехались гости и все пришло в порядок, Гаген стал править своим королевством, всюду чиня строгий суд и расправу. Говорят, в один год казнил он смертью человек восемьдесят, а то и больше. Потом стал он совершать походы на враждебные земли, но, чтобы не причинять вреда бедным, запретил поджоги.

Дома жил он пышно и весело. Родилась у него прекрасная дочка, и назвали ее в честь матери Гильдой. Заботливо воспитывал Гаген свою дочку: ни солнечный зной, ни ветер не могли коснуться ее. Ходили за нею благородные дамы, и охраняли ее надежные витязи из его родни. К двенадцати годам выросла она необычайной красавицей. Слава о красоте ее разнеслась повсюду, и знатные князья из далеких и ближних земель стали засылать к Гагену своих сватов. Но Гаген казнил гонцов смертью, — не хотел он отдать своей дочери никому, кто не был бы во всем выше его самого.

V. О том, как Вате ездил в Ирландию

Вырос в Тенеланде витязь Гетель. Родичи его жили в Штурме, в известной всем стране. Они воспитали его так, как это подобало его высокому роду. Ему служил весь Ортланд, и был он очень могущественен и знатен.

Один из родичей его, Вате, владел его бургами и землей. Будучи родственником Гетеля, он тщательно заботился о его воспитании, никогда не выпускал его из-под своего надзора и наставлял его во всех доблестях.

Племянник Вате — сын его сестры, благородный Горант — владел Тенемаркой. Потом сослужил он королю Гетелю такую службу, что тот дал ему в собственность всю эту землю и короновал его там королем.

Славный Гетель сидел на земле Гегелингов вблизи Ортланда. Он владел, по крайней мере, восемьюдесятью бургами. Владел он землею Фризов и всеми островами; в его же руках были Дитмерс и Валис. Был Гетель знатен и имел большое родство. Был он также грозен и смел и часто нагонял страх на своих врагов.

Гетель был сирота, и оттого-то и хотелось ему так жениться. Отец и мать его умерли, оставив ему в наследство свою землю, и хотя и было у него много друзей, но жизнь часто казалась ему скучной и тоскливой.

Лучшие друзья его стали советовать ему выбрать себе жену, достойную его высокого рода.

— Не знаю я ни одной девушки, которая могла бы с честью стать госпожою Гегелинга, — отвечал он.

Сказал ему тогда юноша Морунг из Нифланда:

— Слыхал я об одной девушке столь высокого рода и такой прекрасной, что нет на земле женщины, подобной ей. Надо подумать, как бы добыть ее тебе в жены.

Спросил Гетель, кто же она и как ее зовут, и Морунг отвечал:

— Зовут ее Тильдой, и родом она из Ирландии. Отец ее — Гаген из рода отважного Гера. Если только удастся тебе добыть ее, она будет тебе всегда на радость и утеху.

— Но слыхал я, что отец ее приходит в гнев, когда кто-нибудь сватается к ней. Немало уже погибло из-за нее благородных мужей. Я же не желаю смерти никому из моих друзей.

— Ну так отправь послов в его землю, — сказал Морунг, — но прежде пошли за Горантом: он сам там всего насмотрелся и знает все обычаи Гагена, — без его помощи ты ничего не поделаешь.

— Ну, если уж она так красива, то я послушаюсь тебя, — решил Гетель, — но если надо добывать ее, то ты сам должен принять в том участие: недаром жду я от тебя во всем поддержки и помощи. Если станет она госпожою Гегелинга, — тебе будет за это и честь и слава.

Послал Гетель послов в Тенеланд за племянником Вате, Горантом, с приказом ему через семь дней явиться на службу к королю. Отважный Горант всегда был готов исполнить свой долг пред королем, а тут, узнав, в чем дело, еще охотнее собрался в путь и на седьмое утро явился к Гетелю со своими людьми: с ним приехало шестьдесят человек из его воинов; был с ним и отважный Фруте из Тенемарки.

Радостно принял король Горанта и Фруте, когда они явились к нему, и, усадив их в своем обширном зале, повел с ними дружескую беседу.

— Послушай, Горант, — сказал король, — если знаешь, скажи, пожалуйста, как обстоят там дела с молодой королевой Тильдой. Хотелось бы мне послать к ней послов, чтобы знала она, что я всегда готов к ее услугам.

— Все знаю я о ней, — отвечал ему отважный витязь, — не бывало еще девушки прекрасней знатной Тильды Ирландской, дочери свирепого Гагена, — ей вполне пристала бы корона.

— Может ли статься, чтобы отец ее согласился выдать ее за меня? — спросил Гетель. — Хотелось бы мне жениться на ней, и я не переставал бы осыпать наградами того, кто помог бы мне добыть прекрасную девушку.

— Невозможно это, — отвечал Горант, — никто не решится ехать послом в землю Гагена. Я сам ни за что не пойду на это: каждого гонца приказывают там или убить, или повесить.

— Не такая уж мне нужда в ней, — сказал Гетель, — и если Гаген повесит хоть одного из моих людей, то он сам заплатит мне за это жизнью. Его свирепый нрав доведет его до беды.

— Если бы Вате согласился быть твоим послом в Ирландию, то нам, может быть, и удалось бы добыть прекрасную девушку, или же мы погибли бы под ударами мечей, — так сказал Фруте.

— Ну так я пошлю за ним в Штурм, — сказал Гетель, — не боюсь я отказа. Вате охотно поедет всюду, куда я ни пошлю его. Пусть приедет ко мне из Фрисландии и Ирольд со своими людьми.

Поспешно отправились послы в Штурм и застали там Вате с его воинами. Сказали они ему, что король зовет его к себе, и удивился Вате, на что бы мог он понадобиться королю Гегелингов. Спросил он, не надо ли взять ему с собой шлем или панцирь и кого-нибудь из своих воинов.

— Не слыхали мы, чтобы нужны были ему твои воины, — отвечали послы, — но знаем, что желает он видеть тебя самого.

Решился Вате ехать, поручив другим охрану своей земли и бургов, и отправился ко двору короля, захватив с собой всего лишь двенадцать человек из своих воинов. Узнав, что Вате едет к нему, Гетель обрадовался и пошел к нему навстречу, раздумывая о том, как бы достойным образом принять Вате, своего старого друга.

— Привет тебе, Вате, — громко крикнул он ему еще издали, — давно уж не видались мы с тобой и не сидели вместе, обсуждая, как вести нам войну против наших врагов!

— Добрые друзья и должны бы быть почаще вместе, лучше справлялись бы они тогда со своими врагами, — отвечал ему Вате.

Гетель ласково взял его за руку и усадил рядом с собою. Они остались вдвоем с глазу на глаз, и Гетель обдумывал, как бы убедить Вате ехать в Ирландию.

— Недаром вызвал я тебя, — заговорил наконец молодой витязь, — надо мне послать послов в землю свирепого Гагена, и никого не знаю я, кто бы мог лучше исполнить это дело, чем ты, любезный друг мой, Вате.

И сказал ему на это престарелый Вате:

— Всякое твое поручение, которое может тебе доставить удовольствие и честь, исполню я хорошо и охотно, хотя бы и рисковал я при том жизнью.

— Все друзья мои советуют мне взять себе в жены дочь свирепого Гагена, если только он согласится выдать ее за меня, — продолжал Гетель, — и я сам очень этого желаю.

— Тому, кто сказал тебе это, конечно, все равно, умри я хоть сегодня, — с сердцем воскликнул Вате, — и, конечно, надоумил тебя просить меня добыть прекрасную Тильду не кто иной, как Фруте из Тенемарки. Прекрасная девушка находится под самой строгой охраной. О красоте ее я ничего не стану говорить, пока ты не призовешь сюда же Горанта и Фруте. Они сами бывали там и сами все видели.

Король сейчас же послал за ними обоими. Увидя Горанта и Фруте, Вате живо воскликнул:

— Награди вас Господь за то, что так позаботились вы о моей чести и о моем появлении при дворе! К тому же еще поторопились вы нарядить меня и в послы! Но в таком случае и вы сами должны ехать туда же со мною, и будем мы вместе служить нашему королю из истинной к нему любви. Кто нарушает мой покой, тот и сам должен терпеть ту же участь.

— Я охотно поеду туда, — сказал Горант, — и я не остался бы, если бы даже король и не посылал меня. Я не пугаюсь никаких трудов и опасностей, лишь бы посмотреть на красавиц.

— Надо нам взять с собою семьсот воинов, — сказал Фруте, — и мы заставим Гагена посбавить спеси. Должен ты приказать, король, построить нам корабль из кипарисового дерева, надежный и прочный, который мог бы вместить всех твоих слуг. Пусть мачты и борта его до самого носа будут обиты серебром, а весла разукрашены золотом. Позаботься запасти провизии, а также надежных шлемов и крепких кольчуг; их надо нам взять с собой: тем легче будет нам добыть дочку свирепого Гагена. Пускай и Горант, бывалый человек, заберет с собою побольше мелкого товару, — он может продавать женщинам пряжки и запястья: так и нам больше будут доверять. Но если дело с дочкой Гагена обстоит так, что никто не может посватать ее, не вступивши за это в бой, то пусть уже сам Вате выберет, кого еще хочет он взять с собою.

— Мне нечем торговать, — сказал Вате, — мое имущество никогда не залеживалось дома: я всегда делился им с моими воинами. Это мое условие: я не так скроен, чтобы развозить драгоценности прекрасным дамам! И если Горант указал на меня, то это значит, что он хорошо знает Гагена: Гаген обладает силой двадцати шести воинов. Всем нам будет плохо, если узнает он о нашем сватовстве. Прикажи, король, покрыть корабль наш досками так, чтобы под ними можно было незаметно поместить побольше воинов: они придут к нам на помощь, если Гаген не отпустит нас домой с миром. Надо нам взять с собой в Ирландию, по крайней мере, сотню вооруженных воинов. Да пусть у Горанта при его товарах еще будет их сотни две: этим он привлечет к себе прекрасных дам. Кроме того, пусть соорудят нам три грузовых судна, которые бы всегда были вблизи нас: на них должны быть наши кони и запас провизии, по крайней мере, на год. Мы скажем Гагену, что едва спаслись бегством из Штурма и что у самого короля Гетеля попали мы в немилость. Мы постараемся почаще являться ко двору с дорогими подарками Тильде и Гагену и тем заставим короля обеспечить нам мир. Мы скажем, что дома все мы попали под опалу, и Гаген сейчас же сжалится над нами и сейчас же прикажет дать приют чужеземным гостям, и мы ни в чем не будем терпеть там недостатка.

— Когда думаете вы, друзья мои, пуститься в путь? — спросил их король Гетель.

— Как только зима начнет сменяться летом, мы снарядимся в путь и приедем ко двору, — отвечали они ему.

— Ну так поезжайте же по домам, — сказал им Гетель, — да не тратьтесь на наряды: всем вашим спутникам я дам такое платье, что не стыдно будет вам показаться на глаза любой из женщин.

Так разъехались они по домам: Вате в свой Штурмланд, Горант и Фруте в Тенемарку. Никогда не приходило им в голову уклониться от службы королю.

Когда у короля Гетеля все было готово к поездке, он опять послал за своими друзьями. Собрались к нему витязи: Вате со своими ста воинами; Морунг отважный из Фрисландии со своими двумя сотнями; поспешил явиться и Ирольд; из Тенемарки приехал отважный воин Горант. И еще до тысячи воинов добровольно явилось к Гетелю, чтобы ехать с послами в Ирландию, и если бы не был он так богат, то, конечно, оказался бы не в силах снарядить их всех.

Заботливо и внимательно стали они снаряжаться в путь. Витязи сами наблюдали за погрузкой судов, чтобы не забыть какой-нибудь мелочи, в которой потом могла бы оказаться им нужда. Перед отъездом Вате поручил заботам короля владения отъезжавших.

— Охраняй наши земли, — сказал он, — я немало наставлял тебя в этом деле.

Отобрали сто могучих воинов, чтобы спрятать их под палубой корабля на случай, если придется похитить девушку или вступить в открытый бой. Кроме того, поехало с ними до трех тысяч всякого рода людей.

— Бог вам в помощь на пути вашем, — сказал им на прощание король Гетель, перецеловавшись со многими из отъезжавших.

Так уехали рыцари, а король, оставшись дома, ждал их возвращения, с грустью и страхом думая о предстоящих им трудах и опасностях.

Корабли вышли в море при попутном ветре; все опытные люди с жаром принялись за работу; молодежь следила за ними, чтобы все перенять, всему научиться.

Хорошенько мы и сами не знаем, а потому и сказать не можем, где останавливались они на ночевку в течение тех тридцати шести дней, что пробыли они в море. Поклялись они держать это в тайне и сдержали клятву. И хотя все они добровольно пошли в плавание, но все же нередко приходилось им трудно от разных неудобств в пути. Так уж всегда бывает: кто живет на море, тот должен терпеть и все морские невзгоды.

Сказывали нам, что целых тысячу миль пришлось им сделать по волнам прежде, чем завидели они бурги Гагена. Там издали заметили их, и все люди стали дивиться, из какого царства могли принести их к ним волны, — так роскошно были они одеты.

Приблизясь к берегу, Гегелинги поспешили стать на якорь и спустить паруса. По бургу Гагена сейчас же разнеслась весть о приезде неведомых людей. Сейчас же вынесли они на прибрежье все, что было нужно, и все, какие были с ними, товары. Сам вестник законов из бурга Вальяна, видя таких богатых гостей, поехал верхом вместе со своими горожанами туда, где расположились хитрые купцы. Законовед спросил их, откуда пришли они из-за моря.

— Да сохранит вас Господь, — отвечал Фруте, — земля наша далеко. Мы — купцы, на корабле же находятся наши знатные господа.

Вате просил сказать ему, на каких условиях господин этой земли позволит им торговать здесь, и по его величественному обхождению, отвечавшему его сану, можно было видеть, как был он грозен. Гагена известили о приезде гостей.

— Я предлагаю им свою охрану и мир, — сказал Гаген. — Пусть будут покойны: ничего дурного не случится с ними в моей земле.

— Пусть они ни в чем не терпят здесь недостатка, — сказал он еще, — я хочу вознаградить их за все, что они мне дали.

Стал король делить поднесенные ему дары: были там запястья, которые, конечно, должны были понравиться прелестным дамам, богатые позументы, венцы и кольца; все это король тщательно поделил между своими. Жена и дочь короля нашли, что никогда еще купцы не подносили таких богатых даров.

Горант и Вате первые послали ко двору свои дары: были тут тонкие шерстяные материи и парча, рядом с которыми багдадские шелковые ткани теряли всякую цену; было тут и сто кусков тончайших полотен — лучшие, какие только у них нашлись. Сверх того, послали они двенадцать оседланных кастильских коней, много кольчуг и шлемов и двенадцать щитов, окованных золотом. Гости короля Гагена были щедры. С дарами поехал ко двору Горант и с ним Ирольд Могучий. Доложили о них королю и сказали, что гости его, верно, сами владеют землями — то видно по привезенным ими дарам.

Их сопровождали двадцать четыре статных воина; были они так одеты, точно хотели показать воинам Гагена, как нынче должно носить мечи.

— Государь, — сказал один из них, — прими от нас эти великие дары, которые мы тебе подносим, и не оставь гостей твоих без благодарности.

Будучи сам богат, король щедро отблагодарил гостей.

Позвал Гаген своего камерария и показал ему принесенные вещи. Дивился камерарий, рассматривая подарки, и наконец сказал:

— Государь, здесь поднесли они вам даров, по крайней мере, на двадцать тысяч марок.

— Дай Бог счастья гостям, — сказал король, — теперь поделю я эти дары между моими воинами.

Раздав дары, Гаген позвал к себе и усадил с собою молодых людей, Ирольда и Горанта, и стал их расспрашивать, откуда явились они в его землю.

— Никогда еще гости не подносили мне таких даров, — говорил он им.

— Я скажу тебе, государь, откуда мы пришли, и буду просить твоей к нам милости, — отвечал Горант. — Мы изгнанники: на нас вымещает свою великую обиду один могущественный король.

— Как же зовут того, кто принудил вас покинуть ваши бурги и ваши земли? Вы кажетесь мне такими благородными витязями, что он поступил бы разумнее, если бы удержал вас у себя.

Так спрашивал Гаген, как звали того, кто послал их в изгнание и по чьей вине принуждены они искать пристанища в чужих землях.

— То Гетель из земли Гегелингов, — отвечал ему Горант. — Его сила и могущество лишили нас друзей и повергли нас в такую скорбь.

— Тем лучше для вас, — сказал Гаген, — теперь вы будете вознаграждены за все, чего вы лишились. Пока станет у меня моего добра, вам не о чем будет просить короля Гегелингов. И если вы, витязи, согласитесь остаться у меня, то я наделю вас такими землями, каких никогда еще не давал вам король Гетель. Я дам вам в десять раз больше того, что у вас отнято.

— Охотно остались бы мы у тебя, — сказал Горант из Тенемарки, — боимся только, как бы не настиг нас здесь, в Ирландии, Гетель из страны Гегелингов — ему ведомы все пути. Непрестанно скорблю я о том, что он нигде не дает нам жить.

— Решайтесь же скорее, и тогда будете покойны. Здесь Гетель не может причинить вам никакого вреда — то был бы великий позор для меня.

Гаген попросил своих бюргеров дать помещение для гостей, и они сделали то с охотой — освободили более сорока лучших домов. Усталые мореходы могли, наконец, спокойно отдохнуть.

Но все же часто думалось им, что охотнее стали бы они биться в открытом бою, чем выжидать счастливой минуты, когда, наконец, будет им можно просить руки прекрасной Тильды.

Фруте приказал раскинуть палатки со своим мелким товаром. Никогда еще не бывало такого торга в этой стране, никогда еще не приходилось жителям так дешево покупать таких прекрасных товаров, и они опустошили прилавки чуть не в один день. Кроме того, Вате и Фруте были необыкновенно щедры ко всем бедным и нуждающимся. Все эти вести о купцах ходили при дворе и дошли, наконец, до молодой королевы.

— Дорогой отец мой, — сказала она королю, — пригласи, пожалуйста, ко двору твоих почтенных гостей; говорят, один из них так забавен нравом! Если это правда, то я охотно посмотрела бы на него.

— Это вполне возможно, — отвечал король, — и ты можешь полюбоваться на его нрав и обхождение.

Гость же этот пока был еще неведом и самому Гагену: женщинам хотелось видеть Вате. Послал король к гостям просить их пожаловать ко двору и отведать хлеба-соли. Приехали витязи со своими воинами в таких богатых нарядах, каких и не видывали при дворе Гагена. Гаген, как ни был он богат, знатен и надменен, все же сам пошел к ним навстречу; королева встала со своего кресла, увидя Вате. Вате же держал себя так, что видно было: не любил он шуток.

После приветствий король усадил их, как обыкновенно усаживают гостей, и слуги стали обносить их вином, самым лучшим, какое только бывало в королевских домах. Гости пили и обменивались шутливыми речами. Тем временем королева вышла из зала. Она просила короля отпустить потом гостей к ней в покои на беседу. Король согласился к удовольствию молодой королевы, и все женщины сейчас же принялись наряжаться, готовясь ко встрече гостей.

Когда все были готовы, и королева уселась в своем кресле рядом со своею дочерью, первый вошел к ним Вате. При всей своей старости он все же внушил ей сразу и страх, и уважение, и она почтительно пошла ему навстречу.

Вслед за Вате вошел Фруте. Королева с дочерью усадили их обоих и стали лукаво спрашивать Вате, нравится ли ему так сидеть в гостях у прекрасных дам, или же он предпочитает сражаться в горячих боях.

— Никогда еще не приводилось мне так мирно сидеть с прекрасными дамами, — отвечал им Вате, — и если бы можно было, я, конечно, предпочел бы со своими добрыми воинами биться в какой-нибудь горячей схватке. Мне только это и прилично.

Громко засмеялась прелестная девушка: видела она, что не по себе ему в обществе прекрасных дам.

Королева Тильда с дочерью заговорили с витязем Морунгом. Стали они расспрашивать его о старике, как того зовут, есть ли у него свои люди, бурги и земли, есть ли у него дома жена и дети.

— Есть у него дома и жена, и дети, — отвечал витязь, — сам же он всю свою жизнь был отважным и доблестным воином.

— Никогда еще ни один король не имел такого отважного рыцаря, — прибавил Ирольд.

Стала тогда королева уговаривать Вате остаться в Ирландии: во всем свете не нашлось бы такого могущественного человека, который оказался бы в состоянии изгнать его отсюда. Но Вате отвечал королеве:

— Была у меня своя земля, и мог я сам по своей воле раздавать, кому хотел, коней и платье. Тяжко было бы мне теперь заслуживать свой лен. Никогда еще не отлучался я из дому более, чем на один год.

На прощанье Тильда сказала им, что могут они когда угодно являться ко двору и беседовать с прекрасными дамами.

Из покоев королевы они вернулись к королю, где застали рыцарей, занятых игрою в шахматы и фехтованием.

По ирландскому обычаю при дворе часто устраивались рыцарские игры, и это скоро сдружило Вате с королем. Горанта же полюбили дамы за его веселые шутки и рассказы. Престарелые витязи Вате и Фруте являлись ко двору с длинными седыми локонами, перевитыми золотом, и все находили, что они поистине смотрелись заслуженными доблестными рыцарями.

VI. О том, как пел Горант

Случилось раз вечером, что отважный витязь Тенемарки стал петь и пел так, что очаровал всех людей и даже заставил умолкнуть птиц. С удовольствием слушал его король со своими воинами; с удовольствием слушала его и королева: песня его доносилась до нее через окно в то время, как сидела она на зубчатой крепостной стене.

— Что я слышу? — воскликнула прекрасная Тильда. — До ушей моих доносится песня, лучшая в мире. Ах, дай-то Бог, чтобы мои камерарии умели так петь!

Она приказала привести к себе того, кто так хорошо пел. При появлении рыцаря она горячо стала благодарить его за то, что так приятно провела вечер. Дамы, бывшие с Гильдой, приняли воина столь же радушно.

— Пропой нам ту песню, что пел ты сегодня вечером, — сказала королева, — поднеси мне вместо подарка свои песни и пой мне их каждый вечер: за то получишь ты от меня щедрую награду.

— Госпожа, если желаешь, я буду петь тебе такие песни, что каждый, кто ни услышит мое пение, найдет в нем облегчение скорби и позабудет свое горе. — С этими словами рыцарь ушел.

Когда миновала ночь и наступило утро, Горант начал петь, и от его сладостной песни умолкли птицы, распевавшие в кустах; недолго улежали в постелях люди. Чем громче и выше, тем лучше звучала его песня. Услыхал его и сам Гаген. Был он в это время у своей жены, и вместе вышли они из покоя на зубчатые стены. Много было слушателей у заезжего гостя, слушала его и сама молодая королева. Три песни пропел Горант одну за другою, и никому не показались они длинны.

Когда он умолк, молодая королева поспешно оделась и послала за своим отцом. Пришел к ней король, и королевна, нежно ласкаясь к нему, стала просить его, чтобы приказал он певцу еще петь у них при дворе.

— Милая дочь моя, — отвечал ей король, — если бы согласился он пропеть для тебя сегодня вечером, я охотно дал бы ему за это тысячу фунтов, но это такие почтенные гости, что мы не можем заставлять их петь, словно простых шпильманов.

Горант же хитрый так старался, что, казалось, никогда еще не певал он так по-рыцарски: его песня западала прямо в сердце, и никто не мог оторваться от нее душой; останавливались звери в лесах, змеи замирали в траве; забывали плыть рыбы в водах, — все наслаждались его искусством. Никакая песня его не казалась длинной, — ради нее забывали даже церковное пение.

Молодая девушка стала просить хоть тайно провести Горанта в ее покои, чтобы не знали о том ни отец ее, ни мать. Услужил ей один из ее камергеров и получил за то щедрую награду: дала она ему двенадцать дорогих тяжелых запястий из светлого красного золота. Вечером привел он искусного певца в ее покои. Обрадовался певец: ради нее приехал он сюда из дальних стран и искусством своим стяжал он ее благосклонность. Королевна приказала камергеру своему стать у входа в дом, чтобы никто не мог войти к ней: хотела она вдосталь насладиться пением. В покое с нею никого не было, кроме певца, да воина Морунга.

Она просила витязя сесть.

— Дай мне послушать твоего пения, — сказала она, — то, что слышала я раньше, так мне понравилось, что слушать тебя кажется мне лучше всяких развлечений и всяких удовольствий.

— Я готов петь для тебя, прекрасная девушка, — отвечал ей Горант, — лишь бы отец твой, король Гаген, не снял с меня за это головы. Я считал бы честью служить тебе своим пением, если бы ты жила ближе к моей родине.

И он запел песню об Амиле, которой до тех пор не знал еще ни один христианин: слышал он ее в бурном море. Когда же пропел он ее, прекрасная девушка поблагодарила его.

— Друг, благодарю тебя, — сказала она и хотела щедро наградить его, но он отказался от всего и только взял ее пояс.

— Прости мне, что я оставляю его у себя, прекрасная девушка, — сказал он, — я отвезу его моему господину, и как же будет он рад моим вестям!

— Кто же твой господин и как зовут его? Носит ли он корону или владеет собственной землей? Ради тебя я расположена и к нему.

— Никогда не видал я другого такого богатого короля, отвечал ей отважный воин Тенемарки. — Если никто не выдаст нас, прекрасная девушка, — продолжал Горант, — я скажу тебе, как господин мой отпустил нас в путь, ради тебя послав нас сюда, в бурги и земли твоего отца.

— Скажи же, что предлагает мне твой господин. Если будет то согласно с моей волей, я скажу это тебе прежде, чем мы расстанемся.

— Предлагает он тебе свою любовь. Будь же к нему благосклонна — из-за тебя он чуждается всех других женщин.

— Да наградит его Господь за его любовь ко мне! Если он во всем мне ровня, то я готова быть его женой, если ты согласишься петь мне каждый вечер и каждое утро.

— О том не заботься — я охотно буду это делать. При дворе моего господина есть двенадцать певцов, которые поют еще лучше меня; но как ни сладки их песни, лучше их всех поет сам мой господин.

— Если господин твой так искусен, то я всегда буду любить его и всегда буду благодарна ему за его любовь ко мне. Если бы не боялась я своего отца, я охотно поехала бы с вами.

— Госпожа, есть у нас наготове семьсот воинов, — сказал ей на это Морунг, — рады они делить с нами и радость, и горе. Если только удастся тебе добраться до моря, то, не бойся, мы уж не уступим тебя свирепому Гагену. Мы теперь простимся с королем, ты же попроси отца, чтобы взял он тебя и твою мать с собою, чтобы взглянуть на наши мачты и корабли.

— Я охотно попрошу о том отца, да и вы тоже попросите, чтобы король и его воины позволили мне поехать с моими девушками к морю. Известите меня за три дня, согласен ли отец.

Старший из камергеров имел право часто заходить к королевне. Как раз в это время он вошел в покои и застал там обоих витязей. Не чаяли тут они сохранить свою жизнь.

— Что это за люди? — спросил он Гильду. Никогда еще воины не чувствовали себя так плохо.

— Кто позвал вас обоих в эти покои? Коварно поступил с вами тот, кто это сделал! — продолжал камергер, обращаясь к витязям.

— Перестань сердиться и не губи их, — сказала Гильда, — если ты не хочешь навсегда навлечь на себя мою немилость, то ты должен тайно проводить их до их пристанища. Иначе плохую услугу оказало бы этому рыцарю его рыцарское искусство петь.

— Так это тот витязь, что так хорошо поет? — сказал камергер. — Знавал я одного такого же певца, и его король не имел лучшего воина; отец же того певца-витязя и моя мать были дети одного отца.

— А как его звали? — спросила девушка.

— Звали его Горантом, и был он родом из Тенеланда. Хотя и не носил он короны, но корона вполне пристала бы ему. Правда, теперь мы чужды друг другу, но когда-то мы вместе жили у Гетеля Прекрасного.

Узнал и Морунг камергера, и слезы полились из его глаз. Королевна ласково смотрела на витязя; камергер тоже заметил, что он плачет.

— Признаюсь тебе, госпожа, — сказал камергер, — это мои родичи. Не дай им погибнуть тут, позволь мне самому охранять их.

При этих словах камергера у витязей стало легче на сердце.

— Позволь мне, госпожа, поцеловать этих витязей, — продолжал камергер, — давно уже не приводилось мне расспрашивать Гегелингов о короле Гетеле.

— Если эти гости твои родичи, то они мне еще милее; замолви же о них слово перед королем, чтобы он постарался удержать их здесь и не отпускал бы так скоро за море.

Тем временем приезжие рыцари успели потихоньку посоветоваться между собою, и Морунг сообщил камергеру, что приехали они в эту землю за Тильдой и что послал их за нею сам король Гетель.

— Со всех сторон тяжко мне, — сказал камергер, — не знаю я, как спасти короля моего от бесчестья; не знаю, как и вас избавить от смерти: не вернуться вам живыми на родину, если только узнает Гаген, зачем вы приехали.

Тут рыцари открылись ему во всем и просили его помощи в этом деле.

Хитрый человек сумел так вывести их из покоев Тильды, что король не узнал об их посещении. Дома тайно рассказали они Вате, как благосклонно отнеслась к Гетелю дочь Гагена, и стали совещаться с ним, как бы увезти им ее к себе домой.

— Лишь бы вышла она за ворота бурга, — сказал Вате, — а там, какая бы жаркая сеча ни предстояла нам — молодой королевне не вернуться уж в дом своего отца.

Однако до поры до времени они решили молчать и сказали о том только воинам, спрятанным в кораблях. Обрадовались воины этой вести, давно уже скучали они в своем заточении.

На четвертое утро витязи поехали ко двору, чтобы перед отъездом проститься с королем и его воинами.

— Я ли не старался всеми силами удержать вас в своих владениях? — сказал им Гаген. — А вы все-таки хотите ехать!

— Прислал за нами сам король Гегелингов, — отвечал Вате, — ни о чем не хочет он и слышать, пока не помирится с нами; сильно скучают по нас также и дома; потому-то и хочется нам поскорее ехать.

— Жаль мне вас, — продолжал Гаген, — так примите же от меня коней, платье, золото и драгоценные каменья, чтобы я мог хоть чем-нибудь отплатить вам за ваши великие дары. Иначе люди осудят меня.

— Я слишком богат, чтобы взять с собою твое золото, — отвечал Вате, — богатый Гетель никогда не простил бы нам этого. Об одном лишь попрошу я тебя, король, и ты сделаешь нам честь, исполнив нашу просьбу: приезжай взглянуть сам на наши запасы; их, право, с лихвою хватило бы года на три. Теперь же, уезжая домой, мы раздаем их всем, кто пожелает. Да хранит вас здесь Господь! Мы же не можем более медлить. Хотелось бы нам очень, чтобы дочь твоя и королева сами приехали взглянуть на наше достояние. Если исполнишь ты нашу просьбу, король Гаген, то мы поднесем тебе там богатые подарки.

— Ну, если нельзя вас удержать, то завтра прикажу я оседлать сотню лошадей для дам и молодых девушек, и сам поеду с ними; хочется мне взглянуть на ваши корабли.

Ночью поехали они к морю и вынесли на берег бывшие с ними прекрасные вина и съестные припасы и таким образом немало облегчили свой корабль.

VII. О том, как молодые девушки осматривали корабль, и о том, как они были похищены

На другое утро все женщины и молодые девушки наперебой спешили одеваться: король Гаген обещал взять их с собою на берег; тысяча лучших ирландских воинов должна была их сопровождать.

После ранней обедни отправились все к морю. На берегу королеве Гильде и ее дамам помогли сойти с лошадей. Ящики с товарами стояли раскрытые: тут-то могла королева насмотреться чудес.

Гаген и сам со своими спутниками осматривал товары: было тут много драгоценностей, которые ценились очень высоко. Осмотрев все, позвали они молодых девушек и посоветовали им выбрать себе запястья получше. Затем король отправился осматривать товарные суда. Тем временем у Вате якоря были уже подняты, и все было готово к отъезду. Воспользовавшись удобной минутой, королеву оттеснили от дочери; спрятанные воины выскочили из своей засады, подняли паруса, столкнули прямо в воду замешкавшихся спутников Гагена, и корабль как птица понесся вдоль берега.

— Скорей! Мое копье! Никто из них не уйдет живым! — не помня себя от гнева, кричал свирепый Гаген.

Воины Гагена начали вооружаться. Битва казалась неизбежна. Люди Гетеля, бывшие на товарных судах, схватились за весла и отпихнулись от берега. Отважный Вате, все еще бывший на берегу вместе с пятьюдесятью воинами, прыгнул на баркас и поспешил догнать Гильду. Тем временем Гаген успел вооружиться, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы Вате еще промедлил: в сильнейшем гневе был Гаген и высоко над головою держал он свое копье. Громко скликал он своих людей, приказывая им торопиться, чтобы настичь его гостей: великую обиду нанесли они ему, и хотел он их перебить или забрать в плен. Живо собрал он огромное войско, но не удалось ему сейчас же броситься преследовать гостей в бурном море: корабли его были насквозь пробиты и не готовы к плаванью. Когда доложили о том Гагену, от гнева не знал он, что делать, пока не принялся сам со своею свитой помогать мастерам тут же на берегу строить новые корабли и сейчас же спускать их на воду. На помощь к нему спешили все, и много приобрел он тут новых добрых воинов. На седьмое утро покинули они Ирландию. Одну лишь тысячу воинов снарядил король Гетель, чтобы похитить Гильду; Гаген же собрал и вез с собою целое тридцатитысячное войско.

Между тем Гегелинги послали вперед послов к Гетелю с вестью, что везут они с собою в его землю дочь Гагена.

— Миновала, наконец, моя печаль! — воскликнул король Гетель. — Дорога мне служба, что сослужили мне мои воины в земле короля Гагена. Если только правду говоришь ты, гонец, и не лжешь, что сам видел молодую девушку с моими друзьями, то я щедро награжу тебя за эту весть!

— Не солгав, говорю я тебе, что сам видел молодую девушку, — так подтверждал гонец свои слова, — и молодая королевна, отъехав несколько миль, сказала: «Одного только боюсь я — как бы не настиг нас отец со своими кораблями».

Щедро наградил Гетель гонца, а бывшие при нем рыцари подарили гонцу, со своей стороны, шлем, меч и несколько хороших щитов.

Гетель стал готовиться к встрече и для того собрал к себе тысячу своих друзей. Когда вышли они из дому, вся окрестность огласилась звоном их оружия; все горы и долины, лежавшие на их пути, были полны народа, сбегавшегося посмотреть на разодетых воинов.

Но вот престарелый Вате, воин Штурмланда, вышел уже в Валисе на берег. На дружеском берегу нашли они пристанище для Гильды, а для воинов старика Вате раскинули палатки на морском прибрежье.

Так покойно и мирно отдыхали они после трудного пути. Но вот дошла до них новая весть: сам король Гегелингов, Гетель, идет со своими витязями навстречу своей невесте. Никто уже не ждал больше битвы. Воины Ортланда мирно проводили время. Всего было у них вдоволь: и всяких яств, и вина; местные жители доставляли им все, что было им нужно. Наконец увидали они и короля Гетеля с его блестящей свитой.

После бугурда и радостной встречи король стал расспрашивать витязей об их поездке.

— Милый посол мой, — заговорил он, обращаясь к Вате, — сильно заботила меня ваша участь: опасался я, как бы воины мои не очутились в плену у Гагена.

— Нет, этого не случилось, — сказал Вате, — но никогда еще не слыхал я, чтобы какой-нибудь король был могущественнее Гагена в своей земле. Воины его заносчивы, сам же он могучий витязь. В счастливый час посоветовали тебе послать за его дочерью: сказать по правде, она, конечно, прекраснейшая из женщин. Ты мне поверь — ее я видел сам.

— Как ни благополучно обошлось дело, — сказал Гетель, — все же надо нам остерегаться, как бы не настиг нас здесь свирепый Гаген.

Вате и Фруте проводили короля к прекрасной Тильде. Подъехав к дому, где жила девушка, они сошли с коней. При Тильде находилось около двадцати ее спутниц, одетых в тончайшие полотна и в самые дорогие шелковые ткани. Приветливо и учтиво встретила она короля, а он обнял ее и поцеловал. Затем, одну за другой, приветствовал он и остальных девушек. Между ними была одна, которая, казалось, могла бы быть дочерью короля. Несомненно, была она знатного рода. То была одна из женщин, что так долго жили во власти грифов. Звали ее Гильдебургой, и Тильда, жена Гагена, воспитала ее достойно ее высокого рода. Была Гильдебурга родом из Португалии Долго приходилось ей жить среди чужих людей, и сильно скучала она по своим друзьям.

Весело и беззаботно приветствовал Гетель молодых девушек, а потом мирно проводили они время в покоях Тильды, украшенных цветами и драгоценными шелками А между тем наутро с зарею ожидали их новые труды и заботы король Гаген был уже недалеко.

VIII. О том, как Гаген настиг свою дочь

Лишь только стало рассветать, Горант, отважный витязь Тенеланда, увидал в море парус с изображением креста.

Знаком был ему этот знак.

— Извести короля — пусть подумает, что нам теперь делать, — громко крикнул он Ирольду. — Я вижу в море Гагенов знак на богатом парусе. Видно, слишком долго мы тут спали.

Сказали Гетелю, что его деверь подходит к берегу со своими кораблями и галерами, и король позвал к себе на совещание стариков Вате и Фруте.

Заплакали женщины от испуга.

— Если только отец мой попадет на этот берег, многим женщинам придется оплакивать своих мужей. Мир не видал еще такого горя! — говорила Тильда.

Вате поместил Тильду на своем корабле, прикрыв его со всех сторон щитами, и отделил для ее охраны не менее ста рыцарей. Остальные воины остались на берегу и стали готовиться к бою. Голос Гетеля был слышен повсюду.

— Хорошенько защищайтесь, смелые воины! — кричал он. — В награду вам буду я без меры сыпать золото. Не забывайте, перед вами — Ирландцы!

Витязи Гетеля успели увлечь за собою весь Валис: друзья и недруги — все готовы были биться вместе с ними.

Но вот и Гаген высадился со своим войском на берег, и завязалась битва, о которой потом рассказывали много чудес. Вряд ли кто легко отдал бы на службу своего сына, если бы всегда платилось за нее такими ударами мечей.

Раскаялась и Тильда, что уехала с гостями: боялась она и за отца своего, Гагена, и за Гетеля, короля Гегелингов.

Битва началась на море, и волны были уже красны от крови раненых. Но вот король Гетель спрыгнул на прибрежный песок, и бой с новым ожесточением продолжался на суше. Ближе всех к воде встретил Гаген самого короля Гетеля и сразился с ним. Долго длился бой, но наконец король Гетель был ранен. На смену ему прибежал Вате со своими воинами и горячо схватился с Гагеном. Целый день длилась уже битва; наконец, в воздухе стало прохладнее — наступал вечер. Гаген нанес такой удар по голове Вате, что кровь струей побежала из-под шлема. В это время, казалось, не было ни одного воина, который не принимал бы участия в схватке. Сам Гетель, перевязав раны, спешил на помощь к своему старому другу. Между тем Вате не хотел уступить и продолжал биться с Гагеном, пока не нанес ему такого удара, что свет померк у того в глазах. Много было уже ранено рыцарей; был ранен и Ирольд, боец Ортланда. Но сколько ни пало воинов под рукою Вате, ничто не могло заставить его отстать от Гагена. Горько плакали женщины, слушая звонкие удары мечей. В горе начала тут Гильда Прекрасная звать к себе Гетеля, прося его прекратить битву и спасти отца ее от ярости седовласого Вате. Приказал Гетель своему знаменосцу стать во главе воинов, а сам направился туда, где бились Гаген и Вате.

— Ради твоей чести, положи предел вражде, — крикнул Гетель Гагену, — довольно уж погибло из-за нас наших друзей!

Гневен был Гаген, и громко спросил он, кто это предлагает ему прекратить битву.

— Это Гетель из края Гегелингов, — отвечал ему витязь. — Я — Гетель, так далеко пославший дорогих родных своих за Тильдой.

С этими словами Гетель бросился вперед, за ним и многие другие, и бой был прекращен. Как ни разъярен был отважный Вате, но и он отступил. Скоро остановился на месте и Гаген со своими воинами.

Вот Гетель снял оружие, и слышно было, как всюду возвещали конец битве. Никогда еще до женщин не доходило более радостной вести.

Воины разоружились. Рады были они отдохнуть; многие страдали от глубоких ран, полученных ими в битве.

После битвы пошел Гетель к Гагену и сказал ему:

— Должен же ты, наконец, согласиться, чтобы дочь твоя Гильда носила корону в стране, где готовы служить ей много славных воинов!

— Доблестных послов послал ты за моею дочерью, хитро и ловко исполнили они твое поручение, и я не стану больше требовать возвращения Гильды, — отвечал ему Гаген.

Всем давно уже было известно, что какая-то морская дева открыла Вате все тайны врачебного искусства. После битвы король Гетель послал за Вате; Вате разоружился, сам перевязал себе раны и захватил уже лечебные коренья и пластыри, как вдруг прибежала к нему Тильда и бросилась к его ногам.

— Вате, дорогой друг, — говорила она, — вылечи моего отца и помоги его раненым воинам, валяющимся там в пыли. За это готова сделать для тебя все, что ты прикажешь. Не забудь также и друзей Гетеля, Гегелингов: словно дождем смочили они своею кровью землю. Вечно с горем буду я вспоминать свою поездку.

— Не стану я лечить, пока не помирится богатый Гаген с королем моим, Гетелем, — отвечал Вате.

— Ах, если бы могла я видеть его! — воскликнула молодая девушка. — Но я причинила столько горя моему отцу, что не смею обнять его. Он и его друзья, конечно, презрением ответят мне на мой привет.

Спросили Гагена, согласен ли он видеть дочь, и Гаген отвечал:

— Я рад видеть ее, что бы она ни сделала. Почему же не обнять мне ее здесь на чужой стороне? Король Гетель в состоянии вознаградить за все и ее, и меня.

Тогда Горант и Фруте привели к нему за руки двух девушек, Тильду и Гильдебургу.

Весело приветствовал их Гаген, когда вошли они к нему, но скоро отослал их назад: не хотел он показывать дочери своих ран. Вате же прилагал все старания, чтобы поскорее вылечить его и осушить слезы Гильды. Разные лекарства дал он ему и мази, и от его лечения Гаген скоро поправился.

Много дела было у Вате! Трудно было бы найти другого такого лекаря! Сейчас же вылечил он Гетеля из края Гегелингов, а вслед за ним и всех остальных раненых.

Гетель пригласил Гагена к себе в гости и при нем торжественно отпраздновал свою свадьбу с прекрасной Гильдой. На двенадцатый день после свадьбы Гаген собрался домой, ласково простившись с дочерью и зятем, и Гетель снабдил его всем нужным на дорогу и послал с ним своих людей, чтобы они с почетом проводили его до границы.

По возвращении своем домой, беседуя с женой, Гаген сказал, что дочь их так хорошо пристроена, что если бы было у него еще несколько дочерей, он был бы готов сам послать их всех к Гегелингам.

IX. О том, как Зигфрид сватался к Гудруне

С честью и славой правил Гетель своим королевством. Двое детей было у него от прекрасной Тильды, и как только родились они, сейчас же оповестили повсюду, что Бог послал королю Гетелю наследников. Один из младенцев был мальчик, и звали его Ортвином; Гетель поручил его Вате, и тот воспитывал его со всевозможным тщанием. Со временем из Ортвина вышел могучий и доблестный рыцарь.

Красавицу дочь звали Гудруной Прекрасной. Из края Гегелингов послал отец ее в Тенемарку Eta воспитание к ближайшим ее родным.

Выросла молодая девушка и стала такая красавица, что все мужчины и женщины наперебой хвалили ее красоту, и скоро прославилась она далеко за пределами своей родины. Как ни красива была Тильда, жена Гетеля, но Гудруна была еще много красивее ее и бабки своей, Тильды Ирландской. Оттого-то и добивались ее любви самые знатные князья. Но плохо приходилось тем, кто пробовал к ней свататься. Так отказал Гетель в ее руке одному королю, сидевшему в Альцабе. Рассердился король, узнав об отказе: думал он, что не было на свете другого столь славного и доблестного короля, как он. Звали его Зигфридом, и был он королем мавров в Морланде. Далеко кругом славился он своим воинственным нравом. На турнире, происходившем перед бургом Гетеля, взял он немало призов на глазах у прекрасных девушек и дам. Когда Тильда и дочь ее вышли из своих покоев, они услыхали громкие крики и увидели рыцарей Морланда, стремительно скакавших на своих конях, со звоном потрясая щитами и копьями. Ни один рыцарь не мог бы сделать это лучше Зигфрида, и, хотя был король мавров на вид грязного цвета, Гудруна смотрела на него благосклонно. Он же только и желал заслужить ее любовь. Но не отдали ему ее в жены. Очень горевал он об этом и был полон гнева за то, что должен вернуться домой ни с чем, и стал он грозить Гетелю спалить пожаром все его государство. Все воины Морланда тоже были огорчены неудачей их короля и вернулись домой в свою землю, порвав всякую дружбу с Гегелингами.

X. О том, как Гартмут сватался к Гудруне

Дошла и до страны Орманьи весть, что не было еще на свете девушки красивее Гудруны, дочери короля Гетеля, и король Орманьи Гартмут решился искать ее любви. Мудрый совет этот дала ему мать его Герлинда, и он воспользовался ее советом. Отец его был Людовик, король Нормандии. Посоветовавшись с матерью, Гартмут послал за старым королем. Престарелый Людовик поспешил к сыну.

— Кто сказал тебе, что она так прекрасна? — спросил его Людовик. — Ведь мы никогда не видали ее, так ради чего же к ней свататься? Тем более, что послы наши могут сильно пострадать при этом.

— Для короля не может быть ни земли, ни невесты слишком далекой, — сказал Гартмут, — сделайте по-моему, пошлите к ней послов.

— А известно ли тебе, каким образом мать ее, Тильда, была привезена из Ирландии и как пострадали из-за нее добрые витязи? Очень уж они там горды, и родственники Гудруны сочтут нас недостойными ее.

— Если бы ради нее пришлось мне повести большое войско через все земли и моря, я и то сделал бы охотно. Я решился твердо и не успокоюсь, пока не добуду дочери прекрасной Тильды.

— Прикажи же изготовить грамоты. Драгоценностями и платьем я охотно наделю гонцов сама, — сказала Герлинда. — Надо только разузнать пути в землю Гудруны.

Стал Гартмут выбирать послов и выбрал шестьдесят своих воинов, щедро снабдил их платьем и съестными припасами и дал им хорошую свиту. Когда же они были уже совсем готовы к отъезду, Гартмут и Герлинда передали им запечатанные письма, и послы пустились в путь. Торопились послы, как могли, ехали день и ночь и только после ста дней пути водою и сушей прибыли, наконец, в землю Гегелингов. Гегелинги сначала приняли орманских послов гостеприимно, охотно служили им и ухаживали за ними. На двенадцатое утро король Гетель потребовал их, наконец, к себе. Они приехали ко двору на самых лучших конях, каких только могли найти, одетые в прекрасные и очень дорогие одежды. Король и его воины приветствовали их радушно и ласково, но когда люди, умевшие читать, прочли Гетелю переданные послами письма, король разгневался.

— Напрасно послал вас сюда король Гартмут, — сказал он послам, — предложение его очень не по душе и мне, и королеве Гильде.

— Король наш приказал нам сказать, что любит прекрасную королевну, и если согласитесь вы, чтобы носила она корону Орманьи, он заплатит вам за то своей службой.

— Как можно ей стать его женой? — заговорила и королева Гильда. — Отец мой Гаген отдал в лен его отцу сто три бурга в Карадине; кроме того, поссорился Гартмут и с братом короля Оттона, который тоже получил лен от моего отца Гагена. Скажите же Гартмуту: никогда не будет Гудруна его женой, пусть он и не думает об этом, а поищет себе невесту в другом месте.

Обидно показалось это послам: было им досадно, что, совершив такой путь, они принуждены вернуться домой ни с чем.

— Ну что, видели ли вы там внучку Гагена? — спросил Гартмут послов. — И так ли хороша Гудруна, как о ней рассказывают?

— Кто ни взглянет на нее, каждый найдет ее прекрасной, — отвечал один из послов, — к тому же добродетелью своею она, как говорят, превзошла всех женщин.

— Ну, так я добьюсь того, что будет она моей! — сказал тогда король Гартмут.

XI. О том, как Гервиг сватался к Гудруне

Жил на свете молодой король по имени Гервиг. Задумал он посвататься к Гудруне и пытался было заслужить ее расположение. Но что он ни делал, каких послов ни посылал, всем им приходилось плохо. Тяжело было терпеть это его гордой душе, но все же не мог он отказаться от Гудруны.

ХII. О том, как Гервиг ходил войной на Гетеля и как выдали за него Гудруну

Отважный Гервиг не меньше Гартмута тосковал по Гудруне. Был он сосед Гетеля, но если бы вздумал он посылать к Гетелю послов хоть тысячу раз в день, это не принесло бы ему ничего, кроме унижения и горя. Гетель просил его перестать свататься к Гудруне, но Гервиг стоял на своем и решился попытать счастья оружием Собрал он три тысячи своих воинов и пошел с ними в землю Гегелингов. Ничего не знали о том в Штурмланде, не знали о том и в Тенемарке; потом только узнал Ирольд, король Ортрике, что отважный Гервиг стремительно идет на Гетеля.

Узнал о походе его и Гетель, да, видно, чересчур позамешкался со своими людьми и не успел выйти к нему навстречу, а между тем Гервиг, воспользовавшись прохладой, уже рано утром подошел к бургу Гетеля. Воины Гетеля еще спали, как вдруг услыхали они голос сторожевого, доносившийся до них с башни:

— На коней! — кричал он. — Пришли к нам лютые гости. Вооружайтесь, воины, я вижу, шлемы блестят вдали!

Повскакали воины с постелей и бросились к оружию; богатым и бедным, знатным и простым воинам — всем пришлось тут защищать свою жизнь и честь. Гетель и Тильда подошли к окну; оттуда увидели они, как враги теснились к воротам бурга. У Гетеля в бурге было до ста человек вооруженных воинов. Гетель сам вышел с ними навстречу врагам. Началась ожесточенная битва. Пламенный вихрь поминутно вырывался из шлемов под ударами меча Гервига. Смотрела на это Гудруна и не могла отвести глаз: прекрасен казался ей витязь, и было ей и сладко, и больно смотреть на битву. Король Гетель сам сразился с Гервигом, и немного было нужно им времени, чтобы оценить друг друга. Смотрела на них Гудруна и слушала шум битвы; она видела, как счастье перекатывалось от одного к другому, как шар, и не могла она решить, которому из воинов желала она больше удачи.

— Гетель, отец мой! — стала наконец она кричать. — Кровь струится уже на землю через звенья кольчуги; ею забрызганы уже все наши стены. Ради меня прошу я вас прекратить на время битву. А пока скажите мне, кто лучшие и ближайшие родичи Гервига?

— Не прекращу я битвы, пока не позволишь ты мне явиться к тебе безоружным[14], — ответил Гервиг. — Тогда можешь ты расспрашивать меня о моем родстве.

Любовь женщины прекратила битву. Воины разоружились и умылись в источнике. Гервиг с сотнею своих воинов пошел к Гудруне — не мог еще он вполне ей довериться, она же в душе своей колебалась между отцом и витязем.

— Сказали мне, будто я недостоин тебя, потому что недостаточно знатен я родом, — заговорил Гервиг, — но часто знатные люди находят свое счастье у незнатных.

— Какая женщина могла бы презирать и ненавидеть витязя, который так служит ей? — отвечала Гудруна. — Поверь мне, я не презираю тебя, и ни одна девушка не чувствует большей любви к тебе. Если только родные мои будут на то согласны, я охотно стану твоей женой.

С любовью заглянул он ей в глаза: любила она его и, не таясь, признавалась в том при людях.

Тогда Гервиг торжественно посватался к Гудруне, обещая, что бурги его и все его родичи всегда готовы будут служить ей. Король Гетель собрал лучших гегелингских воинов и при них спросил молодую девушку, согласна ли она иметь мужем благородного рыцаря Гервига.

— Лучшего друга я и не желаю, — отвечала на это Гудруна.

Так была она обручена с королем Гервигом. Хотел было Гервиг сейчас же увезти ее в свою землю, но королева Гильда не согласилась и оставила дочь у себя еще на год.

XIII

Узнав о том, Зигфрид, король Морланда, построил и оснастил двадцать больших кораблей, заготовил на них много оружия и съестных припасов и оповестил всех своих воинов, что с наступлением теплой погоды намерен он предпринять поход на Зеландию: хотел он напасть на Гервига и повел с собою восьмидесятитысячное войско. В Зеландию же послал он гонцов с объявлением войны.

Огорчился Гервиг: ничем никогда не вредил он Зигфриду и не мог понять, чем навлек он на себя его гнев. Приказав хорошенько охранять свои пограничные земли и бурги, послал он оповестить своих друзей, что король Морланда грозится спалить пожаром и опустошить всю его землю. При этом роздал он все, что у него было, тем, кто выражал готовность служить ему.

Между тем воины из Абакии и Альбазе пришли уже с Зигфридом к земле Гервига и принялись опустошать ее огнем и мечом. Зеландцы защищались, как могли, и ожесточенная борьба длилась долго; вся земля дымилась от крови, и, казалось, скоро весь мир покроется телами павших воинов. Плохо пришлось тут Гервигу: был он оттеснен к самой границе своих владений. В такой беде послал он гонцов к Гудруне, извещая ее о своем положении.

Сильно огорчилась Гудруна, получив от гонцов такие вести. Горько заплакала она и сейчас же послала за королем Гетелем и сообщила ему о своем горе: враги убивали ее людей и разоряли ее бурги.

— Помоги мне, славный король, — говорила она, в слезах обнимая отца, — горе мое чересчур велико: приди на помощь моим друзьям, иначе не справиться им с врагами.

Кликнул тогда король Гетель своих родичей и ленников, престарелого Вате из Штурма, Морунга из Балийской марки, Горанта из Тенемарки, Ирольда, доблестного витязя, и, наконец, брата Гудруны, Ортвина, из Ортланда.

Королева Тильда, со своей стороны, обещала щедро наградить всех, кто явится на помощь друзьям Гудруны, и приказала принести и отпереть лари с дорогими панцирями и серебряными запястьями.

Когда пришел король Гетель на помощь к Гервигу, тому приходилось уже совсем плохо: со своими воинами заперся он в бурге, а враги теснились уже к самым воротам.

Но друзья Гервига не теряли времени, и скоро Зигфрид со своими подвижниками с огорчением узнал, что сам король Гетель явился на помощь Гервигу со своими лучшими рыцарями. Три битвы в открытом поле дали Гетель и его витязи Маврам, и в это время, согласно рыцарскому обычаю, бурги спокойно отдыхали от войны.

Целых двенадцать дней бились враждебные войска; наконец, на тринадцатый день перед ранней обедней Зигфрид собрал совет и решился укрыться поскорей в какой-нибудь крепости, чтобы не погибнуть всем от руки прибывших на помощь Гервигу воинов.

Бросив битву, они действительно поспешили укрыться в крепости, на берегу широкой реки; враги преследовали их по пятам, а потом осадили крепость.

XIV. О том, как Гетель послал гонцов из земли Гервига

Послал, наконец, Гетель к себе домой гонцов, чтобы утешить женщин. Приказал он сказать им, что все, старые и молодые, удачно сражались и в битвах, и в поединках, и что теперь ведут они осаду, радея о прекрасной Гудруне и короле Зеландии.

Между тем витязи Штурмланда строго наблюдали за тем, чтобы воины Зигфрида не могли выйти из крепости и пробраться к своим кораблям. Гетель же поклялся, что не даст уйти ни одному язычнику и всех их заберет в плен.

Тем временем Гартмут послал из земли своей, Орманьи, соглядатаев, наказав им разведывать и доносить ему обо всем, что происходило в войске Гетеля. Увидали соглядатаи, в каком положении очутилось мавританское войско, и поспешили с этой вестью назад в Орманью. Людовик и Гартмут обрадовались вести, что Гетель с Гервигом были совсем поглощены войной.

— Не можете ли вы сказать, как долго мавры могут быть задержаны еще в Зеландии? — спросили они соглядатаев.

— Да, пожалуй, еще с год, — отвечал им один из соглядатаев, — Гегелинги так обложили их, что им ни за что не пробиться к морю.

— Как же рад я этой вести! — воскликнул Гартмут. — Пока они там заняты осадой, мы успеем побывать у Гегелингов.

И решили Людовик и Гартмут, что соберут они двадцатитысячное войско и похитят Гудруну прежде, чем Гетель успеет вернуться домой. Сильно подбивала их на то старая Герлинда: рада была бы она отомстить Гетелю за то, что отказал он выдать за ее сына Гудруну, и хотелось ей, чтоб Людовик и Гартмут повесили Вате и Фруте. И отдала она свое собственное золото и серебро, чтобы им было чем награждать своих воинов.

Поспешно стали они готовиться к походу. Людовик добыл опытных мореходов, которым были ведомы все пути-дороги по волнам, и обещал им щедрую плату. Корабли были уже готовы и ждали их у берега, и, усадив на них свое двадцатитысячное войско, Людовик и Гартмут вышли в море.

Волны принесли их к Ортланду прежде, чем Гетель сведал что-нибудь об их походе.

Вот уже увидали они и дворец, и башни бурга прекрасной Гильды. Людовик приказал тут бросить якоря и велел воинам как можно скорее выходить на берег — боялся он, как бы Гегелинги не узнали раньше времени об их приезде. Когда же они вышли на берег и, вооружившись, приготовились к битве, послали они вперед гонцов попытать, не найдется ли у них друзей в Гетелевой Земле.

XV. О том, как Гартмут силою похитил Гудруну

Как только воины вооружились и приготовились к битве, Гартмут послал послов своих к Гильде; хотелось ему уладить дело мирно, и если Гудруна согласилась бы отдать ему свою любовь, — о том он просил ее уж раньше, — то он был бы готов служить ей до конца своей жизни и отдал бы ей все, что получил он от отца. Так сильно любил Гартмут Гудруну и никак не мог ее забыть.

— Если же она не согласится, — говорил Гартмут послам, — то я вступлю в бой и не прекращу битвы, пока не добуду ее силой. Скажите же ей от меня: хотя бы враги изрубили меня на куски, без Гудруны я ни за что не вернусь на свои корабли. Двадцать тысяч воинов готов я положить мертвыми на пути к бургу Гегелингов, лишь бы добыть прекрасную девушку.

По приказу Гартмута гонцы поскакали к обширному бургу. Звали его Мателана; там жила королева Гильда со своею дочерью. В числе послов Гартмута были два знатных графа — их привез он с собою из Орманьи, им поручил он передать слова свои Гильде: если бы теперь по доброй воле отдала она ему Гудруну, он ушел бы со своим войском, не причинив ей никакого зла.

Испугалась Гильда, когда телохранители ее сказали ей, что в Мателану приехали сватами орманские послы.

Приказала она поскорее распахнуть ворота бурга, чтобы не заставлять ждать послов, и пригласили их въехать в бург. Телохранители королевы и ее дочери допустили к ним послов Гартмута, и Гильда, как следует, ласково приветствовала их; но надменно встретила их Гудруна: так сильно любила она отважного Гервига. Как ни были королевы сердиты, приказали они поднести послам вина прежде, чем изложили те свое поручение, а потом, усадив послов перед собой и дочерью, Гильда, делать нечего, спросила их, зачем они к ней были посланы. Как водится, послы со всею своей свитой поднялись со своих мест и почтительно изложили, зачем приехали они в землю Гегелингов.

— Скажите отважному Гартмуту, — отвечала им Гудруна, — что никогда не придется ему венчаться со мной: по доброй воле и расположению выхожу я замуж за Гервига.

— Но Гартмут приказал сказать тебе, что если ты не исполнишь его желания, то на третье утро ты увидишь его с воинами в Мателане, — сказал один из послов, но на это Гудруна только засмеялась.

Послы сейчас же собрались уйти, но Гильда, как ни была враждебна к ним, просила их повременить и принять от нее богатые дары. Но послы даров не приняли и сейчас же пустились в обратный путь. Витязи же Гетеля заявили послам, что их не страшит ничей гнев и вражда, и что если не хотят графы пить Гетелева вина, то Гегелинги готовы поднести им и их воинам крови.

Получив через послов такой ответ, Людовик и Гартмут со всем своим войском двинулись вперед. В Мателане издали заметили военные значки.

— Слава Богу! Вот идет король Гетель со своим войском, — воскликнули Гильда и Гудруна. Но они ошиблись. — Горе нам, — восклицали они, — жестокие гости пришли сюда за Гудруной, и много крепких шлемов будет разбито сегодня, прежде чем наступит вечер.

— Могучими ударами помешаем мы людям Гартмута сделать свое дело, — сказали Гильде воины Гетеля.

Просила Гиль да, чтобы сейчас же заперли ворота бурга, но отважные воины Гетеля не послушались ее и стали готовиться открыто встретить врага с мечами в руках.

На лугу перед воротами бурга произошла первая стычка с Гартмутом. Скоро подоспел к нему на помощь и Людовик.

С горем смотрели на это женщины. Воины Гетеля были смелы и отважны и показывали чудеса храбрости, но в ту минуту, как уже надеялись они сладить с врагом, подоспела к нему свежая сила. Пожалели тут гордые витязи, что не послушались совета: много уже было у них пробитых щитов, и многие воины истекали кровью. Людовик и Гартмут услыхали, что собираются запереть ворота замка, и поспешили пробиться вперед со своими значками. Скоро над стенами бурга развернулось знамя Орманьи. В отчаянии, заливаясь слезами, смотрела на это королева.

Пошел Гартмут к Гудруне и сказал ей:

— Благородная девица, ты нашла унизительным мое предложение, теперь же было бы унизительно для меня и моих друзей, если бы мы никого не захватили здесь в плен: нам следовало бы всех здесь убить и повесить.

Ничего не ответила ему Гудруна, но только воскликнула:

— Увы, отец мой! Если бы знал ты, что силой уводят дочь твою из этой земли! Никогда еще не переживала я такого горя и позора.

Конечно, если бы Вате и Гетель были тут, они не допустили бы, чтобы Гудруна была взята в плен и отвезена в Орманью.

Гартмут ушел из бурга, не успев его разрушить и сжечь: опасался он, как бы не узнали обо всем родичи и воины Гетеля в Балийской марке.

— Не теряйте времени на захват добычи, — сказал Гартмут, — и так много сокровищ дома у моего отца, не надо нам отягощать наших кораблей.

Вместе с Гудруной захватили они и еще многих молодых девушек. Королева Тильда осталась одна в своем бурге и, поспешив к окну, с горем смотрела вслед воинам, уводившим своих пленниц. Гартмут сам отвез Гудруну на морской берег. Как ни торопился он сесть на корабли, однако все-таки позволил своим воинам спалить и разорить королевские земли. Тем временем Тильда снаряжала послов к Гетелю, чтобы рассказали они ему, что мертвыми полегли все его воины, бург его залит кровью, а дочь уведена в плен.

— Скажите ему, послы, — говорила она, — что осталась я здесь совсем одна, между тем как король Людовик с торжеством возвращается в свою землю.

Через три дня Гартмут успел забрать свою добычу и посадить свое войско на корабли. Быстро понеслись они по морским волнам, так что ветер шумел и свистел в парусах, пока не подошли они к одному дикому острову, носившему имя Вюльпензанда[15].

XVI. О том, как Гильда послала послов к Гетелю и Гервигу

Поспешно пустились в путь послы Тильды и на седьмое утро пришли к Гегелингам, которые совсем уж стеснили мавров. Весело проводили время воины в лагере Гегелингов и для развлечения постоянно устраивали рыцарские игры и слушали игру на разных инструментах. Но вот в то время, как были они заняты беганьем взапуски и метаньем копий, Горант из Тенемарки увидал послов Тильды.

— Нам несут новые вести, — сказал он королю, — дай Бог, чтобы у нас дома не случилось никакой беды!

Увидя послов, король поспешил к ним навстречу.

— Привет вам, господа, в этой стране, — сказал он им, — как поживает жена моя Тильда? Скажите, кто вас сюда послал?

— Послала нас сюда сама королева, — отвечал один из послов, — бурги твои разбиты, земли спалены пожаром, Гудруна и ее свита уведены в плен. Думается мне, что земля твоя не оправится от такого погрома.

— Поведаю я тебе еще горе, — продолжал он, — полегло мертвыми до тысячи твоих родичей и воинов, и все сокровища твои похищены и увезены в чужое королевство.

— Как же зовут того, кто это сделал? — спросил король.

— Одного зовут Людовиком Орманским, другого — Гартмутом.

— Он сделал это за то, что я не отдал за него своей дочери: знал я, что король Орманский был ленником Гагена, и мало чести было бы в таком браке для Гудруны. Но надо нам скрыть эту весть от наших врагов и лишь тайно сообщить ее нашим друзьям. Созовите же скорее всех наших родичей!

Позвали к королю Гервига и всех его друзей, родичей и воинов, и Гетель с горем сообщил им вести, принесенные послами. Заплакал Гервиг, услыша о постигшей их беде, плакал и сам король Гетель, плакали и все, видевшие их слезы.

— Только бы скрыть это от врагов, — сказал Вате, — а потом мы успеем отплатить Гартмуту и Людовику за весь причиненный нам вред.

— Как же это сделать? — спросил Гетель.

— Надо нам сперва заключить мир с королем Морланда, — отвечал Вате, — а потом поведем мы наших воинов в погоню за Гудруной.

Мудр был Вате и дал еще такой совет:

— Надо нам завтра рано утром напасть на чужан так, чтобы они убедились, что мимо нас не пробраться им к своим кораблям.

— Вот хороший совет! — сказал король. — Приготовьтесь же заранее ко встрече с врагом, а потом поспешим в погоню; сильно огорчает меня участь женщин.

Воины приготовились к битве и на другое же утро напали на морландцев. Со знаменем впереди стремительно пошли они на крепость, и в самый разгар битвы Ирольд принялся кричать через край своего щита:

— Хотите ли вы помириться, воины Морланда? Король мой, Гетель, приказал мне спросить вас об этом. Земля ваша далеко, и вы только теряете здесь ваше добро и ваших родичей.

— Обещайте служить нам, — кричал Фруте, — и мы с миром отпустим вас домой.

Воины Морланда согласились на такое условие, и мир был заключен. Тогда Гетель сообщил королю Морланда, какие вести принесли ему из дому послы, и просил его помочь отомстить Гартмуту за обиду.

— Плохо пришлось бы им, если бы мы только знали, где их найти! — воскликнул Зигфрид.

— Знаю я здесь недалеко кратчайший путь морем, — сказал Вате, — и мы можем настичь их без труда.

— Но где же добудем мы корабли? — сказал Гетель.

— И тут могу я дать тебе совет, — продолжал престарелый Вате, — Господь допускает насилие, когда это необходимо. Здесь поблизости можно найти у берега до семидесяти хороших кораблей; много заготовлено на них съестных припасов; корабли те снарядили паломники. Надо нам во что бы то ни стало захватить эти корабли, мирно высадив на берег паломников.

Отобрал Вате сотню воинов и пошел с ними вперед; остальные последовали за ним. Хотел он было купить корабли у паломников; было паломников тут до тридцати сотен, и не хотели они продавать своих судов, но когда пришел сам король Гетель с остальным войском, они перестали противиться и уступили свои корабли. По приказанию Вате перенесли им на берег все их серебро и платье: не захотел Вате воспользоваться их добром; за съестные же припасы он решил заплатить им по возвращении.

Недовольны были паломники и жаловались на притеснение, но их никто не слушал, а король Гетель отобрал из них пять сотен лучших воинов и взял с собой. Немногие из них вернулись потом домой. Посадив на корабли свое войско, король Гетель пустился в путь, и быстро понеслись они по волнам, пользуясь попутным ветром.

ХVII. О том, как Гетель явился за своей дочерью на остров Вюльпензанд

Людовик и Гартмут, высадившись на остров Вюльпензанд, решились отдохнуть тут на прибрежье со своими воинами. Они расположились лагерем, пустили на траву коней, перевезли и пленниц; но печально сидели девушки, окруженные врагами. Тут рассчитывали Людовик и Гартмут провести не менее семи дней: они были уже так далеко от Мателаны, что не предполагали возможным, чтобы Вате и его друзья могли причинить им какой-нибудь вред.

Но вот один из корабельщиков приметил на волнах корабль с богатыми парусами. Доложили о том королю, и Гартмут со своими воинами пошел сам посмотреть, в чем дело. Разглядел он на парусах кресты и решил, что это паломники. Скоро увидали они быстро несшиеся к ним три прекрасных корабля и девять богатых барж; когда корабли подошли ближе, они увидели блестящие шлемы — и поняли, в чем дело.

— К оружию скорее! — крикнул Гартмут. — Вот мои враги!

Корабли так стремительно неслись к берегу, что слышно было, как трещали весла в руках гребцов. Людовик стал громко скликать и ободрять своих воинов. Поспешно утвердили на берегу военный значок Гартмута. В это время корабли были уже так близко, что до них легко было достать с берега копьем. Гегелинги с копьями и мечами соскочили на берег и принялись щедро рассыпать удары. Никогда в метель снег не сыплется в горах так быстро, как мелькали, поднимаясь и опускаясь, их руки. Никогда еще не бывало более жестокой битвы. Стремительно и гневно ринулся на врагов Вате; Людовик Орманский бросился ему навстречу с копьем, и копье его само разбилось вдребезги от мощного удара. Вате нанес Людовику удар по шлему с такою силой, что пробил его, и концом меча задел по груди; не миновать бы Людовику смерти, если бы не было на нем сорочки из лучшего абалийского шелка. Но не мог уж он больше сражаться и должен был покинуть битву. Гартмут схватился с Ирольдом, и удары их со звоном посыпались на шлемы. Гервиг не принимал участия в битве: был он еще на корабле и, спрыгнув с него, очутился в воде по плечи. Враги хотели потопить его и стали засыпать его копьями, но все же удалось ему пробиться на берег и тогда щедро отплатил он им за все.

Овладев берегом, Гегелинги вступили в ожесточенный бой: от потоков крови морские волны окрасились в багровый цвет дальше, чем на полет копья. Никогда еще не было столько поверженных на землю и раздавленных человеческих тел. Если бы собрать всех тех, что погибли так без ран, то их хватило бы для завоевания целой страны. Надменные мавры, как говорят, тоже принимали горячее участие в битве; были они отважные воины, и кровь так и струилась из-под их шлемов.

Горько плакала Гудруна, наблюдая за битвой, а вместе с нею и все женщины.

Целый день продолжалась ожесточенная битва, и близился уже вечер, когда среди тесноты и давки Гетель столкнулся наконец с Людовиком Орманским.

ХVIII. О том, как Людовик убил Гетеля и ночью пустился в путь

Славно владели мечом и Гетель, и Людовик, и, сразившись, скоро каждый из них вполне познал искусство и ловкость противника. Но все же Людовик сразил Гетеля и причинил тем многим глубокое горе. Узнала Гудруна о его гибели и стала оплакивать его; вместе с нею оплакивали его и бывшие с нею женщины. Вате пришел в ярость, узнав о смерти короля, и шлемы под мечом его запылали, как вечерняя заря.

Но что могли сделать витязи? Наступила полная тьма, не было даже луны; весь остров был уже смочен горячей кровью, а Гегелинги и не думали прекращать битву: хотели они во что бы то ни стало отбить Гудруну и отомстить за гибель Гетеля. Но наступила ночь, и в темноте воины уже не отличали врагов, и убивали своих.

— Если мы будем продолжать сражаться впотьмах, убивая и чужих, и своих, то к утру тут никого не останется в живых, — крикнул наконец Гервиг, и согласились все до рассвета прекратить битву. Но ни та, ни другая сторона не отступила, и враждебные войска расположились на ночлег так близко друг от друга, что при свете костров могли видеть вражеские шлемы и щиты.

Людовик и Гартмут, посоветовавшись между собою, открыли своей дружине, к какой уловке решили они прибегнуть, чтобы незаметно уйти с острова.

— Лягте все на землю, положив под головы щиты, и шумите больше, чтобы Гегелинги не заметили, как я увезу вас отсюда, — сказал им Людовик.

Послушались Людовика его воины: затрубили они в трубы и забили в барабаны, словно отвоевали себе весь остров. Женщинам запретили громко жаловаться и плакать, а тех, что не слушались, топили в море. Воины Людовика поспешно перенесли на корабли все, что было у них выгружено на берег, и покинули на месте своих мертвых. Многих недосчитались они, и несколько баркасов остались пустые на берегу. Благодаря такой хитрой уловке, орманским воинам удалось-таки выйти в море. Горько было женщинам, что приходилось им молчать и не могли они ни о чем известить своих близких.

Наутро, лишь только стало рассветать, Вате принялся трубить в свой военный рог. Повскакали с ночлега воины; на конях и пешие принялись они искать своих врагов, но те были уже далеко: суда их пустые стояли на берегу, платье валялось, разбросанное по земле; много нашлось тут и оружия, не имевшего уже хозяев. И как же огорчился Вате, узнав о том! Как горько плакался он на то, что не успел отомстить Людовику за смерть короля Гетеля!

— Живее, витязи! — кричал Ортвин. — Попытаемся еще догнать их — ведь не успели они еще уйти далеко от берега!

— Что толку торопиться? — сказал на это Фруте он стоял на берегу и пристально вглядывался в морскую даль. — Поверьте, они ушли отсюда, по крайней мере, уже за тридцать миль. К тому же нельзя оставить нам без погребения и павших воинов. Послушайтесь меня: врагов мы уже не догоним, а лучше перенесем на корабли наших раненых, да разыщем наших мертвых и похороним их здесь, на этом пустынном берегу.

Послушались его воины и пошли собирать своих мертвых. Потом похоронили короля, а за ним и остальных убитых воинов, порознь христиан и нехристей. Не оставили без погребения и врагов.

Целых шесть дней, не зная отдыха, трудились они, чтобы упокоить души убитых их товарищей, читали молитвы и пели псалмы. Впоследствии поселилось здесь много духовенства и основался монастырь. Все, потерявшие здесь своих родичей, сделали богатые вклады на поддержание монастыря.

Упокой, Господи, тех, что погребены на этом месте! Те же, что уцелели в этой страшной битве при Вюльпензанде, в горе разъехались, каждый к себе на родину.

XIX. О том, как Гегелинги вернулись домой

Не посмел витязь Ортвин показаться на глаза своей матери, со дня на день ожидавшей возвращения Гудруны и ее свиты. Один Вате решился ехать к Гильде.

Огорчились жители бурга, узнав, что приехал Вате. Прежде, бывало, шумно и весело въезжал он в бург после битвы. Огорчилась и Гильда — догадалась она, что плохо пришлось Гегелингам, и хотелось ей поскорее узнать, что сталось с королем. Стали сбегаться к Вате и все, желавшие узнать о судьбе своих родичей.

— Не могу я скрыть от вас и не хочу вас обманывать: все они убиты! — отвечал им Вате, и ужаснулись такому ответу все от мала до велика. Громко и горько оплакивала Гильда своего супруга.

— Перестань жаловаться и плакать, госпожа, — говорил ей Вате, — ты не вернешь этим погибших. Подожди, пока подрастут люди в нашей стране: тогда отомстим мы Людовику и Гартмуту.

— До чего дожила я! — плакала Гильда. — И чего бы не дала я, чтобы отомстить за обиду и снова увидеть бедную дочь мою Гудруну.

— Перестань горевать и плакать, — говорил Вате, — дай нам сроку двенадцать дней, и мы обдумаем, как нам быть.

— Госпожа моя, Гильда, — снова заговорил Вате, — вот как было дело: взял я у паломников девять кораблей, и надо нам теперь вернуть их этим беднякам, чтобы не понести неудачи в будущих битвах.

Согласилась Гильда.

— Великий грех отнять что-нибудь у паломников, — сказала она и приказала заплатить им за все и, сверх того, дать им еще три меры серебра из ее собственной казны.

И паломникам вернули их корабли и так щедро вознаградили их за все, что они забыли обиду и не прокляли рода Гетеля.

На другой день утром приехал из Зеландии отважный Гервиг, и Гильда обняла его со слезами.

Заплакал и Гервиг, видя ее слезы.

— Все они умерли, — сказал он, — умерли все, кто должен был и всегда был готов тебе помочь. Ни за что не успокоюсь я ни душой, ни телом, пока не отомщу Гартмуту за то, что посмел он похитить у меня жену и перебить наших воинов.

Потом все они поехали в Мателану. Съехались туда все уцелевшие витязи со своими воинами, приехал и сын Гильды, Ортвин.

Все они, как следовало, оплакали прежде короля Гетеля, а потом стали совещаться со своей госпожой о том, можно ли предпринять им теперь поход.

— Невозможно это, пока не будет у нас достаточно людей, — сказал Фруте.

— Но когда же это будет? — говорила королева. — Неужели дочь моя должна оставаться пленницей в чужой земле, а я, бедная королева, вести здесь такую безотрадную жизнь?

— Ничего нельзя сделать, — сказал Вате, — пока те си-1 роты, что видим мы здесь детьми, не станут взрослыми мужами, способными носить оружие. Тогда вспомнят они о своих погибших родичах и помогут нам в нашем походе.

Огорчилась Тильда, но делать было нечего.

— Дай нам Бог дожить до того! — сказала она. — Мне же долгим покажется это время.

На прощание просила она витязей не забывать ее и заезжать к ней почаще, и в свое время все приготовить к походу.

— В таком случае, госпожа, — сказал Вате, — пусть в каждой земле приготовят к тому времени по сорока надежных баржей.

— А я, — сказала Тильда, — прикажу построить и оснастить двадцать крепких военных кораблей, чтобы друзьям моим было на чем добраться до врагов.

Так дружелюбно и ласково расстались они, и гости разъехались, соболезнуя ее великому горю.

После их отъезда Тильда послала на Вюльпензанд съестных припасов для оставленных там людей, что молились о душах покойников.

Потом приказала она построить на этом месте большой собор, монастырь и больницу.

XX. О том, как Гартмут приехал домой в свою землю

Надо теперь рассказать о том, как Гартмут привез к себе домой пленных девушек.

После того, как Людовик и Гартмут, покинув на поле битвы своих убитых и тяжело раненых, тайком вышли в море, многие из их воинов, и старые, и молодые, ни днем ни ночью не знали, куда деться от стыда, несмотря на всю удачу своего предприятия.

Обрадовались мореходы, когда завидели они наконец берега Орманьи.

— Теперь уж мы недалеко от бургов Гартмута, — сказал один из них.

Радостно встретили воинов их жены и дети, не чаяли уж они видеть их живыми.

Завидя свои бурги, Людовик Орманский сказал Гудруне:

— Видишь ли ты эти бурги? Тут и тебя ждет радость! Если ты будешь нас любить, — мы наградим тебя богатыми землями.

— Кого могу я любить тут? — печально возразила молодая девушка. — Я разлучена с теми, кого я люблю, и никогда не перестану тосковать об этом.

— Не горюй, а лучше полюби Гартмута, веселого витязя, — продолжал Людовик, — мы отдадим вам тогда все наше достояние, и живите себе в радости и довольстве.

— Когда же перестанете вы приставать ко мне? — сказала дочь Гильды. — Я лучше умру прежде, чем соглашусь взять мужем Гартмута. Не такого отца он сын, чтобы было прилично мне любить его.

Рассердила такая речь короля Людовика, схватил он Гудруну за волосы и бросил в море, но отважный Гартмут в ту же минуту бросился вслед за нею в воду.

Рада была утонуть Гудруна и уже готова была скрыться под волнами, как подоспел Гартмут и, поймав ее обеими руками за косы, вытащил на лодку. Сурово обращался Людовик с прекрасными дамами. Не привыкла Гудруна к такому обращению и сильно почувствовала обиду. Горько заплакали остальные пленницы: если так жестоко обращались с их королевой, то чего же могли они ждать для себя?

— Как, ты хотел утопить мою невесту, прекрасную Гудруну? — воскликнул Гартмут. — Я люблю ее, как свое тело, и если бы сделал это кто-нибудь другой, а не отец мой Людовик, то я лишил бы его жизни и чести.

— До старости сохранил я свою честь незапятнанной и хотел бы дожить так и до смерти, и прошу Гудруну перестать гневаться на меня, — отвечал Людовик.

Весело приехали к Герлинде гонцы с поклоном и приветом от ее сына. Просил он ее выехать на морской берег, чтобы встретить добрых рыцарей. Извещал он ее также, что везут они из-за моря гегелингскую девушку, по которой так сильно тосковал Гартмут. Никогда еще не получала Герлинда более приятной вести. Гонец же продолжал:

— Госпожа, — говорил он, — когда ты съедешь на берег, встреть приветствием огорченную девушку. Пусть обе вы будете на берегу — и ты, и твоя дочь.

На все согласилась Герлинда. На третий день с большою свитой выехала она из бурга и приехала на берег как раз в то время, когда корабли входили в гавань.

Воины весело и радостно высаживались на берег, выгружая привезенную добычу. Одна только Гудруна со своею свитой была печальна. Гартмут сам вел ее за руку. Охотно обошлась бы она без его услуг, но принимала их, как знак должного ей почета.

Сестра Гартмута, как должно, приветливо встретила дочь Тильды, и очутившаяся на чужбине девушка со слезами на глазах поцеловала дочь хозяина. Хотела было поцеловать ее и Герлинда, но не стерпела этого Гудруна.

— Не хочу я целовать тебя, — сказала она Герлинде, — и напрасно встречаешь ты меня: ведь твои советы довели до того, что должна я теперь переживать такой позор и горе.

Но королева всеми силами старалась добиться ее расположения.

Рыцари решились провести на берегу целый день и сейчас же раскинули тут небольшие палатки для Гартмута и его воинов. Сбежавшиеся люди весело разгружали корабли. Гудруна плакала, почти не осушая глаз, и Гартмут, как ни старался, ничем не мог ее утешить. Только с Ортруной, сестрою Гартмута, была она ласкова и обходительна: Ортруна одна не сердилась на нее за то, что не хотела она быть женою Гартмута. Так провели они весь день. Потом Гартмут отвез Гудруну в замок, где было ей суждено прожить гораздо дольше, чем она сама хотела. Там перенесла она много муки и горя.

Хозяин бурга приказал всем обходиться с нею предупредительно и почтительно, как со своею будущей королевой. Но Герлинда теряла терпение и спрашивала, когда же Гудруна станет женою Гартмута? Он не хуже ее родом, и от нее одной только зависит, когда перестанет она проводить жизнь в тоске и одиночестве.

— Трудно простить тому, кто причинил столько горя и погубил стольких родичей и друзей, — услыша ее слова, сказала Гудруна.

— Что сделано, того уж не вернешь! — отвечала королева. — Надо с этим примириться. Полюби Гартмута, и я в награду уступлю тебе часть моего достояния; я даже готова уступить тебе свою корону.

— Не хочу я носить твоей короны! Никакою щедростью не заставишь ты меня сказать, что по доброй воле пойду я замуж за витязя. Не хочу я оставаться здесь и изо дня в день стремлюсь домой!

Услыхал ее слова витязь Гартмут, и показались они ему обидны. «Если не женюсь я на этой девушке, то все, конечно, скажут, что сам я не приложил к тому никаких стараний», — подумал он.

— Умные и опытные люди должны вразумлять неразумных детей, — сказала ему злобная Герлинда. — Если ты позволишь мне, Гартмут, я постараюсь вразумить Гудруну и надеюсь сломить ее высокомерие.

— Хорошо, — сказал Гартмут, — я поручаю тебе молодую девушку, но помни, что она здесь на чужбине, и будь к ней добра.

Так, уезжая, поручил Гартмут своей матери вразумить! Гудруну. Огорчилась Гудруна, узнав об этом: не нравилась ей Герлиндина наука.

— Если не хочешь ты жить в радости, так будешь жить в тягости, — сказала ей эта ведьма. — С этого дня должна ты топить мою печку и сама колоть для того дрова.

— Что ни прикажешь ты, все буду я делать, пока Господь Бог не избавит меня от моей скорби, — отвечала благородная девушка. — Но все-таки не часто приходилось дочери моей матери самой колоть дрова.

— Пока я жива, будешь ты делать много такого, что редко доводится делать другим королевам. Надеюсь я посбавить в тебе спеси. Завтра же разошлю я по разным местам твою свиту. Очень уж много ты о себе думаешь, и я сумею унизить тебя и разрушить твои высокомерные надежды, — грозила Герлинда.

Разозлилась Герлинда и пошла к королю Гартмуту.

— Гетелева дочь только и знает, что превозносится над тобой и твоими друзьями, — сказала она ему, — лучше бы мне никогда не видать ее, чем слушать это!

— Что бы ни делала она, матушка, ты должна обходиться с нею ласково, — сказал на это Гартмут, — я причинил ей так много зла, что она, конечно, может чуждаться меня.

— Что ни делай с ней, она никого не слушает! — говорила королева. — Она так упорна, что добром не заставишь ее полюбить тебя и стать твоей женой.

— Ну так вразуми ее хоть настолько, чтобы стала она ко мне не так враждебна и поклялась бы мне в верности.

В гневе ушла от него королева. Пошла она к гегелингским девушкам и сказала им:

— Ступайте работать, девушки, и делайте то, что вам прикажу.

Так разослала она их в разные концы, и они подолгу не видали друг друга. Бывшие герцогини были принуждены прясть шерсть, другие должны были ткать или чесать лен, те же, что умели вышивать по шелку золотом и драгоценными каменьями, должны были работать без устали. Самая знатная должна была служить при дворе и носить воду в покои Ортруны. Эту звали Герегордой. Была там и другая, родом из Галиции: злая судьба вырвала ее из Португалии. Вместе с дочерью Гагена приехала она из Ирландии к Гегелингам. Была она дочь короля и владела бургами и землями, а теперь должна была топить печи.

Все самые грубые и унизительные работы исполняли эти одинокие знатные девушки, пока не вернулся Гартмут домой, совершив целых три похода.

Потребовал Гартмут, чтобы показали ему его невесту. По всему ее облику видно было, что редко видала она покой и хорошую пищу.

— Хорошо ли жилось тебе, Гудруна, с тех пор, как я с моими воинами уехал отсюда? — спросил ее Гартмут.

— Должна была я работать, как служанка; вам это грех, а мне позор, — отвечала Гудруна.

— Что же это ты сделала, Герлинда, милая матушка? — воскликнул Гартмут. — Поручая тебе Гудруну, ждал я от тебя для нее защиты и милости и думал, что ты во всем облегчишь скорбь ее на чужбине.

— Как же иначе могла бы я вразумить дочь Гетеля? — заговорила волчица. — Знай же: ничем не могла я от нее добиться, чтобы она не порочила в речах своих тебя, твоего отца и твоих родичей.

— Тому причиной ее великое горе, — возразил Гартмут, — мы перебили стольких славных рыцарей, ее родичей, и из-за нас прекрасная Гудруна осталась сиротой; отец мой убил ее отца, и теперь нетрудно уязвить ее каждым пустым словом.

— Правда твоя, сын мой, — отвечала ему мать, — хотя бы тридцать лет добром уговаривали мы Гудруну, мы все равно ничего не добились бы; разве только розгами или плетью можно принудить ее стать твоей женой.

Но Гартмут не терял надежды. Не знал он только, что от его заступничества Гудруне жилось еще хуже.

Герлинда опять пошла к Гудруне.

— Если ты, прекрасная девушка, ни за что не хочешь одуматься, — сказала она, — то должна ты своими волосами вытирать пыль со скамей и лавок. По три часа в день должна ты убирать и чистить мои комнаты и топить печи.

— Охотно буду я делать все, не стану лишь любить по приказу, — отвечала Гудруна.

Целых семь лет исполняла она на чужбине всякую самую черную работу, как простая служанка. На исходе восьмого года нашел Гартмут, что неприлично было ему так долго считаться властелином страны, не нося короны. Со своими воинами совершил он немало удачных походов и немало призов взял на состязаниях и в военных играх, и думал он, что пора ему, наконец, короноваться и жениться на Гудруне: ни одна молодая девушка не нравилась ему так, как она.

Вернувшись домой, позвал он ее к себе. На этот раз Герлинда заставила Гудруну надеть дорогое и красивое платье. Увидя ее, стали советовать Гартмуту его друзья добром или силою принудить Гудруну стать его женой; много еще счастливых часов мог он пережить с нею.

По совету своих родичей, пошел он к ней в комнату и, взяв ее за руку, сказал:

— Полюби меня, благородная знатная девушка, ты будешь у нас королевой, и все воины мои станут служить тебе верой и правдой.

— Этого я не могу, — отвечала прекрасная девушка, — злая Герлинда так мучает меня, что мне уж не до любви витязей. Ее и весь ее род я ненавижу от всей души.

— Жаль мне это, — возразил Гартмут, — и если бы я мог возместить тебе хоть чем-нибудь за все то зло, какое причинила тебе моя мать Герлинда, я охотно сделал бы это, чтобы с обоих нас снять позор.

— Все равно, я ни в чем не могу верить тебе, — отвечала девушка.

— Ты же знаешь, Гудруна, что все здесь принадлежит мне — и земли, и бурги, и люди. Кто бы отомстил мне, если бы я взял тебя себе в наложницы?

— То был бы дурной поступок, — отвечала дочь Гетеля. — Так сказали бы и другие князья, узнав, что внучка Гагена живет в наложницах в земле Гартмута.

— Что мне до них за дело? — воскликнул Гартмут. — Если бы ты захотела, мы были бы с тобой король и королева.

— Поверь, я никогда не полюблю тебя, — заговорила Гудруна, — ты же сам знаешь, Гартмут, сколько зла причинили твои храбрые витязи воинам моего отца, когда вы взяли меня в плен и увезли из дому. Известно тебе также, что отец твой Людовик убил моего отца. Будь я рыцарь, вряд ли посмел бы он приходить ко мне без оружия. С какой же стати быть мне твоей женой? До сей поры был здесь обычай никогда не принуждать женщин брать мужа вопреки их желанию, и это делало вам большую честь.

Тут Гудруна начала горько оплакивать своего отца.

— Ну, если не согласна ты носить со мной корону, то мне все равно, что с тобой ни сделают, — сердито воскликнул Гартмут, — ты пожнешь то, что сама посеяла, и каждый день будешь получать то, что заслужила.

— Я буду служить, как уж служила прежде. Если Бог забыл меня, то я готова терпеть все, что ни сделают со мною Гартмут и Герлинда, хотя и так уж много у меня горя.

Еще раз хотели они попытаться. Позвали ко двору Ортруну и поручили ей добром и лаской убедить Гудруну.

— Никогда не забуду я твоей услуги, сестра, — сказал ей Гартмут, — если поможешь ты утешить Гудруну в ее великом горе и убедишь ее перестать так горько сетовать и плакать.

— И я, и вся моя свита — мы всегда готовы служить тебе, — отвечала Ортруна, — я готова склонить перед Гудруной голову, лишь бы забыла она свое горе. И я, и мои девушки, мы готовы всегда служить ей, как ее служанки.

— За то, что ты так охотно готова видеть меня в короне рядом с королем Гартмутом, я дарю тебе свою верную дружбу. Но все же тяжело мне жить на чужбине. — Так говорила Гудруна Ортруне.

XXI. О том, как Гудруна должна была стирать

Жила Гудруна с Ортруной в довольстве и холе, сладко ела, пила лучшие вина, но все же говорила:

— Не хочу я быть королевой. Ты же знаешь, Гартмут, что обручена я с одним королем: нерушимой клятвой клялась я быть его женой и, пока он жив, я не могу принадлежать никакому иному витязю.

— Напрасно ты тоскуешь, — отвечал ей Гартмут, — никто не разлучит нас до самой нашей смерти. Живи здесь мирно с моими женщинами, и, я надеюсь, они постараются утешить тебя.

Думал Гартмут, что утешится она, видя, что сестра его все делит с нею пополам Гудруна молча принимала все услуги и скоро порозовела и посвежела от хорошей пищи и питья. Но так безрассудна была Гудруна, что и эта привольная жизнь не смягчила ее, и она по-прежнему резкой речью отплачивала Гартмуту за свою неволю. И так долго это продолжалось, что наконец надоело королю, и Гартмут снова уехал в дальние края, поручив королевство своим воинам — Здесь так меня ненавидят, что я не могу уж больше этого терпеть, — сказал он.

Тогда злобная Герлинда снова заставила Гудруну работать и не давала ей ни отдыха, ни покоя.

Враждебно сказала ей волчица:

— Теперь должна дочь Тильды сослужить мне такую службу, какой она никогда еще не несла!

— Раз уж злая доля моя не дает мне жить с моими близкими и друзьями, то я готова исполнять для тебя денно и нощно всякую работу, какая только будет мне по силам, — отвечала Гудруна.

— Должна ты теперь что ни день носить на морской берег мои платья и мыть их там для меня и для моей свиты; смотри, чтобы не видали тебя там без дела!

— Я не желаю роскоши и покоя, королева, — отвечала ей Гудруна, — прикажи только научить меня этому делу. И эта работа не унизит меня, если я могу заплатить тебе ею за свое пропитание.

Герлинда приказала прачке помочь Гудруне отнести на берег платья и научить ее стирать, и с тех пор Гудруна постоянно исполняла эту тяжелую и трудную работу. Так мучила Герлинда Гудруну, и никто не мешал ей в этом деле.

Остальные пленницы с горем смотрели на Гудруну, когда стирала она на морском берегу. Одна из них, Гильдебурга, тоже дочь короля, не выдержала и сказала:

— Горько нам смотреть на то, как без отдыха работает здесь Гудруна и вот теперь сама стирает на морском берегу!

Услыхала это Герлинда и с сердцем сказала ей:

— Если хочешь ты, чтобы госпожа твоя не исполняла этой работы, то должна ты исполнять ее сама!

— Охотно стала бы я это делать за нее, если бы то было мне дозволено, — отвечала Гильдебурга, — но ей-Богу же, госпожа Герлинда, не должна ты оставлять ее там одну, — ведь она дочь короля. Отец мой был тоже король. Позволь же мне вместе с нею стирать, вместе с ней терпеть горе и радость.

— Нелегко же будет тебе, — сказала на это Герлинда, — как бы сурова ни была зима, вместо того, чтобы сидеть в топленой комнате, тебе придется стирать на всю мою свиту при холодном ветре.

Гильдебурга едва могла дождаться вечера, чтобы утешить Гудруну своей вестью.

— Господь да наградит тебя за твою жалость ко мне, — сказала ей Гудруна, — если будешь ты стирать со мною, нам обеим станет отрадней, и работа поможет нам коротать время.

Так с тех пор вместе мыли они платья на морском берегу, а девушки из их свиты плакали, глядя на Гудруну и Гильдебургу, хотя и у них самих было столько работы, как ни у кого на свете.

ХХII. О том, как Гильда снарядила поход за своей дочерью

Королева Гильда ни на минуту не переставала раздумывать о том, как бы ей вернуть свою дочь из Орманьи. Приказала она построить на морском берегу семь больших, крепких и надежных военных кораблей и двадцать две новых баржи и заботливо снабдить их всем нужным для похода. Кроме того, снарядила она еще сорок галер, нагрузив их съестными припасами для своего войска.

Время шло, и близка была уже минута, когда надлежало войску выйти в море, чтобы освободить ту, что так долго страдала на чужбине.

Гильда заготовила уж и одежды для своих послов, которых отправила к своим друзьям и воинам, чтобы просить их вернуть ей дочь из Орманьи. Но прежде всего послала она послов к Гервигу, чтобы напомнить тому его обещание.

Поторопились послы Тильды явиться в землю Гервига. Знал он, зачем она к нему их послала и, завидя их, вышел к ним навстречу.

— Скажите своей госпоже, — сказал он послам, выслушав их речи, — что не забыл я еще того, как Гартмут насильно захватил в плен обрученную мою невесту за то, что она отказала ему и выбрала меня. Скажите же госпоже своей и ее свите, что через двадцать шесть дней после Рождества я сам явлюсь к Гегелингам с тремя тысячами моих воинов.

Тут, не упрашивая его более, послы отправились домой, а Гервиг стал готовиться к походу.

Тильда между тем хлопотала, набирая союзников. Так послала она в Тенемарку, прося выслать ей отважных воинов, которые пожелали бы ехать в Орманью за прекрасной Гудруной. Велела она напомнить Горанту о его родстве с покойным королем и просить его сжалиться над ее несчастной дочерью.

— Скажите от меня госпоже Тильде, — так отвечал послам отважный витязь, — что охотно приду я к ней на помощь со всей своей дружиной. В земле нашей не умолкал еще плач матерей, лишившихся тогда своих детей. Скажите ей, что явлюсь я к ней в самом скором времени и приведу с собой из Тенемарки десять тысяч своих витязей.

Простившись с Горантом, послы пошли в Балийскую марку, где застали самого знатного маркграфа со всеми его воинами. Морунг обрадовался послам и встретил их очень радушно. Узнав, в чем дело, сказал и Ирольд, отважный витязь:

— Охотно через семь недель явлюсь я к Гегелингам и приведу своих воинов, каких только удастся мне собрать.

Так наконец дошла весть о походе и до отважного Фруте из Тенемарки.

— Охотно приму я участие в походе, — отвечал послам этот доблестный рыцарь. — Вот уж тринадцать лет, как Гартмут похитил Гудруну и как мы поклялись идти войною на Орманью.

Вате, витязь Штурмланда, хоть и не знал послов Гегелингов, не отказал им в своей помощи и сейчас же стал готовиться к походу и собрал до тысячи своих воинов.

Решено было послать и за братом Гудруны. Послы застали его на обширной равнине на берегу большой реки. Много было тут разной птицы, и король со своим сокольничим охотился, спуская сокола.

Увидал он издали послов и сейчас же сказал:

— Вот подъезжают к нам послы королевы Тильды. Верно, думает она, что мы забыли о походе.

Спустил он своего сокола и поехал навстречу послам, а те сейчас же изложили ему свое поручение.

— Королева, — говорили они, — до сих пор еще плачет, не осушая глаз, и теперь ждет от Ортвина службы. Пусть же скажет он, приедет ли он сам или кого из своих рыцарей пришлет он к ней на помощь.

— Я сам поведу отсюда большое войско отважных и славных воинов, — отвечал Ортвин. — Надеюсь, что наберу их до двадцати тысяч и поведу их с собою в поход, хотя бы всем им суждено было там погибнуть.

Так во все концы рассылала Тильда своих послов, и собралось к ней более шестидесяти тысяч воинов.

Морунг из Валиса привел шестьдесят крепких военных кораблей. Из Ортланда тоже пришли хорошо вооруженные корабли со множеством отважных воинов. И кто ни приезжал, кто ни приходил ко двору одинокой женщины, ко всем выходила она навстречу, всех встречала приветом и дарила платьем.

Корабли Тильды были так хорошо снаряжены и стояли в таком порядке, что хоть на другой же день могли выйти в море. Славным гостям пришлось это по нраву: не хотели они медлить и спешили приступить к делу.

Когда все было готово, подарки розданы, и множество запасного оружия и бронь было перенесено на корабли, Гильда собрала явившихся к ней на помощь витязей и на прощание просила их служить верой и правдой выбранному ею вождю, Горанту из Тенеланда, — мать его была сестра Гетеля; просила также не выпускать из виду ее сына и защищать его и помогать ему, когда будет в том нужда: юн и неопытен был еще Ортвин — ему едва исполнилось тогда двадцать пять лет.

И все витязи обещали ей, что Ортвин благополучно вернется на родину, если только будет слушаться их советов.

Наконец все было готово, и воины с пением и возгласами уселись на корабли и пустились в путь. Было между ними много сирот, потерявших отцов в ту памятную битву при Вюльпензанде, и они нетерпеливо рвались отомстить своим врагам. Женщины провожали их с плачем, а потом долго стояли у окон бурга, глядя им вслед.

На пути присоединился к ним король из Караде, он привел с собою до десяти тысяч известных в народе воинов.

На Вюльпензанде все вышли на берег и посетили монастырь; был он в то время уже очень богат: и старые, и молодые — все вносили туда свои вклады.

Много сирот поклонилось тут могиле своих отцов, и оттого еще более возрос гнев их на врагов, причинивших им столько зла.

Много трудов и бед предстояло им претерпеть во время дальнейшего плавания, не спасло их и то, что указывали им путь сам престарелый Вате и Фруте из Тенеланда. Южные ветры свирепствовали в море; корабли сильно страдали от бури, прекрасные их мачты погнулись, и долго пришлось им плавать в каких-то неведомых водах, пока наконец не задул попутный им западный ветер и не понес их прямо к берегам Орманьи. Но и тут приключилась было новая беда: море разбушевалось, и волны, чуть не открывавшие морское дно, страшно качали корабли, и борта их так и трещали.

— Дорогою же ценой купим мы честь и славу, — сказал Ортвин.

Корабельщики приходили в отчаяние и ждали уже верной гибели. Горант, отважный витязь Тенемарки, старался успокоить их:

— Не бойтесь, — говорил он им, — то дуют западные ветры, а западные ветры никому не причиняют зла.

Горант сам влез на мачту и, поместившись в корзине, прикрепленной на ее вершине, внимательно осмотрел местность.

— Будьте осторожнее, — сказал он, — убавьте парусов — мы уже вблизи берегов Орманьи.

На всех кораблях сейчас же убрали паруса. Вдали перед ними виднелась гора, а перед горой — большой лес. Туда-то, по совету Вате, и направили они свой путь.

ХХIII. О том, как вошли они в гавань и поехали в Орманью

Корабли подошли к самому лесу и тут бросили якоря. Место было дикое и пустынное, и никто не мог их тут приметить. Воины спокойно и не торопясь высадились на песчаное прибрежье.

Много хорошего нашли они здесь, особенно же обрадовались стекавшим с горы и протекавшим в лесу холодным источникам.

В то время, как воины спокойно расположились на отдых, витязь Ирольд, выбрав необыкновенно высокое дерево, влез на него, чтобы обозреть местность.

— Радуйтесь, юноши, — крикнул он с дерева, — я вижу отсюда семь роскошных дворцов и один очень обширный зал. Завтра к полудню мы, конечно, будем уж в Орманье.

— Ну так прикажите же перенесть на берег щиты и оружие и ваше военное платье. Да не трудитесь сами, а пошлите кнехтов, пусть они дадут промяться коням, да позаботятся, чтобы были в порядке ремни у щитов и бронь. Если же у кого-нибудь из вас платье окажется не совсем приспособлено к вооружению, то и этой беде можно помочь: королева Тильда прислала с нами сюда пятьсот бронь, и их отдадим мы теперь отважным, славным рыцарям. — Так распоряжался Вате.

Пока выводили коней и примеряли на них попоны, пока прогуливали их и заставляли прыгать, — причем оказалось, что многие кони сильно застоялись, — на берегу развели костры, и началось приготовление роскошных яств из провизии, какую только удалось добыть на морском берегу.

После ужина воины спокойно проспали здесь до утра.

— Надо нам послать послов, — сказал Ортвин, когда вожди стали совещаться, что им предпринять, — пусть разведают они о судьбе моей сестры и о несчастных девушках, попавших вместе с нею в плен: живы ли они еще или нет? У меня сердце болит от жалости, как только я подумаю о них.

Тогда стали они рассуждать, кого бы послать такого, кто сумел бы и разведать хорошенько, где находятся девушки, и в то же время утаить от врагов свои расспросы.

— Я сам пойду разведчиком, — сказал Ортвин, — Гудруна мне сестра и по отцу, и по матери, и никто не исполнит этого дела лучше меня.

— А я буду вторым, — сказал король Гервиг, — и или добьюсь своего, или погибну. Если тебе девушка приходится сестрой, то мне отдана она в жены, и ни на один день не уклонюсь я от службы ей.

— То было бы чистое ребячество! — воскликнул в гневе Вате. — Не делайте этого, послушайтесь меня, доблестные витязи: если только Гартмут признает вас, он прикажет повесить вас обоих на одной виселице.

— Будь что будет, — отвечал король Гервиг, — друг всегда должен быть готов сослужить службу другу, а потому и я с Ортвином должны постараться во что бы то ни стало найти Гудруну.

Видя, как настойчиво хотят они идти на разведку, послали отговаривать их друзей и воинов. Но все убеждения были напрасны. Ортвин и Гервиг только взяли с них клятву, что в том случае, если возьмут их в плен, никто из близких и родичей не пожалеет своего добра и земель, чтобы внести за них выкуп; если же их убьют, то родичи не оставят их неотомщенными и, во всяком случае, сделают все возможное, чтобы освободить Гудруну.

Так спорили вожди с утра и до заката солнца, и дело все-таки кончилось тем, что на разведку пошли Ортвин и Гервиг.

XXIV. О том, как до Гудруны дошла весть об их приезде

Оставим пока витязей и вернемся к Гудруне и Гильдебурге, которые по-прежнему ежедневно выходили на стирку на морской берег.

Раз прилетела к ним в полдень пташка.

— Увы, милая пташка, жаль мне тебя за то, что загнали тебя сюда эти волны, — сказала Гудруна.

И в ответ на это птица заговорила с нею человеческим голосом.

— Послана я к тебе послом от Бога. Спрашивай же меня, прекрасная девушка, и я сообщу тебе вести о твоих родичах.

Услыша голос, молодая девушка не хотела верить, что говорила птица: казалось ей, что слышит она человека.

— Ободрись, чужеземная девушка, — продолжала птица, — ожидает тебя большая радость. Расспрашивай же меня о своей родине — я прилетела к тебе послом от твоих близких. Сам Господь Бог послал меня сюда тебе на утешение.

Слыша то, Гудруна на коленях возблагодарила Бога.

— Сам Господь Бог печется о нас, — сказала она Гильдебурге, — не будем же больше печалиться и тосковать!

— Раз сам Христос послал тебя сюда нам в утешение, — продолжала она, — то скажи же, жива ли еще королева Гильда? Она была матерью несчастной Гудруны.

— Я скажу тебе это, — отвечала птица, — мать твою, Гильду, видела я живой и здоровой в то время, как посылала она к тебе сюда самое драгоценное, что только может вдова послать своему близкому.

— Еще спрошу я тебя, не сердись за мои расспросы, жив ли еще брат мой Ортвин, король Ортланда, и Гервиг, мой милый? Эту весть очень хотелось бы мне от тебя слышать.

— Открою я тебе и это. Живы и здоровы и Ортвин, и Гервиг: видела я их в море среди волн. Оба витязя дружно работали одним веслом.

— Скажи же мне еще, не знаешь ли ты, не приедут ли в эту землю Ирольд и Морунг? Охотно повидала бы я их: они родичи отца моего, Гетеля.

— И это скажу я тебе. Видела я и Ирольда, и Морунга. Они ревностно служат тебе, и если прибудут в эту землю, то много шлемов будет разбито ими. Теперь же я покину вас, — продолжала птица, Божий посол, — я исполнила свое поручение и более ничего не могу вам сказать.

— Горько мне, что не могу я еще расспросить тебя, — воскликнула Гудруна, — именем Христа умоляю тебя, облегчи мое горе прежде, чем улетишь отсюда!

— Ну, раз просишь ты меня Христовым именем, то не могу я отказать тебе. Спрашивай же меня обо всех твоих родных.

— Не знаешь ли ты, не идет ли в эту землю Горант из Тенемарки со своими воинами?

— Войною идет сюда Горант из Тенемарки со своими витязями. В руках несет он значок Гильды, потому что Гегелинги идут на землю Гартмута.

— Жив ли еще Вате из Штурмланда? Тогда перестала бы я жаловаться, а если бы при значке моей матери увидала я еще и старого Фруте, то все мы могли бы только радоваться.

— Идет к тебе в эту землю и Вате из Штурмланда. Могучей рукой своей держит он кормовое весло на корабле Фруте. Не найдешь ты более надежного друга в военное время.

Птица собралась было улететь, но несчастная девушка опять заговорила:

— Не всю еще скорбь мою и заботу сняла ты с меня, — сказала Гудруна, — хотелось бы мне знать, когда это будет, что я на чужбине увижу послов матери моей, Гильды?

— Радость ждет тебя: завтра рано утром придут к тебе два посла. Они так прямы и честны, что не обманут тебя и не принесут тебе ложной вести.

Но птице пора было лететь, и Гудруна перестала ее расспрашивать.

Девушки до глубокой ночи оставались на берегу, стирая одежды. Они говорили о витязях, которых послала за ними Гильда из земли Гегелингов. Но наконец настала ночь, и девушки должны были вернуться домой. Тут в гневе встретила их злобная Герлинда. Ни одного дня не проходило без того, чтобы она не осыпала их бранью и угрозами.

— Почему это так долго стираете вы полотно и другие одежды? — крикнула она им. — Слишком уж медлите вы над моими белыми шерстяными платьями! Берегитесь, как бы не пришлось вам за это плакать!

— Мы делаем все, что можем, — отвечала ей Гильдебурга, — но теперь так холодно, что мы совсем мерзнем на берегу; при теплом ветре мы работали бы скорее.

Но Герлинда злобно отвечала ей:

— Нечего вам разбирать погоду! Вы все равно должны стирать с утра до ночи, и завтра с рассветом должны уж выйти на работу. Праздник близко — вы это знаете. К Вербному воскресенью к нам съедутся гости. И если к этому дню не хватит у вас белых одежд на всех моих воинов, то вам достанется так, как никогда еще не доставалось ни одной прачке.

Девушки ушли в свою комнату, сняли с себя мокрое платье и легли на голых досках — злобная Герлинда не давала им подушек. Плохо спалось им ночью, и не могли они дождаться утра: все думали они о том, когда же благодетельная птичка приведет к ним обещанных рыцарей.

Едва стало рассветать, как Гильдебурга встала и подошла к окну. С горем увидала она, что за ночь выпало много снегу.

— Разве сам Господь Бог сохранит нас, а то в такую стужу, стирая, босые, на берегу, мы легко можем замерзнуть, — сказала она Гудруне. Но тут вспомнили они, что сегодня должны явиться к ним послы Гильды, и при этой радостной мысли забыли непогоду.

— Попробуй-ка попросить злую Герлинду, чтобы она позволила нам сегодня надеть башмаки, — сказала Гудруна Гильдебурге. — Должна же она сама понять, что мы можем замерзнуть, если выйдем на работу босиком.

Пошли они к Герлинде. Герлинда еще спала и, едва проснувшись, сейчас же стала бранить их.

— Что же не идете вы на берег? — закричала она им.

— Да не знаем, как и идти, — отвечали они, — за ночь выпало много снегу, и мы, конечно, умрем, если пойдем на работу босые.

— Нет мне до того дела! Ступайте и стирайте, как всегда, или вам будет плохо! Не много потеряю я, если вы и умрете! — отвечала Герлинда.

Заплакали девушки, но делать было нечего, и они, босые, пошли на берег моря и принялись за стирку. Между делом они часто поглядывали на море, ожидая, когда же, наконец, явятся послы, посланные к ним с родины королевой Тильдой.

XXV. О том, как пришли к ним Ортвин и Гервиг

Долго ждали они и наконец заприметили в море барку, а в ней всего только двух человек.

— Вон, вижу я, подъезжают сюда два человека; уж не послы ли это? — сказала Гудруне Гильдебурга.

— Увы мне, бедной! — воскликнула Гудруна. — Если это послы Тильды, то в каком же виде застанут они меня здесь за стиркой! Такого позора я, кажется, не перенесу! Посоветуй мне, что мне делать? Убежать ли отсюда или ждать их здесь?

— Не берусь я советовать тебе, — отвечала Гильдебурга, — одно только знаю я: я сделаю то же, что и ты, и не покину тебя ни в радости, ни в горе.

В замешательстве они бросили работу и собрались было бежать, но моряки в это время были уже так близко, что увидали это. Поспешно повернув к берегу, выпрыгнули они из лодки и крикнули вслед девушкам:

— Зачем уходите вы, прекрасные прачки? Сами видите: мы чужеземцы, и если вы уйдете отсюда, то можете лишиться всех этих прекрасных одежд.

Девушки притворились, будто не слыхали, хотя голоса и долетели до их ушей. Очень уж громко говорил король Гервиг; не знал он пока, что был так близко к своей невесте.

— Скажите нам, чьи это одежды, — продолжал зеландский фогт, — мы не замышляем никакого зла, а потому не бойтесь и вернитесь к берегу.

— В таком случае, мы вернемся к вам, — отвечала Гудруна.

Они пошли назад, совсем промокшие и дрожащие от стужи. Дело было в самом конце зимы; снег лежал еще на земле, но птицы уже пели и щебетали наперерыв друг другу, возвещая весну. Девушки сильно изменились за время своего плена от нужды, лишений и тяжелой работы, лица их загорели и огрубели от резких мартовских ветров, но, несмотря на все это, они все еще были статны и красивы. Но, видя их промокшими, продрогшими, со спутанными от ветра волосами, витязи не узнали их.

— Скажите нам, кому принадлежат эти одежды и кто их моет? — спросил Ортвин. — Вы так красивы, что, конечно, заслуживали бы носить корону. И много ли еще таких прекрасных прачек у того, кому вы так униженно служите?

— Много у него служанок, может быть, еще прекраснее нас, — отвечала Гудруна, — но спрашивайте нас поскорее: у нас такая госпожа, что нам не пройдет даром, если, выйдя на стену своего бурга, она увидит нас разговаривающими с вами.

— Не огорчайтесь этим, возьмите себе вот эти четыре золотых запястья, но только отвечайте на наши вопросы.

— Оставьте при себе свое золото, — отвечала Гудруна, — нам не нужно платы, но только спрашивайте скорее!

— Ну так скажите нам, чьи это владения, кому принадлежат эти богатые земли и крепкие бурги? Как зовут того, кто заставляет вас, раздетых, исполнять такую унизительную работу?

— Одного из королей этой страны зовут Гартмутом, ему подчинены все эти обширные земли и крепкие задней.

Другого короля зовут Людовиком Орманским, и много витязей служит ему.

— Охотно повидали бы мы их, — сказал Ортвин, — не скажете ли нам, прекрасная девушка, где можем мы их найти, и дома ли они теперь или уехали куда-нибудь?

— Сегодня утром оставили мы их в бурге еще спящими и при них их сорок сотен воинов. Но дома ли они теперь или выехали куда-нибудь, мы не знаем, — отвечала Гудруна.

— Что же так тревожит их и откуда ждут они опасности, что даже дома окружают себя таким множеством воинов? — вмешался отважный Гервиг. — Будь при мне в походе столько бойцов, я смело рассчитывал бы завоевать целое царство.

— Этого мы не знаем хорошенько, — отвечала Гудруна, — но говорят, где-то далеко есть страна, зовут ее землею Гегелингов: оттуда-то и ждут они с минуты на минуту могучего врага.

Видя, что девушки дрожат от холода, Гервиг предложил им свой плащ, но дочь Тильды отказалась: не хотела она носить мужского платья.

Между тем Гервиг внимательно вглядывался в прекрасную девушку: она казалась ему так красива и так скромна и притом так похожа на ту, о которой он часто вспоминал с любовью, что он поневоле вздыхал.

— Еще хочу я спросить вас, девушки, — продолжал Ортвин, — не слыхали ли вы о пленных, привезенных в эту землю? Между ними была одна, которую звали Гудруной.

— Много уже лет тому назад была привезена сюда толпа девушек, взятых в плен после жестокой битвы. Они были принуждены исполнять здесь самые тяжелые работы. Была между ними одна, которую привез сам Гартмут, и звали ее Гудруной.

— Послушай. Ортвин, — сказал тут король Гервиг своему спутнику, — если только жива сестра твоя, Гудруна, то это, конечно, она и есть, так она на нее похожа.

— Она очень красива, — отвечал Ортвин, — но нисколько не похожа на мою сестру. С детства еще помню я, что не было на свете девушки, равной ей по красоте.

Услыша имя Ортвина, Гудруна тоже стала присматриваться — не брат ли это ее. Тогда настал бы конец всем ее страданиям.

— Знала я когда-то витязя, родом из Зеланда; звали его Гервигом, и был он похож на тебя, — сказала Гудруна. — Если бы был он еще жив, то, конечно, освободил бы нас из тяжкой неволи. Я тоже одна из тех, что были захвачены в плен воинами Гартмута. Вы ищете Гудруну, но напрасно: она умерла от непосильного труда.

Слезы показались на глазах Ортвина. Заплакал и Гервиг при этой вести.

— Глядя на вас, я сказала бы, что вы, доблестные рыцари, верно, родичи Гудруны.

— До конца жизни буду я горевать о ней, — отвечал Гервиг. — Торжественною клятвой была она обручена мне в жены, и я утратил ее лишь благодаря наущениям старого Людовика.

— Ты хочешь обмануть меня, — возразила бедная девушка, — мне давно уже сказали, что Гервиг умер. А если бы был он жив, то и ко мне вернулось бы счастье: он, конечно, увез бы меня отсюда.

— Взгляни на мою руку: если признаешь это кольцо, оно скажет тебе, кто я. Этим кольцом был я обручен с Гудруной, и если ты жена моя, то я силой увезу тебя отсюда, — отвечал ей Гервиг.

Взглянула она ему на руку и увидала на ней кольцо с прекрасным драгоценным камнем: его некогда носила на руке своей Гудруна. Радостно улыбнулась она и сказала:

— Узнаю я это кольцо: прежде принадлежало оно мне. Теперь же взгляни на то, которое прислал мне мой милый, когда еще жила я беззаботно в доме моего отца.

Взглянул он ей на руку и, увидав кольцо, сказал:

— Наконец-то после стольких страданий и горя нашел я опять свою радость и счастье.

С этими словами Гервиг обнял прекрасную девушку; оба были полны и радости, и горя. Гервиг несколько раз обнимал и целовал Гудруну и верную подругу ее Гильдебургу. Ортвин же все допытывался, неужели не нашлось для нее иной работы вместо стирки на берегу во всякую погоду.

— Неужели, сестра, нет у тебя детей, которые сняли бы с тебя эту тяжелую работу? — спрашивал Ортвин.

— Нет у меня детей, — со слезами отвечала Гудруна, — что ни делал Гартмут, я ни за что не соглашалась стать его женой и за то должна исполнять такую тяжелую и унизительную работу.

— Ну, надо сказать, что предприятие наше поистине счастливо окончилось, — сказал Гервиг, — теперь же поспешим увезти ее отсюда!

— Не согласен я на это, — отвечал витязь Ортвин, — не соглашусь я увезти тайком сестру, похищенную у меня в открытом бою.

— Что же намерен ты делать? — воскликнул Гервиг. — Я хочу увезти отсюда свою невесту: мы добываем себе жен, как можем.

— Нет, я скорее позволю изрубить себя вместе с сестрой! — настаивал Ортвин.

— Что сделала я тебе, милый брат мой Ортвин? — воскликнула Гудруна. — За какую мою вину ты теперь мстишь мне?

— Дорогая моя сестра, я поступаю так не из нелюбви к тебе: это только спасет твоих девушек. Тебе же обещаю я, что ты еще соединишься с милым твоим Гервигом.

— Боюсь я только одного, — возражал витязь Гервиг, — как бы, приметя нас, не увели девушек куда-нибудь в такое место, где мы никогда уж их не увидим.

— Нельзя же покинуть здесь других благородных девушек, — говорил Ортвин. — Вся свита моей сестры должна вернуться вместе с нею.

Рыцари направились было к лодке, Гудруна же начала плакать.

— Горе мне, бедной, — говорила она, — теперь уж не будет конца моей муке! Неужели должна я утратить всякую надежду на избавление? Прежде казалась я тебе всех лучше, теперь же кажусь я тебе всех хуже, — крикнула она вослед Гервигу, когда витязи садились уже в лодку, — на кого покидаешь ты меня, несчастную, и кто утешит меня здесь?

— Для меня ты всех лучше! — отвечал ей Гервиг. — Прошу тебя, никому не говори о моем приезде: к рассвету я буду уж тут с восемнадцатью тысячами отважных моих воинов.

Витязи поспешили скрыться из виду. Можно сказать, не солгав: никогда еще не бывало более горестной разлуки. Девушки, оставшись на берегу, следили взором за удалявшейся лодкой, пока она не скрылась среди волн.

Так долго стояли они, совсем забыв о работе. Увидела-таки злобная Герлинда, что без дела стоят они на берегу, и страшно рассердилась.

— Однако, что же это ты бросила дело и не моешь одежд Людовика? — сказала наконец Гильдебурга. — Если увидит это Герлинда, она изобьет нас так, как никогда еще не бивала!

— Слишком я знатна для того, чтобы служить Герлинде прачкой, — отвечала Гудруна, — сегодня два короля рады были обнять и поцеловать меня.

— Послушайся моего совета, — говорила Гильдебурга, — помоем хоть немного это платье, чтобы не нести его домой таким грязным.

Но Гудруна, не обращая внимания на ее слова, взяла несколько тонких полотняных одежд Герлинды и бросила их в море. Полотно, продержавшись немного на волнах, пошло ко дну, и неизвестно, нашли ли его потом или нет.

Когда стемнело, Гильдебурга одна понесла домой белье и платье; сестра же Ортвина ничего не хотела нести.

Было уже очень поздно, когда подошли они к бургу. Герлинда сама ждала их у ворот.

— Кто же позволяет вам так поздно разгуливать по острову? — закричала она, увидя их. — И где же мое тонкое полотно? Почему не несешь ты его, а идешь с пустыми руками?

— Я оставила его там, на берегу, — отвечала Гудруна, — показалось оно мне очень тяжело. А до того, найдешь ли ты его там, или нет, мне нет никакого дела.

— Ну, это не пройдет тебе даром, — закричала волчица, — ты заплатишь мне за это прежде, чем я лягу спать!

Тут приказала она разобрать колючие изгороди и навязать из них розог и потом, велев привязать Гудруну к кровати, выгнала всех из комнаты. Молодые девушки из свиты Гудруны подняли громкий плач. Видя, что не избежать ей позорного наказания, Гудруна решилась на хитрость.

— Послушай, — сказала она Герлинде, — если сегодня дотронешься ты до меня этими розгами, то, поверь, я отплачу тебе за это, когда стану королевой! Если же избавишь ты меня от наказания, то я полюблю того, кому отказала, и буду жить в Орманском королевстве. Никто и представить себе не может, что сделаю я, когда достигну власти.

— Ну, тогда я забуду свой гнев, — воскликнула Герлинда, — и если бы ты потеряла целую тысячу полотняных сорочек, я и не вспомнила бы о них. Тебе же будет лучше, если согласишься ты полюбить Гартмута, короля Орманьи.

— Не могу я больше терпеть этих мучений. Позови же ко мне короля Орманьи, — сказала Гудруна.

Слышавшие это поспешили известить Гартмута, что Гудруна зовет его к себе, забыв свою к нему вражду.

Не сразу поверил Гартмут первому, принесшему ему эту весть, но, услыша то же и от других, с радостью поспешил к Гуд руне и уже хотел было обнять ее, как свою невесту, но Гудруна остановила его.

— Постой, Гартмут, — сказала она, — ты видишь: перед тобой прачка, — продолжала она, указывая на свою мокрую одежду, — подожди, когда стану я королевой и тебе не стыдно будет обнять свою жену. Теперь же обещай исполнить мою просьбу.

Гартмут обещал, и Гудруна потребовала, чтобы к ней вернули всех ее девушек, прислуживавших в покоях Герлинды, истопили бы для них баню и дали бы им хорошие одежды вместо старых и разодранных, в которых Герлинда заставляла их ходить.

После бани подали им вина, самого лучшего, какое только нашлось в Орманье, и усадили их в роскошном зале. Герлинда же позвала дочь свою, Ортруну, и приказала ей тоже одеться со своими молодыми девушками и присоединиться к Гудруне и ее свите. Ортруна охотно исполнила приказание матери. Когда она вошла в зал, Гудруна пошла к ней навстречу, и видно было, что обе они были веселы и довольны.

Еще одну хитрость придумала Гудруна: упросила она Гартмута разослать гонцов по всему своему королевству — пусть созовут они ко двору всех друзей Гартмута, чтобы те посмотрели на его невесту, а она показала бы своим девушкам орманских воинов. Послушался Гартмут и разослал во все концы целую сотню послов. Гудруна того и хотела: тем меньше врагов должны были застать наутро гегелинские воины.

Когда все разошлись и Гудруна осталась одна со своими девушками, некоторые из них принялись плакать от огорчения, полагая, что теперь они уж навсегда останутся в Орманье, но Гудруна, позабыв на этот раз приличие, громко засмеялась над их словами. Услыхала ее смех Герлинда и взяла ее досада. Вскочив с постели, побежала она к Гартмуту.

— Сын мой, не знаю я, чему это смеется Гудруна! Проведала я, что приехали сюда тайные послы от ее друзей — берегись, как бы через них не лишиться тебе жизни и чести!

— Полно! — отвечал Гартмут. — Пусть повеселится со своими женщинами: друзья ее далеко, и я не знаю, как бы мог я с ними встретиться.

На ночь были приготовлены для Гудруны и ее девушек роскошные постели, и камергеры Гартмута с почетом проводили их в спальню. Гудруна озаботилась хорошенько угостить служителей Гартмута вином и медом и, уходя к себе в спальню, отпустила их всех отдыхать.

Стены покоя, где должна была ночевать Гудруна со своими девушками, были очень крепки и плотны; к тому же и дверь, по приказу Гудруны, заперли изнутри на четыре засова, так что никто не мог слышать, что происходило в покое.

— Теперь я порадую вас вестью об избавлении от ваших страданий, — сказала Гудруна девушкам, — завтра увидите вы своих друзей. Подумайте, сегодня обняла я своего мужа, Гервига, и брата своего, Ортвина. Теперь нас ждет радость и счастье и, поверьте мне, если только доживу я до того времени, когда стану королевой, всех вас я щедро награжу бургами и землями.

Радостные и полные надежд улеглись девушки спать; наутро ждали они рыцарей, явившихся освободить их из неволи.

XXVI. О том, как Ортвин и Гервиг вернулись к войску

Послушаем теперь о том, как Ортвин и Гервиг вернулись к своим витязям, ожидавшим их на берегу моря.

Завидя их издали, гегелинские воины побежали к ним навстречу.

— Ну что? Жива ли еще Гудруна? — спрашивали они Ортвина.

— Не могу я рассказывать каждому из вас порознь, — отвечал Ортвин. — Пусть тот, кто нам друг, придвинется к нам поближе: тогда я расскажу вам о том, что видели мы недалеко от бурга Гартмута.

Услыша это, рыцари густой толпой обступили Ортвина.

— Ну, теперь должен я сообщить вам весть, от которой я, если бы мог, охотно избавил бы своих друзей. Слушайте же, сегодня видел я Гудруну и Гильдебургу Ирландскую.

Услыша его слова, многие сначала было не поверили ему.

— Спросите Гервига, он тоже видел ее, — продолжал Ортвин. — Подумайте только, друзья наши и родичи, какой это для нас позор! Мы застали Гильдебургу и Гудруну стирающими на морском берегу!

Заплакали при этой вести все родичи Гудруны.

— Значит, вы вели себя, как бабы! — в гневе воскликнул Вате. — Если хотели вы освободить Гудруну, то должны вы были окрасить в багровый цвет все, что успели выстирать их белые руки!

— Но как же сделать нам, чтобы проникнуть во владения Людовика и Гартмута прежде, чем их воины узнают о прибытии в Орманью дружины Тильды? — спросил Фруте из Тенеланда.

— Я могу дать вам хороший совет, — заговорил престарелый Вате, — сегодня воздух так чист и ясен, что ночью, верно, будет светить нам полная луна, а потому постараемся до рассвета пробраться к бургу Людовика.

Много пришлось воинам работать благодаря этому совету Вате: поспешно разместили они на кораблях коней, доспехи и оружие и задолго до рассвета расположились уже на песчаном прибрежье в виду бурга.

Вате, приказав всем воинам строго соблюдать тишину и безмолвие, позволил им улечься на песчаном прибрежье.

Они улеглись, положив наземь щиты, и на этот раз многим из них послужили они изголовьем.

— Кто хочет рано поутру одержать победу, тот не должен залеживаться! — говорил старый Вате. — И еще скажу вам, — продолжал он, — как только кто из вас, на горах ли, в долине ли, заслышит звук моего рога — пусть сейчас же готовится к битве. Затрублю я в другой раз, и вы седлайте коней и стойте около них наготове для того, чтобы, как только выберу я минуту, сейчас же броситься в битву. Едва затрублю я в третий раз, милые други мои, вы должны уже сидеть на конях в полном вооружении и ожидать терпеливо, пока я сам не выеду, вооруженный, вслед за знаменем Тильды.

Послушались его воины и безмолвно улеглись на прибрежном песке вблизи замка самого Людовика.

Но вот уж высоко поднялась на небе утренняя звезда. В это время одна прекрасная девушка подошла и остановилась в окне замка: наблюдала она, скоро ли настанет утро, для того, чтобы принести Гудруне весть, за которую ждала себе щедрой награды. Наконец стало рассветать, и девушка увидала вокруг бурга множество светлых шлемов и щитов, и блеск их отражался на морских волнах; бург был осажден, и все окружавшие его луга сверкали оружием.

Отойдя от окна, поспешила она к своей госпоже.

— Проснись, благородная девушка, — воскликнула она, — вся эта страна и этот крепкий бург осаждены врагами; друзья наши дома не забыли нас!

Радостно вскочила Гудруна с постели и подбежала к окну: перед нею на морских волнах покачивались роскошные корабли.

— О, горе мне, бедной! — воскликнула она. — Зачем родилась я на свет? Много доблестных воинов погибнет сегодня из-за меня.

В замке в это время почти все еще спали, как вдруг раздался возглас стража:

— Вставайте, славные витязи! К оружию! Король Орманьи, кажется мне, что ты чересчур долго спал!

Услыхала это Герлинда, жена Людовика. Не стала она будить своего мужа, сама поспешила выйти на стену замка. И как же огорчилась она, увидя множество незваных гостей! Побежала она назад к королю.

— Просыпайся, король Людовик! — кричала она. — Бург твой и твоя земля оцеплены страшными гостями. Дорого заплатят сегодня твои витязи за смех Гудруны.

— Молчи, — прервал ее Людовик, — пойду я сам посмотрю на них.

Нежданные гости явились к нему этим утром.

— Надо сообщить об этом Гартмуту, — сказал он, увидя развевавшиеся перед бургом знамена. — Вероятно, это паломники расположились тут перед городом и моим бургом, чтобы завести с нами торговлю.

— Не беспокойтесь, — сказал Гартмут, когда разбудили его и сообщили ему о появлении чужеземных воинов, — мне известны знамена, по крайней мере, двадцати земель. Но сдается мне, что эти гости пришли сюда, чтобы отомстить нам за старую обиду.

XXVII. О том, как Гартмут назвал Людовику знамена князей

Людовик и Гартмут не стали будить своих воинов. Вдвоем подошли они к окну, чтобы взглянуть на чужеземцев.

— Слишком уж близко расположились они к моему бургу! — живо воскликнул Гартмут. — Это не паломники, дорогой мой отец, это, вероятно, Вате, витязь Штурмланда, со своими воинами. Так должно быть, судя вон по тому знамени. А вот тонкое шерстяное знамя вождя из Караде. На нем изображена золотая голова. Плохо же должно прийтись этому витязю, прежде чем опустит он его в знак поражения. Да, охотно избежал бы я таких отважных гостей в своей земле. Король мавров привел с собою, конечно, не менее двадцати тысяч воинов, явившихся сюда, чтобы снискать себе чести и славы. А вон там знамя Горанта, владетеля Тенеланда; с ним рядом вижу я и знакомое мне знамя Фруте; а вон там и Морунг, владетель Валиса; много врагов привел он к нам с собою! Еще я вижу знамя и на нем яркую красную черту — это знамя Ортвина, властителя Ортрике; мы убили его отца и он пришел сюда не с дружелюбной целью. Но вот еще знамя — оно белее лебедя и на нем золотой герб; его прислала сюда из-за моря свекровь моя, Гильда. Гегелинги успеют показать нам свою ненависть прежде, чем наступит завтрашний вечер. Но вот тут вижу я еще широкое шелковое знамя облачно-голубого цвета. Его принес из Зеланда король Гервиг. Жестоко выместит он на нас свой гнев. Явился к нам и Ирольд; сколько я вижу, много привел он с собою фризов и гольштинцев. Да, дело идет к битве; вооружайтесь же, воины, пора! Вставайте, мои воины, раз эти грозные гости так близко подошли к моему бургу, мы должны встретить их у ворот ударами мечей.

Живо поднялись на ноги воины, не покидавшие еще постелей, и потребовали себе свои боевые доспехи: хотели они помочь королю защищать свои владения, и скоро явилось к нему сорок сотен прекрасно вооруженных воинов в роскошных одеждах.

Вооружились и сами короли, Людовик и Гартмут. Чужанки же радовались, глядя на пришлое войско: ни у одной из них не было в бурге друзей и близких.

— Кто в прошлом году смеялся, тот в нынешнем будет плакать, — сказала одна из них.

Герлинда тем временем побежала к Гартмуту.

— Что делаешь ты, Гартмут? — воскликнула она. — Или хочешь ты сам лишиться жизни и уложить на месте всех этих воинов? Подумай, ведь Гегелингов придется, по крайней мере, по тридцати на каждого из вас! Притом же все они тебя ненавидят за гибель своих друзей и родичей. Они перебьют вас всех, как только выйдете вы за ворота бурга.

— Уйди отсюда, матушка, — отвечал ей Гартмут, — учи своих женщин вышивать шелками и золотом, а нам ты не указчица. Не хочешь ли опять выслать на берег для стирки Гудруну и ее девушек, как ты делала это прежде? Ты находила, что нет у нее ни друзей, ни верных слуг. Ну вот, сегодня они отблагодарят тебя за все.

— Таким обращением я хотела лишь сослужить тебе службу, — возразила Герлинда. — Послушайся же меня теперь: бург твой крепок и надежен; прикажи запереть ворота, и этим гостям не принесет особой пользы их поездка. Подумай хорошенько, сын мой: у тебя здесь запасено хлеба, вина и всяких сладких яств, по крайней мере, на год. В таком случае не удастся им освободить тех, что находятся здесь в плену. Охраняйте свою честь, но берегите и свою жизнь, — продолжала она. — Прикажите стрелять из самострелов в окна бурга: много погибнет врагов, и друзьям их дома придется их оплакивать. Прикажите также пустить в ход машины, снабдив их хорошенько канатами. Бург твой полон воинов, но прежде, чем допустим мы вас сразиться с врагом в открытом поле, мы сами, я и мои девушки, будем носить вам камни на крепостные стены нашими белыми руками.

— Уйди отсюда, госпожа, — в гневе восклицал Гартмут, — разве можешь ты давать мне советы? Прежде, чем запереться мне в этом бурге, я предпочту умереть, — сражаясь в открытом поле с воинами Гильды.

Заплакала старая королева.

— Говорю я так, лишь желая спасти тебе жизнь, — сказала она. — Вооружайтесь же, воины, и пусть под вашими мечами искры сыплются дождем из шлемов! Не покидайте моего витязя и глубокими ранами встречайте врагов.

— На этот раз хорошо распорядилась королева, — сказал Гартмут, — слушайте же, слуги мои, щедро награжу я тех, кто сегодня исполнит мою волю и поможет мне расправиться с врагом, и щедро одарю сирот, потерявших в битве своих отцов!

В бурге тем временем воины Людовика успели уже вооружиться — была их целая тысяча и еще одна сотня. Выходя из бурга, Людовик все-таки оставил там для его охраны пятьсот отважных, славных рыцарей. Потом сняли запоры со всех четырех ворот бурга, и следом за Людовиком и его воинами потянулись все, желавшие оказать помощь молодому королю, и было их там целых тридцать сотен.

Все было уже готово к битве. Витязь Штурмланда затрубил в свой рог с такою силой, что звук его был слышен миль на тридцать вдоль морского прибрежья, и Гегелинги стали поспешно собираться к знамени Гильды. Затрубил он во второй раз, и воины стали садиться на коней, выстраиваясь рядами и ровняясь. Затрубил он, наконец, и в третий раз, и с такой великой силой, что звук рога его далеко отозвался среди морских зыбей, остров потрясся, и камни посыпались из стен бурга Людовика. Потом приказал Вате Горанту нести вперед знамя Гильды.

Сильно боялись все Вате. Воины подвигались в таком глубоком безмолвии, что можно было слышать фырканье коней.

Невеста Гервига стояла наверху на зубчатой стене бурга. В стройном порядке подвигались вперед отважные витязи, жаждавшие сразиться с Гартмутом. Наконец из ворот бурга выехал и Гартмут в сопровождении множества прекрасно вооруженных воинов.

Мавританские воины ехали отдельно; они осыпали врагов градом копий, и не одно древко разбилось тут в щепы, когда завязалась у них схватка с орманскими воинами; искры посыпались из их кольчуг и мечей. Тенеландцы пошли к бургу, и Ирольд, обойдя с одной стороны, повел свои шесть тысяч воинов на осаду крепостной стены. Увидя это, Людовик сильно огорчился. Отделился и Ортвин со своими восемью тысячами бойцов. Много бед причинят они орманской земле и всем, оставшимся в бурге. Герлинда и Ортруна заливались слезами, стоя на крепостной стене. Но вот и Гервиг, нареченный супруг Гудруны; многих женщин поверг он в глубокое горе, когда начал сражаться за свою любимую невесту! Громко зазвенели шлемы под ударами богатырских мечей. Наконец показался и Вате со своими витязями. Грозен был он и, не склоняя копий, доскакал до самых шанцев. С горем смотрела на это Герлинда, но Гудруна была ему благодарна.

Видели они и Гартмута, когда проезжал он перед рядами своих воинов. Будь он сам император, он не мог бы вести себя лучше: его одежда и доспехи сверкали на солнце, и не было у него недостатка в отваге и мужестве.

Увидал его Ортвин, король Ортланда.

— Не скажет ли нам кто-нибудь, кто этот витязь? Он разъезжает с таким видом, точно намеревается отвоевать у нас своей рукой целое царство!

— Это Гартмут, славный рыцарь, — отвечали ему, — тот самый, что убил твоего отца. Не раз уж выказал он в битве свою отвагу и смелость.

— Так, значит, он передо мной в долгу, — воскликнул Ортвин. — Сегодня же заставлю я его заплатить мне за все. Надо нам вернуть то, что мы через него утратили. Герлинде не удастся спасти ему жизнь!

Но и Гартмут увидал Ортвина и, хотя и не узнал его, но пришпорил своего коня и поскакал к нему навстречу. Так неслись они друг на друга, склонив копья, и панцири их сверкали на солнце. Они осыпали друг друга ударами копий. Прекрасный конь Ортвина упал; споткнулся и конь Гартмута. Когда же конь Ортвина снова вскочил на ноги, поднялся громкий звон мечей. Истинно по-рыцарски повели рыцари бой: оба были отважны, и ни один не хотел уступить другому.

Дружина их следовала за ними, держа копья на весу. Многим пришлось тут сильно пострадать: столкнувшись, славные витязи наносили друг другу глубокие раны. Все они были доблестны и быстро добывали себе честь и славу.

Тысяча против тысячи выступили воины Гартмута против дружины Вате. Много вреда причинил им властитель Штурмланда: кто теснился к нему поближе, тот никогда уж больше не думал о нападении.

Дружина Гервига, получив подкрепление в десять тысяч человек, грозно двинулась вперед. Казалось, прежде, чем уступить врагу хоть пядь земли, все они готовы были умереть на месте Гервиг был поистине витязь. Величаво вступил он в битву, и тем ревностнее бился он, что думал сослужить тем службу прекрасной девушке и стать ей еще дороже. И этого достиг он: Гудруна все видела из своего окна.

Старый Людовик схватился с тенеландцами. Многих убил Фруте со своими гольштинцами. Юный Морунг, властитель Валиса, сплошь усеял мертвыми всю землю перед бургом Людовика. Молодой Ирольд был славный рыцарь и немало пролил он вражеской крови, сражаясь под знаменем Гильды.

Между тем Гартмут и Ортвин все еще сражались. Никогда ни в какую метель не взвивался и не мелькал так снег под порывами ветра, как взвивались и мелькали мечи в руках воинов. Наконец Ортвин напал на самого Гартмута. Как ни был отважен и искусен Ортвин, но могучий Гартмут ударом меча рассек ему шлем, и кровь из раны струею хлынула на его панцирь. Огорчились воины Ортвина; еще сильнее стали теснить друг друга враги; ряды смешались. Сама Смерть, казалось, носилась между ними и похищала у людей друзей.

Горант из Тенеланда видел, как был ранен Ортвин. Бросившись к нему, стал он его допытывать, кто его ранил. Засмеялся Гартмут (был он от них недалеко), а Ортвин сам отвечал:

— То сделал король Гартмут.

Горант сейчас же передал другому воину знамя Тильды и стал прокладывать себе дорогу к Гартмуту. Услыша с той стороны страшный шум и крики, Гартмут оглянулся и увидал множество своих воинов, обливавшихся кровью из полученных ими глубоких ран.

— Я должен отомстить за вред, причиненный моим отважным воинам, — сказал Гартмут и, повернув коня, направился к Горанту. Завязалась отчаянная схватка: искры посыпались у них перед глазами от ударов мечей по панцирям; края их мечей затупились, и погнулись застежки их шлемов. Наконец Гартмут ранил и Горанта, как прежде Ортвина; кровь его хлынула ручьем через кольчугу. Друзья раненых сейчас же поспешили вывести их из битвы, чтобы перевязать им раны. Но витязи, едва оправившись, сейчас же снова ринулись в битву.

Долго еще бились воины изо всех сил, и так и осталось нерешенным, кто одержал верх в этой битве перед бургом Людовика: отчаянно защищались его люди; стремительно нападали чужане. Много было тут убито воинов; со всех четырех сторон звенели мечи, и в ту минуту трудно было отличить проворных и ловких от медлительных и неумелых. Старый Вате тоже не оставался без дела, и много врагов полегло под его рукой. Говорят, что Гервиг, окруженный толпою воинов, натолкнулся на Людовика, совершавшего чудеса ловкости и храбрости.

— Кто может сказать мне, кто этот старик? — громко воскликнул Гервиг. — Он нанес здесь столько глубоких ран, что многим прекрасным женщинам придется оплакивать воинов, павших под его рукой.

— Кто это спрашивает обо мне в пылу битвы? — отозвался Людовик, расслыша его вопрос. — Зовут меня Людовиком Орманским.

— Если ты Людовик, то заслужил ты вполне нашу ненависть, — отвечал ему король Гервиг, — много наших витязей перебил ты на песчаном морском берегу. Из-за тебя погиб Гетель, а был он отважный и славный боец. Много зла успел ты причинить нам тогда. Его оплакиваем мы еще и до сих пор. И мне пришлось испытать из-за тебя великую скорбь: ты похитил мою жену и много моих воинов положил мертвыми на Вюльпензанде. Зовут меня Гервигом. Ты увез мою жену, и теперь должен мне ее отдать, или же один из нас лишится жизни, а вместе с ним и много славных воинов.

— Не слишком ли смело угрожаешь ты мне в моей собственной земле? — отвечал ему король Людовик. — Без нужды исповедовался ты передо мною. Поверь мне, я приложу все силы, чтобы тебе никогда не довелось обнять свою жену.

С этими словами оба витязя стремительно напали друг на друга, но ни одному из них не удалось одержать верх, и с обеих сторон присоединилось к ним еще много бойцов. Могуч и отважен был Гервиг, но отец Гартмута нанес ему такой удар, что он не устоял на ногах и, конечно, расстался бы с жизнью под рукою Людовика, если бы его воины не подоспели к нему на помощь. Поднявшись на ноги, поспешно взглянул Гервиг наверх, на крепостную стену, не стоит ли там его невеста.

XXVIII. О том, как Гервиг убил Людовика

«Как это со мною случилось? — думал он. — Если видела это Гудруна и если доживем мы до того, что опять будем вместе, она попрекнет меня моей неудачей. Великий для меня позор, что мог одержать надо мною верх такой старик!»

И приказал он нести вперед свое знамя и снова со своими воинами напал на Людовика. Людовик услыхал за собою шум и крики, оглянулся, увидал множество воинов, падавших под ударами мечей Гервига и его бойцов, и повернул назад Снова завязалась между ними отчаянная схватка. Наконец Гервигу удалось нанести такой удар и так сильно ранить Людовика, что тот уже не мог продолжать битвы; еще один могучий удар, и Гервиг отсек Людовику голову.

Видя гибель короля Людовика, воины его поспешили было пробраться со знаменем назад в бург, но это им не удалось: они были принуждены уступить знамя врагу, и много их полегло тут же рядом с королем.

В бурге видели гибель короля, и за стенами его послышались громкие крики и рыдания. Гудруна и ее девушки стояли, пораженные страхом.

Не знал Гартмут, что отец его был убит, а вместе с ним и многие из его воинов и родичей, но услыхал он крики и вопли, поднявшиеся в бурге.

— Много уж врагов положили мы здесь, — сказал он своим воинам, — вернемтесь же теперь в бург. Большую службу сослужили вы мне, родичи мои и мои слуги, и я готов разделить с вами доставшиеся мне от предков земли. Поедем теперь отдыхать в бург: нам откроют ворота и сейчас же подадут нам меду и вина.

Много бойцов оставили они за собой на поле битвы. Не могли они больше сражаться, защищая свою землю; нужен был им отдых и покой. Но старый Вате с тысячью своих воинов задержал их на пути.

Вате только что, напрягши все силы, пробился к воротам, как появился Гартмут со своими воинами, теснившийся в те же ворота. В то же время со стен замка на нападавших градом сыпались камни. Но Вате не думал об опасности: ему мало было дела до того, кто умрет или уцелеет, — лишь бы одержать победу. В эту минуту заметил его Гартмут.

— Мы опоздали! — сказал он своим воинам. — Посмотрите сами; эти ворота занял Вате со своими воинами; конечно, он нас не пропустит. Бург окружен со всех сторон врагами, и они твердо пролагают себе путь вперед у тех ворот вижу я знамя мавританского короля — оно развевается там, несмотря на отчаянный отпор моих воинов; у следующих — мечи крутятся как в вихре: то Ортвин, брат Гудруны; у последних стоит Гервиг и с ним его семь тысяч воинов. Мы опоздали, и некуда нам теперь деться! Не могу же я перелететь через врагов, у меня нет крыльев; не могу я и проползти под землею! Мы так стеснены врагом, что нет нам возможности пробиться даже к морю. Одно только остается нам, славные мои рыцари: спешиться и рубиться врукопашную, и пусть горячая кровь потоками струится сквозь кольчугу.

Сошли они с коней и отставили их назад.

— Вперед, мои воины! — крикнул Гартмут. — Будь что будет! Надо мне пробиться к Вате и постараться оттеснить его от ворот.

С поднятыми мечами двинулись они вперед, и Гартмут напал на грозного Вате. Мечи зазвенели, и стало умирать еще больше славных рыцарей.

Увидал Вате Гартмута (Фруте держал в это время знамя) и, пылая гневом, сказал:

— Слышу я, быстро приближается к нам звон мечей. Стой тут, племянник Фруте, и никого не пропускай к воротам. — И Вате бросился навстречу Гартмуту.

Гартмут не уклонялся от битвы. Ни одному из них не изменила сила, и оба они показали чудеса храбрости. Хотя и говорили, что Вате обладал силою двадцати шести мужчин, но в Гартмуте нашел он достойного себе соперника. Долго продолжалась битва, и ров давно уже переполнился мертвыми, как вдруг донеслись до сражавшихся громкие крики и вопли королевы: она оплакивала гибель своего мужа и предлагала большую награду тому, кто отомстит за него и умертвит Гудруну со всею ее свитой.

Нашелся такой вероломный — был он алчен и падок на золото — и пошел туда, где находилась Гудруна со своими гегелинскими девушками. Когда дочь Гильды увидала его, грозно приближавшегося к ней с высоко поднятым мечом, то пожалела, что нет около нее друзей, и, если бы не увидал этого Гартмут, то предатель, конечно, отсек бы Гудруне голову. Забыла она тут свою благовоспитанность и, в виду смерти, громко закричала от страха.

Вместе с нею закричали и ее женщины, стоявшие тут же в окнах.

Гартмут узнал ее голос и, подняв глаза, увидал грубияна, замахнувшегося над нею мечом.

— Кто ты, негодяй? — закричал ему Гартмут. — Какая тебе нужда убивать женщин? Знай, что если убьешь ты из них хоть одну, то и сам лишишься жизни, и все родичи твои будут повешены!

Испугался предатель и убежал. Но пока Гартмут заступался за девушек, он сам чуть было не лишился жизни.

Тем временем Ортруна побежала к Гудруне, упала к ее ногам и стала громко оплакивать своего отца.

— Смилуйся, благородная королева, — молила она, — подумай, сколько моих родичей погибло уже в этой битве; вспомни, каково было тебе, когда убили твоего отца! Тяжко приходится нам! Отец мой убит, почти все родичи и друзья погибли, Вате грозно теснит Гартмута. Если потеряю я и брата, то навсегда останусь круглой сиротой! Окажи же теперь мне милость! Вспомни: когда никто не жалел тебя здесь, я одна была тебе другом. Каждую твою обиду оплакивала я горькими слезами. Вознагради же меня теперь за мою дружбу!

— Ты много сделала для меня, — отвечала ей Гудруна, — но я не знаю, как прекращу я бой? Будь я витязь и носи оружие — я сама бросилась бы в битву и развела бы бойцов, чтобы спасти твоего брата.

Но Ортруна продолжала плакать и умолять, пока, наконец, Гудруна не подошла к окну. Она стала махать рукой, спрашивая, нет ли тут поблизости какого-нибудь витязя, приехавшего с ее родины.

— Кто ты, прекрасная девушка? — отвечал ей Гервиг. — Здесь поблизости нет никого из Гегелингов. Но скажи, чем можем мы тебе служить?

— Хотела я просить прекратить битву: довольно уж бились вы тут, и я готова вечно служить тому, кто избавит Гартмута от битвы с Вате, — отвечала Гудруна.

— Скажи же мне, благородная девушка, как тебя зовут? — продолжал спрашивать Гервиг.

— Зовут меня Гудруной, и я из рода Гагена. Как ни была я прежде знатна и богата, но теперь здесь терплю я лишь нужду и горе!

— Ну, так ты милая моя жена! — отвечал ей витязь. — Знай, я — Гервиг, и готов сделать все, чтобы избавить тебя от забот и печалей.

— В таком случае постарайся остановить битву: прекрасные девушки умоляют меня не допустить Гартмута до битвы с Вате.

— Я охотно исполню твое желание, — отвечал Гервиг и сейчас же громко крикнул своим воинам: — Несите мое знамя навстречу Вате!

И Гервиг со своими воинами сейчас же стал пробиваться навстречу витязю Штурмланда.

— Вате, дорогой мой друг! — крикнул он, несколько приблизившись к нему. — Сделай милость, прикажи прекратить битву! О том просят тебя прекрасные девушки.

— Проходи своей дорогой, король Гервиг! — гневно отвечал ему Вате. — Я еще не выжил из ума, чтобы слушаться женщин. Если бы была нужда щадить врагов, то я сделал бы это и сам. Тебя я не послушаюсь, и Гартмут заплатит мне за свою дерзость.

Из любви к Гудруне Гервиг подскочил к ним обоим, и мечи зазвенели. Разгневался Вате — не мог он стерпеть, чтобы кто-нибудь помешал ему биться с врагом, и нанес Гервигу такой удар, что тот упал на землю. Но воины Гервига подскочили и помогли ему подняться. Потом воины окружили Гартмута, несмотря на заступничество Гервига.

XXIX. О том, как Гартмут был взят в плен

Вате пылал сильнейшим гневом. Он направлялся к залу, пройдя через высокие ворота, как вдруг со всех сторон послышался громкий плач и звон мечей. Гартмут был взят в плен, а вместе с ним потерпели неудачу и его воины: вместе с ним было захвачено восемьдесят славных рыцарей. Остальные все были убиты. Гартмута отвели на корабль и крепко связали.

Но тем дело еще не кончилось. Несмотря на градом сыпавшиеся с крепостных стен камни и стрелы, Вате взял-таки бург приступом, и запоры были высажены. Горько плакали при этом орманские женщины. Горант из Тенемарки вошел в бург, неся знамя Тильды; за ним последовало множество воинов.

Так был взят бург, и плохо пришлось всем, бывшим там: множество бойцов принялось за грабеж.

— Где же кнехты, отчего не несут они мешков для добычи? — спрашивал грозный Вате.

Много было разбито тут богатых покоев, принадлежавших женщинам, и доносился оттуда шум и крики. Одни избивали жителей, другие забирали добро. Говорят, столько добычи захватили они в бурге, что два корабля не могли поднять всех драгоценных шерстяных и шелковых тканей и всего награбленного ими серебра и золота. Сильно пострадали и все жители бурга и окрестных селений: победители перебили множество мужчин и женщин и даже младенцев в колыбелях.

— Довольно уже отомстил ты, — закричал могучий Ирольд старому Вате, — ради Бога, оставь в покое малых сирот!

— Ты говоришь, как дитя, — отвечал старый Вате, — неужели думаешь ты, что я поступил бы хорошо, оставив жить младенцев, плачущих теперь в колыбели? Если дать им вырасти, то им еще меньше можно будет доверять, чем диким Саксам.

Между тем кровь потоками струилась даже из женских покоев. В горе прибежала Ортруна к Гудруне — ждала она еще больших бед и, склонив перед Гудруною голову, заговорила:

— Смилуйся надо мной, Гудруна! — молила она. — Если ты не заступишься за меня, твои друзья лишат меня жизни.

— Я спасу тебя, если это мне удастся, — отвечала ей Гудруна. — Стань здесь, поближе ко мне, со своими девушками и женщинами.

Послушалась Ортруна и стала около Гудруны со своими тридцатью тремя девушками. Вместе с женщинами стали под защиту Гудруны и шестьдесят два воина — иначе не избегнуть бы им смерти.

В ту же минуту к ужасу их появился Вате, скрежеща зубами, с длинной окладистой бородой и сверкающими глазами; весь он был в крови, от которой промокло даже его платье. Как ни обрадовалась Гудруна, но все же предпочла бы она, чтобы Вате подходил к ней не столь грозно. Однако она все-таки пошла к нему навстречу.

— Привет тебе, Вате! — сказала она. — Как же обрадовалась бы я тебе, если бы не погибло здесь от тебя столько народу!

— Благодарю тебя, благородная девушка, — отвечал Вате, — не ты ли Гудруна, дочь Гильды, и кто эти женщины, что так теснятся к тебе?

— Вот это знатная Ортруна, — отвечала она, — ее, Вате, должен ты пощадить. Она и ее женщины страшно боятся тебя. А это вот девушки, привезенные воинами Людовика вместе со мною из земли Гегелингов. Но ты весь в крови — не подходи же к нам слишком близко.

Вате пошел дальше и встретился, наконец, с Гервигом и Ортвином, королем Ортланда, с Ирольдом, Морунгом и Фруте из Тенеланда. Много дел совершили они своим мечом и перебили много славных рыцарей.

Между тем прибежала к Гудруне молодая герцогиня Гергарда и стала просить ее заступничества, но Гудруна отвечала ей:

— Мало жалости выказывала ты к нам, когда мы здесь терпели нужду и горе, — теперь и мне нет дела до того, останешься ли ты жива, или умрешь!

Прибежала к ней и злобная Герлинда и просила Гудруну принять и ее в число своих слуг.

— Защити нас, королева, от Вате и его воинов! — говорила она. — Все зависит от тебя, и если ты не заступишься за меня, — я погибла!

— Приятно слышать мне, что пришла ты искать у меня защиты, — отвечала ей Гудруна. — Не следовало бы мне прощать тебе все то зло, которое ты мне сделала, но, так и быть, стань около меня между моими девушками!

Тем временем Вате продолжал разыскивать своих врагов, и особенно хотелось ему найти злобную Герлинду. Еще раз грозно вошел он в зал.

— Выдай мне сейчас же Герлинду и ее друзей, — сказал он Гудруне, — она должна заплатить мне за то, что посылала тебя стирать, а также и за воинов, убитых у нас в тот раз дома.

— Тут нет ни Герлинды, ни ее друзей, — отвечала Гудруна.

Вате в гневе подошел ближе.

— Если ты сейчас же мне их не покажешь, — сказал он, — то все погибнут, и свои, и чужие!

Видели девушки, что был он в сильнейшем гневе, и одна из них глазами указала ему на злобную ведьму.

— Скажи-ка мне, Герлинда, не хочешь ли ты добыть себе еще новых прачек? — спрашивал Вате, хватая ее за руку и выволакивая из толпы. — Помни, королева: наши девушки не будут больше стирать тебе платья, — продолжал он, не помня себя от гнева, и, несмотря на ее слезы и мольбы, доволок ее до дверей зала и тут, схватив за волосы, отрубил ей голову. Все женщины в ужасе закричали. Но Вате опять вернулся к ним.

— Ну, а где тут еще те, что приходятся ей сродни? Покажите-ка мне их! — продолжал он.

Со слезами сказала тогда ему Гудруна:

— Пощади тех, что стояли тут около меня, — у меня искали они безопасности и защиты: то благородная Ортруна и ее свита.

Одну только Ортруну и ее свиту и помиловал Вате, остальных же преследовал и убивал, несмотря на заступничество Гудруны.

Тем временем бой повсюду уже прекратился. Гервиг, весь еще в крови, пошел со своими воинами в зал Людовика. Там увидал он Гудруну, и она ласково встретила его. Гервиг отстегнул меч, снял все вооружение и, черный от панциря и шлема, подошел к Гудруне. Из любви к ней в этот день не раз прошел он с мечом все поле битвы из конца в конец.

Потом пришел и Ортвин, король Ортланда. Ирольд и Морунг сняли кольчуги, чтобы прохладиться после битвы; потом, отложив оружие, и они подошли к женщинам. Легко стало тогда на душе у Гудруны.

И король мавров тоже был принят радушно, как и следовало после горячего дела.

Затем витязи стали совещаться, что им теперь делать. Раз удалось им захватить в свои руки такой славный бург, как Кассиана, то они могли бы подчинить себе и всю землю. Старый Вате советовал поджечь башни и дворец. Но против этого возражал Фруте из Тенеланда.

— Это невозможно, — говорил он, — здесь должна остаться Гудруна со своими девушками. Прикажите только вынести мертвых и смыть кровь со стен, чтобы вид их не удручал наших женщин. Бург этот крепок и надежен и нам же может еще послужить прибежищем. Но, во всяком случае, надо нам пройти с мечом и огнем всю землю Гартмута.

Фруте был мудрый советник, и решено было последовать его совету.

Потом стали обсуждать, что делать с пленными — Ортруной и бывшими при ней тридцатью тремя девушками и шестьюдесятью двумя воинами.

— Я беру на себя заботу о девушках, — сказала Гудруна, — я обещала им мир и безопасность; но с воинами ты, Вате, можешь поступать, как хочешь.

Тогда поручили Горанту из Тенеланда Гудруну, ее девушек и всех захваченных в бурге пленных и отдали ему в полное распоряжение весь бург с его сорока башнями, шестью обширными залами и тремя богатыми дворцами. На море у кораблей поставили стражу. Гартмута перевели назад в его бург и поместили там вместе с остальными пленными.

У ворот бурга поставили стражу, приказав никого не пропускать туда. На случай для защиты бурга оставили там с витязями Тенемарки тысячу отважных воинов.

Сам же Вате и отважный Фруте стремились еще изрубить немало щитов. Взяв с собою тридцать тысяч воинов, снова пустились они в путь, и земля Гартмута запылала со всех концов. Горько было пленному Гартмуту за своих верных людей.

Целых двадцать шесть бургов успели взять друзья Тильды и более тысячи пленных, не считая огромной добычи, и знамя Гильды побывало во всех концах Орманской земли. Наконец витязи вернулись к берегу моря — туда, где оставили они свои корабли.

На совете решено было поручить бург Кассиану двум витязям — Горанту из Тенеланда и Морунгу — и оставить при них тысячу отборных воинов, подчинив им остальные бурги и всю землю Гартмута.

Потом, нагрузив корабли, Гегелинги собрались в обратный путь, захватив с собою пленных женщин и пятьсот воинов, взятых вместе с Гартмутом. Просил было Гартмут освободить его и оставить на родине, но никто не согласился на это. Вате, пожалуй, и был готов не брать его с собою, а убить на месте, но Ортвин воспротивился — хотел он довезти его невредимым в землю Гильды.

Наконец корабли тронулись в путь при громком пении тех, кому прежде приходилось тут плакать.

XXX. О том, как послали они к Гильде послов

Радостно пустились в путь гегелингские воины и при первой возможности выслали вперед к королеве Гильде послов с доброю вестью.

Неизвестно, долго ли пробыли в пути послы, наконец явились они к Гильде и обрадовали ее своими вестями.

— Много горя терпела я открыто и столько же скрывала, — сказала Тильда, — но теперь все забыто, и хочу я щедро наградить вас за радостные вести.

— Не надо нам богатых даров, — отвечали послы, — наши корабли и без того уж переполнены золотом и серебром.

Много хлопот и дела было в Мателане. Все готовились к радостной встрече. Плотники сколачивали столы и скамьи для приема гостей; заготовлялись разные пития и яства. Наконец на море появились суда (говорят, поход продолжался целый год), и корабль старого Вате вошел в гавань при звуках труб, флейт и литавр. Тильда со своею свитой сама встретила его на берегу. Но королева не узнала своей дочери, подходившей к ней в сопровождении, по крайней мере, тысячи девушек, и Ирольд за руку подвел Гудруну к королеве Тильде; тут мать и дочь обнялись и забыли свое горе.

Радостно приветствовала Тильда Ирольда, а Вате благодарила за службу и обняла; также обняла она и Ортвина. Наконец явился и Гервиг, ведя за руку Ортруну.

— Милая матушка, — сказала тогда Гудруна, — поцелуй эту благородную девушку: во время плена моего она одна всегда была готова услужить мне и оказать мне почет.

Но Тильда не хотела поцеловать Ортруну: ей казалось, что приличнее было бы убить ее, чтобы отомстить за все зло, причиненное ее родичами. Но Гудруна продолжала со слезами упрашивать свою мать, и Тильда наконец поцеловала Ортруну:

— Пусть получит она здесь награду за услуги, которые она там тебе оказала, — сказала она.

Затем, подведя к Тильде Гильдебургу, Гудруна просила щедро наградить ее за ее любовь и верность, и Тильда охотно обещала это.

Потом стали разгружать корабли и выносить на берег сокровища, вывезенные из Орманской земли.

К вечеру гости разошлись по приготовленным для них палаткам, разукрашенным золотом, и принялись за приготовленное для них угощение.

Целых пять дней отдыхали тут усталые путники, и все наперерыв старались услужить им. Один только Гартмут со своими воинами терпел тяготу и горе: был он заключен в темницу и крепко скован цепями. Узнав о том, Гудруна позвала Ортруну и пошла с нею к королеве Гильде. Обе они стали просить королеву освободить Гартмута. Долго не соглашалась Гильда, но наконец позволила снять с Гартмута и его воинов цепи и предоставить им свободу, взяв с них слово, что они не совершат никакого вероломства и не станут пытаться бежать.

Между тем Гервиг со своими воинами подумывал уже о возвращении домой.

Узнала о том Гильда и стала упрашивать его отложить отъезд. Гервиг отказывался.

— Ты сама знаешь, госпожа, — говорил он ей, — как нетерпеливо стремятся воины домой после долгой отлучки. Мои не могут дождаться минуты возвращения.

Но Гильда настаивала и убедила его, наконец, остаться, чтобы торжественно отпраздновать свадьбу с Гудруной.

В Мателане все стали готовиться к великому торжеству и миру.

В то же время Гудруна замыслила навсегда положить конец вражде между королями. Позвала она в свою комнату брата своего, Ортвина, и стала уговаривать его взять себе в жены благородную Ортруну. Долго не решался Ортвин — как мог он положиться на любовь и преданность Ортруны, когда отец ее был убит в битве с Гегелингами? Стал он советоваться с королевой Тильдой, Гервигом и Фруте.

— Женись на ней, — сказал Фруте, — пора, наконец, загладить эту старую вражду, а для того, чтобы достичь этого, надо выдать Гильдебургу за короля Гартмута.

Этот совет поддержал и Гервиг.

Гудруна сама переговорила с Гильдебургой. Сначала Гильдебурга отказывалась выйти замуж за человека, который никогда о ней и не думал, но Гудруна убедила ее. Сказала она о том и Гартмуту, и Гартмут согласился с условием, что ему вернут все его земли и бурги, а сестра его, Ортруна, выйдет замуж за Ортвина.

Для того, чтобы еще прочнее скрепить мир, Гудруна устроила еще свадьбу: она убедила короля Гервига выдать замуж свою сестру за темнокожего мавританского короля. Таким образом, отпраздновали сразу четыре свадьбы.

XXXI. О том, как четыре короля праздновали свою свадьбу в земле Гильды

Свадьбу королей пышно праздновали на морском берегу перед бургом Мателана. Прекрасная Тильда щедро одарила гостей своих одеждами. Старый Вате, Ирольд и Фруте успели выказать все свое искусство в рыцарских играх. Много было тут поломанных копий, а от пыли, поднятой всадниками, стало темно, как ночью, и, чтобы не пострадали от нее платья женщин, их убедили вернуться в бург и смотреть на игры из окон.

Странствующие скоморохи спешили похвастаться своим искусством и каждый из них отличался, в чем мог. Турниры, игры и всякого рода забавы продолжались до четвертого дня. На четвертый день Гервиг стал щедро наделять гостей, певцов и скоморохов дарами; говорят, было роздано им тут золота до тысячи фунтов, не считая одежд и коней.

Увидав это, Ортвин стал соперничать с ним в щедрости, а за ним стал раздавать одежды и коней и сам король Морланда. Не отставал от них и Гартмут.

Скоро настал конец и празднествам. Гартмут собрался ехать домой с женой своей Гильдебургой. Королева Гильда милостиво простилась с ним и вместе с дочерью проводила Гильдебургу далеко за ворота бурга и дала Гартмуту провожатых на пути его сушей и морем. Кроме того везли они с собою нарядную дружину из пленных, которых отпустили с ними Ортвин и Гервиг. Так набралось у них более тысячи человек.

Прощаясь, женщины не раз целовались и обнимались и потом уже редко видали друг друга. Ортвин и Гервиг проводили их до самых кораблей. Ирольд должен был сопровождать их до самых их владений, чтобы сообщить Горанту из Тенемарки, на каких условиях Гартмут вернулся домой. Не умею сказать, когда, и не знаю, рано ли то было или поздно, но, к радости путников, пришли они, наконец, к бургу Кассиана. Ирольд сообщил Горанту, остававшемуся в Орманской земле, все, что было поручено ему сказать, и Горант сейчас же передал Гартмуту все его земли и бурги, а затем вместе со своими друзьями поспешил как можно скорее вернуться к себе в Тенемарку.

ХХХП. О том, как остальные короли разъехались по своим землям

Гегелинги не удерживали больше гостей. С громкими криками провожали они в Альцабе сестру Гервига. Благополучно совершили они свой путь, и славные рыцари дорогой весело пели.

Ни одного из воинов Гервига не отпустила Гильда без подарка.

— Ну, теперь живи счастливо и беззаботно, — говорила Гудруна своей матери, — не горюй о павших воинах: вместо них мы будем усердно служить тебе. Положись на доброту Гервига.

— Милая дочь моя, — отвечала ей Гильда, — если хочешь ты оказать мне милость, то пусть послы твои по три раза в год приносят мне о тебе вести. Больше не о чем мне здесь тревожиться и горевать.

Гудруна обещала ей исполнить ее просьбу, а потом, и смеясь, и плача, вышла она со своими девушками из бурга Мателана, поминутно оглядываясь назад.

Тут подали ей и ее свите оседланных и разукрашенных коней.

Не без горя простилась Гудруна с Ортруной, и обе они сетовали на разлучавшую их судьбу. Ортруна благодарила Гудруну за то, что ее стараниями Гартмут получил назад свою Орманскую землю.

— Награди тебя Бог, Гудруна, — говорила она, — ты избавила меня навсегда от печали и заботы.

Благодарила она также и мать ее, Гильду, за то, что та согласилась на ее свадьбу с Ортвином и помогла ей стать королевой Ортланда.

Ортвин и Гервиг поклялись всегда и во всем помогать друг другу, чтобы им вперед с еще большею честью носить свой высокий сан, и сообща преследовать и уничтожать своих врагов.

Сказание о Вольфдитрихе

I

ВЫРОС В КОНСТАНТИНОПОЛЕ один молодой и славный король, отважный и сильный. Звали его Гугдитрихом. С ранней своей юности жил он богато и пышно и ради Господа Бога и своей собственной чести щедро раздавал лены и подарки. Был он худощав и некрупен ростом, но при том хорошо сложен и строен, с длинными вьющимися белокурыми волосами, падавшими ему на плечи и доходившими до пояса.

Отцом ему, как говорит нам книга, был король Греции, Антциус. При дворе этого короля вырос и жил много лет один старый герцог — герцог Берхтунг, родом из Мерана.

Раз позвал его к себе король Антциус и сказал ему:

— Настало тебе время отплатить мне за всю мою заботу о тебе: поклянись мне исполнить то, чего я теперь от тебя потребую! Тебе поручаю я милого моего сына, Гугдитриха, а также и мою землю, и моих людей, — будь же им верным и надежным защитником и опорой. Смерть настигает меня, и должен я покинуть этот свет.

Печально стояли кругом и слушали его рыцари и оруженосцы. Через несколько дней король умер. Герцог Берхтунг, как и следовало, тщательно позаботился о том, чтобы его похоронили прилично его званию, а сына его, Гугдитриха, взял к себе.

Целых двенадцать лет заботился он о нем и воспитывал его. Наконец Гугдитрих сказал ему:

— Дорогой учитель мой, Берхтунг, пришла тебе наконец пора сослужить мне великую службу. Хочется мне найти себе прекрасную невесту. Сам ты знаешь, как я богат и знатен, сколько у меня людей и земель и как далеко простираются мои владения. Умри я теперь, — кому все это достанется?

Герцогу понравилась эта речь. Он сказал:

— Много объездил я далеких и близких земель, но нигде не встречал я девушки, достойной тебя: та прекрасна, да не царского рода; другая и царского рода, да некрасива. Потому-то и не могу я указать тебе девушки, которая годилась бы тебе здесь в жены, а подданным твоим в королевы.

Разослал тогда Гугдитрих послов во все свои земли, и съехалось к его двору много отважных бойцов.

— Посоветуйте мне, где бы найти мне себе невесту, — сказал он им.

— Пусть посоветует тебе твой учитель, — отвечали они ему, — один его совет стоит всех наших.

— Так дай же ты мне свой совет, дорогой учитель, и скажи по чести и совести, где бы мог я найти девушку, достойную занять здесь место моей супруги.

— Я открою это тебе, любимый государь, — отвечал ему герцог Берхтунг, — есть в Салониках король, по имени Вальгунт; жену его зовут прекрасной Либгардой, и есть у них дочка, — девушка, красивее которой не бывало еще на свете. Имя ей — прекрасная Гильдбурга. Объезди, пожалуй, хоть все земли, — ты не найдешь ей подобной: ни одна королева и никакая девушка другого звания не могла бы с большею честью занять здесь место твоей супруги. Но живет она, заключенная в башне: отец ее поклялся, — пока жив, никому не отдавать ее в жены, хотя бы сватался к ней сам император. Денно и нощно охраняет ее сторож; привратник стоит у двери в то время, как приносят ей пищу; прислуживает ей одна только молодая девушка. Так-то стерегут они царевну. Но что толку рассказывать тебе, государь, об этой красавице? Нечего тебе о ней и думать. Как ты ни ухищряйся, — тебе ее не добыть!

Но Гугдитрих не захотел отказаться от мысли добыть себе в жены прекрасную королевну. Приказал он созвать лучших мастериц и стал учиться у них разным женским рукоделиям. Целый год учился он у них, пока не сравнялся с ними в искусстве. Потом приучился он говорить женским голосом и отпустил себе волосы. Наконец оделся он в женское платье и пошел в нем в церковь, и все в Константинополе, знавшие его прежде, не узнавали его и спрашивали, кто же эта красавица?

Обрадовался Гугдитрих, убедившись, что стал неузнаваем, и еще более укрепился в своей надежде хитростью добыть невесту. «Лишь бы попасть мне в Салоники, а там уж я достигну своей цели», — думал Гугдитрих.

— Дорогой учитель, — сказал он Берхтунгу, — посоветуй мне теперь, как бы попасть мне в Салоники?

— Возьми с собой пятьдесят отважных рыцарей и четыреста оруженосцев, да еще тридцать молодых девушек, одетых в нарядное платье, — отвечал ему герцог Берхтунг. — Возьми с собой свою роскошную палатку и, прибыв в Салоники, прикажи раскинуть ее на равнине перед городом и сядь в ней, надев на голову корону, и пусть слуги твои стоят вокруг тебя. Король поспешит послать к тебе, чтобы узнать, как и почему попал ты в его землю. Ты же отвечай, что ты — дочь константинопольского короля, изгнанная из Константинополя братом твоим, Гугдитрихом, за то, что ты отказалась выйти замуж за некрещеного язычника, за которого он хотел тебя выдать, и что теперь ты приехала в Салоники искать пристанища и защиты у короля, пока брат твой не смягчится и не призовет тебя к себе. Король позволит тебе остаться при его дворе. Ты оставишь при себе всего лишь троих из всей свиты, — остальных же отпустишь домой. Через год я сам приеду за тобой.

Обрадовался Гугдитрих и решился последовать совету Берхтунга. Переодетый женщиной, с пышной свитой подъехал он к Салоникам и на равнине перед городом раскинул свою палатку, над которой сверкали четыре карбункула. Люди смотрели и дивились незнакомым гостям. Король сейчас же послал одного из своих рыцарей разведать, кто были незнакомые гости и зачем приехали они в его землю.

Гугдитрих со своими рыцарями, как то и подобало, вежливо принял королевского посла. Рыцарь же, взглянув на него, сказал:

— Откуда приехала ты, благородная королева, и чего ты от нас желаешь?

На это Гугдитрих отвечал:

— Я, несчастная девушка, приехала к вам из Константинополя: меня изгнал брат мой, Гугдитрих, за то, что я отказалась выйти замуж за некрещеного язычника. Приехала я сюда искать защиты и милости у короля, — пусть он позволит мне остаться при его дворе, пока не смягчится гнев брата моего.

Вернулся рыцарь к королю Вальгунту и рассказал, в чем дело, советуя в то же время принять девушку с честью, как прилично ее высокому роду, — недаром же дошла до нее молва о великодушии и доблести короля Вальгунта и недаром же приехала она из такой дальней страны искать у него приюта и защиты.

Вальгунт сам вышел из своего бурга навстречу Гугдитриху и радушно приветствовал его. Гугдитрих бросился к его ногам и повторил свою просьбу. Вальгунт поспешно поднял его и сказал;

— Не достоин я того, чтобы благородная константинопольская королева преклоняла передо мной колена. Оставайся здесь у меня со всею своею свитой, не заботясь ни о питье, ни о пище.

— Нет, благородный король, этого не должно быть. Меня проводил сюда герцог Берхтунг из Мерана со своими рыцарями. Он — доблестный князь и обладает обширными землями, и я должна отпустить его домой.

— Да, вот и Берхтунг, я узнаю его, он сам служил у меня целых три года, — сказал король.

Наделив Берхтунга и его свиту богатьши одеждами, Гугдитрих отпустил их домой, а сам остался в Салониках всего лишь с тремя спутниками.

Вальгунт, взяв гостью за руку, с почетом сам ввел ее в свой город; сама королева вышла к ней навстречу, а потом усадила ее на почетное место и стала расспрашивать о ее роде и имени. Приезжая отвечала, что зовут ее Гильдегундой.

Гильдегунда сейчас же принялась за работу и начала прясть с таким искусством, что при дворе Вальгунта не могли надивиться на ее пряжу: ничего подобного не бывало еще в той стране. Потом Гильдегунда принялась вышивать шелками и золотом разных вещих птиц и так хорошо, что их можно было принять за живых. Видя такое ее искусство, королева сказала ей:

— Ты должна научить этому и моих молодых девушек. За то я всегда буду к тебе благосклонна и в награду одарю тебя серебром и золотом и обещаю исполнить все, чего ты ни пожелаешь.

Гильдегунда поблагодарила ее за обещание и охотно взялась обучить своему искусству ее девушек.

Целых полгода обучал Гугдитрих двух девушек из ее свиты всяким женским рукодельям. Он научил их изготовлять прекрасные белые широкие скатерти с изображениями разных птиц и зверей и даже целых приключений из охотничьей жизни.

— Кто это изготовил такое чудо? — спросил король Вальгунт, увидя в первый раз такую скатерть, и камергер его отвечал ему:

— Это все делает прекрасная Гильдегунда из греческой земли.

Итак, скоро все при дворе Вальгунта полюбили Гильдегунду за ее добрый нрав и искусство.

Наконец задумала гостья вышить золотом шапочку с двойными полями, небывалой красоты, и когда шапочка была готова, она собственноручно надела ее на голову королю Вальгунту и сказала:

— Хотелось бы мне, государь, чтобы надевал ты эту шапочку во время пышных празднеств при твоем дворе, — пусть гости твои, возвратясь домой, рассказывают всем, какой роскошный головной убор видели они на короле.

— Благодарю тебя, прекрасная девушка, — отвечал Вальгунт, — ты так почтила меня своей работой, что я готов исполнить всякую твою просьбу; говори же, чего ты желаешь?

— Если так, государь, — отвечала Гильдегунда, — то позволь твоей дочери спуститься ко мне со своей башни. Это будет мне лучшей наградой за мою работу.

— Благородная королева, желание твое будет исполнено, — отвечал Вальгунт. — Но ты могла потребовать от меня богатых даров, — земель и людей, серебра и золота: все это охотно дал бы я тебе, если бы ты только пожелала.

Король Вальгунт разослал гонцов по всей своей земле, собирая к своему двору отважных рыцарей, герцогов и графов, и съехалось к нему множество славных гостей. В Троицын день дочь короля Вальгунта сошла со своей башни, и Гугдитрих, встречая ее, опустился перед ней на колена. Она же обняла его с ласковым приветом. Королева Либгарда, взяв их за руки, подвела их к богатой скамье и усадила рядом. Тут слуги стали подносить им кушанья и вина, и Гугдитрих подавал Гильдбурге кубок и резал ей хлеб. Часто поглядывала на них королева Либгарда и нашла, что гостья ее и обходительнее, и учтивее ее дочери и, нагнувшись к Гильдбурге, шепнула ей на ухо:

— Бери с нее пример.

Во время пира один из знатных графов обратился к Вальгунту и сказал:

— Государь, кто это прислал тебе эту драгоценную шапочку? Это прекраснейший головной убор!

— Ее вышила мне одна прекрасная девушка, приехавшая сюда из Греции, которая находится теперь при моей дочери, — отвечал Вальгунт.

После пира Гильдбурга сказала своему отцу:

— Дорогой отец, окажи мне милость, позволь Гильдегунде поселиться в моей башне: пусть она научит меня всяким работам.

— Милая дочь моя, охотно исполню я твою просьбу, — отвечал Вальгунт, — за это я готов буду щедро наградить нашу гостью, и с радостью наделю ее серебром и золотом, и дам ей во владение много земель и людей.

— Нет, — отвечал Гугдитрих, — не надо мне от тебя никакой награды.

Так-то Гугдитрих получил возможность часто видаться с Гильдбургою, обучая ее разным рукоделиям, и долго ничем не выдавал себя. Наконец он открылся ей во всем:

— Я — Гугдитрих, константинопольский король, — сказал он ей, — и ради тебя предпринял столько трудов и опасностей: хочу я, чтобы стала ты моей женой и королевою в Константинополе.

Горько заплакала Гильдбурга.

— Если узнает о том мой отец, то мы оба погибли, — говорила она.

Но Гугдитрих ласково утешал и успокаивал ее, уговаривая тайно ото всех стать его женою, обещая со временем торжественно отпраздновать свою свадьбу в Константинополе.

Так прошло еще полгода, и герцог Берхтунг явился ко двору Вальгунта. Сам король вышел к нему навстречу.

— Государь, — сказал ему Берхтунг, — как поживает при твоем дворе благородная греческая королева? Я приехал за нею. Король наш, Гугдитрих, положил гнев свой на милость и приказал мне привезти ее домой.

— Не отпущу я ее от себя, — отвечал король Вальгунт, — я сделал ее подругой своей дочери, и при ней должна она оставаться всю жизнь.

— Позволь же мне все-таки повидаться с нею, — настаивал Берхтунг.

На другое утро Гугдитрих спустился с башни, чтобы повидаться с Берхтунгом и, обнимая его, шепнул ему на ухо, что достиг того, чего желал, — добыл жену и, спасая свою жизнь, должен теперь поскорее уехать.

— Неохота мне отпускать тебя, благородная королева, — сказал Вальгунт, — готов я наделить тебя землями и городами, лишь бы ты осталась здесь.

Но Гугдитрих опустился перед королем на колена и стал просить Вальгунта отпустить его домой.

— Нечего делать, не могу я удерживать тебя против воли, — сказал наконец король Вальгунт.

На прощание Гильдбурга подарила Гугдитриху золотое кольцо.

— Носи его, не снимая, — сказала она, — оно будет напоминать тебе обо мне.

Так вернулся Гугдитрих в свое королевство. Города свои и земли нашел он в полном благополучии и порядке; его подданные и слуги встретили его с радостью и почетом. Но все же невесело казалось ему в Константинополе; уже целых полгода жил он там, и при взгляде на кольцо сердце его каждый раз сжималось от тоски по милой его жене.

Так же тосковала в Салониках и Гильдбурга.

Наконец наступил день, когда на рассвете родился у нее мальчик. Внимательно осмотрев ребенка, она приметила у него на спине между плеч красный крестик, — знак, по которому она всегда могла узнать свое дитя, — и передала младенца привратнику и сторожу, прося их тайно ото всех окрестить его. Привратник и сторож, опасаясь, как бы младенец не выдал себя криком, решились до ночи спрятать его за стеною замка в густом кустарнике. Так они и сделали.

Ребенок мирно спал в кустах, как вдруг появился волк, нередко приходивший сюда, чтобы поживиться курами. Увидя ребенка, он схватил его в пасть и побежал с ним в лес, к своему логову в пещере высокой горы. Там ждала его волчица с четырьмя новорожденными волчатами. Старый волк положил ребенка около волчат, предполагая, что они его съедят, но они были еще так молоды, что даже и не тронули младенца.

На другой день король Вальгунт собрался на охоту и приметил волка, бродившего в кустах. Погнался он за ним со своими охотниками и настиг его в лесу у самого логовища. Тут нашли они волчицу с четырьмя волчатами, а с ними — младенца.

Когда убили старых волков и вынесли на свет младенца, король Вальгунт приказал осмотреть, не найдется ли следа матери, которую волки, вероятно, растерзали. Но никакого признака присутствия женщины не оказалось. Между тем ребенок показался королю Валыунту так мил и вместе с тем так жалок, что он закутал его в лучшее свое платье и пожелал собственноручно отвезти его в Салоники.

Прискакав на двор своего замка, он радостно крикнул своей жене:

— Посмотри-ка, какого ребенка нашел я на охоте!

И сейчас же стал подробно рассказывать ей о волках и волчатах.

— Дитя, вероятно, еще не крещено, — сказал король Вальгунт, — а потому я прикажу окрестить его и тщательно воспитаю его. Со временем из него выйдет доблестный муж.

При крещении Вальгунт назвал ребенка Вольфдитрихом.

Между тем Гильдбурга сильно беспокоилась, не видя сына, и все расспрашивала о нем привратника и стража. Те сначала пытались было успокаивать ее, надеясь еще найти ребенка, но наконец принуждены были признаться, что ребенок исчез. Тем временем весть о младенце, найденном у волков королем Вальгунтом, дошла и до Гильдбурги. В тревоге приказала она принести к себе младенца, по знаку признала в нем своего сына и сейчас же во всем призналась матери. В тот же день вечером королева открыла тайну и своему мужу. Разгневался было король, но винить было некого: сам он был во всем виноват.

— Как же мне теперь быть? — сказал наконец король Вальгунт своим советникам. — Я поклялся, что никому не отдам в жены своей дочери, а вот она сама выбрала себе мужа. Могу ли я теперь считать себя свободным от клятвы?

— Конечно можешь, государь! — отвечали ему его советники. — Пошли же поскорей за Гугдитрихом и отпусти с ним свою дочь, благо достался ей в мужья такой могучий и славный король.

Обрадовался Гугдитрих, когда пришли к нему послы от Гильдбурги и отца ее, короля Вальгунта. Подробно расспросив их обо всем и щедро одарив в награду за вести, Гугдитрих собрал пышную свиту и сам поехал за своею женою и сыном и с большим торжеством и пышностью привез их в Константинополь.

Восемь лет прожил Гугдитрих со своей женой и имел от нее еще двух сыновей. Вольфдитриха поручил он герцогу Берхтунгу. На восьмой год жена его умерла, и сам Гугдитрих не надолго ее пережил.

II

Отец Вольфдитриха перед смертью призвал к себе трех своих сыновей и поделил между ними свои владения.

Константинополь отдал он Вольфдитриху.

Герцог Берхтунг после похорон короля взял с собой воспитанника своего, Вольфдитриха, и отвез его в свою землю. Вольфдитрих прожил у него пять лет и за это время обучался всем рыцарским наукам и искусствам. Тем временем братья его успели завладеть полученным им от отца наследством.

— Он незаконный сын, — говорили они, — и не может наследовать отцовских владений.

Узнав о том, герцог Берхтунг пошел к своему государю.

— Государь мой, Вольфдитрих, — сказал он ему, — теперь должен ты показать себя настоящим рыцарем: надо заставить братьев вернуть тебе твою землю и твоих людей.

— Дорогой учитель, — отвечал ему Вольфдитрих, — скажи скорей, что мне делать? Ты ведь знаешь, что все зависит от тебя.

Прежде чем предпринять поход, герцог Берхтунг, дождавшись дня пятидесятницы, посвятил Вольфдитриха в рыцари.

— Есть у меня шестнадцать сыновей, — сказал герцог Берхтунг, — а кроме них еще пятьсот отважных и доблестных рыцарей, и все они пойдут за тобой, а также и я сам со своими воинами.

Подал Берхтунг клич по всей своей земле; собралось к нему четыре тысячи отважных воинов, и со всех них взял он клятву помочь Вольфдитриху вернуть себе землю.

Не теряя времени, пустились они в путь и, добравшись до моря, сели на корабли и через три недели высадились под Константинополем на зеленом лугу. Герцог Берхтунг позвал своих сыновей и приказал им, не входя в город, остаться тут и, как только затрубит он в рог, спешить к нему на помощь. Сам же герцог Берхтунг с Вольфдитрихом отправился во дворец к его братьям. Там все приветливо встречали герцога, но никто не обращал внимания на Вольфдитриха.

— Какое зло причинил вам мой господин? — спросил Берхтунг, придя наконец в зал, где сидели братья Вольфдитриха, молодые короли Бауге и Ваксмут.

— Скажи-ка нам лучше, герцог Берхтунг, кого хочешь ты иметь государем? — спросил его один из братьев, Ваксмут.

— Вольфдитриха, — отвечал верный слуга, — его поручил мне его отец. Ему должны вы вернуть его наследство.

— Вольфдитрих незаконный сын греческого короля и не может быть наследником, — сказал вероломный король Бауге, — его нашли где-то в лесу вместе с волчатами. Оставь его и служи нам.

— Что там рассказываете вы мне о каких-то волках, рыскающих по лесу? Он храбрый боец и славный рыцарь. Отдайте ему то, что принадлежит ему по праву. Я ни за что не отступлюсь от этого дела.

— Милые мои братья, — заговорил тогда и Вольфдитрих, — сделайте так ради Бога и позвольте мне жить с вами. Возьмите себе половину приходящейся на мою долю земли и отдайте мне другую половину и город.

— Ты какой-то найденыш, а не законный сын нашего отца, и на твою долю не приходится никакого наследства, — крикнул в нетерпении Бауге, — убирайся-ка отсюда, пока цел!

— Жаль будет мне, если пропадут понапрасну все мои труды, — вступился Берхтунг. — Много лет заботился и пекся я о принце, и теперь он не останется здесь без помощи и защиты.

— Молчи, старше! — крикнул Бауге. — И так уж слишком долго позволяем мы тебе разговаривать здесь безнаказанно. Берегись, как бы не приказал я по волоску выдрать всю твою бороду!

— Хотя вы мне и братья, — сказал тут Вольфдитрих, — но тот из вас, кто посмеет коснуться моего учителя, будет изрублен в куски моим мечом, или же я сам лишусь жизни!

Так не сдержал он своего гнева и чуть было не попал в беду. Короли выбежали из зала, а отважные воины, бывшие в замке, сейчас же схватились за оружие и поспешили застегнуть свои кольчуги. Конечно, они убили бы Вольфдитриха, если бы только удалось им до него добраться.

— Государь, — сказал ему Берхтунг, — охраняй только дверь и никого не пропускай ни в ту, ни в другую сторону, и тогда ты увидишь, что и у тебя тут есть слуга.

С этими словами герцог Берхтунг взял свой рог из червонного золота и принялся в него трубить. Услыхали его сыновья: сейчас же тронулись они с места и со всею своею дружиною направились к городским воротам. Страшный шум и крик поднялся в городе, и завязалась отчаянная битва. Целый деть длилась она, и наконец все рыцари Берхтунга были убиты; оставались в живых только его сыновья да он сам с Вольфдитрихом.

— Надо нам уходить отсюда, — сказал Вольфдитрих, — все наши рыцари перебиты, остались в живых одни только твои сыновья, и я никогда не утешусь, если погибнет хоть один из них.

— Государь, — отвечал ему Берхтунг, — все мои сыновья должны еще послужить тебе. При каждом из них есть еще по сто бойцов, при мне же еще целых двести.

Снова бросились они в битву. Шестеро сыновей Берхтунга были убиты, и в то время, как они падали мертвые, Берхтунг оглядывался только на своего короля. Тем временем Вольфдитрих был оттеснен от него в сторону: целых двести воинов отделяло его от его учителя. Испугался старик, не видя его, подумал он, что Вольфдитрих убит, и слезы потекли из его глаз.

— Вон там, вижу я, сверкает меч — там стоит отважный воин, — видя его тревогу, сказал ему один из его сыновей.

Закинув щиты за спину, стремительно бросились они через поле битвы к тому месту, где видели они своего государя, и на пути своем положили замертво, по крайней мере, человек двести, и нашли Вольфдитриха среди груды тел сраженных им врагов. В ту самую минуту около него стоял какой-то заносчивый и могучий воин: мечом своим нанес он Вольфдитриху такой удар, что рассек его шлем и глубоко поранил ему голову, так что Вольфдитрих без чувств повалился наземь.

Герцог Берхтунг бросился к нему на помощь и, подняв его, поспешил рязвязать ремни его шлема.

— Слава Богу, государь, что мы застали тебя еще в живых, — сказал он ему. — Ну, теперь, скажу я тебе, надо нам поскорее уходить отсюда: все наши воины перебиты, и если только греки сведают о том — мы все погибли!

Пробившись к своим коням, витязи помчались во весь опор к зеленевшему вдали лесу, надеясь скрыться там от многочисленных врагов, преследовавших их чуть не по пятам. Это им удалось и наконец добрались они до зеленой лужайки на дне горной лощины, и тут расположились на ночлег и отдых.

— Ложитесь спать, воины, — сказал Вольфдитрих, — на эту ночь я останусь на страже и буду охранять ваш покой.

Пробовали было возражать ему и Берхтунг, и сын его Гаке, но Вольфдитрих настоял на своем.

Берхтунг и сыновья его, утомленные тяжелым днем, заснули крепким сном, и в то время, как они спали, из лесу вышло какое-то огромное и страшное чудовище, с виду похожее на женщину. Оно шло на четвереньках, словно медведь.

— Что ты за чудовище, и какой черт принес тебя сюда? — воскликнул Вольфдитрих.

— Я не чудовище, — отвечала ему Шершавая Эльза. — Полюби меня, Вольфдитрих, и ты не будешь знать никаких забот: я дам тебе целое королевство и при нем обширные земли, и все мои люди будут служить тебе, как твои верные подданные.

— Нет, не хочу я любить тебя, богатую ведьму, ищи себе мужа в преисподней, среди чертей!

Но Эльза, рассердившись, сейчас же отуманила его чарами и унесла из леса в какую-то совершенно неведомую ему страну. Придя в себя, Вольфдитрих бросился разыскивать своих товарищей, но дорога, по которой направлялся он в лес, надеясь найти их, благодаря волшебству Эльзы приводила его назад к ней же. Так, почти обезумев от горя, целый год бродил он по неведомой ему стране.

Между тем Берхтунг тщетно разыскивал повсюду своего господина. Наконец, отослав домой своих сыновей, Берхтунг один продолжал поиски. Добрался он и до владений Шершавой Эльзы, которую нашел в ее столице Трое. Но Эльза отказалась отвечать на его расспросы и не показала Берхтунгу его господина. Так Берхтунг, убитый горем, вернулся домой, полагая, что Вольфдитрих погиб.

Так прошел год. Шершавая Эльза несколько раз заговаривала с Вольфдитрихом, прося его полюбить ее, но Вольфдитрих всякий раз с гневом отказывался. Наконец, через год, он сказал ей:

— Если бы была ты красавица, то тогда, пожалуй, я полюбил бы тебя.

Взяла тогда его Эльза и привела на берег моря, села она с ним на корабль и увезла его за море в свое королевство. Там пошла она с ним на гору, где, как она знала, находился источник молодости; вода в нем была наполовину холодная, наполовину теплая. Поручив себя Богу, Эльза бросилась в источник. Так была она крещена: звали ее прежде Шершавой Эльзой, а теперь стали звать прекрасной Сигминой, потому что, выйдя из воды, стала она несказанной красавицей, а шершавая кожа, покрывавшая ее, осталась в источнике.

Весело зажил Вольфдитрих с прекрасной Сигминой, — так весело, что даже и не вспоминал о своих ленниках, оставшихся в лесу. Раз ночью запало ему в голову, что должен он биться с Ортнитом, отважным воином, и сказал он жене своей, Сигмине:

— Дорогая жена моя, если любишь меня, то помоги мне в моем предприятии; хочу я сразиться с отважным Ортнитом.

— Но что же он сделал тебе, дорогой муж мой, и за что хочешь ты напасть на него?

— Я скажу тебе это, жена моя. Когда был я еще мальчиком, задумал он меня победить. Послал он тогда в землю отца моего двенадцать своих графов, наказав им потребовать от меня, чтобы я навсегда обязался платить ему дань со всех своих бургов и земель. Я же велел ему ответить: когда я вырасту и стану взрослым человеком, я сам явлюсь к нему в Гарду, чтобы отнять у него его землю. Теперь я взрослый человек и хочу ехать к нему в Гарду отвоевывать у него его наследье. Если же удастся мне победить его, то я останусь его другом и товарищем. Вот в этом-то деле и должна ты помочь мне.

— Я так люблю тебя, — отвечала ему Сигмина, — что готова помочь тебе в этом деле и сделаю все, чтобы помешать императору Ортниту убить тебя.

Тогда приказала она снарядить ему великолепный корабль, разукрашенный перьями грифов, и велела взять на этот корабль его шелковую сорочку, с семьюдесятью двумя складками, в которых были скрыты мощи св. Панкратия. Эта сорочка не раз спасала ему жизнь.

Неустрашимые воины подняли паруса и радостно пустились в путь по морским волнам. Достигнув берега, Вольфдитрих направился к Гарде и там под липою сошел с коня. На этой липе сидели птицы и пели. Никогда еще не испытывал он такого наслаждения, как теперь, слушая эти звуки. Сначала пел соловей, а за ним и все другие птицы, каждая по-своему. Вольфдитрих с наслаждением слушал их, пока наконец не заснул под их пение.

В это время император Ортнит взошел на зубчатую стену своего бурга. Стоял он на стене со своею женой, прекрасной Либгардой, и сказала ему Либгарда:

— Видишь ли ты там, государь, этого отважного воина? Никогда еще не видала я, чтобы кто-нибудь решился так самовольно улечься здесь.

— Знай же, что я заставлю его заплатить за это жизнью! — воскликнул Ортнит. — Он разъезжает тут, точно вся земля здесь принадлежит ему. Много задору скрыто в его сердце.

Тут приказал он поскорее принести ему его броню и вооружился. Взяв большое древко от копья, пошел он к липе, под которою лежал Вольфдитрих, и ударил его этим древком в грудь. В гневе вскочил Вольфдитрих на ноги.

— Если бы обладал ты благородной душой, то разбудил бы меня иначе. Твой вызов груб, и поступок твой не благороден, — воскликнул он.

— Тебе это не пройдет даром, и я вызываю тебя на бой, — сказал Ортнит. — Ты разъезжаешь здесь с таким видом, точно вся земля принадлежит уже тебе, а между тем до сих пор мне удалось защитить ее от посягательств многих отважных людей, да, конечно, и тебя заставлю я оставить в покое мое царство.

— Ну, если ты благородный человек, то завяжи же ремни моего шлема Я знаю, что ты так отважен, что не захочешь уклониться от битвы со мной. Много слышал я о твоей храбрости и сам приехал в эту землю, чтобы сразиться с тобой.

— Ну хорошо, воинственный витязь, но знай, что бой этот будет для тебя не шутка.

Тут Ортнит собственноручно завязал ремни у шлема Вольфдитриха. В это время подошла к ним и благородная королева. Хотелось ей видеть, кто из них победит другого. Но витязи и не заметили ее присутствия. Схватив щиты, смело выступили они навстречу друг другу.

— Доблестный и отважный рыцарь, — заговорил император, когда они остановились, пристально наблюдая друг за другом, — скажи же мне свое имя, — тебе, конечно, нечего его стыдиться.

— То было бы трусостью, если бы я сейчас же стал хвастаться своим происхождением и раскрывать, кто был мой отец и какого я рода. Какая тебе нужда об этом спрашивать? Ты только рассердил меня своим вопросом.

— Сдается мне, судя по твоей наружности, что ты король Вольфдитрих из дальней греческой земли. Приятно было мне слышать о тебе то, что я слышал.

— Так защищайся же, Ортнит, — волк нападает на тебя!

Тут отважные воины схватились и начали битву; немало чудес совершил в ней и тот, и другой. Каждый из них трижды повергал наземь своего противника. На четвертый раз Вольфдитрих упал, но сейчас же опять живо вскочил на ноги, потрясая звонким мечом.

— Защищайся, император Ортнит, — крикнул он, — не успеет еще день склониться к вечеру, как ты уже заплатишь мне за свой могучий удар.

Вольфдитрих, схватив свой меч обеими руками, неустрашимо бросился на императора и нанес ему такой удар по голове, что ошеломленный Ортнит повалился наземь и лежал без слов, ничего не видя и не слыша, а кровь потоком хлынула у него изо рта и ушей. Видя это, императрица так и бросилась к своему супругу.

— Что сделала я тебе, господин мой, что ты причинил такой вред моему милому мужу? — говорила она Вольфдитриху. — Принеси, по крайней мере, воды, чтобы я могла напоить его!

— А где же тут вода? — спросил ее Вольфдитрих.

— Ступай вон к той липе, там недалеко от нее найдешь ты источник. Но торопись и скорей возвращайся на место боя, чтобы могла я напоить своего милого мужа. Сделай это ради меня!

— Государыня, я охотно сделаю то, о чем ты меня просишь, — отвечал ей Вольфдитрих.

Пошел Вольфдитрих в темный лес, разыскал там источник, шлемом своим почерпнул из него воды и вернулся к липе, вблизи которой нашел на том же месте Ортнита и королеву. Взяла она у него воду и сейчас же напоила и освежила своего супруга.

Придя в себя, отважный Ортнит вежливо сказал Вольфдитриху:

— Если бы была на то твоя воля, то я охотно взял бы тебя себе в товарищи.

— Заверяю тебя честью, пока я жив, я всегда буду тебе товарищем, — отвечал ему Вольфдитрих.

Тут поклялись они друг другу в верности и с тех пор почти не расставались, пока смерть не разлучила их.

Вместе пошли они в бург, и королева встретила их там радушным приветствием.

Вольфдитрих остался в Гарде, и было ему там так хорошо, что он прожил целых полгода, ни разу не вспомнив о своей жене. Наконец сам Ортнит напомнил ему, что нехорошо делает он, покидая так надолго свою жену и свое королевство.

— Дурно поступал я, забывая так свою жену и свои земли, и теперь, конечно, пора уж мне ехать домой, — отвечал ему Вольфдитрих.

Поспешно простившись с королем Ортнитом, поехал он к берегу моря. Там нашел он жену свою, Сигмину: соскучилась та без мужа и поехала его разыскивать. Обрадовались они друг другу и вместе вернулись в старую Трою к великому удовольствию всего своего двора.

Недель через шесть после возвращения своего в Трою Вольфдитрих поехал к одному большому озеру. Тут рассчитывал он поохотиться со своими собаками. Вместе с ним поехала и жена его, Сигмина, и в то время, как Вольфдитрих разыскивал дичь, Сигмина оставалась в шелковой палатке, раскинутой для нее в лесу. Но вот раз Вольфдитрих, уже вволю наохотившись, вернулся было к ней отдохнуть, как вдруг увидал он пробежавшего лесом чудного зверя. Это был прекрасный олень с рогами, разукрашенными золотом; его подослал старый рыцарь, Дразиан, соблазнившийся красотою королевы Сигмины.

— Не удерживай меня, моя милая, — сказал, завидя оленя, Вольфдитрих своей жене, — мне надо опять в лес на охоту.

Вместе с одним из своих охотников погнался он за оленем, оставив королеву одну в палатке. Тогда явился к ней старый рыцарь и увез ее с собою за море в свой прекрасный замок. Между тем Вольфдитрих долго и тщетно преследовал оленя и, наконец, утомившись, бросил охоту и повернул назад. Уже поздно вечером вернулся он в палатку, нашел ее пустою и, нигде не находя своей жены, принялся громко жаловаться и плакать. Потом надел он платье пилигрима, взял в руки страннический посох и отправился разыскивать свою жену. Прежде всего пошел он домой, чтобы узнать, не вернулась ли она одна без него, или не знает ли там кто-нибудь о ее судьбе. Ничего тут не узнав, пересек он море на своем прекрасном корабле и, идя все выше и выше в горы, пришел, наконец, в Гарду, в прекрасный замок Ортнита. Никто не узнал его там, хотя все, конечно, были бы рады его приезду, и Вольфдитрих, не открывая, кто он, попросил у Ортнита позволения остаться в его замке.

— В этом я не откажу тебе, — сказал Ортнит и стал его расспрашивать о том, где он бывал и что видел.

— Не слыхал ли ты о человеке, которого зовут Вольфдитрихом? — спросил его наконец Ортнит.

— Много и далеко странствовал я по чужим краям, — отвечал странник, — но Вольфдитриха не знаю: я нигде не встречал его и никогда ничего о нем не слыхал.

Ортнит за руку повел его к себе и посадил с собою за стол. Молча поглядывала на него королева, да посмеивалась про себя она сразу узнала отважного воина. Вечером, когда все легли спать, Либгарда вышла на двор замка. Пилигрим не ложился еще и прогуливался по двору. Сначала она издали наблюдала за ним, а потом подошла к нему.

— Я узнала тебя, Вольфдитрих, — сказала она ему, — почему явился ты к нам в таком виде? Не случилось ли с тобой какой-нибудь беды?

— Раз ты узнала меня, то я не скрою от тебя: большое горе постигло меня, — отвечал Вольфдитрих.

Либгарда побежала к Ортниту, разбудила его и сообщила ему радостную весть, что странник был не кто иной, как сам Вольфдитрих. Обрадовался император; поспешно оделся он и вышел на двор замка, чтобы достойно принять друга.

— Зачем не открыл ты мне своего имени? — говорил Вольфдитриху император. — Тебе нет позора в том, что я не узнал тебя. Поведай же мне теперь свое горе.

Тогда Вольфдитрих рассказал ему о похищении своей жены и о том, как он уже целых полгода тщетно ищет ее повсюду.

— Если суждено мне еще долго вести такую жизнь, то я предпочел бы умереть, — добавил он.

— Я помогу тебе в твоей беде, — сказал ему император.

Доблестные витязи стали собираться в путь. Но тут Либгарда принялась громко жаловаться и плакать, и проклинать тот день и час, когда увидала Вольфдитриха, — из-за него Ортнит готов был покинуть ее одну.

— Не беспокойся и не хлопочи из-за меня, — говорил Ортниту Вольфдитрих, — я один пойду разыскивать свою жену; отпусти же меня, друг мой, Ортнит, и да хранит тебя здесь Господь!

— Нет, я поеду вместе с тобой, — отвечал ему Ортнит, — я помогу тебе найти твою жену, или же никто уж никогда не увидит меня веселым здесь в Гарде.

Итак, пешком пустились они в путь и шли лесом и широкими полями, терпя нужду в питье и пище. На четвертый день к рассвету пришли они к домику одного лесничего; лесничий принял их приветливо и радушно.

— Вы не причинили мне никакой неприятности здесь в лесу, — сказал он им, — а потому, если пожелаете вы отдохнуть у меня, то я охотно приму вас и угощу, чем могу — хлебом, вином, курами и жареной дичью.

— Мы охотно отдохнем у тебя, — отвечал ему император Ортнит, — ты давно уже служишь мне верой и правдой, и за то должен я наградить тебя. Но теперь нам самим нужна твоя помощь.

Услыхав такой ответ, лесничий поспешил подать им все, что было у него в доме. Когда гости насытились, лесничий уговорил их лечь спать, и Ортнит скоро крепко заснул. Вольфдитрих же притворился только, будто собирается спать; выждав время, он встал и пошел к лесничему.

— Я теперь уйду, — сказал он, — а ты, смотри, не говори моему спутнику, куда я пошел, как бы он ни расспрашивал тебя: пусть отважный рыцарь вернется домой к своей жене.

Простившись с лесничим, пошел он узенькой тропинкой, которая привела его в густой еловый лес. Целых семь дней шел он лесом без питья и еды, питаясь лишь листьями да кореньями, которые находил он в лесу, да зеленой травой. Наконец начал он уже сильно уставать, и, подойдя к высокой скале, вблизи которой под липою бил ключ, он напился воды, подкрепился оказавшимися тут вкусными питательными кореньями и заснул.

Скала была очень высокая, с широкой плоской вершиной; на ней высился крепкий замок. Это был тот самый замок, где жила в плену у рыцаря Дразиана королева Сигмина. Случилось так, что как раз в это время подошла она к окну и сквозь чащу леса увидала странника, заснувшего около источника.

— Господин мой, — сказала она подошедшему к ней Дразиану, — если хочешь ты оказать мне милость, то прикажи позвать в замок вон того странника.

Дразиан сам пошел за Вольфдитрихом и разбудил его.

— Если хочешь воспользоваться удобным приютом, то я могу принять и накормить тебя, — сказал он ему.

— Мне это так необходимо, — отвечал Вольфдитрих, — что я готов вечно служить тому, кто даст мне вина и хлеба.

— Ну так пойдем со мной, — сказал ему старый Дразиан.

Старый рыцарь повел его в замок и усадил у ярко пылавшего огня. Поместившись тут, гость поспешил внимательно оглядеться (он поступал так по привычке), увидел прекрасную занавесь и вдруг обрадовался: эта занавесь была похищена из его палатки в одно время с его женой. «Наконец-то достиг я цели!» — подумал он.

Вольфдитрих вскочил со своего места и стал рассматривать занавесь.

— Лучше бы тебе отдыхать у огня, чем осматривать комнату, — сказал ему старый Дразиан.

— Часто случается видеть много необыкновенного; так бывало и со мной, — возразил Вольфдитрих, — за время странствий моих по чужим землям пришлось мне видеть и слышать много нового и необычайного, о чем и не слыхивали еще в этой стране.

С этими словами Вольфдитрих снова уселся у огня и принялся беседовать с Дразианом, рассказывая ему о том, что случилось ему видеть на своем пути. Между тем, в душе он чувствовал сильное нетерпение и едва мог дождаться ужина.

Наконец стали громко сзывать всех к ужину, и в замке появилось множество карликов; вслед за ними вошла королева. Она ласково приветствовала Вольфдитриха, наклонив в знак привета голову, и приказала поместить странника за столом напротив себя. Когда же все уселись, она стала пристально разглядывать его и наконец спросила:

— Скажи мне, странник, далеко ли ты странствовал и не слыхал ли ты о человеке, которого зовут Вольфдитрихом?

— Я нигде не встречал его, госпожа, — отвечал странник, — и мне трудно сказать тебе о нем что-нибудь верное, но слыхал я, что недавно в старой Трое один молодой король обвенчался с одной прекрасной знатной девушкой.

При этих словах королева заплакала, — глаза ее покраснели, и слезы ручьями потекли по ее лицу.

— Что ты сделал? — воскликнул старый Дразиан. — Ты огорчил королеву и за то должен заплатить своею жизнью!

— Нет, господин, — вступилась королева, — то было бы с твоей стороны вероломством. Я же готова даже стать твоей женой, лишь бы ты оставил в покое этого странника.

— Ну хорошо, ради тебя я готов миловать его, — отвечал Дразиан.

Ужин окончился, и карлики разошлись.

В зале оставались только Дразиан, королева и Вольфдитрих. Видя, что и Дразиан собирается уйти и хочет увести с собою королеву, Вольфдитрих поспешно выхватил свой спрятанный в странническом посохе меч.

— Довольно уж жила она тут, — крикнул он, — теперь пора ей вернуться ко мне!

— Ну так давай же биться из-за нее, и пусть достанется она тому из нас, кто одержит победу! — воскликнул старый Дразиан.

Вольфдитрих безмерно обрадовался такому предложению.

По приказанию старого рыцаря сейчас же принесли три кольчуги.

— Я предоставляю тебе выбор, — возьми, какую хочешь, — сказал Вольфдитриху хозяин замка.

Одна из кольчуг была стара, с чересчур крупными звеньями, две же другие были совсем светлые, серебристые; но Вольфдитрих сейчас же схватил старую.

— Кто это надоумил тебя? — с досадою спросил старик.

Поспешно вооружился Дразиан. Королева сама помогала Вольфдитриху вооружиться, завязывала ремни у доспехов.

Наконец поединок начался. Пять раз сходились бойцы, и на шестой раз Вольфдитрих упал. Сейчас же сбежалось множество карликов с копьями и мечами, и все они бросились к Вольфдитриху, намереваясь убить его.

— Господи, Боже мой, неужели ты меня покинешь? — воскликнула королева.

Вольфдитрих тоже обратился с молитвой к Богу, и сейчас же почувствовал приток свежих сил. Быстро вскочил он на ноги, и добрый меч его зазвенел в его руке.

Высоко взмахнув им над головой, бросился он на рыцаря и нанес ему такой удар, что рассек Дразиана от плеча до пояса. Дразиан повалился наземь и тут же умер. Карлики перепугались, разбежались и попрятались по углам.

— Много зла причиняли мне эти карлики, — сказала королева.

— Они должны теперь искупить это, — отвечал Вольфдитрих и вслед за тем сам своей рукою поджег замок.

Когда замок сгорел и вместе с ним и карлики, Вольфдитрих с женою пустились в путь. Они повернули в еловый лес и пошли по узенькой тропинке, и через пять дней пришли к тому самому лесничему, у которого ночевал Вольфдитрих. Но Ортнита тут уже не было. Расспросив лесничего, каким путем тот пошел, Вольфдитрих и королева пошли в ту же сторону, надеясь нагнать Ортнита, и, действительно, скоро увидели его.

— Здравствуй, товарищ, — издали закричал ему Вольфдитрих, — я рад тебя видеть! Мне удалось как нельзя лучше довести до конца свое дело. Жаль только, что ты все-таки разыскивал меня. Но скажи мне, отчего ты так почернел?

— Знай же, друг мой, Вольфдитрих, — отвечал Ортнит, — что прежде, чем нарушить данную тебе клятву, я чуть было сам не погиб. У подножия одной скалы встретил я огромного великана и долго бился с ним изо всех сил. Не раз нападал он на меня со своим каменным жезлом, но Господь Бог помог мне одержать над ним победу. В этой высокой скале была пещера, которая была битком набита карликами и разным недобрым людом. Они жгли серу, вар и смолу. От этого-то дыму и стал я так черен. Великан этот служил одному рыцарю, по имени Дразиан; ему же принадлежала и скала со всеми ее обитателями.

После этого отважные воины вернулись в Гарду и еще издали увидали на зубчатой стене королеву Аибгарду, Здесь с нетерпением ждала она их уже много дней и сильно обрадовалась, увидя их на дороге. Целых четырнадцать дней прогостили Вольфдитрих с Сигминой у Ортнита и наконец стал просить его отпустить их домой. Ортнит сначала не соглашался, но Вольфдитрих стоял на своем.

— Подумай только, — говорил он Ортниту, — долго ли пробыл ты в отсутствии, а и за это время накопилось немало беспорядков в твоем царстве. Каково же должно быть теперь в моем королевстве, где я не бывал уже почти год?

Делать нечего, Ортнит внял его словам и, скрепя сердце, отпустил его домой.

Переплыв море, Вольфдитрих и Сигмина прибыли наконец в старую Трою, где все встречали их с большой радостью. Но недолго пришлось Вольфдитриху наслаждаться миром и отдыхом: прекрасная королева Сигмина прожила с ним еще всего лишь полгода и, по воле Божией, умерла.

III

Вольфдитрих горько оплакивал свою жену и, наконец, на ее могиле возложил на себя крест и отправился ко гробу Господню.

В море он был застигнут бурей, и ветром отнесло его корабль к какому-то незнакомому берегу. Так как буря не прекращалась, то Вольфдитрих вышел на берег, чтобы собраться с силами и отдохнуть, а тем временем злой дух похитил его корабельщика, спокойно спавшего на своем судне, так что Вольфдитрих был принужден продолжать путь один. На корабле оставался еще мальчик, правда, постигший уже искусство управлять парусами, но еще слишком слабый, чтобы одному справляться с ними, а потому Вольфдитрих сам помогал ему и в то же время учился у него.

Так в течение нескольких дней продолжали они свой путь вдвоем, как вдруг заметил их разбойничий сарацинский корабль и напал на них, осыпая их градом стрел и копий. Видя, что оборона невозможна, Вольфдитрих бросился в море, подплыл к неприятельскому кораблю, вскарабкался на него и в короткое время перебил всех, бывших на корабле, за исключением лишь одного сарацина, давшего ему обещание креститься. Сарацина этого звали Гере, а при крещении он получил имя Вернера и с тех пор всегда был самым верным спутником и боевым товарищем Вольфдитриха. Они продолжали путь свой уже втроем и высадились в Акконе, намереваясь пешком идти ко гробу Господню. Но не успели они еще выйти из города, как их нагнали приютившие их немецкие монахи, прося помочь защититься от нападения, которым угрожал их ордену один могущественный сарацинский султан. И действительно, султан этот вскоре напал на монастырь, но Вольфдитрих и монахи дали ему такой отпор, что он поспешил уйти и никогда уж больше не нападал на святую братию.

Паломники снова пустились в путь и благополучно шли целых семь дней, не встречая на своем пути никакого препятствия, как вдруг, уже под самым Иерусалимом, натолкнулись они на большое войско нехристей; от него отделился небольшой отряд и поскакал им навстречу. Вольфдитрих сейчас же ринулся в битву, но в то время, как он сражался, один из нехристей убил за его спиною мальчика, с которым Вольфдитрих не расставался с той поры, как ступил на корабль. Увидя это, Вольфдитрих в страшном гневе с такою яростью устремился на врагов, что перебил их всех до последнего, а вместе с ними и предводителя их Дельфиана.

Когда весть об этом распространилась, поднялись целые тысячи нехристей, чтобы отомстить Вольфдитриху, — убитый Дельфиан был родной племянник короля их, Мерциана. Но и такому войску стоило немало труда сладить с Вольфдитрихом и товарищем его, Вернером, и только после долгой и упорной битвы удалось им убить Вернера и взять в плен самого Вольфдитриха.

Связанного привели они его к своему королю и тот, встретив его грубой бранью, обещал вскоре его повесить. Но в то время, как король на радостях пировал вместе с предводителями своего войска, один из сарацин, — сам отважный воин, — сжалился над пленным христианским витязем, которого, казалось, ждала такая бесславная смерть. Подошел он к Вольфдитриху и стал расспрашивать его, откуда тот родом.

— Ну, скажи же мне, славный витязь, спасешься ли ты, если я дам тебе коня и оружие и выведу отсюда в открытое поле? — спросил наконец сарацин.

— Да, я, конечно, тогда спасусь, — отвечал Вольфдитрих.

Тогда сарацин привел ему коня, развязал ремнй и, дав Вольфдитриху в руки оружие, вывел его на открытое место. Очутившись на свободе, Вольфдитрих поскакал во весь опор к Иерусалиму.

Случилось, что как раз в то самое время на зубчатой иерусалимской стене прогуливался один христианин. Взглянув в поле, увидал он всадника, а за ним сарацинское войско. По платью он признал во всаднике христианина и поспешил назад в крепость, где было в это время до тысячи христианских воинов. Сейчас же вооружилось пятьсот человек и вышло из крепости в поле. При виде их Мерциан приказал трубить в свой военный рог, и язычники стали готовиться к бою. Скоро завязалась горячая битва. Много было тут разбитых щитов и мечей, много погибло сарацинских воинов. Вольфдитрих носился взад и вперед по полю битвы, нанося удары направо и налево. Сам Мерциан едва успел бежать всего лишь с пятнадцатью своими воинами. Христиане тоже потеряли до двухсот человек. После битвы они вместе с Вольфдитрихом похоронили убитых.

Наконец достиг он гроба Господня. Пробыв здесь недолгое время, собрался он в обратный путь. Напрасно упрашивали его жившие в Иерусалиме христиане остаться там для их защиты, — Вольфдитрих не согласился; еще раз помолился он у гроба Господня, и, распрощавшись со всеми, рано утром после обедни вышел из Иерусалима.

Долго пришлось ему странствовать, и много встретил он на пути своем разных приключений, но наконец добрался до земель, принадлежавших некогда его отцу. Тут дошла до него весть, что ленники его, оставленные им в Константинополе, герцог Берхтунг с сыновьями, по приказанию братьев его, королей Бауге и Ваксмута, были засажены в темницу и терпели нужду и горе. Сильно огорчился Вольфдитрих, но не решился идти один в Константинополь, чтобы попытаться освободить их, — ведь не удалось же ему справиться с Бауге и Ваксмутом даже тогда, когда было у него много надежных помощников и большое войско. И решился Вольфдитрих отправиться прежде к королю Ортниту, чтобы попросить его помощи. Добыв корабль, отплыл он в Сицилию, а оттуда собрался ехать в Лангобардскую землю. Но прежде, чем выехать, пришлось ему испытать немало бед.

Едва успел он выехать в глубь острова, как уже пришлось ему биться с могучим великаном Вольдемаром, давно уже державшим в страхе и ужасе всех жителей этой местности. Однако Вольфдитриху удалось-таки убить его.

Когда весть о том дошла до ближайшего города, принадлежавшего королю Марсильяну, король послал целую толпу своих рыцарей, чтобы с почетом и честью проводить к его двору неожиданного избавителя. Но Вольфдитрих еще издали завидел толпу направлявшихся к нему всадников и, приняв их сначала за врагов, стремительно напал на них. Убедившись же в своей ошибке, он с радостью согласился последовать за рыцарями в город. Король Марсильян со своею женою и дочерью приняли его радушно и ласково, и, благодаря их заботам и попечениям, Вольфдитрих мог наконец отдохнуть от своих тяжких и опасных паломнических скитаний и морских странствий. Но несмотря на все их просьбы, он не согласился долго гостить у них и скоро снова пустился в путь.

Через несколько дней пришел он в Тервис, где властитель той земли, король Вернер, давал великолепный пир в честь дочери своей, Амии. Как раз в это время все бывшие при дворе гости были заняты игрой: принцесса повесила на древко копья кольцо, и тот, кто на всем скаку поддел бы его своим копьем, должен был получить от нее в награду поцелуй. Вольфдитрих попросил у Вернера позволения принять участие в игре и, получив его, первый снял кольцо. За это рассердился на него граф Герман Тосканский и, зная, что у Вольфдитриха не было при себе ничего ценного, в насмешку вызвал его на состязание с условием, что побежденный уплатит победителю тысячу марок золотом. Вольфдитрих же со Своей стороны вызвал было его на нешуточный поединок, на котором побежденный рисковал поплатиться жизнью. Видя, что дело принимает серьезный оборот и опасаясь за жизнь графа Тосканского, король сам вступился в это дело и убедил Вольфдитриха принять вызов графа с тем, что дочь его, принцесса Амия, сама будет поручительницей за Вольфдитриха и, в случае проигрыша, сама выплатит за него тысячу марок. Когда же наступил день поединка, Амия сверх того взяла с графа клятву в том, что он ни в коем случае не позволит никому из своих людей прийти к нему на помощь. Недолго продолжался поединок, и скоро граф Герман лежал та земле, повергнутый могучею рукою Вольфдитриха. Видя это, люди графа, несмотря та его клятву, толпою напали та Вольфдитриха; но Вольфдитрих, положив копье поперек седла, стал так стремительно носиться среди нападавших, что многие из них, задетые копьем, попадали та землю; наконец сам король вступился в дело и водворил мир.

Вскоре после поединка Вольфдитрих собрался в дальнейший путь. Но тут прекрасная Амия, успевшая полюбить отважного воина, стала просить своего отца выдать ее за него замуж. Не очень-то было то по душе королю Вернеру, но, уступая просьбам дочери, пошел он к незнакомому рыцарю и, не зная даже его имени, предложил ему жениться на принцессе, обещая передать ему после своей смерти своих слуг и все свои земли. Но неведомый рыцарь, к удивлению его, отказался от его предложения.

— Покинул я в Греции одиннадцать верных моих ленников в большой беде и опасности, — сказал ему Вольфдитрих, — и если удастся мне освободить их, я вернусь с ними сюда, и тогда пусть дочь твоя, если пожелает, выберет себе в мужья любого из них: все они благородные графы и вполне достойны ее руки.

После этого Вольфдитрих уехал и вскоре прибыл в землю Лангобардов. В то время было там пятнадцать разбойников, грабивших на дорогах людей; они жили в лесу и причиняли много вреда всем жителям этой местности. Отважный витязь Вольфдитрих поехал в этот лес один и выдержал там отчаянную борьбу. Говорят, что, завидя его, разбойники стали переговариваться:

— Вот подъезжает к нам рыцарь, — знайте, что панцирь его должен достаться мне, — сказал один.

— Что бы ни думал он о своей силе, он должен будет уступить мне своего коня, — сказал другой.

— Мне отдаст он свой шлем, — сказал третий.

— А я удовольствуюсь и мечом, — добавил четвертый.

Так заранее поделили они между собой все, что было при нем. Заметя их, витязь поскакал в лес, вне себя от гнева, напал на разбойников и стал наносить им глубокие раны. Могучей рукою разбивал он на них крепкие шлемы и троих из них мертвыми поверг на землю. Не могли стерпеть этого разбойники, и все сразу стремительно напали на Вольфдитриха и вышибли его из седла. Но Вольфдитрих вскочил на ноги и, пеший, продолжал борьбу. Плохо же пришлось тут тем, кто подвертывался ему под руку: все они поплатились своею жизнью.

Так кончилась отчаянная битва. Отважный Вольфдитрих одержал в ней верх.

— Ну вот, теперь все вы получили поровну, — сказал он с насмешкой и поехал прочь.

Вольфдитрих ехал своим путем-дорогою, никого ни о чем не расспрашивая, и никто ничего ему не рассказывал, но все люди, которых встречал он на дороге, казалось, были чем-то опечалены. Ничего не знал он о судьбе Ортнита, а между тем Ортнита не было уже в живых: погиб он в борьбе с одним из свирепых драконов, поселившихся в его владениях[16].

Раз рано утром выехал Вольфдитрих на узенькую тропинку, которая привела его в большой еловый лес, и был этот лес так част, что нигде не было видно ни полянки, ни просвету. На дворе стояла темная ночь, и Вольфдитрих издали слышал, как шумело и кипело озеро Гарды. До него доносилось постукивание сторожей и громкий плач и горестные жалобы какой-то дамы. Вольфдитрих поспешил туда, не дожидаясь рассвета. Сойдя с коня, под уздцы повел он его лесом и, приблизившись к замку, привязал, а сам взобрался на замковую стену. Оттуда услыхал он ясно, что это плакалась и жаловалась королева. Горько жаловалась она, и скорбь ее, видимо, была велика.

— Здесь, в Гарде, навсегда лишена я теперь всякой отрады, — говорила она. — Царь небесный, за что разлучил ты меня с моим мужем? Среди больших трудов и опасностей добыл он меня в земле нехристей, и все родные мои теперь чуждаются меня. Я была язычница, он же христианин, и я ради него сама пожелала креститься, а теперь я должна была потерять его!

— Умерь свой плач и свои жалобы, славная королева, — заговорил наконец с крепостной стены Вольфдитрих.

Стыдно стало благородной королеве, и она уже хотела было уйти к себе, но Вольфдитрих стал просить ее остаться.

— Скажи мне, о ком ты так горюешь и кто тот отважный воин, которого ты так оплакиваешь? — говорил Вольфдитрих.

Смутилась королева: пришло ей на ум, что сам ее повелитель, любимый муж ее, Ортнит, вернулся и спрашивает так лишь для того, чтобы испытать ее.

— Ты ли это, господин мой? — воскликнула она. — Что сделала я, бедная, для того, чтобы ты так испытывал меня? Откройся же скорее и избавь меня от скорби, великий император Ортнит! Здесь повседневно приходится мне терпеть такое горе, что скоро смерть покажется мне слаще жизни. Дело дошло до того, что один из слуг Ортнита требует меня себе в жены!

— Я не господин твой, а несчастный изгнанник, лишившийся своих земель и слуг и всего отцовского наследия. Видишь ли, тебе, госпожа, поверил я свое великое горе, но все же твое горе кажется мне больше моего. Скажи же мне, как это все случилось?

— Все здесь говорят, что господин мой умер. Я же знаю, что отсюда проводила я его хорошо вооруженного, — собирался он сразиться со страшным драконом, и с тех пор я его не видела.

— Заехал я сюда, ища приключений, — отвечал ей Вольфдитрих, — понятны мне теперь твои жалобы и стоны, и я готов отомстить дракону за гибель твоего господина. Не могу я оставаться глух к твоим слезам.

— Не советую тебе браться за это, — отвечала королева, — супруг мой, император Ортнит, обладал силою двенадцати мужчин, и все-таки дракон унес его в свою берлогу. Останься лучше тут, чтобы не пришлось мне оплакивать двоих.

— Того не будет, королева, — сказал Вольфдитрих, — я поеду в лес и убью дракона или же сам погибну!

С этими словами Вольфдитрих отвязал коня и вскочил в седло, даже не продевая ноги в стремя. Со слезами смотрела на него королева Либгарда.

— Горе мне! — говорила она. — Это так похоже на моего господина!

Вольфдитрих же, поклонившись королеве, поспешно повернул назад в лес. Долго ехал Вольфдитрих берегом Эчи в горы по крутой дороге и наконец наткнулся на убитого человека и умирающую женщину. Вольфдитрих сошел с коня и подошел к женщине, надеясь помочь ей. От нее он узнал, что убитый был граф, ее супруг, и что убит несчастный вдруг напавшим на них драконом. Помочь женщине было уже нельзя, и она скоро умерла.

Вольфдитрих, исполнив христианский долг и похоронив их обоих, поехал дальше, все более и более углубляясь в горы, и приехал наконец на то место, где, как говорили, Ортнит заснул на пути и во время сна был застигнут драконом. Вольфдитрих тоже сильно устал и тоже решился прилечь тут, чтобы отдохнуть. Вскоре в лесу показался дракон. Верный конь Вольфдитриха, сорвавшись с привязи, пытался было разбудить своего господина, но видя, что усилия его тщетны, сам бросился навстречу чудовищу, ударами копыт прогнал его назад в лес и сам погнался за ним.

Проснувшись, Вольфдитрих не нашел коня на том месте, где его оставил, и пошел осматривать местность. Наткнувшись на гигантские следы, запечатлевшиеся на песке, он пошел по ним в лес и вскоре набрел на своего коня, забрызганного кровью. Тут понял он, какой опасности подвергался во время сна. Продолжая идти по следам, добрался он до берлоги дракона. Но самого дракона там не было, — он успел уже снова выйти на добычу; в берлоге же были только его птенцы, и Вольфдитрих решил не трогать их, пока не убьет старого дракона. Но потом пришлось ему в том раскаяться.

Проехав еще немного, услыхал он в лесной чаще такой шум и топот, какого никогда еще не приходилось ему слышать ни в одной битве; оказалось, что там происходила борьба дракона со львом: дракон напал на льва и хотел его растерзать. Вольфдитрих живо соскочил с коня и поспешил напасть на дракона, но после недолгой битвы меч его разлетелся в куски при ударе по твердому хребту чудовища; дракон же успел захватить обоих своих противников — льва пастью, а Вольфдитриха хвостом, — и потащил их к себе домой, чтобы отдать на растерзание своим птенцам.

Птенцы сейчас же пожрали льва, но оказались не в силах как-нибудь закусить одетого бронею человека и принялись играть им, подбрасывая его туда и сюда, пока у него не захватило дух и он не лишился сознания.

Но вот наступил вечер и положил предел этой игре. Старый дракон заснул вместе со своими птенцами, и Вольфдитрих понемногу пришел в себя. Поднявшись на ноги, стал он обшаривать пещеру, служившую логовом драконам, и нашел наконец меч, в рукоятке которого светился крупный драгоценный камень. Это был меч «Роза», и принадлежал он Ортниту; тут же неподалеку лежали и останки самого Ортнита, заключенные в хорошо знакомую Вольфдитриху броню.

Как только утро засерело на небе, Вольфдитрих принялся рубить найденным мечом детенышей дракона и перебил их всех полусонных; но старый дракон проснулся шума, и Вольфдитриху опять пришлось вступить с ним жестокую борьбу.

Нелегко далась ему победа, но все же, в конце концов, он убил и старого дракона.

Покончив с чудовищем, Вольфдитрих отрезал языки у убитых драконов, похоронил тело Ортнита, а сам надел его вооружение и кольцо, бывшее у него на пальце.

Сев на своего верного коня, Вольфдитрих снова пустился в путь. Но скоро он потерял дорогу и долго блуждал среди диких и неприступных гор, пока не подъехал наконец к высокому бургу. Это был бург Фалькениц; он принадлежал жестокому язычнику, королю Белиану. У Белиана была дочь, Марпали, девушка необычайной красоты. Множество славных витязей приезжало к королю Белиану, — привлекала их молва о красоте его дочери, но король Белиан всех их убивал и головы убитых выставлял на стенах своего замка. В то время, как Вольфдитрих подъехал к бургу, над стенами его было вывешено до пятисот отсеченных голов, некогда принадлежавших славным витязям. Но Вольфдитрих так устал и проголодался, что тем не менее въехал во двор замка.

Король Белиан с дочерью видели, как въезжал он во двор, и оба вышли к нему навстречу и приняли его радушно и ласково. Молодая девушка усадила Вольфдитриха и стала с ним беседовать. Никогда еще ни один язычник и ни один христианин не нравился ей так, как Вольфдитрих.

— Скажи мне, славный витязь, как тебя зовут? — спросила она.

— Я — король Пильгерин из Трои, — отвечал ей Вольфдитрих.

Обрадовалась девушка, услыша это имя.

— Ну, значит, мне нечего тревожиться, — сказала она. — А я опасалась, уж не Вольфдитрих ли ты из Константинополя: отцу моему, Белиану, предсказано, что Вольфдитрих победит его в метании ножей.

Король Белиан пригласил Вольфдитриха за свой стол, велел подать ему вина и еды.

— А завтра, — сказал он, — мы посмотрим, кто из нас искуснее в метании ножей.

Дочь Белиана пожалела прекрасного витязя и, желая спасти его, упросила отца не заставлять гостя участвовать в состязании, если витязь согласится сегодня же стать ее мужем, и когда король Белиан, по обычаю своему, перед отходом ко сну подал гостю последний кубок, она сама опрокинула кубок и пролила вино прежде, чем Вольфдитрих успел прикоснуться к нему: то было чудодейственное питье, при помощи которого Белиан лишал своих противников силы и ловкости.

Но Вольфдитрих был христианин и не мог решиться жениться на язычнице, а потому ему все-таки пришлось состязаться в игре с королем.

На другой день утром язычники очертили на дворе круг и принесли две низенькие скамейки и шесть ножей. Каждый из соперников получил по скамейке и по три ножа.

— На беду твою Бог твой привел тебя сюда, — сказал язычник Вольфдитриху.

Бойцы разошлись по своим местам. Вольфдитрих не надеялся уже сохранить свою жизнь.

— Царь небесный, помоги мне уйти отсюда живым, — молился он. — Ты один только можешь меня спасти!

Белиан взял в руку первый нож.

— На этот раз береги свое темя! — сказал он и со злобою метнул нож в витязя и срезал ему два завитка волос как раз на самой маковке.

— А теперь береги свои ноги, — сказал Белиан, беря другой нож.

Вольфдитрих подскакнул на месте, и нож, пролетев между его ног, вонзился глубоко в землю.

— Кто научил тебя этому прыжку? — воскликнул Белиан. — Так прыгать умел на свете один только герцог Берхтунг. Уж не Вольфдитрих ли ты? Если так, то скажи прямо, и я сделаю тебя господином над моими бургами, землями и людьми: Берхтунг был моим товарищем в течение целых тридцати двух лет, и ради него я готов даровать тебе жизнь.

— Никогда не знал я герцога Берхтунга, — спокойно отвечал ему неустрашимый витязь.

— Неужели Магомет покинет меня? — воскликнул Белиан. — Никогда еще не бывало со мною, чтобы я промахнулся два раза кряду. Берегись же, я намечу теперь прямо в сердце, — продолжал он, взяв третий нож.

Но он промахнулся и по третьему разу: Вольфдитрих и тут сумел уклониться от удара.

— Ну, теперь мой черед, — сказал Вольфдитрих, — берегись же! Первым ножом попаду я тебе или в правый глаз, или в левую ногу.

— Горе мне! — воскликнул язычник. — Как мне укрыться от такого удара? Помоги же мне, Магомет!

Вольфдитрих бросил первый нож. Сам смотрел он Белиану в глаз, а целил в ногу и прорезал ее насквозь.

— Вот видишь, я не дал промаха, — смеясь сказал он Белиану, — как думаешь, кто научил меня этому?

— Теперь я вижу, что ты должен быть какой-нибудь знаменитый князь, — почтительно отвечал ему Белиан.

— Зовут меня Вольфдитрихом, и я твой враг.

— Как? Ты тот самый греческий король Вольфдитрих, которому суждено лишить меня жизни?! Пощади же, и не убивай меня! — взмолился Белиан. — Я уступлю тебе все свое царство и отдам в жены свою дочь.

— Не нужно мне ни твоего царства, ни твоей дочери, — отвечал Вольфдитрих, — сегодня должен ты заплатить мне за гибель стольких славных рыцарей. Тут дело идет о твой жизни! Береги же на этот раз свое темя!

Вольфдитрих взял второй нож и злобно метнул его в язычника и пробил ему щит и темя.

Белиан закричал так громко, что вопль его отозвался во всем бурге. Он громко призывал на помощь Магомета и укорял свою дочь, пролившую питье.

— Берегись, теперь намечу я тебе прямо в сердце! — сказал Вольфдитрих, берясь за третий нож.

И на этот раз не дал он промаха: прямо в сердце попал он язычнику. Белиан свалился со скамьи и тут же умер.

Победив таким образом Белиана, Вольфдитрих вскочил на коня, намереваясь как можно скорее уехать из этого места, но оказалось, что перед бургом, где накануне еще простирался прекрасный луг, теперь бурлило глубокое озеро: это превращение совершила своими чарами дочь Белиана, Марпали.

«Ну, уж если суждено мне погибнуть здесь жертвой коварства и хитрости этой злой женщины, то пусть же и она умрет вместе со мною», — подумал Вольфдитрих и, вернувшись в бург, схватил девушку, несмотря на все ее сопротивление, и поехал с нею прямо к озеру. На этот раз оказалось, что через озеро был перекинут мост; Вольфдитрих поехал по этому мосту, но когда доехал он до середины, то мост сломался и обрушился и впереди, и позади него, — уцелели одни только сваи, поддерживавшие его коня. Пораженный неожиданностью, Вольфдитрих и не заметил, как выпустил из рук дочь Белиана; она же, вырвавшись на волю, превратилась в сороку и, как бы дразня его, полетела через озеро.

Тогда Вольфдитрих, вонзив шпоры в бока своего коня, принудил его спуститься прямо в пенящиеся волны, и, к удивлению рыцаря, воды вместо того, чтобы поглотить его, стали опускаться под ним все ниже и ниже, пока наконец не открылся на месте озера опять прекрасный зеленый луг, по которому рыцарь беспрепятственно направился в обратный путь.

После долгого и утомительного странствия Вольфдитрих вернулся в землю Лангобардов и застал там общую радость и веселие: люди рассказывали друг другу, что нашелся славный рыцарь, который отплатил за смерть Ортнита и убил дракона. Но вскоре, к удивлению Вольфдитриха, дошла до него и другая весть: рыцарь, убивший дракона, находился будто бы в Гарде и в эту минуту праздновал свою свадьбу с Либгардой, так как она поклялась, узнав о смерти Ортнита, что выйдет замуж за того, кто отомстит за него, и обещала передать своему супругу корону и власть надо всем государством.

Заторопился Вольфдитрих, услыхав такие вести, и скакал во весь опор, пока поздно вечером не приехал в Гарду. Остановившись перед бургом, оставил он своего усталого коня во рву, окружавшем стены, а сам прошел в ворота, несмотря на сопротивление слуг, не хотевших допустить в бург такого запыленного, неведомого им путника. В бурге, как странник, потребовал он себе питья, и королева выслала ему свой собственный кубок, наполненный вином. Выпив вино, Вольфдитрих отослал кубок обратно королеве, опустив на дно его кольцо Ортнита.

В бурге, действительно, праздновали свадьбу, и посреди нарядных гостей сидела королева Либгарда, а рядом с нею один знатный граф, бывший прежде слугою Ортнита и в котором теперь народ признал победителя дракона, потому что он привез в Гарду голову убитого чудовища. Увидя, что королева, взглянув на дно кубка, залилась слезами, граф было вскочил, чтобы наказать дерзкого, осмелившегося нарушить свадебное веселье, но Вольфдитрих сам стоял уже в дверях зала и громко крикнул:

— Ты ли это тот рыцарь, что убил дракона и в награду за подвиг должен получить руку королевы? Чем можешь ты это доказать?

Граф в гневе отвечал, что не намерен разговаривать с бродягами и ворами; но тут встала со своего места королева и громко возвестила, что незнакомец вернул ей кольцо Ортнита, а сам носит все его вооружение, и что сделать это мог только победитель дракона. Тогда граф приказал принести и показать всем головы драконов, но при виде их Вольфдитрих воскликнул:

— Смотрите сюда все, рыцари и дамы! Конечно, он победитель, потому что у него в руках головы драконов! Да только вот в чем чудо: все головы без языков, а этого с драконами еще не бывало. Или ты, может быть, где-нибудь бросил языки?

Граф не знал, что отвечать ему на такие речи, а Вольфдитрих продолжал громовым голосом:

— Ты — обманщик! Вот языки драконов: я сам вырезал их, когда после ужасной битвы убил чудовища в их пещере и отомстил за смерть Ортнита. Ты же нашел в лесу лишь их безжизненные тела!

С этими словами он снял шлем, и королева радостно воскликнула:

— Вольфдитрих, неужели ты мой избавитель?

Граф же при виде его узнал в нем своего победителя в Тервисе и поспешил скрыться из бурга.

После этого в бурге весело и радостно отпраздновали свадьбу Вольфдитриха с королевою Либгардою.

Но недолго жил Вольфдитрих со своею женою, радуясь своему новому царству: скоро стал он грустить и задумываться, и никто не знал причины его печали. Наконец раз ночью, когда в бурге все спали, королева Либгарда стала настойчиво расспрашивать его о причине его грусти, и он признался ей, что сильно печалит его судьба одиннадцати ленников, покинутых им в Константинополе. Засмеялась королева Либгарда.

— Чтобы утешить тебя, я могу дать тебе вместо них одиннадцать тысяч самых лучших воинов, — сказала она.

Но Вольфдитрих не переставал горевать и жаловаться, и наконец она согласилась, хотя и неохотно, снарядить для него большое войско из своих лангобардов и предоставить Вольфдитриху идти с ним на Константинополь.

Поспешно окончив приготовления, войско село на корабли и после непродолжительного плавания благополучно высадилось на берег невдалеке от Константинополя. Там Вольфдитрих привел в порядок свои войска и, поставив во главе их опытных предводителей, приказал им скрываться вблизи города, ожидая его зова. Сам же он накинул поверх кольчуги свое платье пилигрима и в таком виде поехал в город.

Поздно вечером подъехал он к крепостному рву и притаился под крепостною стеною. Недолго пролежал он тут, как услыхал уже плач и горестные жалобы своих ленников. Все они громко жаловались на свою судьбу и призывали святую Деву себе на помощь.

— Перестаньте плакать и жаловаться все вместе на свою судьбу, — сказал потом старший из них, Гербранд, — будем лучше молить Господа, чтобы он смилостивился над верным Вольфдитрихом.

— Вы, странствующие по крепостной стене, — заговорил Вольфдитрих из рва, — я слышу ваши горькие жалобы. Что дадите вы в награду тому, кто покажет вам Вольфдитриха целым и невредимым?

— Нет у нас никакого имущества, — отвечали они, — мы можем только плакаться на свою судьбу. Большую нужду терпим мы тут и молим Бога, чтобы Он всем нам послал скорее смерть. Много могли бы мы порассказать тебе о наших страданиях: мы закованы в цепи попарно и нам дают всего лишь по полхлеба на двоих да по глотку воды, и этим должны мы довольствоваться весь день.

— Слушайте же вы, странники по крепостной стене, — продолжал Вольфдитрих, — один пилигрим просит у вас четверть хлеба ради спасения самой близкой вам души, за которую обязаны вы раздавать милостыню.

— Если бы предложили мне поднять из гроба отца моего и мать, — отвечал ему Гербранд, — я и то не согласился отдать за это четверть хлеба. Только ради одной души решаемся мы на это — ради души господина нашего, верного Вольфдитриха.

С этими словами они бросили ему со стены четверть хлеба и снова все вместе принялись жаловаться св. Деве на свою злую долю и на смерть своего отца, герцога Берхтунга, погибшего в темнице.

— Порадуйтесь же, странники по крепостной стене, — снова заговорил Вольфдитрих из своего рва, — радуйтесь, отважные витязи: скоро явится к вам верный Вольфдитрих!

— Ах, если бы дал Господь, чтобы был он жив и здоров, — отвечали узники, — то мы охотно согласились бы жить хотя бы на дне преисподней. Но его нет уже в живых, оттого-то и терпим мы такую муку!

— Радуйтесь же, странники по крепостной стене, — заговорил опять Вольфдитрих, — радуйтесь, славные витязи! Я сам — верный Вольфдитрих!

— Слава Господу нашему Иисусу Христу за то, что судил он нам вновь увидать своего господина, — воскликнули узники, все разом воздев руки к небу, и с этими словами они с такою поспешностью спрыгнули со стены в ров, что разорвались цепи, сковывавшие их по рукам.

Однако в городе успели уже все это заметить, и люди повсюду стали рассказывать, что вернулся Вольфдитрих. Доложили о том и братьям Вольфдитриха, Бауге и Ваксмуту, и не порадовались они этой вести. Приказали они своим воинам вооружиться и напали на стоявших под стеною одиннадцать витязей, из которых один только носил оружие. Но остальные десятеро не теряли времени даром: как только кто-нибудь из нападавших падал под ударами Вольфдитриха, один из безоружных надевал его доспехи и брал себе его оружие. Таким образом, у Вольфдитриха скоро оказалось десять надежных и хорошо вооруженных товарищей. Тем не менее, видя перед собою бесчисленную толпу врагов, Вольфдитрих приставил ко рту свой рог и принялся трубить с такой силой, что звуки его рога далеко разносились по горам и лесам. Услыхали его лангобарды и поспешили на помощь королю. Поспешили к нему на помощь и многие из жителей города, признавшие в нем своего законного государя, и скоро Вольфдитрих одержал полную победу над своими братьями.

Бауге и Ваксмут были взяты в плен. Сыновья Берхтунга требовали немедленной их казни, но Вольфдитрих не согласился: он хотел живыми привезти их в Гарду и там уже казнить. Однако, по возвращении его домой, королева Либгарда встретила его братьев ласково и приветливо, точно самых близких и дорогих гостей. Видя это, Вольфдитрих рассердился.

— Тебе следовало бы так встретить моих верных ленников, а ведь это мои враги! — сказал он.

— Твои враги? — возразила королева. — Для меня они прежде всего твои братья и, следовательно, самые близкие мои родные, которых надлежит мне приветствовать первыми. После них я встречу столь же горячим приветом и твоих ленников.

Речь эта образумила Вольфдитриха, да и вражда сыновей Берхтунга к пленным королям успела тем временем остыть, и они тоже стали просить Вольфдитриха помиловать бывших их притеснителей.

Вскоре по возвращении своем домой, в Гарду, Вольфдитрих в первый раз устроил при дворе своем великий пир и пригласил на него всех, кто когда-либо оказал ему помощь и содействие или выказал к нему доброе расположение. Между приглашенными были Вернер, владетель замка Тервис, со своею дочерью Амиею.

В Тервисе с удивлением узнали, что некогда гостивший там странствующий рыцарь оказался знаменитым греческим витязем и могущественным государем, и, получив приглашение, Вернер с дочерью поспешно снарядились в путь. По прибытии их в Гарду прекрасная Амия так понравилась Гербранду, старшему сыну Берхтунга, что он просил ее руки и вскоре женился на ней. Вольфдитрих дал им во владение замок Гарду, пограничный с Вернеровской маркой. Через год родился у них сын, Гильдебранд, о котором впоследствии ходило много рассказов по всему свету.

Вольфдитрих щедро наградил землями и остальных сыновей своего воспитателя. По окончании празднеств и пиршеств все гости его, радостные и довольные, разъехались по домам.

Несколько лет Вольфдитрих жил счастливо и спокойно с любимою своею женою Либгардою; была у него дочь, Сидрат, и сын, которого он по деду назвал Гугдитрихом и отдал на воспитание Гербранду. У Гербранда, кроме Гильдебранда, было еще два сына, Нере и Эльзан, и красавица дочь, Маргарита, родоначальница Вюльфингов.

Когда Гугдитриху исполнилось двенадцать лет, мать его умерла, и Вольфдитрих был так огорчен потерею любимой жены, что передал свою власть и царство сыну своему, Гугдитриху, а сам удалился в уединенный монастырь, стоявший на границе христианства и язычества, чтобы там в тишине и молитве ожидать конца своей жизни. Но вскоре один сарацинский король завел с христианами войну и стал теснить монастырскую братию. Один из воинов этого сарацина, явившись в монастырь послом с объявлением войны, был поражен видом одного из монахов и, возвратившись к своему королю, так описал его, что все испугались; а когда он назвал его имя — Вольфдитрих, у нехристей пропала всякая охота продолжать войну. Но дело было сделано и отступать было поздно, а потому сарацины, сознавая опасность, стали отовсюду набирать себе новые войска.

Вольфдитрих, видя, что одному ему с монастырскою братиею не справиться с таким несметным врагом, дал знать о том в Гарду, и сын его Гугдитрих пришел к нему на помощь с огромным войском; вместе с ним привели свои войска и сыновья Берхтунга, и даже внук Берхтунга, молодой Гильдебранд, тут в первый раз участвовал в походе.

Когда же, после блистательной победы, все союзники Вольфдитриха вернулись домой, сам Вольфдитрих, чувствуя, что приближается его конец, пошел к настоятелю монастыря и просил себе какую-нибудь тяжелую эпитимию во искупление своих грехов и пролития крови. Набожный аббат приказал ему провести ночь в соборе, лежа на погребальных носилках и не вставать с них, что бы с ним ни случилось. Вольфдитрих охотно согласился, и монахи поставили для него в монастыре погребальные носилки. С наступлением ночи привели они Вольфдитриха в собор, уложили на носилки и оставили одного. И много же пришлось ему претерпеть в эту ночь! Все люди, когда-то убитые им, все, кому причинил он какое-либо зло, явились к нему, чтобы биться с ним; со всеми ими должен был он сражаться, не вставая с носилок, и борьба эта была тем ужаснее, что врагам его уже нечего было бояться смерти. За эту ночь волосы его стали белы, как снег.

Сам дьявол приходил искушать его в эту ночь; он являлся ему в образе его самых близких друзей и родных и даже в образе любимой жены его, Либгарды, и искушение было так сильно, что Вольфдитрих чуть было не поднялся с носилок, но Господь сохранил его.

В ту же ночь Вольфдитрих умер, и Господь принял его душу. Перед смертью Вольфдитрих пожертвовал большие земли монастырю, в котором провел остаток жизни, и ангелы перенесли к Богу его очищенную от греха душу.

Из сказаний о Дитрихе Бернском

Бегство Дитриха

ЕСЛИ ХОТИТЕ ВЫ послушать рассказ о чем-нибудь чудесном, то я могу сообщить вам великую новость. Не сердитесь на меня, если расскажу я вам правду об одном благородном, славном короле, — звали его Дитвартом. Вся римская земля признавала его своим государем и служила ему всеми своими силами. Много доблестных витязей служило ему ради великой славы, какою пользовался он в своем царстве. Во всех далеких и близких землях славился он своею храбростью и отвагой, и в его собственной земле царствовали мир и согласие.

Так жил Дитварт целых тридцать лет, пока не достиг наконец вполне зрелого возраста. В то время в земле его нравы былиочень строги и чисты, и юноши не приучались с ранних лет проводить время с женщинами или ухаживать за дамами, как это в моде теперь, в наше время. Оттого-то и люди в то время были добродетельнее и лучше, а вместе с тем и жилось им веселее.

Достигши зрелого возраста, Дитварт приказал посвятить себя в рыцари вместе со многими другими молодыми людьми, а потом, приняв на себя управление своим царством, собрал он на совет своих ближайших и самых верных советников и сказал им:

— Вы видите, что достиг я уже зрелого возраста и пора мне теперь жениться; посоветуйте же, которую из молодых девушек выбрать мне себе в жены?

Долго молчали советники; наконец один из них заговорил:

— Вполне одобряем мы твое намерение, но где найдем мы достойную тебя невесту?

— Все царства объездил я, — заговорил другой, — и много видал я добродетельных и прекрасных женщин, но ни одна из них не может сравняться в красоте и добродетели с дочерью короля Ладинера. Родина ее — страна Вестенмер, а зовут ее Минне. Дай Бог, чтобы удалось тебе добыть ее себе в жены, и я не думаю, чтобы кто-нибудь из твоих советников мог указать тебе более достойную тебя невесту.

Все остальные советники подтвердили его слова, и Дитварт, выбрав благородных и знатных послов, послал их своими сватами в землю короля Ладинера.

Одного из послов его звали Штархер, второго — Арнольд, третьего — Эревин, а четвертого — Балъдевин. Дитварт щедро снабдил их всем нужным для дальнего пути и дал им крепкий корабль и надежных корабельщиков. С плачем проводили послов их друзья и родственники, да и сам король сильно тревожился за их участь и пролил немало слез, прощаясь с ними, и долго провожал взглядом их корабль.

Послы же благополучно плыли себе да плыли, пока наконец, на одиннадцатый день, не прибыли они в страну Вестенмер. Перед ними возвышался замок Ладинера, Валданис, и корабельщики при входе в гавань начали понемногу убирать паруса. Увидали их из замка рыцари и дамы и выбежали на зубчатые крепостные стены, чтобы взглянуть на них.

— Хотелось бы мне узнать, что это за люди, — сказал король Ладинер, — послы ли это чьи-нибудь или же просто купцы?

Между тем послы вошли в гавань. Корабельщики бросили якорь, и гости высадились на берег. Усевшись на прибрежье, приказали они выгружать из корабля все привезенное ими добро — роскошные бархатные одежды и лучшие шелка из далекой языческой страны Много было у них запасено всяких хороших вещей. Нарядившись вместе со своими спутниками в дорогие красивые одежды, верхом на прекрасных конях поехали они в замок. В это время солнце готовилось уже спуститься на покой. Хозяева замка и их свита поспешили выбежать к воротам, чтобы достойно принять таких знатных гостей. Сбежались навстречу гостям и горожане, которым не терпелось разузнать, в чем дело.

Послов привели к королю и, получив от него разрешение изложить цель их приезда, Эревин сказал:

— Король римского царства шлет тебе свой поклон и просит тебя отдать ему в жены твою дочь.

— Я не прочь выдать за него свою дочь, — отвечал король Ладинер, — но если хочет он получить ее себе в жены, то пусть приедет сам и сам посватается к ней. Я буду ждать его к себе будущим летом. Да скажите ему еще, что у меня всего только двое детей: эта дочь да сын; они наследуют после меня мое царство и все мое достояние.

С таким-то ответом, угостив послов и оделив их дарами, король Ладинер отпустил их в обратный путь.

Едва успели они, прибыв на родину, войти в гавань, как уже со всех концов стал сбегаться к ним народ, горя любопытством и торопясь узнать, какие новости привезли они с собой. Но послы, едва лишь передохнув, сели на коней и поспешили в Рим, где в то время находился король, с нетерпением ожидавший их возвращения.

— Государь, — еще издали крикнул королю, завидя его, Эревин, — ты можешь порадоваться: все идет хорошо и согласно твоим желаниям. Король Вестенмера шлет тебе свой поклон и приглашает тебя приехать к нему, если тебе угодно, чтобы дочь его стала твоей супругой.

Дитварт приказал сейчас же снастить корабли и стал готовить себе блестящую свиту. С наступлением лучшего времени года, мая месяца, пустились они по морю в путь и надеялись скоро достичь берега. Но не то было суждено им судьбой, и прежде, чем кончилось их странствие, многие из них должны были лишиться жизни.

Не успели они пробыть и восьми дней в пути, как поднялась страшная буря; ветром отнесло их, несмотря на все их усилия, далеко в сторону и прибило к одному острову. Король приказал бросить якорь и убрать паруса. Путники сейчас же вышли на берег. Случилось так, что как раз в то время пробегал тем местом ужасный дракон, извергавший при дыхании пламя. Рев его гулом отзывался на берегу.

— Если сам Господь не придет к нам на помощь, — мы погибли! — сказал король своим спутникам.

Сейчас же приказал он достать с корабля щиты и оружие и приготовился сразиться с чудовищем. Тем не менее, слышали мы, что первый выступивший против дракона рыцарь, Тибальд Добрый, погиб, спаленный пламенем, извергнутым на него чудовищем.

Тем временем успел приготовиться к битве и сам король с сорока своими воинами. Все они по очереди стали нападать на чудовище, но, поверьте, целых тридцать человек погибло один за другим. Видя такую беду, король кликнул к себе на помощь всех своих людей, и сбежались они с луками и стрелами, с мечами и копьями, и принялись нападать на чудовище, — кто с чем был и кто как мог. Дракон защищался отчаянно, и даже самому королю пришлось было совсем плохо. Однако, видя грозящую беду, пришел Дитварт в такой гнев, что сам себя не помнил от ярости. Схватив копье, бросился он к чудовищу и нанес ему глубокую рану. Дракон заревел и стал извергать из своей пасти на короля смрад и пламя, и огонь был так силен, что даже панцирь на короле воспламенился. Король не потерял присутствия духа: стремглав побежал он к морю и погрузился в морские волны. Прохладившись немного, он выскочил на берег и снова напал на дракона. Долго продолжалась между ними жестокая борьба, — то тот, казалось, одолевал, то другой, но кончилось дело все-таки тем, что Дитварт нанес чудовищу такой удар, что оно с воем побежало назад в лес и скоро мертвое упало на землю. Но и король, обессилев от битвы, упал и долго лежал без сознания; в таком виде слуги его перенесли его на корабль, не надеясь уже на его жизнь.

Однако, когда после трехдневного пути завидели они замок Валданис, Дитварт так обрадовался, что радость вернула ему силы и он вскочил на ноги, как ни в чем не бывало.

Тут все обошлось благополучно: король Ладинер выдал за Дитварта свою дочь, и народ радостно приветствовал новобрачных по приезде их в римское царство. Долго и счастливо жили они, но из детей их остался в живых один лишь сын, Зигегер, наследовавший царство после своего отца, когда тот умер от старости.

Зигегер женился на Амельгарде, дочери короля Нормандии. У них было двое детей; дочь их звали Сигелиндой; она вышла замуж за Сигемунда Нидерландского и была матерью могучего Зигфрида, которого убил Гаген; у Зигфрида был сын Ортнит; о нем рассказывают много чудесного. Он женился на дочери одного языческого короля, и этот злой язычник послал в его землю свирепых драконов, которые там все опустошили и наконец лишили жизни и самого короля. Оставшаяся после него вдова обещала свою руку тому, кто отомстит драконам за гибель ее мужа. Это сделал Вольфдитрих, могучий греческий витязь, и королева сдержала свое слово и вышла за него замуж. У них родился сын Гугдитрих, он женился на Сигмине Французской. После его смерти владения его перешли к сыну его, Амелунгу.

У Амелунга было три сына, сильно различавшиеся друг от друга характером: двое из них, Дитгер и Дитмар, были славные и доблестные витязи, третий же сын был исполнен злобы и коварства. Это был вероломный Эрменрих, и на свете не бывало человека хуже его.

Умирая, Амелунг поровну разделил свои владения между своими тремя сыновьями, но, к несчастью, добрые сыновья его умерли вскоре после него, и остался в живых один только вероломный Эрменрих.

Дитгер завещал свои владения двум своим сыновьям, молодым Гарлунгам, которых воспитывал верный и преданный им Эккегард. Но едва успел умереть их отец, как коварный Эрменрих, захватив в плен молодых принцев, приказал их повесить. Так поступил он по совету двух злобных товарищей своих, Зибехе и Рибштейна; по их же советам и наущениям совершил он немало и других дурных дел.

Дитмар, умирая, передал свои владения сыновьям своим, Дитриху и Дитгеру. Дитгер был еще совсем дитя, но Дитрих, под руководством старого воспитателя своего, мейстера Гильдебранда, успел уже превратиться в сильного и прекрасного юношу, искусно владевшего оружием. Берн[17] был главным городом в его земле.

Раз Зибехе сказал своему господину:

— Теперь принадлежат тебе и земли Гарлунгов, но ты не можешь быть спокоен за свои владения, пока жив могучий Дитрих Бернский, и ты постоянно должен опасаться, как бы он не вздумал вдруг явиться к тебе сюда с большим войском.

— Благодарю тебя за совет, — отвечал ему король, — но было бы еще лучше, если бы ты сказал мне, каким образом удастся мне захватить его в свои руки, потому что с ним не так-то легко сладить, как с Гарлунгами.

— Государь, — заговорил тогда Зибехе, — пошли в Берн посла, и пусть он скажет твоему племяннику, что ты раскаиваешься в гибели молодых Гарлунгов и отправляешься в святую землю, чтобы поклониться Гробу Господню и замолить там свой грех, и просишь Дитриха охранять твои владения во время твоего отсутствия. Поверь, он сейчас же придет к тебе. А если он не приедет, собери войско и постарайся захватить его в его собственной земле.

Подивился король такому хитрому плану, но решился последовать ему и послал за графом Рандольтом из Анконы, чтобы отправить его послом в Берн. Когда приехал граф, Зибехе открыл ему свой коварный план, наказав сохранять все слышанное в величайшей тайне. Граф молча выслушал его, но в душе затаил иное.

Так покинул он двор Эрменриха и поехал в Равенну, где находились преданные слуги Дитриха, Сабен и Фридрих. Предупредив их обо всем, посоветовал он им поскорее вооружиться и быть наготове, чтобы отразить нападение Эрменриха. Затем посол пустился в дальнейший путь и не останавливался ни на один день, пока не приехал в город Берн Тут он сейчас же явился ко двору Дитриха прямо в его зал. В это время собралось около молодого короля много рыцарей и дам. Обрадовался Дитрих, увидя посла.

— Благослови тебя Бог, Рандольт, я, поистине, всегда рад тебя видеть, — приветствовал его витязь Гильдебранд. — Поведай нам, принес ли ты нам какие-нибудь вести, или же вообще скажи, как ты поживаешь!

— Я явился к вам с вестями, — отвечал Рандольт.

Тогда приказали выйти вон из зала всем, кроме самых близких и доверенных людей, и Рандольт повел такую речь:

— Просит тебя дядя твой, Эрменрих, приехать к нему, как только тебе будет можно, и никак не откладывать поездки дальше, как на утро. Теперь же скажу я тебе без утайки: когда бы и как бы ты туда ни приехал, ты потеряешь там и свое достояние, и жизнь. Лучше совсем отказаться тебе от этой поездки, чем обрести в ней смерть.

То было бы безутешное горе для всех твоих людей. Оставайся здесь, сын Дитмара! Я сказал тебе всю правду, без утайки. Кликни же клич по всей своей земле и собери побольше воинов в своих крепостях, — ты ведь знаешь теперь, что тебя ожидает предательство и измена. Да сохранит тебя Господь! Я же, с твоего милостивого разрешения, поеду домой в свою землю, и, поверь мне, на меня ты смело можешь положиться: ради тебя готов я пожертвовать своими воинами, достоянием, женой и даже собственной жизнью.

Посол уехал и, не останавливаясь на пути, явился прямо к Эрменриху, и сейчас же доложил ему то, о чем в Берне не было и помину.

— Государь, — сказал он, — я передал Дитриху твои слова, и теперь поступай, как тебе будет угодно. Отныне вы — чужие друг другу: он не приедет.

Великая беда и горе постигли тут Дитриха, и вероломство было их причиной. Это было первое горе, которое познал он прежде, чем успел достичь полной возмужалости. Эрменрих предлагал свое золото каждому витязю и щедро осыпал дарами тех, кто соглашался служить ему за плату. Так собрал он большое войско и сейчас же пошел с ним туда, где наверняка ждала его слава, — в герцогство Сполето. Много вреда причинил он тут. В марке Анкона опустошил он земли, разорил людей и приказал все спалить пожаром. Недолго оставался он и тут и пошел дальше, повсюду неся с собою грабеж и пожары. Никому не было пощады, ни знатным, ни малым, ни богатым, ни бедным, ни врагам, ни купцам, ни другим заезжим людям: всем приходилось туго от измены Эрменриха племяннику своему, Дитриху. Но Эрменрих о том и не думал и продолжал разорять огнем и мечом одну землю за другою. Так, не зная стыда, захватил он все римское царство, распространив, пожары до самого Милана и, не задумываясь, избивал мужчин и женщин. Со временем Господь наказал его за это, но тогда повсюду стоял вопль и плач, и только и было толку, что об этой обиде и угнетении Но король Дитрих ничего еще не слыхал о бедствиях, постигавших его людей.

Но вот в Равенне герцог Сабен узнал, что Эрменрих с войском стоит перед городом Миланом. К сожалению, была то правда, и никто не спасся от его руки. Говорят, Эрменрих дал клятву, что он не остановится на своем пути, пока не возьмет Берна.

Дитрих узнал обо всем от Фолькнанта, которого поспешил послать к нему с вестями герцог Сабеи Сначала Гильдебранд не хотел и верить, чтобы Эрменрих успел собрать такое большое войско, но Фолькнант утверждал, что при Эрменрихе до восьмидесяти тысяч воинов, и умолял Гильдебранда и Дитриха поскорее сзывать к себе на помощь своих друзей.

— Не надо только торопиться и действовать опрометчиво, — отвечал Гильдебранд, — и мы соберем такую силу, что Эрменриху придется плохо.

В то время, как они так совещались, пришла весть, что к Берну подходит какое-то чужое войско. Дитрих думал уже, что то появились враги, и приказал готовиться к защите города, но тут во двор его бурга въехало двое всем хорошо известных рыцарей: то были Гельмшарт и могучий Вольфгарт. Приехали они с вестью, что могучее войско, подходившее к городу, все состоит из надежных и преданных Дитриху друзей; они собрались к нему на помощь, как только узнали о вероломстве Эрменриха.

Тем временем прибывшие воины вошли в город и были там радушно приняты. Но не пришлось им долго отдыхать: враги были уже близко.

Дитрих объявил, что он намерен выйти со своим войском из города и напасть на Эрменриха, и при этой вести во всем городе поднялся плач и сетования: то матери и жены оплакивали своих сыновей и мужей, отправлявшихся в битву и, может быть, на верную смерть. Наконец сам король Дитрих вышел к толпившемуся народу и сказал: «Если есть здесь хоть кто-нибудь, кого я обидел или кому я причинил зло, то пусть он простит меня за то ради Господа Бога; не знаю, придется ли еще нам с вами свидеться». При этих словах плач и сетования только усилились, и все воскликнули, как один человек: «Да сохранит тебя Господь! Ты никогда не причинял нам никакого зла!»

Стояла глухая ночь, когда Дитрих со своими воинами услыхал вдали глухой шум от подходившего неприятельского войска. Гильдебранд посоветовал выслать соглядатаев, чтобы разведать, как велики неприятельские силы. Дитрих послал самого старика Гильдебранда и с ним Фолькнанта, Эревина и Гельмшарта; но не рады были они тому, что увидели.

— Государь, — сказали они, возвратясь к Дитриху, — враги чересчур многочисленны, и тебе их не одолеть. Вернись в город и придумай что-нибудь другое.

— О возвращении не может быть и речи, — воскликнул пылкий Вольфгарт, — мы должны сами напасть на них, витязи, хотя бы их было там до шестидесяти против одного из нас!

Дитрих же молча взял в руки знамя.

Воины тронулись, и в то время, как они подвигались вперед, к Дитриху тихонько подъехал рыцарь; это был Гупольт. Он прокрался в лагерь Эрменриха и привез оттуда отрадное известие: все воины спали там глубоким сном. Дитрих решил сейчас же дать битву; воины пришпорили коней и с обнаженными мечами и военным кличем Дитриха бросились вперед.

Всполошились люди Эрменриха, заслыша возгласы и топот коней.

— К оружию! На коня! — кричали они спросонок.

Но почти никто из них не успел приготовиться к обороне, когда воины Дитриха ворвались в их лагерь. Не потерялся Ринольд Миланский: с горстью своих воинов отважно встретил он Вольфгарта. Но это была последняя его битва: Вольфгарт ударом меча рассек ему шлем и череп. Вслед за Ринольдом встретил Вольфгарта Гейме со своими рыцарями, но и для них стычка оказалась столь же неудачной, и они потеряли многих воинов.

После этой последней и неудачной попытки Эрменрих бежал с поля битвы, покрытого телами его воинов. Воины же Дитриха захватили много пленных и в том числе даже сына самого Эрменриха, Фридриха.

Радостно встретили Дитриха в Берне, когда вернулся он туда после победы. Но сам король был печален: он знал, что не хватит у него сокровищ, чтобы наградить помогавших ему воинов так щедро, как он обещал. И знал он также, что если он теперь не сдержит своего слова, то вперед уже никто из них не придет к нему на помощь. Но Гильдебранд утешил его.

— Государь, — сказал он ему, — если твоего золота не хватит тебе, то возьми у меня, сколько пожелаешь.

— Возьми и у меня, — сказал Бертрам фон Пола, — у меня, в моем городе, накоплено много золота и драгоценностей, и я прикажу доставить их сюда.

Так пособили они ему в нужде. Дитрих отобрал и вооружил достаточное число надежных воинов, чтобы охранять на пути золото и драгоценности, так как дороги были еще далеко не безопасны. Сам Гильдебранд должен был везти сокровище, а с ним Вольфгарт и Дитлейб из Штейера и сам Бертрам из Полы.

Но тут-то и постигла их настоящая беда. Да будет проклята эта поездка! В глубокую печаль повергла она всю римскую землю и стала причиной безутешных слез и горьких жалоб. Из-за нее Дитрих Бернский утратил свою честь и лишился своих земель и имущества.

Эрменрих узнал-таки о том, что славные рыцари поехали за сокровищами. Тайно призвал он к себе пятьсот лучших своих воинов и стал с ними совещаться.

— Выезжайте вперед на дорогу, — сказал им Эрменрих, — и засядьте там в засаде. Когда же завидите вы воинов Дитриха, не медля нападите на них и захватите сокровище Захватите в плен и самих витязей и приведите их сюда.

Воины пустились в путь, и во главе их стал Витеге. День и ночь поспешно ехали они, пока не прибыли в Полу, где и отняли сокровища.

Как рассказывает нам книга, сам дьявол приготовил им место для засады около города. Тут спрятались они так ловко, что их никто и не приметил.

В это время послы Дитриха взяли золото, чтобы везти его в Берн через Истрию, и, навьючив коней, сейчас же покинули город и пустились в обратный путь. Без забот и хлопот ехали они три дня, и на четвертое утро, как сказывали мне, подошли они к крепости Мунтигель. Здесь хотели они отдохнуть после утомительного пути и приказали развьючить коней.

Ниоткуда не ждали они себе никакой беды и решились развести в поле большой костер.

Но тут-то и начинается история. Не успели они снять вьюков с коней, как вдруг появились их враги, точно сам дьявол подослал их как раз в эту минуту.

Что толку в запоздалых сожалениях и слетах? Бернские воины, отложив в сторону оружие, расположились на лугу, и в то время вдруг напали на них воины Эрменриха и принялись избивать их. Много полегло бернских витязей тут на месте; те же, что остались в живых, были взяты в плен. Один только Дитлейб из Штейера успел бежать и принес Дитриху известие о гибели его воинов.

Пленных отвели в Манту к Эрменриху, и Эрменрих сказал им:

— Пришел вам конец: я прикажу всех вас повесить.

— Подумай прежде о том, сколько твоих воинов находится в руках Дитриха, и между ними сын твой, Фридрих, — отвечал ему Гильдебранд.

— Об этом я мало забочусь! — воскликнул король. — Лишь бы удалось мне хорошенько отплатить вам за мой позор, когда благодаря вам пришлось мне тайком покинуть поле битвы.

— Ну, поступай, как хочешь, — сказал Гильдебранд, — но, во всяком случае, можешь же ты настолько отсрочить нашу казнь, чтобы успели мы дать знать о нашей беде Дитриху в Берн; я уверен, что он предложит тебе за нас большой выкуп.

Заманчива показалась такая мысль алчному Эрменриху, и подумал он, что, может быть, удастся ему без труда выкупить у Дитриха наследие его отца.

— Хорошо, — сказал он Гильдебранду, — если отдаст он мне добровольно Берн и Равенну, да еще Рим, Полу, Милан и все, что он имеет, то, может быть, я и отпущу вас на свободу; иначе же никто из вас не уйдет отсюда живым.

Тем временем приехал к Эрменриху посол от Дитриха. Это был Дитлейб, успевший бежать от воинов Эрменриха. Дитрих поручил ему спросить у Эрменриха, какой выкуп согласится он взять за пленных бернских воинов.

Не успел еще Дитлейб прийти в себя от удивления, выслушав непомерные требования Эрменриха, как вдруг выступил вперед один старый, грозный воин Эрменриха, Вате, и сказал:

— Итак, ты тот самый Дитлейб, о котором рассказывают столько чудес? Хотелось бы мне помериться с тобою силою в битве!

— Что же? Если хочешь, то хоть сейчас! — воскликнул Дитлейб.

Но на этот раз не удалось им сразиться и пришлось отложить битву до будущего времени: Эрменрих торопил посла и сейчас же отправил его в обратный путь в Берн.

С грустью выслушал Дитрих, какие непомерные требования предъявил ему его дядя; казалось, он предпочел бы смерть такому позору. Бывшие при нем воины тоже советовали ему предоставить пленных бернских витязей их судьбе: лучше пожертвовать частью воинов, чем погубить всю страну. Но не решился Дитрих последовать их совету.

— Если бы принадлежали мне все земли на свете, — говорил он, — я и то скорее согласился бы лишиться их, чем покинуть в нужде верных моих воинов. Кто из вас согласен быть послом моим к Эрменриху и возвестить ему мою волю? Я согласен отпустить всех захваченных нами пленных и отдать ему все свои земли, лишь бы он вернул мне моих верных воинов.

Послом к Эрменриху пошел Юбарт из Латерана.

Обрадовался Эрменрих, получив от Дитриха такой ответ, и еще более возликовал он, встретив своих воинов, отпущенных Дитрихом на волю, и с ними сына своего, Фридриха.

Уверившись, что Дитрих не станет уж ему противостоять, Эрменрих пошел на Берн, все разоряя и сжигая на своем пути. С горем слушал Дитрих рассказы о жестокостях Эрменриха, но никто не мог придумать никакого способа, чтобы избавиться от этой беды. Тем временем бернские витязи снаряжались к отъезду никто из них не хотел покинуть своего короля, и все они решились лучше сопровождать его на чужбину, чем оставаться дома и смотреть на горе и бедствия, постигшие их земли. Но Дитрих все-таки еще раз попытался умилостивить своего алчного дядю: он сам вышел к нему навстречу, упал ему в ноги и умолял его оставить ему хотя бы только родной его город Берн. Но Эрменрих остался глух к его мольбам.

— Скорее убирайся прочь с моих глаз! — отвечал ему Эрменрих. — Потому что, если попадешься ты мне в руки, не спасут тебя от смерти ни золото, ни серебро, и я прикажу повесить тебя на первом же дереве.

— Ну так дай мне сейчас же уехать отсюда с моими воинами! — сказал Дитрих.

— Ха, ха, — засмеялся Эрменрих, — уехать? Нет, ты уйдешь отсюда пешком, и я не мешаю последовать твоему примеру всем, кто пожелает.

Так-то Дитрих должен был покинуть наследие, полученное им от отца, и уйти пешком из города, в котором он вырос. Долго слышал он за собой горькие жалобы и рыданья женщин и детей, мужья и отцы которых решились сопровождать в изгнание своего короля. Но это было еще не все. Увидя, что из города уходят только мужчины, Эрменрих рассердился.

— Вон из города все, кто был предан Дитриху! Прогнать также и женщин, и детей! Пусть и они уйдут пешком вслед за своим королем! — кричал он в гневе.

Увидал Дитрих женщин и детей, выходивших из города, и впереди всех Уту, жену Гильдебранда, и сказал:

— Никогда уже никто не увидит улыбки на моем лице. Об одном только молю я Бога: да дарует Он мне настолько жизни, чтобы успел я отомстить за это злодейство тому, кто в нем повинен.

Но недолго торжествовал Эрменрих. Не успели изгнанники пройти несколько миль, как встретили они толпу всадников; то были Эккеварт и Амелот, возвращавшиеся из удачного похода: со своим войском напали они на врагов и взяли Гарду и теперь пришли как раз во время, чтобы принять на свое попечение изгнанных из города женщин и детей и тем дать возможность Дитриху поскорее скрыться от Эрменриха.

Бернские воины прошли через Истрию и перевалили через горы. Когда же пришли они в Гран, Дитрих вполне предался своему горю; глядя на своих истомленных товарищей (их было у него пятьдесят), он ломал руки и горестно восклицал:

— О, горе нам, изгнанникам, куда денемся мы теперь? Нет у нас ни золота, ни имущества, и никто не согласится принять нас к себе!

Тщетно старый Гильдебранд пытался утешать его: горе Дитриха не знало пределов.

На ночь они нашли себе приют в доме одного купца. Проснувшись на другое утро, Гильдебранд увидал проезжавшего по дороге посла и спросил его, откуда тот едет.

— Из Этцельнбурга, — отвечал посол, — сегодня проедет тут королева Гельха, а с нею маркграф Рюдигер.

Обрадовался старик такой вести.

Случилось так, что королеву Гельху, кроме маркграфа Рюдигера, сопровождал еще верный воспитатель Гарлунгов, Эккегард, и Дитлейб из Штейера: оба они, спасаясь от ярости Эрменриха, бежали в землю гуннов. Дитрих хотел было спрятаться от них, но Эккегард узнал Дитриха и поспешил войти вслед за ним в дом, чтобы приветствовать его. И как же обрадовался ему Дитрих и его спутники! Пока они обменивались радостными приветствиями и вопросами, вошел в дом и маркграф Рюдигер. Обменявшись и с ним приветствиями, Дитрих, среди слез и вздохов, рассказал ему печальную повесть о том, как, чтобы спасти своих воинов, должен был он покинуть свой город. Выслушав Дитриха, маркграф Рюдигер настоял, чтобы позволили ему на свои средства одеть бернцев, вооружить и снабдить конями Потом поспешил он к королеве и поведал ей, как могучий Дитрих утратил свои земли. Сильно огорчилась королева этой вестью и, узнав, что сам Дитрих был в ту минуту в Гране, она поспешила послать к нему маркграфа Рюдигера, приказав пригласить как самого Дитриха, так и его товарищей в землю гуннов.

Так попал Дитрих в землю гуннов, и много лет жил он там, снедаемый тоской и печалью. Хотя королева и принимала его радушно, а король Этцель пригласил его в свой бург и обходился с ним ласково и приветливо, но ничто не могло облегчить скорби Дитриха и вознаградить его за утраченное счастье. Наконец, чтобы утешить его, король гуннов обещал Дитриху снарядить войско, чтобы с его помощью мог Дитрих наказать своего врага. Однако долго еще пришлось бы ждать, пока Этцель успел бы собрать такое войско.

Но вот раз прискакал к Этцелю во двор всадник. Двенадцать дней и двенадцать ночей скакал он без отдыха, торопясь обрадовать Дитриха своею вестью. Первый увидал его Рюдигер и сейчас же узнал — был то Амелот из Гарды. Не желал Амелот сказать, зачем он приехал, никому, кроме Дитриха: ему первому хотел он сообщить свою новость.

— Государь, — крикнул он ему, когда Дитрих вышел к нему навстречу, — я привез тебе радостные вести: мы взяли назад Берн и еще Боцен, Иннталь и еще кое-какие земли; теперь пора тебе вернуться домой!

Тут Амелот подробно рассказал все, как было.

— Случилось раз, что Эрменрих уехал из Берна, где он всегда находился. Я узнал об этом и, подняв военный значок Эрменриха, поехал туда со своими воинами. Никто не остановил нас у городских ворот, потому что все приняли нас за воинов Эрменриха и думали, что это он сам отослал нас назад Так проникли мы в город и перебили всех бывших там воинов. Теперь Альфарт со своим войском охраняет город.

Весело снарядился Дитрих в обратный путь; с ним поехало много славных витязей — не только его собственных, но также и гуннов. Никем не жданные, приехали они в Берн. Весть о случившемся успела тем временем дойти и до Эрменриха. Города один за другим отпадали от него и переходили на сторону их законного государя, и Эрменрих поспешно снарядил большое войско, чтобы положить этому предел. Первым из таких городов был Милан. Тут Тидас собрал вокруг себя преданных Дитриху людей и послал к нему с этою вестью витязя Фолькнанта. В то же время сообщал он ему, что Эрменрих подходит к городу, опустошая и разоряя на своем пути всю страну.

Нельзя было медлить. Немного еще воинов собралось вокруг Дитриха, но сильное войско Гуннов шло уже ему на помощь, — эту весть привез ему посол от королевы Гельхи.

На другой день огромное войско подошло к городу. При виде его никто не мог решить, друзья ли это или же враги; но когда подошло оно ближе, и бернцы с радостью узнали во главе его маркграфа Рюдигера. Это всем придало духу. Между тем из Милана опять прискакал гонец и настойчиво просил о помощи, потому что враги осадили уже город, и великая беда грозила бы всем, если бы город сдался.

Снарядившись, войска сейчас же подняли знамена и двинулись к Милану; но, не доходя до города, Дитрих собрал военный совет из своих воинов и предводителей Гуннов.

— Вряд ли безопасно нам встретиться с врагом в открытом бою, — сказал он, — нас для этого еще слишком мало. А потому я советую отделить отряд и послать его на разведку: надо нам постараться застичь неприятеля врасплох.

Все согласились с ним, и Гильдебранд с частью надежных воинов отправился вперед.

В то время, как Гильдебранд со своими воинами издали разглядывал войско Эрменриха, с той стороны тоже отделились два витязя со значительным числом воинов, чтобы, в свою очередь, разведать кое-что о войске бернцев. Витязи эти были Витеге и Гейме: всегда были они рады случаю причинить вред Дитриху.

Но Гильдебранд проведал об их замыслах и поспешил вернуться назад, чтобы предупредить своего господина о грозившей ему опасности. Громадный перевес числа врагов внушил Гильдебранду такие опасения, что он советовал Дитриху скорее удалиться, чтобы избежать битвы. Досадно показалось это Вольфгарту, — горячо прервал он Гильдебранда и заявил, что сам он видел один немногочисленный отряд, и тут только рассказал о Витеге и Гейме. Надо было, не медля, отвратить опасность. Дитрих отделил значительную часть своих воинов, чтобы они, засев в засаде, поджидали неприятеля. Едва успели они это исполнить, как пришли уже новые вести: Альфарт, в свою очередь, ходил на разведку и высмотрел место, откуда с успехом можно было напасть на неприятеля. Туда послали второй отряд. Остальное же войско осталось на прежнем месте. Ночью началась резня. Нерадостно было пробуждение воинов Эрменриха — Гейме и Витеге не верили своим глазам, наткнувшись на более многочисленного неприятеля, но защищались, как прилично отважным воинам. Осада и битва продолжались до утра. Все поле было пропитано кровью. Обе стороны сражались с отчаянною храбростью. Повсюду слышались стоны и вздохи Вся трава покраснела от крови убитых. Много погибло тогда славных воинов.

Немногие из воинов Эрменриха защищались так, как Штритгер из Тосканы, Туриан из Сполето и славный Гейме. Эти прославленные князья вели за собой шесть тысяч воинов, с остервенением отстаивавших поле битвы. Много вреда причинили они Дитриху. Даже панцири были разбиты в этой битве, и пар от разгоряченных тел стлался по воздуху, точно дым над загоравшимся лесом. Недаром получили воины плату от своих господ полегли они за них костьми, служа им верой и правдой. Пусть никогда не смоется позор с имени Эрменриха, виновника стольких бедствий.

Время клонилось уже к полудню. К Дитриху в это время подошел из Милана славный Тидас со своими двенадцатью тысячами воинов. Эрменрих вовремя увидал их и обратился в бегство. Но он бежал один: все его воины были или перебиты, или так тяжело ранены, что не могли двинуться с места. В те времена, как говорят, считали, что Эрменрих потерял тут до шестидесяти пяти тысяч человек.

Немало воинов потеряли и бернцы. Особенно же сожалели они об одном — о Дитлейбе из Штейера, которого давно уже никто не видел. Но в то время, как его разыскивали, прискакал всадник и крикнул:

— Если хотите вы видеть самый упорный бой, когда-либо бывавший на свете, то поспешите спуститься в лощину: там, бьется Дитлейб из Штейера с Вате, вызвавшим его, когда он ездил послом от Дитриха ко двору Эрменриха!

Все поспешили в лощину и, действительно, застали там обоих бойцов; но никто не посмел вступиться в битву, бойцы сами должны были решить этот спор к чести того или другого. Только словами лишь ободряли то Дитрих, то Вольфгарт утомленного Дитлейба, пока наконец не нанес он своему противнику такого удара мечом, что рассек ему шлем и череп; зато же и сам он, в свою очередь, получил такой удар, от которого замертво повалился наземь. Но вскоре оправился Дитлейб и вскочил на ноги, чтобы снова сразиться с врагом, однако тот был уже мертв.

Как ни рад был Дитрих победе, но все же печалило его то, что Эрменриху опять удалось бежать: всем было ведомо, что пока был он жив, при своих несметных богатствах он всегда мог собрать новое войско и опять напасть с ним на своего племянника. Но никто не знал, где Эрменрих скрывался, и бернцы старались всеми силами открыть его убежище. Наконец это им удалось: узнали, что Эрменрих бежал в Равенну и уже привлек к себе кое-каких воинов и между ними своих зловредных советников, Зибехе и Рибштейна. Пылая гневом, Дитрих Бернский поспешил к Равенне и окружил город. На другое утро пошел он на приступ, но воины, бывшие в городе, отчаянно защищались: Эрменрих обманул их ложной вестью, будто бы наутро должно прийти к нему на помощь большое войско. Но ночью обманщик сам тайно бежал из Равенны в Болонью вместе со своими сообщниками.

Наутро воины Эрменриха, не видя ни обещанного войска, ни его самого, вышли к Дитриху и сдались ему. Он простил им весь вред, который они ему причинили, и вернулся в Милан, потому что Эрменрих бежал так далеко, что не было возможности его преследовать.

Новая забота удручала опять Дитриха, — снова не знал он, чем заплатить жалованье верным своим воинам; не было у него ни золота, ни серебра. Но на этот раз дело скоро уладилось.

В битве с Эрменрихом Дитриху удалось захватить в плен многих знатных воинов, и не было сомнения, что Эрменрих внесет за них выкуп золотом. А потому Дитрих решился отдать каждому из своих воинов по нескольку пленных выкупные деньги должны были послужить им платою за их службу. Потом послал он к Эрменриху, предлагая ему выкупить пленных. Не долго думая, Эрменрих сейчас же выслал за них богатый выкуп. Пленников отпустили на свободу за исключением лишь одного, которого Дитрих непременно пожелал удержать. Это был Витеге, прежде много лет служивший верой и правдой самому Дитриху, но потом польстившийся на золото Эрменриха. Воины Дитриха посоветовали ему попытаться снова привлечь Витеге на свою сторону и дать ему лен. Дитрих так и сделал, и отдал ему Равенну, но прежде взял с него торжественную клятву никогда более не изменять ему. В знак своей милости Дитрих подарил ему прекрасного коня, Шемминга. К несчастию, Дитрих не предчувствовал того, что должно было потом случиться.

Тидас остался охранять Милан, Амелот — Гарду; Берн был поручен неустрашимому Эльзану. Сам же Дитрих вернулся с войском Гуннов к королю Этцелю и его супруге, чтобы поблагодарить их за помощь.

В Этцельнбурге встретили их с большою радостью, и Этцель устроил великолепные пиры и празднества в честь амелунгских воинов.

Так прошло несколько времени, и Этцель сказал Дитриху:

— Теперь ты достиг уже вполне зрелого возраста и пора тебе выбрать себе жену, да и королевству твоему нужна королева.

— Это невозможно, — отвечал Дитрих, — земли мои, к сожалению, так опустошены и разорены, что я не в состоянии содержать двор.

— Об этом не заботься, — сказала королева Гельха, — я думаю, что тебе следует жениться на дочери моей сестры, на прекрасной Геррате, а она настолько богата, что тебе не будет нужды в иных сокровищах.

Испугался Дитрих, — не ожидал он, что умный и хитрый король гуннов вздумает таким способом привязать его к себе.

— Должен я прежде спросить совета у моих товарищей, — сказал он, немного подумав, — я поступлю так, как они мне присоветуют.

После этого разговора Дитрих пошел к своим друзьям; они сидели все вместе, и с ними был и Рюдигер. Дитрих сообщил им о желании короля.

— Подумай хорошенько прежде, чем сказать «нет», — сказал ему Рюдигер, — без войска Этцеля тебе не удержать за собой своих земель.

То же думал и Гильдебранд, и Дитрих наконец со вздохом сказал:

— Ну, значит, надо решаться: чего нельзя избежать, того не стоит и откладывать.

На другой день Этцель задал большой пир. Когда собрались все гости, Рюдигер поднялся со своего места и подошел к королеве.

— Благородная королева, — сказал он, — король Берна просит себе в жены твою племянницу.

Обрадовалась Гельха, и Этцель сейчас же обручил Дитриха и Геррату; Гельха подарила невесте много золота и драгоценностей и еще Зибенбюрген, ее собственное отцовское наследие.

Все при дворе гуннов радовались и ликовали по поводу этого события; один только Дитрих был не в духе и рад был покинуть праздник, когда ему вдруг доложили, что приехал Эккеварт по поручению Амелота из Гарды и привез ему какие-то важные вести. Но каково же было его отчаяние, когда услыхал он страшную новость: Витеге отложился и передал Эрменриху Равенну, где были тогда умерщвлены все — мужчины, женщины и дети.

Глубокая печаль и тоска овладели Дитрихом при этом известии. Между тем все, бывшие на свадьбе, недоумевали и удивлялись тому, что Дитрих вдруг исчез и больше не показывается. Наконец печальные вести дошли и до Этцеля. Сначала Этцель никак не мог понять, в чем дело, но когда Дитрих сам еще раз рассказал ему, как все произошло, король Гуннов пришел в страшный гнев, и сейчас же поклялся помогать Дитриху против кого бы то ни было.

С той минуты все словно забыли о свадьбе, и только и было речи, что об оружии да битвах. Когда общее волнение несколько улеглось, Этцель спросил, где стоял со своим войском Эрменрих и, вообще, было ли у него какое-нибудь войско.

— Государь, — заговорил Эккеварт, — около Сполето я сам видел его войско и, уверяю тебя, оно так велико, что я только удивляюсь, как удалось ему собрать такие силы.

— Чему же ты удивляешься? — возразил Дитрих. — Ведь недаром же завладел он сокровищами Гарлунгов и моего отца, Дитмара; обладая такими богатствами двух королей, нечего задумываться, откуда взять воинов.

— Пусть обладает он этими сокровищами, — перебил их Этцель, — на этот раз они ему не помогут. Войско, которое я вышлю против него, покажет ему его место.

После этих переговоров Этцель кликнул клич по всем своим землям. Гельха же дала Дитриху много золота и драгоценностей, чтобы ему было чем награждать товарищей.

— Пусть они неизменно преданны тебе, — говорила она, — но все же будет лучше, если и они получат свою мзду. Пожалуй, ведь и они окажутся непокорны, если тебе нечего будет давать им. Князьям подобает награждать верных своих воинов, потому что тому, кому нужны люди для войны, мало толку в подневольных слугах и лучше, чтобы служили ему по доброй воле. Нынче же слушаются лишь по принуждению, и князья, которые должны бы прилагать все усилия, чтобы помогать своим рыцарям, скорее стараются губить их.

Но пора вернуться к рассказу о Дитрихе.

Еще раз витязи Дитриха простились с Гуннами и поехали в Гран, где собиралось войско. Сам Этцель выехал их провожать. Из Грана войско двинулось вперед через Истрию, а Этцель вернулся назад в свой бург.

Жители Полы вместе с оставленными там Эрменрихом воинами сами вышли навстречу гуннскому войску и подчинились Дитриху, и Дитрих простил им их измену.

В Падуе засел с большими силами сын Эрменриха, Фридрих, и надеялся завлечь воинов Дитриха в неблагоразумные битвы, но тем до времени было строго наказано избегать встречи с врагом. Один только Вольфгарт тайно пробрался вперед с небольшим отрядом и напал на врагов. Ему посчастливилось, и Фридрих, понеся большой урон, должен был бежать, оставив победителям значительное число пленных и между ними сына Зибехе, которого Вольфгарт сейчас же приказал повесить перед городскими стенами.

Страшное зрелище открывалось перед воинами, когда шли они по опустошенной стране; в Равенне же тела женщин и детей, перебитых Эрменрихом, валялись на улицах без погребения. Дитрих приказал их похоронить и, не найдя здесь врага, двинулся дальше, потому что он слышал, что Эрменрих засел в Болонье. И тут, действительно, увидали они большое войско.

В виду врага войско Гуннов остановилось, и Дитрих собрал военный совет. На совете Рюдигер сказал;

— Я предлагаю разделить войско пополам: одна его часть обойдет врага и станет у него с тылу, другая же часть останется здесь. Завтра же на рассвете мы смело и бодро начнем битву.

Так и сделали. Дитрих сам стал во главе той части войска, что должна была обойти врагов с тылу; начальство же над остальным войском передал он Дитлейбу из Штейера.

С дикими криками и громким звоном рогов бернские воины ворвались в ряды своих противников, не успевших в такой ранний час приготовиться к битве. С такой же стремительностью бросился вперед и Дитлейб и, прорвавшись через неприятельские ряды, скоро встретился с Дитрихом. Тут оба они повернули назад и стали рубить направо и налево, прокладывая себе во все стороны дорогу в толпе врагов.

Целый день продолжалась страшная резня; с наступлением вечера Дитрих хотел было объявить перемирие, но Вольфгарт отсоветовал ему: это только дало бы врагам время собраться с силами. Итак, бой продолжался и ночью, и когда снова появилось на небе солнце, на поле битвы все еще бились кое-где разрозненные кучки. С рассветом многие воины, прекратившие битву от усталости и изнеможения, вернулись на поле сражения, и еще много пало тут отважных и доблестных витязей.

Так было разбито и второе войско Эрменриха, и этот бесстыдный зачинщик всех междоусобий и бедствий опять бежал с поля битвы. Вместе с ним спаслось немало славных и отважных бойцов, но также и советники его, Зибехе и Рибштейн. За ними погнались с безумной стремительностью воины Дитриха и впереди всех Эккегард, но все же не успели они помешать Эрменриху, Зибехе и большинству беглецов укрыться в Болонье; однако, Эккегарду удалось-таки нагнать Рибштейна, и он отсек ему голову в награду за убийство Гарлунгов.

Теперь победителям предстояло тяжелое и печальное дело: похоронить мертвых и подобрать раненых. Все поле битвы, насколько хватал глаз, было покрыто человеческими телами. Много пало тут и знатных рыцарей, и между ними Эккеварт, Амелот, Гельмшарт и Юбарт. Но особенно горько стало Дитриху, когда увидал он тело молодого Альфарта. Со слезами поцеловал он его в уста и воскликнул:

— О горе мне, верный мой воин! Вечно будут оплакивать тебя дамы, слушая рассказы о твоих подвигах!

Громко рыдали и жаловались воины и друзья убитых, когда погребали мертвых; одни ломали руки, другие рвали на себе волосы, те падали наземь и лежали, как мертвые, или же били себя в грудь в то время, как опускали в могилу их отца или сына. И все они почти ослепли от слез.

После погребения мертвых Дитрих в глубокой печали покинул поле битвы и поехал со своими воинами прямо к городу Милану. Там просил он Рюдигера и всех слуг Этцеля сделать ему одолжение — остаться на время и хорошенько отдохнуть. Тут пробыли они целых восемь дней, и слуги Дитриха наперерыв спешили служить им и ухаживать за ними.

Дитрих оставил свои войска в Берне и Милане и сейчас же покинул римское царство. Гарду передал он отважному Эккегарду, а сам вместе с маркграфом Рюдигером поехал к Гуннам. Гонцы их спешили вперед в Этцельнбург. Они несли Этцелю и добрые, и злые вести и рассказали ему обо всем, что было там и хорошего, и дурного.

В это время подъехал и сам Дитрих Бернский. Этцель с супругою своею, Гельхой, вышел к нему навстречу. Рад был Этцель Дитриху и осыпал его вопросами, и Дитрих подробно рассказывал ему все, как было, и просил знатную королеву вместе с ним оплакать его воинов, павших в бою. Королева Гельха исполнила его просьбу.

Тут и конец этой песне.

Битва при Равенне

ЕСЛИ ХОТИТЕ ВЫ послушать старинных рассказов о чудесных подвигах славных витязей, то надо вам помолчать, и я расскажу вам о великом походе и о том, как потом бернский витязь защитил свою землю от короля Эрменриха. Король этот задумал силою присвоить себе римские земли: Падую, Гарду, Берн, — всем этим хотел он владеть один. Потому-то и поступил он так, как сказано. Королю Дитриху причинил он большое горе: грабежом и пожаром опустошил он его землю. Король римского царства, поверьте мне, после того набега[18] всего лишь год один прожил еще в земле гуннов. Воины его, оставшиеся там, разделяли с ним его горе.

До того времени, как я слышал, с уст его никогда еще не срывалось ни одно дружелюбное слово об Эрменрихе. С огорчением видела щедрая, знатная Гельха, что король Дитрих не переставал проливать горькие, обильные слезы.

— Очень хотелось бы мне знать, о чем это так глубоко скорбит король Дитрих, — говорила щедрая Гельха, — быть может, я могла бы утешить его в его скорби.

Позвала она к себе маркграфа Рюдигера и попросила его сходить к Дитриху и узнать, не обидел ли его кто-нибудь в гуннской земле.

— Все еще оплакиваю я моих витязей, которых потерял я в битве, — отвечал Дитрих на расспросы Рюдигера, — теперь же еще вдвойне печалит меня то, что Эрменрих опять опустошил мои земли, и я не мог помешать ему в этом.

— Если об этом только скорбишь ты, — отвечал ему Рюдигер, — то утешься: Этцель решил весною снарядить для тебя новое войско.

Так желал король Этцель, и многие славные витязи обещали участвовать в походе. Но королева напомнила, что до похода Дитриху следовало еще обвенчаться с ее племянницей. Бернский витязь готов был охотно исполнить ее желание, а потому, не медля более, отпраздновали свадьбу.

В ту же ночь приснился Гельхе зловещий сон: приснилось ей, что свирепый дракон прилетел к ней в комнату, схватил обоих ее сыновей и растерзал их. От ужаса она проснулась.

Через несколько недель после свадьбы войско было готово к выступлению. Тогда сыновья Этцеля, Орт и Тарф, пошли к своему отцу и стали просить его позволить им принять участие в походе, хотя бы и не участвуя в битвах: для этого, знали они, — они были еще слишком молоды. И Этцель, и Гельха не соглашались на это, но сыновья просили неотступно, а Дитрих поклялся, что сам будет порукою за жизнь молодых князей, и король гуннов наконец не устоял и согласился, тем более, что и сам Дитрих намеревался в первый раз взять с собою в поход младшего своего брата, Дитгера.

Когда войско перевалило через горы, Дитрих узнал, что враг его расположился у Равенны; войско направилось туда, но на пути у них была Падуя, занятая воинами Эрменриха. Тут произошла коротенькая стычка, и войско продолжало свой путь на Берн. Получив известие, что сильное вражеское войско стояло недалеко от этого города, Дитлейб посоветовал оставить позади трех молодых князей, а Рюдигер предложил поручить их престарелому Эльзану. Так и сделали, и Эльзан дал Дитриху торжественную клятву никогда не выпускать юношей из-под своего надзора.

Итак, Дитрих спокойно пошел дальше на Равенну. Но едва успел он отойти со своим войском, как молодые князья начали приставать к Эльзану с неотступными просьбами позволить им выехать хоть немного за город: в городе, казалось им, было так пустынно и скучно.

— Ну, досталось бы мне, если бы узнал о том король мой, Дитрих, — отвечал старик, — и если бы с вами даже не приключилось ничего худого, так и то он был бы страшно разгневан. Я знаю его хорошо, и знаю, что значит его гнев. Одним словом, этого не будет.

— Полно, дорогой Эльзан, — заговорили они все, как в один голос, — ведь мы же вовсе не собираемся догонять войско, а хотим только посмотреть окрестности. Что же касается до Дитриха, то мы беремся сами уладить с ним это дело; да и кто расскажет ему об этом?

Старик только покачивал своей седой головой; но молодежь настойчива и неотступна: молодые князья так долго упрашивали его, что он наконец согласился, но решил и сам ехать вместе с ними.

Три юных товарища стремительно бросились к воротам, и не успел старик расправить хорошенько своих членов, как три королевича были уже за городом. Эльзан, выехав вслед за ними из городских ворот, сразу же потерял их из виду; стал он их громко звать, но никто не отвечал на его голос; как безумный принялся он скакать во все стороны, но тщетно: густой туман спускался на поля и закрывал всю окрестность. Эльзан не знал, что делать и где искать ему своих питомцев: он не мог себе и представить, куда они делись.

Теперь послушайте, какие удивительные вещи я вам расскажу об этих юных, но могучих королевичах. Злая доля направила их на неверный путь, который привел их в Равенну: лютая беда приключилась тут с ними, и они погибли от руки вероломного Витеге.

Благородные молодые князья вскоре должны были остановиться: они заблудились. К их несчастью ночь уже сильно надвигалась, и пришлось им заночевать в поле. Рано утром выехали они на прекрасный широкий луг. Слушайте только внимательнее. Тут сошли они со своих коней, — королевич Дитгер и оба сына королевы Гельхи, — и заботливо стали совещаться.

— Господи, Боже! Где же это мы теперь? — говорили они.

— По чести сказать, я и сам того не знаю, — говорил Дитгер, — мы заблудились, и наш собственный рассудок плохо нами руководил.

Тем временем понемножку рассвело, туман начал подниматься, и весело засияло солнце.

— Весело станет, как посмотришь на такую красоту! — сказал Тарф.

— Великий Боже! — воскликнул тут же и Орт. — Как же прекрасна эта страна! Короли Берна, вы, право, могли бы охотно жить здесь хоть всегда!

В это время, как сказывали мне, юноши увидали проезжавшего там могучего Витеге. Он подъехал к ним очень близко. Завидя его, они говорили друг другу:

— Великий Боже, кто бы мог быть этот богатырь, что стоит там с таким воинственным видом? А что, товарищи, не поехать ли нам к нему навстречу? Судя по всему, он, кажется, желает вступить с нами в битву.

Увидал его и приветливый юный Дитгер; стал он потихоньку вздыхать, и взгляд его затуманился.

— Может статься, ждет меня беда, — сказал он, — тот воин, что стоит там на поляне, причинил уже мне много зла Охотно отомстил бы я ему, если бы мог. Что же еще могу я сказать?

— Теперь уж настоятельно прошу я тебя, — заговорил Орт, — скажи мне, дорогой Дитгер, кто этот статный рыцарь? Если ты назовешь нам его, то он не уйдет от нас живым; мы все нападем на него.

С горем отвечал Дитгер своим товарищам:

— Зовут его Витеге. Ах, если бы мог он найти тут смерть от моей руки!

— Недаром же мы молодые витязи, — воскликнул Тарф, — надо нам напасть на дерзкого и изрубить в щепы его щит. Мы будем биться с ним, если он посмеет ожидать нас здесь на поляне.

Громко окликнул юношей Витеге и бесстрашно сказал им;

— Скажите мне, славные витязи, не из свиты ли вы Дитриха Бернского?

— Это ты скоро узнаешь, — отвечал Дитгер, — где был у тебя разум, когда вздумал ты продать нашу землю? За это должен ты теперь поплатиться своею честью и жизнью.

— Ты говоришь, как дитя, — возразил Витеге, — что тебе за дело до римского царства? Возвращайтесь-ка назад в землю гуннов, да не делайте мне больше попреков, а то не видать вам даже и гуннской земли.

— Вероломный трус! Как смеешь ты так открыто поносить благородных королей? За это должен ты поплатиться!

He умудренные опытом, вскочили они на своих коней: трусость была им незнакома. Стали они спускаться вниз по тропинке, по краю глубокой пропасти, и обнажили свои острые мечи. О, горе! Гибель приближалась к ним! На Витеге напали они с обнаженными мечами в руках.

Завидя скакавших к нему юношей, могучий Витеге покрепче подтянул подпругу своего коня, и немного потребовалось ему на то времени. Потом в гневе быстро вскочил он в седло и думал про себя:

— Ни за что не обращусь я в бегство и уж лучше расстанусь с жизнью.

Тут пришпорил он своего коня, Шемминга, и двинулся вперед.

Обнажив меч и ловко фехтуя, словно опытный боец, Тарф первый напал на витязя. Славный Витеге пустил в него свое острое копье и, как слышал я, попал молодому князю прямо в грудь. Много сохранилось рассказов о том, как хорошо бился юный королевич Тарф. Как ни был силен славный Витеге, какие чудеса ни рассказывают о нем, но молодой Тарф, сын королевы Гельхи, все же нанес ему в этот раз две глубокие раны. Сильная боль от этих ран раздражила Витеге. Выхватил он из ножен меч свой, Мимминг, и напал на Тарфа. Правду говорят, — равно искусно и отважно бились оба витязя, но все же под конец молодой гуннский князь был мертвый повергнут на землю. Но прежде, чем упасть, одним могучим ударом выбил он Витеге из седла.

Полный гнева, королевич Орт поскакал к месту битвы, но не на счастье себе. Сильный Витеге успел уже снова вскочить на коня своего, Шемминга, и с обнаженным мечом готовился встретить Орта. Орт стремительно напал на него, и тут-то завязалась битва.

Видя, что не удастся ему отразить нападение, неустрашимый Витеге с гневом сказал юноше:

— Безрассудно, как дитя, поступил ты сегодня, князь гуннов! Поверь мне, неохота мне убивать тебя. Опасаюсь я бернского короля, которому отданы вы под охрану. Если бы был ты благоразумнее, то, конечно, постарался бы избежать встречи со мной.

— Поверь, убийца, ты должен теперь умереть! — отвечал Орт. — Ты должен искупить теперь смерть моего брата! Сегодня ждет тебя гибель.

— Нет, могучий король. Укроти свой гнев и подумай о том, что пусть уж лучше будет разможжен один череп, чем всем вам гибнуть друг за другом. Оставайся лучше жить на славу твоему отцу.

— Бесстыдный человек! На что же я по-твоему годен? Ты лишил меня товарища моей юности, и в жизни остается мне одно лишь горе.

Обеими руками взметнул он над головой свой меч, и витязи поскакали навстречу друг другу, и скоро шлемы их зазвенели под могучими ударами мечей. Долго длился бой, и юный Орт нанес Витеге три раны. Но все было тщетно: Этцелю суждено было потерять обоих сыновей.

— Пока еще все может кончиться благополучно, — снова заговорил Витеге, — позже это уже будет невозможно, и я, конечно, убью тебя. Потом, может быть, и сам пожалею, да что в том толку?

— Нет, ты от меня не уйдешь, вероломный человек! — кричал Орт. — Ты должен заплатить мне тут же, на месте, за гибель моего брата!

Тем временем и Дитгер успел сесть на своего коня и во весь опор скакал к месту битвы. Молодые королевичи вдвоем напали на Витеге. Они напали на него с тылу и спереди. Никогда еще не сыпались так на него быстрые удары мечей. Витеге совсем разъярился от гнева, и пришлось поплатиться за то молодому королевичу Гуннов: славным мечом своим Витеге нанес ему такой удар, что рассек ему пополам весь череп, и Орт мертвый повалился наземь. Великий был это грех! Оба сына королевы Гельхи бездыханные лежали на лугу.

Сильно опечалился Дитгер Римский. Взял он в руку мечи неустрашимо напал на Витеге. Но Витеге грозно отражал его удары. Пока длился бой, бойцы все более и более приходили в ярость. Никогда еще не испытывал Дитгер такого горя, как при виде своих убитых товарищей, и кровь выступила у него из глаз вместо слез.

Благородные и отважные витязи бросили коней и бились пешие. Громко звенели их мечи, и глаза их метали пламя. Долго длился бой, и день начал уже клониться к вечеру. Как ни юн был Дитгер, но все же нанес он Витеге четыре глубоких раны. Почувствовав сильную боль, Витеге бросил на землю щит и, подняв свой меч обеими руками, бросился на Дитгера и сразу рассек ему надвое все туловище. Это был самый превосходный удар, отделивший сразу печень от сердца.

О горе, каким позором покрыл себя при этом Витеге! Дитгер, королевич римский, умирая, сказал:

— Увы, брат Дитрих, тебя, конечно, уж никогда я не увижу!

Горько заплакал при этих словах вероломный Витеге. Он стал покрывать поцелуями раны Дитгера и говорил:

— Клянусь Богом, я с радостью умер бы сам, лишь бы вернуть тебя к жизни! Теперь нет для меня такой страны, где бы мог я укрыться от гнева Дитриха.

Наконец решился он уехать и уже подошел было к коню своему, Шеммингу, но тут силы покинули его, и он принужден был лечь тут же на лугу.

Дитрих Бернский, направившись со своим войском к Равенне, скоро нашел войско Эрменриха. Войско это было велико и сильно, но все же Дитрих и гунны победили его в первый же день битвы. На другой день воины Эрменриха разбежались в разные стороны, покинув на поле битвы своих мертвых, но и гунны тоже потерпели сильный урон.

В тот же день вечером, когда победители отдыхали от тяжких трудов, Дитрих вдруг увидал подъезжавшего к ним Эльзана, и предчувствие чего-то недоброго овладело им.

— Ну, как поживают молодые гуннские князья и мой брат?

— Государь, я этого не знаю, — печально отвечал ему Эльзан, — они скрылись у меня из глаз, но, я надеюсь, с ними не случилось ничего дурного.

Но плохо верил он сам тому, что говорил. Дитрих же, несмотря на всю усталость своих воинов, приказал им сейчас же отправиться разыскивать пропавших.

В это время прискакал Гельфрих. Сначала он лишился чувств от горя, а потом сказал Дитриху слабым, беззвучным голосом:

— Разве вы не знаете, что случилось? Там в поле лежат, убитые, молодые короли и вместе с ними брат твой, Дитгер!

Ни слова не произнес Дитрих, но мигом вскочил на коня и поскакал в ту сторону, куда указывал Гельфрих. Там, недалеко от Равенны, нашел он на песке убитых и в горе бросился на их тела. Вокруг него столпились его верные воины. Долго лежал он молча; потом разразился он отчаянными жалобами, сетовал на свою судьбу и призывал себе смерть. Затем вспомнил он об Этцеле и Гельхе, вдруг лишившихся обоих сыновей: конечно, проклянут они его, как убийцу, потому что он поручился им за жизнь их детей. Наконец задумался он и о своей собственной судьбе: теперь уж навсегда утратил он благосклонность короля гуннов, а без его помощи не удается ему уберечь свою землю от посягательств Эрменриха. В этом он успел уж не раз убедиться на деле.

Когда же миновал первый взрыв его горя, вспомнил он об убийце и поклялся отомстить ему. Снова бросился он к трупам сыновей Гельхи и стал внимательно осматривать раны.

— Теперь знаю я, кто это сделал, — воскликнул он в бешенстве, — мне знаком меч Мимминг! Проклятый злодей! Если бы был он теперь здесь, я положил бы предел его злодеяниям!

Тут только вспомнил Дитрих, что он потерял и своего собственного брата, и чуть было опять не позабыл все от горя. Но тут вдруг послышались яростные крики: Витеге, не успев собраться с силами, все еще лежал неподалеку на земле, но, увидя грозившую ему опасность, вдруг поднялся и вскочил на коня.

— Скорее! На коня, король Берна! — кричали воины Дитриха. — Вот скачет тот, кто совершил эти убийства!

Дитрих мигом забыл свои жалобы и слезы; полный гнева вскочил он на коня и поскакал за беглецом. Многие из бернцев и гуннов раньше уже пустились догонять Витеге, но всех их опередил Дитрих.

Мчался Витеге по широкому лугу, а вместе с ним дядя его, Ринольд, — не хотел он покинуть его в неминучей беде.

— Стой, Витеге, — кричал ему вослед Дитрих Бернский, — если ты мужчина и воин, то остановись и дай мне ответ в том, что ты сделал!

Но Витеге, не внемля его словам, скакал вперед, как безумный.

— Расскажи же мне, что сделали тебе молодые князья? За что ты их убил? — продолжал Дитрих. — Скажи, храбро ли они защищались? Да остановись же! Подумай, я устал и выбился из сил, а если бы ты убил меня, какую стяжал бы ты себе славу! Ты получил бы и Берн, и Милан, и даже Рим на придачу — король твой, конечно, отдал бы тебе их в награду!

Видя, что Витеге, не слушая, продолжает скакать вперед, Ринольд сказал ему:

— Право, это позор, что мы так убегаем. Какой вред может причинить нам этот человек один?

— Нет, дядя, — отвечал Витеге, — мы погибли, если мы остановимся.

— Ты — трус! — воскликнул Ринольд. — Будь, что будет, я остановлюсь!

— Так оставайся же, если хочешь, — отвечал Витеге, — жаль мне потерять тебя, но делать нечего!

Дальше поскакал Витеге; Ринольд же соскочил с коня, чтобы подтянуть подпругу, а потом снова сел на него и во весь опор понесся навстречу Дитриху и ударил его копьем прямо в панцирь. У Дитриха не было ни копья, ни шлема, ни щита, но он выхватил из ножен меч и одним ударом рассек Ринольду шлем и череп.

Тем временем Витеге далеко ускакал по ровному полю, но это не спасло его от гнева Дитриха. Бернский витязь скоро снова нагнал его и осыпал насмешками, издеваясь над его трусостью, мешавшей ему отомстить за смерть своего дяди. Он был уже так близко к Витеге, что между ними оставалось пространство всего лишь на длину коня. Вот Витеге доскакал уже до моря, и Дитрих совсем было настиг его, как вдруг в одно мгновение Витеге исчез у него из глаз: одна русалка сжалилась над бедным витязем и увлекла его к себе на дно моря вместе с его конем. Там покоится он и теперь, сокрытый морскою пучиной, и отдыхает от поединков и битв.

Дитрих в пылу преследования и не заметил, как конь его вступил в воду, и опомнился только тогда, когда холодные волны достигли ему до груди; тут только понял он, что ненавистный враг навсегда избег его мести.

Делать нечего, повернул он коня и медленно поехал назад, туда, где воины его все еще печально толпились вокруг убитых королевичей.

— Что толку в долгих жалобах? — сказал наконец Гельфрих. — Надо нам вернуться, да подумать о том, что предстоит нам теперь делать.

Но Дитриха лишь силою можно было увести с этого места.

Между тем король Эрменрих бежал в Равенну и приказал тщательно охранять город. У городских ворот снова разгорелся бой, но Дитриху с его воинами опять удалось оттеснить толпу врагов, и они, желая укрыться за городскими стенами, теснились к воротам. Но когда ворота открылись, чтобы пропустить отступающих воинов, вместе с ними проникли в город товарищи Дитриха, и на всех улицах завязалась битва и продолжалась до самой ночи.

В полночь отворились самые дальние ворота города, и из них выехал рыцарь, один, без всякой свиты. Это был Эрменрих. В минуту крайней опасности покинул он своих воинов, отплатив им черной неблагодарностью за все их труды и верную службу.

Скоро весь город вспыхнул ярким пламенем, среди которого с треском рушились дома и башни.

Когда все затихло и войска Дитриха стали потихоньку возвращаться на родину, герцог Рюдигер собрался ехать домой в землю Гуннов.

— Не решаюсь я ехать с тобою, — сказал ему Дитрих, — слишком уже много горя пришлось пережить по моей вине королю Этцелю и супруге его, королеве Гельхе, и у меня не хватит духу смотреть на их скорбь. Скажи им правду и расскажи все, как было, а потом дай мне знать, как перенесут при гуннском дворе эти скорбные вести.

Раз стояла королева Гельха со своими женщинами в саду, любуясь прекрасными цветами, и вдруг увидала она, что прибежала пара благородных коней, и смутилась духом.

— Что же это со мною? — сказала она. — Не те ли это кони, на которых пустились в путь в землю Дитриха мои сыновья? А вот подъезжает и Рюдигер со своими товарищами. Возвращаются все, кого мы послали в этот поход, только сыновей своих я не вижу. Скажи же, Рюдигер, что это значит? Что случилось?

Но видя, что Рюдигер в слезах молча ломает руки, она поняла, что случилось, и замертво упала на землю; потом, придя в себя, она закричала маркграфу пронзительным голосом:

— Не издевайся надо мною, расскажи скорее, где мои сыновья!

— Не стану я скрывать от тебя истины, — ведь рано или поздно ты все равно ее узнаешь, — отвечал ей Рюдигер, — оба сына твои убиты и лежат теперь в чистом поле недалеко от Равенны.

В полном отчаянии королева стала убиваться и плакать по погибшим, и никто не мог ее утешить. Когда же подошла к ней Геррата, супруга Дитриха, она стала с гневом гнать ее от себя.

— Прочь с моих глаз! — кричала она. — Да будет проклят день, когда я приняла так благосклонно твоего мужа, да будет проклят час, когда я в первый раз увидала его!

— Напрасно обвиняешь ты Дитриха Бернского, — заговорил маркграф, — он неповинен в смерти твоих сыновей: я знаю, что он сам охотно умер бы, если бы мог вернуть тем к жизни твоих детей. Послушай, я расскажу тебе то, чему сам был свидетель. Не только Орт и Тарф лежат теперь в чистом поле близ Равенны, лежит там и собственный брат Дитриха, молодой Дитгер: и он убит вместе с ними. Увидя их всех троих распростертыми на земле, Дитрих и не подумал о своем брате и оплакивал только твоих сыновей. Он бросился на их тела и целовал их раны; в отчаянии он рвал на себе волосы и царапал кожу. Никогда не забуду я его плача! И плакал он не по брату, а по твоим сыновьям.

Рассказ Рюдигера смягчил несчастную королеву, и она пожалела, что сгоряча прокляла Дитриха.

— Поезжай к нему, — сказала она Рюдигеру, — скажи ему, что я ему простила: я готова опять видеть его и снова буду к нему так же милостива, как и в первый год, когда я узнала его.

В это время подошел король Этцель, ласково приветствовал маркграфа и стал было расспрашивать об исходе войны и о своих сыновьях, но, увидя печальные лица, отшатнулся в ужасе.

— Что случилось с моими сыновьями? — воскликнул он, дрожа от страха.

И от него также не утаили правды.

— Горе мне! — воскликнул он в гневе. — Это вина тех, кто убедил меня доверить сыновей вероломному Дитриху. Это он предал их!

— Несправедливо обвиняешь ты его, — сказал Рюдигер, — их убил Витеге в то время, как мы бились с Эрменрихом. Дитрих поручил их старому Эльзану, который сложил свою голову за то, что не уберег их.

Узнав затем, как Дитрих горевал и плакал о молодых королевичах, забывая о своем собственном брате, и Этцель тоже смягчился и простил Дитриху его невольную вину. Но долго еще пришлось уговаривать его воинам, пока не согласился Этцель, наконец, исполнить желание королевы и вернуть Дитриха к своему двору.

— Раз вы считаете его невиновным, я охотно исполню желание жены моей, Гельхи, — сказал он Рюдигеру, — поезжай к Дитриху и скажи, что я вернул ему свою милость.

Обрадовался Рюдигер, что мог привезти Дитриху такие вести, и поспешно пустился в путь. В Берне застал он Дитриха и возвестил ему прощение от имени короля гуннов. Так, после тяжкого горя и уныния, Дитрих снова познал радость.

Получив такие вести, витязь поехал в землю гуннов в сопровождении Рюдигера.

Все воины Этцеля, и старые, и молодые, собрались встретить его. Дитрих вошел в зал, но король Этцель обошелся с ним холодно и нерадушно. Дитрих же, подойдя к нему, склонил голову к его ногам, и это совсем растрогало королеву Гельху. Она не могла смотреть на него без жалости и залилась слезами.

— Благородный и могучий король, — сказал Этцелю Дитрих Бернский, — вымести на мне свое горе и смерть твоих любимых сыновей! Возьми мою жизнь!

Этцель поднял его и, прижимая его к своей груди, сказал ему:

— Я прощаю тебе все горе, какое ты причинил мне, и не считаю тебя виновным в смерти моих сыновей.

— Благодарю, государь, — ответил Дитрих, — я сумею оценить великое твое ко мне доверие. Поверь мне, я погибну — или же отомщу за твоих сыновей.

Так получил Дитрих прощение короля Этцеля и королевы Гельхи, и рад он был, что простили они ему его вину.

На том кончается эта повесть.

Смерть Эрменриха

ХОТЯ И ХОРОШО ЖИЛОСЬ Дитриху в земле гуннов, но все же часто задумывался он о том, сколько вреда и позора причинял ему всегда дядя его Эрменрих. Но нигде не удавалось ему захватить открытою силой этого хитрого и лукавого князя, и задумал и он тоже прибегнуть к уловка С немногими спутниками вернулся он тайно в Берн и тут узнал от супруги Гильдебранда, Уты, что Эрменрих находился в это время в одном из своих бургов, имея при себе всего лишь триста пятьдесят воинов.

Темной ночью вышел Дитрих из Берна, взяв с собой всего лишь одиннадцать воинов. Когда они почти уже пришли к бургу Эрменриха, увидали они на дороге виселицу: король Эрменрих приготовил ее для своего племянника на случай, если он попадется ему в руки. Вид этой виселицы только удвоил гнев Дитриха, и он скоро стал яростно и буйно стучаться в ворота бурга.

— Чего вам надо? — окликнул их из-за ворот привратник.

— Хотим мы спросить у твоего господина, для кого это приготовлена там на дороге виселица, — отвечали ему стучавшиеся в ворота пришельцы.

Узнав, что сам Дитрих всего лишь с несколькими спутниками стоит у ворот его замка, Эрменрих решил, что наступила самая благоприятная минута, чтобы погубить его вместе с его товарищами, и, понадеявшись на себя, приказал отворить ворота. Но едва успели исполнить его приказание, как Дитрих и его спутники, ворвавшись в замок, принялись избивать всех, кто ни попадался им под руку, и так перебили они более трехсот человек, пока не добрались до самого короля. Тот, ошеломленный этим внезапным и жестоким побоищем, не успел подумать о бегстве, и был сражен насмерть первым же могучим ударом самого Дитриха.

Песнь о великане Экке

ВИТЯЗИ СИДЕЛИ В ЗАЛЕ и беседовали о бесчисленных чудесах и славных рыцарях. Один из них был Фазольт, любимец прекрасных дам, второй был Экке, а третий — Эбенрот. Беседовали они о том, что никто не проявлял большей отваги в битве, чем Дитрих Бернский, — он успел прославиться во всех странах. Столь же отважен, но при том более благоразумен старый Гильдебранд. Досадно показалось Экке, что превозносят бернского витязя превыше всех.

— Что это сделалось с людьми? — сказал он. — Не одного воина поверг на землю и я, поразив его насмерть, несмотря на панцирь. Пора бы прекратить эти речи. Я пойду и разыщу его, где бы он ни был, и заставлю его биться со мною. Или он убьет меня, или поблекнет его слава. Мне всегда было досадно, что все так восхваляют его подвиги, забывая о моих. Это мне и больно, и обидно. Знайте, каждый, кто так восхваляет его, унижает себя и сильно огорчает меня.

Потом заговорил и грозный Эбенрот:

— Он позорно убил фрау Гильду и Грана из-за его панциря, который он взял себе. Славой своей он превзошел всех королей, но она должна скоро поблекнуть. По крайней мере, в этом деле он не проявил никакой особой храбрости: если бы Гран проснулся, то Дитриху, конечно, не миновать бы смерти.

— Я не враг ему, но и не друг, — отвечал на это Фазольт, — я никогда не видал его в глаза. Но те, что видели его, всегда рассказывают о нем лишь самое лучшее. Нет сомнения, что он отважнейший из христиан. Скажи же мне, Эбенрот, когда это бывало, чтобы он не справился с врагом, и где такой человек, которому удалось бы победить его?

Так долго еще беседовали эти три витязя: Фазольт твердо стоял на том, что Дитрих славный воин, Эбенрот считал его трусом и убийцей, нападавшим лишь на безоружных, а Экке решился изведать правду на деле. Последние колебания его исчезли, когда три королевы, службе которым посвятили себя эти рыцари, стали поощрять Экке в его намерении. Вместе с тем королевы принялись восхвалять Дитриха, и особенно одна из них, фрау Зебург, стала изо всех сил подстрекать к битве двадцатилетнего юношу Экке и заставила его обещать, что он доставит ей этого знаменитого воина живым или мертвым. При этом она подарила Экке еще военные доспехи, которые носил когда-то Ортнит: они были на Ортните и во время роковой для него битвы с драконом, а Вольфдитрих завещал их одному монастырю. Доспехи эти были громадных размеров, но пришлись как раз впору великому Экке. Получив такой подарок и видя, что фрау Зебург едва в силах, сдерживать свое нетерпение, Экке еще раз поклялся исполнить ее желание и привезти к ней бернского витязя. Услыхал это один странствующий певец, исходивший чуть не весь свет, и сказал:

— Нехорошо поступаешь ты, намереваясь так самонадеянно вступить в борьбу с бернским витязем Подумай, — он добрый, щедрый человек; не дай Бог, чтобы удалось тебе победить его!

— Разве ты знаешь его? — воскликнула королева.

— Да, — отвечал старик, — он могучий воин, отвагою и силою подобный льву.

Но ничто не могло удержать юного Экке. Надел он шлем и панцирь, опоясался мечом, взял в руку щит и копье, не взял только коня: пешком пустился он в путь, потому что ни один конь, казалось ему, не выдержал бы на себе такой тяжести в битве. Неприятно было это королеве: опасалась она, как бы люди не стали осуждать ее за то, что отпускает она своих рыцарей в битву пешими. Но Экке простился и ушел пешком.

Долго шел он лесом После нескольких дней пути пришел он к одному отшельнику и спросил его, далеко ли до Берна.

Узнав, что остается пройти еще миль двенадцать, решился он переночевать в лесной хижине и стал расспрашивать хозяина, как обстоят теперь дела в Берне. Тому все было ведомо, и он сказал Экке, что властитель страны находится теперь у себя, в своем городе. Это известие заставило Экке подняться на ноги и пуститься в путь при первых проблесках утренней зари.

Когда этот необузданный человек вошел в городские ворота, почти все жители Берна, попадавшиеся ему на пути, обращались в бегство, но некоторые и останавливались, глядя на него, потому что блеск от его панциря, казалось, озарял весь город. Наконец Экке принялся кричать:

— Где тут Дитрих Бернский? Я давно уже ищу его, потому что меня послали за ним благородные дамы, которым очень хочется видеть его.

Вскоре сам Гильдебранд услыхал его возгласы и пошел подивиться на такое чудо.

— Хорош на тебе панцирь, — крикнул он ему с насмешкой, — да только все-таки многого еще тебе недостает: так, не повредило бы тебе иметь коня. Но чего же тебе от нас надо?

Экке сообщил ему о своем намерении вызвать на бой Дитриха.

— Король мой выходит на поединки лишь с благородными рыцарями, — отвечал Гильдебранд. — Много времени пришлось бы ему потерять даром, если бы вздумал он принимать вызовы всяких праздно шатающихся людей.

При таком ответе Экке так рассердился, что, вероятно, бросился бы на старика, если бы был с ним один на один. Одно только узнал он тут, — что бернский витязь уехал в Тироль. Не прощаясь, побежал он назад и слышал только, как Гильдебранд кричал ему вслед:

— Когда покончишь с Дитрихом, возвращайся назад в Берн, — я тоже охотно померяюсь с тобою силами.

Когда, миновав Триент, пробрался он в Тирольские горы, ему вдруг преградило путь какое-то свирепое чудовище — получеловек, полуконь. Экке вступил с ним в борьбу и убил его. Дальше нашел он тяжело раненного человека, который рассказал ему жалобным голосом, что это Дитрих Бернский привел его в такой вид. Осмотрев его раны, Экке нашел, что человеческая рука не могла нанести их и что, вероятно, они произошли от удара молнии. Но раненый рассказал ему свою историю:

— Имя мое Гельфрих фон Луне, — сказал он. — Нас было четверо, и пришли мы сюда с Рейна, чтобы сразиться с могучим Дитрихом. Троих из нас он убил, да немного было ему с ними и хлопот: были они трусы и почти не защищались. Но вот и я должен умереть.

Экке расспросил его о боевых привычках и обычаях Дитриха и обещал раненому отомстить за него; потом перевязал он ему раны и посадил на его боевого коня, бегавшего на свободе тут же неподалеку.

Теперь рассказывает сам Гельфрих фон Луне о том, как два славных князя — Экке и Дитрих — встретились в лесу:

— Жаль мне их обоих, оба они сильно пострадали. Дремуч и темен был густой еловый лес, где встретили они друг друга. Пешком пришел туда Экке, оставив дома коня своего, и нехорошо он это сделал.

Ярко осветился лес: панцири Экке и Дитриха сияли столь же ярко, как блестящее солнце. Где ни проходили лесом эти отважные витязи, всюду становилось светло, как от пожара. Ярко горел безупречный шлем Дитриха, Гильдегрин; не уступал ему в блеске и шлем Экке; оба они светились, точно две полные луны на небе.

Видя такое сияние, Дитрих принял его за отблеск своего шлема, — не заметил он врага, бежавшего ему вдогонку.

— Как ты сегодня наряден, — говорил он, обращаясь к своему шлему, — да будет счастлив и благополучен кузнец, чья рука выковала тебя! Я желаю ему этого от всего сердца. Чем старше становишься ты, тем ярче ты сверкаешь.

В эту минуту великан, настигавший его, ударил панцирем о свой щит. Тут только Дитрих заметил его.

— Охотно встретил бы я тебя приветствием, если бы это тебе подобало, — сказал Дитрих. — Скажи мне, куда это бежишь ты так поспешно? Кто послал тебя сюда? Уж не прибежал ли ты за мною?

— Меня послали сюда дамы, и я прошел немало чуждых земель в поисках Дитриха Бернского, — отвечал Экке. — Много слышал я рассказов о славных его подвигах. Теперь надо ему познакомиться с прекрасными дамами и, может быть, он сделает это охотно. Хотелось бы мне рассказать ему о трех королевах, благородных и знатных.

— Много есть Дитрихов в Берне, — сказал на это витязь, — но если говоришь ты о том Дитрихе, которому отец его, Дитмар, оставил после своей смерти Берн и все остальное свое достояние, то видишь ты его здесь; это я.

Едва услыхал это Экке, как уже кричал, приставив к губам щит:

— Так это я тебя искал! Поверни же назад, чтобы мог я вступить с тобою в бой: пеший, я не могу догнать тебя!

Спокойно посмотрел Дитрих на юного витязя и спросил его, откуда у него такое оружие; на Вызов же его он не хотел и отвечать. Экке был поражен, но бернский витязь показался ему так величественен, что он поневоле исполнил его просьбу. Рассказав ему о своем панцире и шлеме, принялся он расхваливать свой меч, лучший изо всех мечей и побывавший уже в руках у многих славных воинов. Тогда Дитрих сказал, что он не станет биться против врага, запасшегося таким отменным оружием. Но Экке пришел в ярость, понимая, что бернский витязь хотел только уклониться от боя, и всеми способами стал добиваться того, чтобы рассердить его. Наконец стал он проклинать Дитриха, назвал его трусливым деревенским парнем и стал хвастаться, что скорее сам Господь повергнет его, Экке, наземь и придет на помощь его врагу, чем Экке допустит Дитриха уйти от него без боя.

При этих последних словах Дитрих спокойно сошел с коня и сказал:

— Ну, если ты согласен, чтобы сам Господь пришел ко мне на помощь, то тебе настал конец. Я вижу теперь, что жизнь надоела тебе.

Безмерно обрадовался Экке, увидя, что враг его сошел с коня и стоит перед ним пеший: теперь был он уверен в победе. С яростью напал он на бернского витязя, и, по правде сказать, Дитрих скоро убедился, что имеет дело с достойным противником; и победа над Экке немало прибавила потом к славе Дитриха.

Когда наносили они друг другу первые удары, утро только что засерело на небе и птицы веселым пением приветствовали нарождавшийся день. Но бойцы и не заметили этого: звон их оружия заглушал для них сладкий щебет птиц.

Выше поднялось солнце и залило лес благодатным горячим светом; утомленные руки бойцов опустились, но ни один из них не отступил еще ни на шаг. Дитрих отбросил в сторону иссеченный щит и укрывался от ударов Экке за ветвями ближайших деревьев.

На западе солнце опускалось уже за горы, когда изменила Дитриху его сила, и он должен был отступить на несколько шагов, и потерял из виду своего коня, которого привязал недалеко от себя. Но по мере того, как день клонился к вечеру, сила его чудным образом возрастала: теперь овладевал им тот воинственный пыл, о котором так много поют и рассказывают.

Испугался Экке.

— Откуда берется теперь у тебя сила, между тем как я все слабею от усталости? — спросил он. — Кажется, точно сидит в тебе кто-то другой и помогает тебе биться.

В эту минуту Дитрих нанес ему такой удар, от которого Экке сейчас же свалился на землю.

— Еще раз предупреждаю тебя, откажись от битвы, — сказал ему Дитрих. — Что тебе пользы биться ради благородных и знатных дам? Они станут только издеваться над тобой и посмеются лишь, если один из нас будет убит.

Но Экке успел оправиться от ошеломившего его удара и снова бросился на Дитриха. Теперь Дитрих ясно видел, что ему никогда не удастся пробить панциря своего противника, поэтому отбросил он в сторону свой меч и налег на врага всею грудью, надеясь одолеть его в борьбе. После долгих усилий ему удалось-таки победить, и тут потребовал Дитрих, чтобы Экке, сдавшись, поклялся ему в вечной верности. Но Экке скорее готов был умереть, чем уйти побежденным. Тогда Дитрих схватил меч и пронзил Экке насквозь, так что кровь ручьями хлынула наземь. Глядя на врага, умиравшего у его ног, Дитрих почувствовал к нему жалость.

— Люди будут порицать меня за то, что я приколол такого молодого витязя, беззащитно лежавшего на земле, — думал Дитрих. — Но жалобами все равно не поправишь беды. По крайней мере, я возьму его оружие в доказательство того, что я его убил.

Тут снял он с умирающего его военные доспехи и надел их сам, но при этом оказалось, что панцирь был для него слишком длинен, и Дитриху пришлось его укоротить. Затем сел он на коня и собрался было уехать, но тут Экке еще раз пришел в себя и стал жалобно упрашивать Дитриха нанести ему последний, смертельный удар, — все равно он должен умереть, так пусть же избавится он, по крайней мере, от долгих мучений. Дитрих, вернувшись, отсек ему голову, привязал ее к седлу и сурово сказал:

— Теперь поеду я к пославшим тебя королевам и передам им твой последний привет.

В лесу у одного источника нашел он спящую женщину. Это была водяная дева, обладавшая искусством врачевания. Он разбудил ее и дал ей перевязать свои раны. Когда он поведал ей, куда он ехал, она предсказала ему, что много опасностей суждено ему встретить на своем пути и в бурге королев.

Дитрих поехал дальше. Много ли, мало ли времени спустя, — проезжал он дремучим лесом, где не было даже никаких дорог, и вдруг услыхал пронзительные крики. То кричала какая-то молодая женщина. Увидя Дитриха, она бросилась к нему и стала умолять его о помощи: ее преследовал жестокий Фазольт. Услыхав от Дитриха, что он только что выдержал жестокую битву, взглянула она на его оружие и, сейчас же узнав панцирь, догадалась, что Дитрих убил Экке.

— Берегись, — сказала она ему, — тебе угрожает новая опасность: Фазольт — брат Экке.

Скоро появился и Фазольт. С мечом в руках хотел было он броситься на неожиданного защитника молодой женщины, как вдруг заметил, что Дитрих был тяжело ранен.

— Раны твои спасли тебе жизнь, — сказал он, — я не хочу нападать на бессильного врага.

Рассердился Дитрих за такую речь, но молодая женщина все же не допустила его до битвы, и Фазольт уехал, угрожая убить его при первой встрече.

Когда Фазольт скрылся в лесу, молодая женщина сказала Дитриху:

— Ты должен радоваться, что в таком темном лесу он и не заметил, чье на тебе вооружение, — иначе тебе не миновать бы смерти. Раны твои так тяжелы, что ты не в силах был бы справиться с ним. Покажи мне их, и я постараюсь вылечить тебя.

Весь день ухаживала она за Дитрихом, кормила и поила его коня, а ночью стерегла покой Дитриха. Утром услыхала она, что Фазольт охотится в лесу, и стала было будить Дитриха. Но тот так утомился от долгого пути, что совсем обессилел и лежал на земле, как мертвый, не слыша ее зова. Вот уж и собаки Фазольта показались в лесу. Тут только проснулся Дитрих от своего глубокого сна и сказал:

— Ну вот, теперь я вполне подкрепился. Скажи же, зачем ты меня будила?

— Фазольт скачет сюда! — в ужасе отвечала ему женщина. — Садись скорее на коня, чтобы успеть скрыться от него.

Но не то было на уме у Дитриха. Видя, что он хочет во что бы то ни стало дождаться врага, женщина, призывая на помощь Бога, бросилась бежать одна, но по ошибке побежала как раз по той дороге, по которой ехал Фазольт.

Громко вскрикнула она, увидя его, и Дитрих поспешил к ней на помощь.

— Вчера я пощадил тебя, — проревел великан, — но раз ты сегодня опять попался мне на пути, то уж ты не уйдешь от меня живым!

С этими словами отломил он от дерева крепкий сук и бросился с ним на Дитриха.

Но Фазольт ошибся, полагая, что он имеет дело с бессильным врагом: бернский витязь нанес ему два таких удара по голове, что весь череп обнажился и две косы, которые носил Фазольт, упали на землю. Тогда стал он просить Дитриха помиловать его и клялся всегда быть послушным его воле.

Во время этих переговоров Фазольт узнал, что не прошло еще нескольких дней после того, как Дитрих выдержал жестокую битву.

— Жаль, что не повстречался ты с братом моим, Экке, — сказал Фазольт, — он искал тебя.

— Разве есть еще другой Экке? — спросил Дитрих. — Одного я убил. Посмотри, — вот на мне его панцирь.

При этих словах они снова бросились друг на друга, но Фазольт опять был сброшен на землю, и Дитрих еще раз даровал ему жизнь. Тогда, делать нечего, Фазольт принужден был последовать за своим победителем как его слуга.

Так пришли они в бург, принадлежавший прежде Фазольту и Экке, и жители бурга должны были дать клятву в верности бернскому витязю. Потом пришли они к жилищу страшного чудовища Эккенота, тоже великана. Сначала, обманувшись панцирем, он принял было Дитриха за хорошо знакомого ему Экке, но Дитрих живо назвал ему себя, и когда Эккенот вздумал напасть на него, одним ударом поверг его на землю. Затем Фазольт с коварным умыслом вывел своего господина на луг, где находилось жилище матери и сестры братьев-великанов. Узнав о том, что случилось, и не помня себя от ярости, бросились они на убийцу сына и брата, но только сами пострадали от этого: Дитрих убил их обеих, и мать и дочь, хотя и казалось ему обидно, что пришлось ему вступить в борьбу с женщинами. И еще много раз Фазольт намеренно подвергал смертельной опасности жизнь своего могучего господина, и Дитриху ни разу не пришло в голову, что он делал это предумышленно.

Наконец, оба они явились ко двору трех королев, заставивших Экке пуститься в такой опасный путь. При входе в их бург стояли две чудные статуи, изображавшие вооруженных воинов. Статуи эти встречали ударом меча каждого, пытавшегося пройти мимо них. Из-за козней Фазольта Дитриху лишь с большим трудом удалось миновать эту западню. Но тут он уже догадался, в чем дело, и одним ударом меча положил на месте своего коварного слугу.

Три королевы, окруженные пышной свитой, сидели в своем зале, и самое почетное место занимала фрау Зебург. Вдруг явился перед ней могучий воин и сказал:

— Ты желала видеть властелина Берна, Дитриха; так смотри же, — он перед тобой. А вот тебе привет и подарок от посла, которого ты за ним послала!

С этими словами он бросил ей на колени голову Экке.

Песня о Гильдебранде

(по тексту XV века)

ДОЛЖЕН Я ТЕПЕРЬ ПОЕХАТЬ в страну, — заговорил мейстер Гильдебранд, — путь в которую с давних уже пор был закрыт для меня. Далеко от Берна, в чужих странах, провел я много дней и уже целых тридцать лет не видел фрау Уты.

— Если поедешь ты в эту землю, — заговорил герцог Абелан, — то встретит тебя там прекрасный рыцарь. Это молодой Гильдебранд, живущий в бернских владениях. И хотя выедешь ты сам-двенадцать и будешь одет в крепкую броню, но он все-таки на тебя нападет.

— Если он так надменен, что, сидя на коне, теряет рассудок, то я скоро изрублю его зеленый щит, и это не доведет его до добра. Одним молодецким ударом разобью я ему его драгоценное вооружение, так что ему останется только горько плакаться на это своей матери.

— Нет, Гильдебранд, — сказал Дитрих Бернский, — этого я не хочу. Лучше пропусти его с миром; я люблю этого юношу. Лучше скажи ему от меня ласковое слово: знаю, — при моей любви к нему, он рад будет его слышать.

— Право, меня сердит, что должен я еще ублажать витязя, — сказал про себя Гильдебранд, — для меня это был бы вечный позор. Охотнее стал бы я с ним биться изо всех своих сил; может быть, он был бы рад этому.

Выехал тогда старый Гильдебранд из Розового Сада и после больших трудов приехал в бернскую землю. Тут стремительно налетел на него молодой рыцарь:

— Скажи мне, старик, чего ищешь ты в этой земле? Твое вооружение, звонкое и светлое, как будто служит тебе значком; ты ослепляешь мои зоркие глаза. Надо тебе отказаться от битв и успокоиться дома у пылающего очага.

Засмеялся старик и сказал;

— Так, должен я сидеть дома и мирно предаваться покою? Много боев приходится мне вести, но это нечасто делает меня слабым; немало войн вел я в Валахии и Венгрии, и оттого-то, верь мне, юноша, и поседела моя борода.

— Увидишь, твою бороду я вырву так, что кровь зальет и окрасит твой панцирь. Твой панцирь и твой зеленый щит должен ты будешь отдать мне и, если захочешь, можешь еще немного пожить у меня моим пленником.

— Панцирь мой и зеленый мой щит часто спасали меня. Эта речь твоя мне очень нравится; счастье легко выпадает мне на долю.

Они отложили в сторону слова и схватились за мечи, — они получили то, чего желали.

Молодой скоро нанес такой сильный удар, что старый Гильдебранд содрогнулся от невыносимой боли и отскочил назад на двадцать пядей.

— Такому прыжку научила тебя женщина, — сказал Гильдебранд.

— Если бы я учился сражаться у женщины, то это было бы мне вечным позором, — я учился у рыцарей и пажей во владениях моего отца; у благородных людей и графов при дворе моего отца учился я владеть мечом, шпагой и копьем, в чем и теперь еще не перестаю упражняться.

Старик осторожно бился, пока не вышиб из рук молодого его оружие, потом он схватил юношу за спину и повалил навзничь на зеленую траву.

— Кто трется о старый котел, тот сам становится никуда не годен. Скажи же мне, юноша, как-то ты теперь себя чувствуешь? Исповедуйся мне теперь. Я хочу быть твоим духовным отцом. Если ты из породы волчат Вюльфингов, то ты, может быть, еще спасешься от смерти.

— Вюльфинги — это волки, что бегают в лесу; я же в Греции, в городе Петротольфе, доблестный рыцарь; мать мою зовут фрау Ута, и она благородная герцогиня; престарелый и отважный Гильдебранд — мой отец.

— Если мать твоя благородная герцогиня, фрау Ута, то я — добрый Гильдебранд, твой любящий отец.

Снял он тогда с юноши золотой шлем и поцеловал в уста:

— Слава Богу, мы оба с тобою целы и невредимы.

Тут вместе отправились они на родину. Но перед въездом в город они приняли такой вид, будто они только что бились и в битве этой молодой рыцарь остался победителем. Сделали это они для того, чтобы не огорчить мать неудачей, постигшей ее сына. Старика она не узнала, когда он, связанный, вошел в дом.

Не снимая шлема, старый Гильдебранд сидел связанный. Вскоре все сели за стол. Молодой рыцарь снял с него веревки.

— Гость, — сказал он ему, — садись с нами, ешь и будь весел.

— Сын мой, остерегайся своего пленника.

— Молчи, матушка, успокойся и перестань печалиться: на то была воля Божия, и это мой отец. Встреть его, как подобает, и прими его с любовью и почетом.

— Скажи же мне, сын мой, откуда ты его привел?

— Я скажу тебе это, матушка: случилось это поздней ночью, и он, конечно, убил бы меня, если бы не помог мне Господь. Отец мой взял меня в плен только потому, что я успел отвести удар, — иначе я бы погиб. И я благодарю тебя матушка за то, что ты научила меня этому прыжку и искусству отводить удары. Никогда еще не встречал я никого, кто мог бы сравниться с моим отцом, и до сих пор все, вступавшие со мною в бой, погибали жалкой смертью.

Тогда отпраздновали прибытие старого Гильдебранда со всевозможной роскошью и великолепием. На четырнадцатый день старик стал готовиться к отъезду и в доме своем привел в порядок все, что без него пришло бы в упадок, а также уладил все с рыцарями, пажами и графами, чтобы владения его впредь были еще лучше. Фрау Ута одна держала двор вместе со своим сыном. Старик Гильдебранд должен был находиться при своем господине, в Ломбардии, в Берне, — туда стремился он душой, и, благословив жену и сына, он пустился в путь. Когда же прибыл он в Берн, его приняли там с любовью и почетом и стали расспрашивать, как он бился, и он рассказал все, как было. На том мы и окончим наш рассказ с помощью Божией.

Приложение

Песня о Зигфриде в Роговой Коже

У СИГМУНДА, НИДЕРЛАНДСКОГО короля, есть сын Зигфрид; но мальчик до того шаловлив и при том велик и силен, что это причиняет много досады его отцу и матери: он никогда и ни за что не хочет никому подчиняться. Советники короля решают, что если предоставить ему свободу ехать, куда он захочет, то со временем из него выйдет отважный герой. Король отпускает сына. Зигфрид уезжает из дому и через некоторое время приезжает к кузнецу и просится к нему на службу. Но тут случается, что Зигфрид вдребезги разбивает железо и наковальню, а когда кузнец желает наказать его за это, он бьет и своего хозяина, и его работника. Тогда хозяин придумывает способ избавиться от своего ученика. В лесу под липой живет могучий дракон, и кузнец посылает туда молодого Зигфрида за угольками в надежде, что чудовище пожрет его.

Но молодой Зигфрид убивает дракона и с корнем вырывает деревья и относит их в долину, где живет множество драконов, змей и жаб. Он забрасывает их принесенными деревьями, приготовляет, таким образом, огромный костер и поджигает его.

Роговая оболочка чудовищ растапливается от огня и стекает в виде ручейка. Зигфрид окунает палец и, видя, что жидкость, охладев, превращается в рог, он весь обмазывается этим растопленным рогом, и сам становится точно роговой за исключением лишь небольшого местечка между плечами, и в это-то самое место и был он ранен насмерть, как это поется в других песнях.

После этого он отправляется в Вормс, к королю Гибиху, и желает выслужить себе в жены его дочь. Так проходят восемь лет.

Раз в то время, как прекрасная Кримгильда сидит у своего окна, прилетает дракон и похищает ее. При этом город так освещается, точно весь он вспыхнул пламенем. С горем смотрят отец и мать вслед чудовищу, исчезающему в облаках со своею добычею.

Дракон уносит девушку в горы и отпускает ее на такую высокую скалу, что вершина ее бросает от себя тень на четверть мили. Там держит он девушку в полном одиночестве целых четыре года. Он очень ее любит, и она ни в чем не терпит недостатка; он часто кладет голову к ней на колени, и скала содрогается от его взоров. В день Пасхи он становится человеком, потому что это юноша, которого одна женщина заклинаниями своими превратила в дракона. Через пять лет и один день он навсегда уже превратится в человека и тогда увезет Кримгильду к себе домой и женится на ней. Потому-то и отказывает он ей в ее неотступных просьбах отпустить ее еще хоть раз взглянуть на своих родителей.

Между тем Зигфрид, успевший уже стать взрослым человеком, раз утром едет с ястребом и собаками в еловый лес. Одна из его собак нападает на страшный след дракона; неустрашимый охотник, не задумываясь, следует за нею, не евши, не пивши, пока, наконец, на четвертый день не подъезжает к драконовой скале. Но он сам еще этого не знает и раздумывает только о том, как бы ему выбраться из темного леса, как вдруг видит он проезжающего мимо карлика на черном, как уголь, коне и в блестящей короне.

Карлик сообщает ему, что на скале живет похищенная королевская дочь и, уступая требованиям и насилию Зигфрида, открывает ему, каким образом может Зигфрид туда взобраться. Карлик этот, которого зовут Эугель, рассказывает ему, что вход на драконову скалу защищает один великан, по имени Куперан, и прежде всего надо победить его.

Зигфрид находит местопребывание этого великана, и между ними завязывается ожесточенный бой. Куперан вооружен ужасно длинным стальным четырехгранным прутом, каждое ребро которого остро, как нож, который звенит, как колокол на крыше башни; на нем панцирь из чистого золота, окунутый в кровь дракона, а на голове шлем из твердой стали, сверкающий, как отражение солнечного луча на морских волнах. Великан стремительно нападает на «мальчишку», как называет он Зигфрида; Зигфрид поспешно делает прыжок на пять локтей вперед и потом назад и в конце концов одерживает победу. Великан клянется ему в верности и обещает добыть ему прекрасную девушку, но с вероломством, свойственным всем великанам, он вскоре нападает на Зигфрида с тыла и повергает его наземь. Но Эугель спасает Зигфрида, прикрыв его туманной шапкой-невидимкой. Зигфрид вскакивает, сбрасывает шапку, кидается на великана и снова валит его на землю. Затем он продолжает свой путь.

Входной камень отодвинут, и Зигфрид видит, наконец, плачущую девушку и находит меч, — единственный, которым можно победить дракона. Но тут великан еще раз вероломно нападает на него в то время, как он рассматривает меч. Между ними завязывается отчаянная борьба, от которой скала содрогается. Зигфрид одерживает верх, и предатель должен погибнуть: несмотря на его мольбы, Зигфрид хватает великана за руку, сбрасывает его со скалы.

Но не успевают Зигфрид и Кримгильда, полюбившие друг друга, перемолвиться несколькими словами, как слышат страшный грохот, точно сокрушаются окружные горы. Это несется дракон, далеко извергая пламя, и грозно толкает сотрясающуюся скалу. Девушка прячется в пещере; Зигфрид хватает найденный меч и вступает в бой.

Удары сыплются на дракона, дракон когтями раздирает щит Зигфрида; скала раскаляется, как железо в горне, от пламени, извергаемого драконом, и колеблется от ожесточенной битвы. Братья Эугеля, сыновья Нибелунга, опасаясь, как бы не обрушилась гора, покидают свою пещеру, где они хранили сокровища своего брата, и выносят их на свет; впоследствии Зигфрид находит эти сокровища и увозит их.

После небольшой передышки битва возобновляется; дракон извергает красное и синее пламя и обвивает своего противника хвостом, намереваясь сбросить его со скалы. Но Зигфрид успевает выскочить из приготовленной петли и с новой стремительностью нападает на чудовище. От пламени и ударов меча роговая оболочка дракона размягчается, и Зигфрид рассекает его надвое; одна половина сама падает со скалы, другую следом за первой спихивает Зигфрид.

Так добывает он молодую девушку и увозит свою невесту, а вместе с нею и сокровище Нибелунгов. Эугель сопровождает их.

Дорогой Зигфрид спрашивает его о своей судьбе, и карлик предсказывает ему раннюю смерть[19].

Песня о Гильдебранде

(по тексту VIII века)

СЛЫХАЛ Я РАЗ, КАК СКАЗЫВАЛИ, что Гильдебранд с Гадубрандом в глазах двух войск вызвали друг друга на поединок. Отец с сыном привели в порядок и приготовили свое оружие и боевые доспехи и, выезжая на бой, поверх кольчуг опоясались мечами. Заговорил Гильдебранд, Герибранда сын, — был он больше ростом и умом острее, и стал он спрашивать Гадубранда в короткой речи, кто был его отец:

— Скажи мне, какого ты рода! Если назовешь ты мне хоть одного, юноша, я буду знать и всех остальных: известен мне весь род людской.

Сказал Гадубранд, Гильдебранда сын:

— Говорят мне наши люди, старые и умные, жившие в прежнее время, что звали отца моего Гильдебрандом; меня же зовут Гадубрандом. Когда-то пошел он на восток, убегая от преследований Отахера; ушел он отсюда с Дитрихом и многими из его воинов. Дома, на родине, покинул он в печали супругу и малого младенца, лишенного отцовского наследия. Так уехал он на восток. Была нужда Дитриху в моем отце. Было у него мало друзей, а этот преданнейший из воинов Дитриха был через меру сердит на Отахера. Стоял он всегда во главе народа, всегда любил он через меру бои и был известен всем отважным мужам. Не думаю, чтобы был он еще жив…

— Поистине всесильный Бог! — заговорил Гильдебранд. — Никогда еще не допускал Ты боя между столь близкими родными.

Снял он тогда с руки витые кольца, сделанные из королевского кольца, что дал ему король, властитель Гуннов:

— Вот это я тебе даю с любовью.

Гадубранд сказал, сын Гильдебранда:

— Мужи берут себе дары оружием: копье к копью. Ты же, старый гунн, чересчур хитер… Меня ты к себе речами привлекаешь, а сам же хочешь сразить меня копьем. Ты так стар, а все еще готов пуститься на обман. Мореходы, плававшие на западе, на Вендском море, сказали мне, что погиб в бою Гильдебранд, сын Герибранда.

Сказал Гильдебранд, сын Герибранда:

— Ясно вижу я по твоему вооружению, что дома у тебя есть добрый господин и что, находясь при нем, ты не подвергался еще изгнанию… Но горе теперь мне, всемогущий Бог, злая доля должна свершиться! Шестьдесят лет и зим брожу я вдали от родины, где причисляли меня всегда к числу бойцов, и нигде не настигла меня смерть. Теперь же должен я опустить меч над своим сыном, занести над ним секиру или же сам пасть под его ударом. Теперь, если хватит у тебя мужества, тебе не трудно будет добыть вооружение такого могучего воина, захватить добычу, если только на нее есть у тебя какое-нибудь право…

— Тот был бы трусливейшим из всех остготов, — сказал Гадубранд, — кто отказал бы тебе в бою, который тебя так манит. Пусть же решит он, кто из нас двоих своего лишится панциря и кому владеть двумя кольчугами.

Сначала выступили они друг против друга с ясеневыми копьями и сразились с такою силою, что копья, вонзившись, остались неподвижны в их щитах. Потом с разбегу они схватились, и удары сыпались на их белые щиты, пока они не превратились в мелкие осколки, разбитые…

Беовульф

I. Грендель

МНОГО СЛАВНЫХ РАССКАЗОВ дошло до нас из старых времен о великих вождях.

Особенно же славился своими подвигами великий Шильд Шефинг, и Бог дал ему, на радость и утешение народу, еще более великого потомка. Звали его Беовульфом, и слава его разнеслась далеко по соседним землям.

Потомок Шильда, Гигелак, много лет правил землею геатов и был любим всем народом В то время правил землею данов славный Гальфден. Было у него трое сыновей: Георогар, Гродгар и Гальга Добрый; дочь его звали Элан, и со временем стала она женою Геадошильфинга.

На долю Гродгару выпало такое счастье в войнах, что к нему стекалось отовсюду множество воинов. И задумал он построить для них такой обширный зал для пиршеств, какого никогда еще не бывало на свете. Там хотел он задавать роскошные пиры и щедрою рукою рассыпать дары верным своим воинам. Когда зал был готов, он назвал его Георотом, т. е. оленем, потому что щипец его кровли был украшен оленьими рогами.

Так долго жил Гродгар со своими витязями, не зная ни забот, ни печали, забавляясь играми, слушая игру на инструментах и пение бродячих певцов, приносивших к ним с собою рассказы старины.

Но вот вдруг появился враг, грозивший им из глубины своего подземного логова. То был свирепый Грендель, живший на дне трясин и болот. Господь послал его в наказание людям за их грехи, и были ему подчинены все чудовища, а вместе с ними эльфы и великаны, и всякие чудовища морские.

С наступлением ночи прокрался он в обширный зал, туда, где на каменном полу беспечно спали после веселого пира одетые в кольчуги даны, похитил одного из воинов и унес его в свое жилище.

Только с наступлением утра заметили даны убыль в товарищах, и на смену недавнему веселью поднялись вопли и жалобы. Тяжко скорбел король о своих воинах, глядя на громадные следы, отпечатлевшиеся на земле там, где проходило чудовище.

На следующую ночь Грендель снова явился за новой добычей, и так свирепствовал он в течение целых двенадцати зим. Скоро стали слагаться и песни о том, как Грендель жестоко притеснял Гродгара, постоянно похищая у него воинов, и песни эти, расходясь по свету, оповестили весь род людской о страшных злодеяниях.

Никто не знает с точностью, где живут и гнездятся духи преисподней, так и о Гренделе знали одно только, что в жилище его был изукрашенный драгоценными каменья ми зал, находившийся где-то в беспросветной бездне.

И никто не мог придумать никакого способа избавиться от такого бедствия.

Итак, скорбь и забота из года в год грызли потомка Гальфдена.

Услыхал о делах Гренделя витязь геатов Беовульф и приказал сейчас же оснастить себе корабль, намереваясь посетить славного короля. Сначала опытные мужи из его людей долго отговаривали Беовульфа, но потом, приметя благоприятные предзнаменования, сами стали торопить его. Выбрав четырнадцать отменнейших бойцов, сам пятнадцатый, пустился он в путь, поручив управление судном надежному и опытному мореходу, хорошо знавшему все пещеры и скалы. Ровно через сутки снова увидали они перед собою землю: за острыми скалами, о которые разбивались морские волны, высились отлогие горы и острые вершины.

Путь был окончен, и знатные гости, звеня оружием, высадились на берег.

Страж земли данов увидел со своего вала, как вышли они на берег, сверкая щитами и панцирями.

— Кто вы, отважные витязи, явившиеся сюда к нам из-за моря? — крикнул он им. — Мне поручено здесь наблюдать за тем, чтобы враги данов не высадились как-нибудь с оружием в руках на этот берег. Никогда еще никакие воины не являлись сюда так, незваные! Никогда еще не видал я такого благородного и могучего воина, как вот тот из вас! Но должен я известить своего короля о вашем приезде для того, чтобы не успели вы, как соглядатаи, проникнуть в нашу данскую землю. Скажите же мне скорее, зачем вы к нам явились?

— Мы воины Гигелака из земли геатов, — отвечал ему старший над воинами. — Отца моего звали Эктеовом. Мы же пришли сюда с любовью в сердце к твоему господину, сыну Гальфдена. Не знаю, правду ли слышали мы о великой беде, постигшей его и его воинов, но если то правда, то пришли мы сюда для того, чтобы освободить его и его землю от ужасного чудовища.

— Рад будет таким гостям наш король. Доставайте же одежды и оружие, — я сам проведу вас к нему, а корабль ваш поручу охранять моим помощникам.

Нарядные гости, покинув корабль свой в бухте, пошли за своим провожатым. Изображения кабанов сверкали у них на висках: они должны были охранять им жизнь. Доведя их до сверкавшего золотыми украшениями зала, страж оставил их и поехал назад к морю.

Пройдя выстланный камнем двор, витязи вошли в зал и, не снимая шлемов и панцирей, приставили к стене свои щиты. Навстречу им вышел один из воинов Гродгара, по имени Вульфгар, и от имени короля спросил их о цели их приезда.

— Приехали мы сюда из-за моря, из земли геатов, — отвечал один из приезжих, — мы — воины и товарищи Гигелака, а зовут меня Беовульфом. Хотелось бы мне самому переговорить с королем Гродгаром; попроси же его выслушать меня.

Вульфгар пошел к своему королю и передал ему просьбу Беовульфа.

— Прими их, великий государь, — прибавил он, — судя по их виду, это не какие-нибудь изгои и, вероятно, они явились сюда для великих подвигов.

— Я хорошо знал Беовульфа, когда он был еще мальчиком, и думаю, что Господь послал его сюда нам на радость и на погибель чудовищу Гренделю. Собери же мою дружину и проведи сюда гостей.

Так, с разрешения Гродгара, Беовульф с товарищами, не снимая вооружения, явился к нему в зал и заговорил:

— Привет тебе, Гродгар! Я — племянник и воин Гигелака и уже в юности своей совершил немало великих подвигов. Через мореходов дошли до меня вести о бедствиях, причиняемых тут Гренделем. Тогда посоветовали мне мои умные и опытные витязи, которым хорошо известна моя мощь и сила, приехать к тебе, чтобы сразиться с чудовищем. Я укрощал великанов, умерщвлял русалок в волнах и теперь хочу сразиться с Гренделем один на один, без копья и меча и всякого оружия. Об одном только прошу я тебя: предоставь мне одному с моими воинами освободить Георот от постигшей его беды или погибнуть. Тебе нет нужды охранять меня: по доброй воле готов я биться с Гренделем, и никто не будет обвинять тебя, если чудовище пожрет меня в своем жилище. В случае моей смерти отошли только к Гигелаку мою броню. Это — наследие Гределя и работа кузнеца Виланда.

— Итак, отважный Беовульф, ты явился сюда, чтобы в страшном бою стяжать себе еще большую славу. Много зла и бед причинил мне Грендель, — он уничтожил мою неустрашимую дружину. Не раз решались воины соединенными силами вступить с ним в борьбу, и всякий раз наутро оказывалось, что весь зал залит кровью погибших воинов, а в дружине моей оказывалась сразу значительная убыль. Никогда еще, кроме тебя, никому не доверял я охраны этого зала, но ты оставайся тут со своими воинами и покажи свою мощь и силу, и нет такого твоего желания, которого я не исполнил бы, если бы удалось тебе убить чудовище.

После веселого пира, за которым жена Гродгара сама обносила витязей медом, король со своими воинами удалился из зала, оставив там Беовульфа с его товарищами.

Беовульф, вполне полагаясь на свою силу, отложил в сторону меч и, сняв панцирь и шлем, решился лечь спать безоружный.

— Думаю я, что сила моя не уступает силе Гренделя, и не хочу я нападать на него с мечом в руках — он не знает оружия и не умеет владеть им, а потому хочу я схватиться с ним грудь с грудью, и тогда посмотрим, кто из нас одолеет другого, — так говорил Беовульф, склоняя голову на подушки.

Товарищи его тоже поспешили улечься вокруг него. Мало надеялись они вернуться домой, в свои земли и свои родные бурги. Но Господь Бог даровал им победу.

Окутанный туманом вышел из болота Грендель. Намеревался он тайно похитить одного из воинов, спавших в зале. Не в первый уже раз посещал он зал Гродгара и, при всей своей старости, нигде не похищал он таких воинов, как тут. Остановившись у входа, кулаком вышиб он дверь и поспешно вошел в зал, причем глаза его пылали, как пламя. Тут увидал он спавших воинов и на глазах у Беовульфа, который один только не спал, сейчас же схватил и растерзал на части одного из его товарищей, а потом пожрал его всего, с руками и ногами. Затем, сделав несколько шагов вперед, потянулся он за самим Беовульфом, но тот, приподнявшись на локте, поспешно удержал его рукой. Тут Грендель сразу почувствовал, что на земле он не встречал еще более могучего мужа, и в сердце своем ощутил он страх. Хотел было он уйти назад в свою преисподнюю, но не мог уже двинуться с места. Между тем Беовульф, вскочив с постели, схватил его за руки и с такою силою оттолкнул его назад, что переломил пальцы великана. Тогда Грендель стал изо всех сил вырываться, желая уйти из зала, чтобы поскорее скрыться на дне своих болот. Весь зал сотрясался от их тяжелых шагов, — можно было только удивляться, как еще устояли стены. Их, конечно, спасли лишь железные скрепы. Но все же во время битвы было сорвано с места и повалено наземь немало тяжелых, изукрашенных золотом скамеек. Потом раздался никогда не слыханный крик, от которого Даны, заслыша его, содрогнулись от страха. То был отчаянный вопль врага Господня: Беовульф крепко держал его, угрожая ему неизбежною смертью.

Товарищи Беовульфа поспешили к нему на помощь со своими мечами и принялись наносить удары, надеясь рассечь пополам тело Гренделя, но тщетно: не знали они, что умел он заклинаниями сделать для себя безвредным любое оружие. Но все же было ему суждено в тот же день расстаться с жизнью: Беовульф так крепко держал его, что в борьбе перервал ему жилы и связки рук и ног. Так одержал победу Беовульф. Умирающий Грендель бежал, чтобы испустить последний вздох в своем болоте, оставив победителю свою руку.

После этой битвы даны забыли свое горе, а Беовульф стяжал себе небывалую славу.

На другое утро стали отовсюду сходиться народные вожди, чтобы подивиться на глубокие следы, оставленные на земле врагом. Никто не пожалел о чудовище, ушедшем умирать на дне своих болот. Там потоки его крови окрасили тяжелые воды в багровый цвет, и, видя это, с радостью вскакивали на лошадей и старые, и молодые и весело, забыв страх, возвращались домой. Всюду прославляли Беовульфа — и на севере, и на юге, и на всех морях; всюду утверждали, что на всей земле не бывало еще другого такого отважного воина.

Празднуя победу, рыцари занялись военными играми, соперничая в быстроте и легкости своих коней. Тут же один из воинов короля, певец и знаток старинных преданий, запел песню, в которой в искусной речи прославлял мощь и силу Беовульфа.

Но вот вышел из своих покоев и сам король Гродгар, всегда щедро награждавший своих воинов, и пошел в зал, между тем как королева в сопровождении своих девушек направилась в погреба, где хранился мед. Остановившись перед входом, король взглянул на кровлю, украшенную рогами оленей и на этот раз еще рукою Гренделя, и воздал хвалу Богу за освобождение от власти чудовища.

— Посмотрите, — сказал он своим воинам, — вот витязь один совершил то, о чем мы все не смели мечтать и во сне. Поистине должна гордиться женщина, родившая его на свет!

— Послушай, Беовульф, — продолжал он, обращаясь к витязю, — отныне я буду любить тебя, как сына, и готов одарить тебя всем, что только имею!

Потом все, бывшие тут, принялись с удивлением рассматривать руку чудовища: пальцы его оканчивались страшными железными когтями, и воины признали все, до последнего, что даже самый лучший клинок оказался бы бессилен против такого орудия.

Поспешно стали чистить и приводить в порядок Георот, сильно пострадавший во время борьбы, несмотря на необычайную прочность постройки. А когда все было готово, король Гродгар собрал своих воинов и гостей на пир и в то время, как хозяйка обносила их медом, передал Беовульфу свои дары — в знак победы золотое знамя со значком, шлем и броню, и еще драгоценный меч.

Беовульф с гордостью принял от него эти дары: он вполне заслужил их своим подвигом.

Поднесла ему свои дары и супруга Гродгара, Вельхтеова, — драгоценный плащ, кольца и толстые золотые запястья.

Так беспечно праздновали они победу, не думая о решениях Вурд, богини судьбы, и не предчувствуя, какая страшная доля ожидала одного из них в эту же ночь.

Когда кончился пир, король Гродгар удалился в свои покои. Множество воинов осталось охранять зал. Они постлали постели и, подсунув под головы блестящие щиты, улеглись на покой, положив около себя наготове свои шлемы, кольчуги и копья. Таков уж был у них обычай: и на войне, и дома — всегда были они готовы ринуться в битву, сослужить службу своему королю по первому его зову.

II. Мать Гренделя

Воины заснули. Но дорого поплатился за этот сон один из них, — столь же дорого, как бывало это, когда Грендель ночью проникал в роскошный зал. Узнали тут витязи, что на смену ему явился страшный мститель — мать Гренделя, страшное чудовище, обитавшее в холодных водах преисподней.

Итак, мать Гренделя, задумав отомстить за своего сына, ночью прокралась в Георот, где спали Даны. Каково же было их смятение при появлении чудовища! Поспешно схватились они за мечи и защищались, прикрывшись щитами, не успев надеть ни кольчуг, ни шлемов. Смутилось и чудовище, встретив такой отпор; хотело было оно покинуть зал и бежать в свои болота, но один из воинов, вспомнив Беовульфа, крепко схватил чудище за руки. Был то любимый витязь Гродгара, его верный товарищ в боях и надежный советник. Но ему суждено было погибнуть в этой борьбе.

В эту ночь Беовульфа не было в зале. После пира ему был отведен другой покой.

Когда настало утро, огорченный король послал за ним, едва решаясь надеяться на избавление от нового врага, и Беовульф сейчас же явился к нему со своими товарищами.

— Новое горе постигло нас, данов, — сказал ему король Гродгар, — сегодня ночью погиб любимый мой витязь: его удушило какое-то неведомое мне чудовище. Вероятно, какой-нибудь родич Гренделя замыслил отомстить за него. Рассказывают здесь люди, что на болотах видали двух таких чудовищ, охранявших свои трясины. Одно из них совершенно походило на женщину, другое же было мужчина и отличалось от человека только своим громадным ростом. Здешние жители звали его Гренделем. Кто был ему отцом, никто не знает, — вероятно, какой-нибудь темный злобный дух, один из тех, что обитают в волчьих оврагах, пустынях, среди открытых ветрам скал и утесов, на опасных болотах. Недалеко от нас есть трясина, заросшая мрачным лесом. Каждый день совершается там чудо: по ночам в воде светится огонь. Но никто никогда не решался осмотреть поближе это болото. Оно так ужасно, что даже олень, преследуемый собаками, предпочитает погибнуть жертвой охоты, чем искать убежища в неприютном, мрачном лесу. Кроме тебя, мне не на кого надеяться! Если хватит у тебя решимости, осмотри это ужасное место и разыщи там нашего проклятого врага. Если ты благополучно вернешься, я дам тебе в награду за подвиг много золота — мое отцовское наследие.

— Не теряй бодрости, мудрый король, — отвечал ему Беовульф, сын Эктеова. — Чем огорчаться, лучше постараться отомстить врагу. Каждый из нас должен быть готов встретить смерть лицом к лицу, а пока жив — совершать великие подвиги. Надо торопиться нам в путь, чтобы видеть следы, оставленные матерью Гренделя. Клянусь тебе, нигде не укроется она от меня, — ни в недрах земли, ни в лесах, растущих на горах, ни на дне моря!

Престарелый король поднялся со своего места и возблагодарил Бога. Потом подали Гродгару его коня с заплетенною гривой, и, вооружившись, поехал он вперед, а за ним его воины с липовыми щитами.

Далеко по дороге в лес видны были следы чудовища: оно прошло прямо к ужасному болоту, а витязя тащило за собою. Витязи спешили вперед по крутым утесам, узким тропинкам, по неведомым дорогам, среди нависших скал, обиталищ нике. Так Гродгар спешил вперед, пока не доехал до того места, где серые камни заросли темным, мрачным лесом. Под ними неподвижно стояли кровавые, мутные воды. И горько же стало тут данам, когда увидали они воздвигнутую на острой вершине острова голову любимого витязя Гродгара, увидали, как с кровью смешались болотные воды. По временам раздавался звук рога, и звучала песня смерти.

Воины сошли с коней и сели на землю. Они видели множество змей, кишевших в воде, морских драконов и нике, насторожившихся у скалистых мысов. При звуках военного рога чудовища, раздраженные и рассерженные, бросились прочь.

Князь геатов спустил стрелу, и одно из них рассталось с жизнью: стрела вонзилась и засела в мягком теле и мешала ему плыть. Рогатинами подтянули его к берегу, и все воины с удивлением стали рассматривать невиданное животное.

Беовульф поспешно начал вооружаться. Надел он свою чудную, пеструю, ручного плетенья кольчугу, чтобы защитить свое тело от опасных укусов, на голову надел свой светлый шлем и королевскую повязку из цепочек, с изображениями вепрей, чтобы не могли вредить ему ни топор, ни секира.

Не последней защитой должен был послужить ему и меч, поданный ему на случай нужды вестником Гродгара. Меч этот звали Грунтингом, и был он одним из древнейших, от предков унаследованных сокровищ.

Вооружившись, Беовульф, на случай своей смерти, поручил своих спутников заботам и попечениям Гродгара, просил его переслать в его родную землю полученные им дары, а славный Гунферд, от предков унаследованный меч самого Беовульфа, оставил себе взамен Грунтинга и бросился в воду.

Целый день употребил он только на то, чтобы спуститься на дно моря, и сейчас же познал силу чудовища, обитавшего в этом водяном царстве уже в течение целой сотни полугодий: оно подхватило его ужасными когтями. Не дано было ему повредить чудесную кольчугу витязя, но, не давая ему владеть мечом, оно отнесло его в свое жилище.

Тут кровля простиралась над ним, и был он укрыт от воды. Горел и светил тут бледный огонь. Увидел он тут и самое морскую волчицу и, выхватив из ножен меч, смело вступил с нею в борьбу, но скоро убедился, что на этот раз драгоценный меч бесполезен. Отбросив его в сторону и полагаясь только на силу своих рук, схватил он чудовище за плечо и повалил наземь. Но чудовище не сдавалось и продолжало отчаянную битву, пользуясь своими страшными когтями, и наконец сбило с ног вождя геатов. Схватив свой меч, мать Гренделя уже готова была отомстить ему за гибель своего сына, но плетеная кольчуга спасла витязя, и ему удалось опять вскочить на ноги. В эту минуту увидал он прекрасную секиру, но такую тяжелую, что далеко не каждому оказалась бы она по силам. Это было оружие, поистине пригодное лишь для великанов. Проворно схватил он секиру в руки и, замахнувшись изо всех сил, нанес ею такой удар чудовищу, что сразу же положил его на месте.

Подводный зал вдруг озарился ярким пламенем, и Беовульф, окинув его взглядом, увидал у стены ложе, а на нем неподвижного, безжизненного Гренделя и, не выпуская из рук секиры, отсек ему голову.

Тем временем витязи, оставшиеся с Гродгаром на берегу, глядя на болото, заметили, что воды его замутились и окрасились кровью, и решили, что, вероятно, волчица задушила-таки отважного витязя. В горе сидели они и беседовали о погибшем, пока не наступил час ноны[20]. Тут Гродгар со своими воинами уехал, но геаты все еще сидели на берегу, глядя на мутные воды.

Между тем от крови убитых чудовищ меч, бывший в руках витязя, стал таять, как тает лед, когда Отец всей вселенной прогоняет мороз и возвращает свободу потокам.

Много было собрано сокровищ в подводном зале Гренделя, но Беовульфу ничего не удалось унести оттуда, кроме головы Гренделя да украшенной драгоценными каменьями рукоятки секиры: ядовитая, горячая кровь чудовища растопила клинок.

Поспешно выплыл Беовульф на поверхность воды и направился к берегу. С радостью встретили его воины, уже не чаявшие видеть его живым, и поспешили снять с него шлем и кольчугу, и на землю хлынула окрашенная кровью вода.

Воины весело пустились в обратный путь, захватив с собою голову Гренделя. Одному была она не под силу и они, насадив ее на копье, несли ее вчетвером.

Так явился Беовульф в сопровождении своих геатов в зал Георот, чтобы приветствовать Гродгара, и все — и мужчины, и дамы — с удавлением рассматривали голову чудовища.

— Теперь не о чем тебе уже тревожиться, — сказал Беовульф Гродгару, рассказав ему свою повесть и передавая ему вынесенную с болотного дна рукоятку секиры, — и ты можешь мирно почивать в своем Геороте со своими воинами, не опасаясь ни за старого, ни за малого: твои страшные враги погибли!

— Друг мой, Беовульф, — отвечал ему Гродгар, — знай, слава твоя быстро распространится среда всех народов. Ты обладаешь не только великой силой, но также и мудростью. Согласно нашему уговору, я навсегда дарю тебе мою любовь. Я счастлив, что после стольких лет заботы и горя Господь судил мне видеть гибель моих врагов. Садись же теперь за стол и прими участие в нашем пире. Завтра утром получишь ты от меня в награду много сокровищ.

Беовульф весело сел за стол, чтобы принять участие в пире, но как только стемнело и Гродгар ушел в свои покои, и Беовульф с товарищами поспешили улечься на отдых. Много трудов приняли они в земле данов и наутро собирались пуститься в обратный путь.

Престарелый Гродгар ласково и даже со слезами простился с Беовульфом и перед отъездом его передал ему много драгоценных даров.

— Ты отважен и мудр, — говорил он Беовульфу, — и сумел надолго умиротворить старинную вражду между геатами и данами, заменив ее дружбой. Пусть же навсегда останемся мы близки друг другу и пусть время от времени вестники наши переправляются с одного берега на другой, привозя нам друг от друга привет и дары.

Так прощался Гродгар с Беовульфом. Выехав на берег, Беовульф снова увидел там стража и в награду за охрану корабля подарил ему драгоценный старинный меч. Потом, нагрузив на корабль сокровища, полученные от Гродгара, Беовульф с товарищами вышел в море.

Быстро переплыли они пролив и на той стороне встретили на берегу стража, давно уже с беспокойством ожидавшего возвращения любимого народом воина.

Радостно и ласково встретил Гигелак своего племянника. Беовульф подробно рассказал ему о своих подвигах и разделил с ним дары, полученные от Гродгара. В благодарность за это Гигелак подарил ему лучшее свое сокровище — меч, доставшийся ему от Гределя, — и одарил его бургами и землями. И Беовульф жил при дворе Гигелака, пользуясь почетом и уважением. Все, что ни делал он, было разумно, и никогда, даже после веселого пира, не злоупотреблял он своею необычайной силой.

III. Битва с драконом

Прошло несколько лет, и Гигелак был убит в битве с фризами. Беовульф спасся лишь благодаря своему необыкновенному умению плавать. Одинокий и покинутый, вышел он на берег. Тут жена Гигелака, Гигд, просила его принять власть надо всеми землями и сокровищами ее мужа: боялась она, что сын ее не сумеет справиться с врагом. Но, несмотря на все просьбы геатов, Беовульф не согласился принять звание короля. Заботливо и с любовью воспитывал он молодого короля, пока тот не вырос и не стал сам править своим народом. Но потом пришли к ним из-за моря враги, и Геардред, сын Гигелака, тоже был убит в битве. Место повелителя геатов занял тогда Беовульф, и был он добрый и славный король и правил своим королевством целых пятьдесят лет.

Но тут постигло геатов большое горе: по ночам стал прилетать страшный, дышавший пламенем дракон и поджигать дома и даже селения. Было там скрыто в пещере одной горы неоценимое сокровище. Положил его там последний потомок одного угасшего благородного рода. После его смерти страшный дракон нашел сокровище и владел им целых триста лет. Наконец, как раз в то время, как он спал, какой-то человек проник к нему в пещеру и похитил у него несколько колец. Проснувшись и заметя пропажу, дракон решился мстить за это людям, и с тех пор стал по ночам вылетать из своего убежища и своим огненным дыханием сжигать целые селения. Так опустошил он всю окрестную страну и, наконец, сжег дом, принадлежавший королю. Тогда Беовульф решился сам отомстить врагу.

Хотя и был он уже стар, но все же никогда еще не уклонялся от битв: не мог он думать, чтобы не удалось ему справиться с драконом.

Прежде всего постарался он разузнать причину вдруг вспыхнувшей вражды дракона. Оказалось, что человек, похитивший кольца, был тринадцатый из его воинов, и он-то и был причиной постигшей их беды. Ему одному был ведом путь в пещеру, находившуюся недалеко от моря, вблизи бурных волн, и Беовульф насильно заставил его указывать ему дорогу.

Но у скалы воинственный король присел, смутившись духом, печальный и готовый к смерти. Уже близко подошла к нему богиня Вурд, чтобы приветствовать его и тут же разлучить жизнь и тело, и душе короля недолго уже оставалось пребывать в своей телесной оболочке.

— Много битв выдержал я в своей юности, и много бедствий удалось мне преодолеть, — заговорил Беовульф. — И вот теперь, в старости, как защитник своего народа, снова хочу я вступить в борьбу и добыть себе новую славу, если зловредный враг людей выйдет ко мне сюда из своего подземного жилища.

Тут в последний раз простился он по очереди с каждым из своих воинов.

— Если бы знал я, что могу справиться с чудовищем так, как справился я с Гренделем, то вышел бы против него без оружия, но враг мой будет обдавать меня пламенем и ядовитою слюной, а потому и выхожу я против него в полном вооружении, со щитом и в кольчуге. Ни на пядь не отступлю я перед своим врагом, и пусть Вурд решит нашу судьбу! Дожидайтесь тут, у горы, исхода нашей борьбы. Не ваше это дело, да и никому, кроме меня, не под силу бороться с чудовищем.

С этими словами славный витязь встал и один пошел вдоль утесов, там увидал он каменный свод, из-под которого низвергался огненный поток. Это пламя преграждало путь к сокровищу. Громко стал Беовульф выкликать дракона на бой, и голос его грозно звучал под серыми камнями. Дракон узнал голос Беовульфа и почувствовал к нему непримиримую злобу. Он начал с того, что стал дышать в отверстие пещеры, и дыхание его вылетало оттуда горячим паром. При этом потрясалась и гудела вся гора. Беовульф, стоя у подошвы горы, прикрывался щитом. Враги стремились начать битву, но оба боялись друг друга. Дракон сначала свернулся, ожидая нападения, но потом вдруг ринулся вперед. К несчастью, щит недолго служил защитой Беовульфу, — меньше, чем желал того король для успеха в битве. Но таково было решение Вурд.

Вытянув руку, нанес он чудовищу удар своим мечом, но клинок скользнул лишь по кости. Удар этот только удвоил ярость дракона и, рассвирепев, принялся он извергать пламя. Плохо приходилось Беовульфу, — добрый меч его изменил ему в минуту крайней опасности. Но тем не менее нелегко было лишить витязя жизни и заставить его отойти в ту страну, куда в конце концов отходят все люди. Враги возобновили бой: дракон извергал новые клубы пламени, а Беовульф стоял один под палящим огнем. Его воины, пораженные страхом, поспешили укрыться в лесу.

Один только Виглаф стоял и думал:

— Вспоминается мне теперь, что обещали мы, когда пили мы мед и получали кольца и запястья, щиты и шлемы от нашего короля. Сам он выбрал нас из своих воинов, как лучших и самых отважных бойцов, хотя и собрался он за нас один свершить это трудное дело. Теперь наступила минута, когда нужна ему дятла помощь. То было бы изменой заветам старины, если бы покинули мы его одного в минуту тяжкой опасности, когда грозит ему такая гибель. Пусть заодно с ним послужат нам наши щиты и мечи!

Взяв щит, сквозь дым, извергаемый драконом, поспешил он на помощь к своему королю.

— Беовульф, наш любимый король, — сказал он, — покажи теперь свою былую мощь и силу! Я пришел к тебе на помощь!

Едва успел он это сказать, как разъяренный дракон во второй раз устремился вперед, извергая пламя. Щит Виглафа скоро сгорел, а броня не могла защитить его от жаркого пламени, и юный витязь укрылся за щитом Беовульфа. Вспомнил король о своей славе, о былой своей мощи и силе, и еще раз нанес удар своим мечом, но на этот раз верный, надежный клинок его разбился.

Дракон же между тем в третий раз напал на врага и, обхватив его за шею, впился в нее зубами, и из ран от его укусов полилась кровь. Но юный витязь, явившийся на помощь Беовульфу, выказал тут всю свою отвагу и твердость духа. Он не укрывал уже головы за щитом и, хотя рука его была объята пламенем, все же удалось ему нанести дракону такой удар, при котором меч его пронзил тело дракона и выпустил несколько капель крови. Тут оправился и Беовульф и, схватив нож, висевший у него у пояса, вонзил его в дракона и сразу убил врага, и отомстил ему за ожоги и раны.

Общими силами победили они врага, и витязи должны всегда так помогать друг другу. Но это была последняя победа Беовульфа. Ожоги, причиненные ему ядовитым дыханием дракона, стали болеть и пухнуть, и витязь разумно решил пойти и сесть где-нибудь в лесу. Не стал он осматривать жилища дракона, он видел только, что было это сооружение великанов и что внутри пещеры громадные столбы подпирали железные своды.

Юный витязь спешил освежить водою истекавшего кровью, утомленного битвой короля и развязать завязки его шлема. Знал Беовульф, что пришел конец его земной жизни, что час его пробил и смерть уже близка.

— Если бы был у меня сын, ему должен бы был я передать свое оружие, — заговорил Беовульф. — Пятьдесят лет правил я этой землею, нагоняя страх на врагов, никогда не прибегал к коварству и обману, не давал ложных клятв и рад, что теперь перед смертью никто не может укорить меня в убийстве родичей. Послушай, Виглаф, — продолжал Беовульф, — дракон убит; так поспеши же осмотреть пещеру и вынеси оттуда сокровища, чтобы мог я видеть их и умереть спокойно, покинув свою землю и своих людей.

Виглаф сейчас же исполнил его просьбу. Поспешно обошел он пещеру, видел там множество сокровищ, груды золота, рассыпанные на полу, какие-то чудесные предметы на стенах, видел логово самого дракона, старинные шлемы, нанизанные на шнуры кольчуги; а надо всею этой грудой сокровищ воздвигалось золотое знамя с чудным древком.

Уходя из пещеры, Виглаф захватил золотое знамя, старинный меч, несколько кубков и чаш и поторопился вернуться к Беовульфу. Король, истекая кровью, доживал свои последние минуты. Снова стал Виглаф опрыскивать его водой, пока он наконец не заговорил;

— Благодарю Бога за то, что дал Он мне при конце моей жизни добыть для геатов такое сокровище. Пусть же люди мои воздвигнут мне здесь на прибрежных скалах высокий могильный холм, чтобы мореходы издали видели этот бург Беовульфа над Гронеснезом.

Потом Беовульф, сняв золотой обруч, который носил он на шее, запястье и кольчугу, отдал их Виглафу, своему дальнему родичу, и умер.

Скоро вышли из-за кустов и одиннадцать воинов, не решившихся прийти на помощь к своему господину. Со стыдом смотрели они на Виглафа, тщетно пытавшегося еще раз вернуть сознание Беовульфу.

— Мало ценили вы жизнь своего короля, который так щедро оделял вас дарами, — сказал Виглаф, — моей помощи было недостаточно: слишком мало защитников имел он в этой битве. Все наши воины разойдутся отсюда, узнав о вашем бегстве. Смерть лучше такого позора.

Потом приказал он дать знать остальным воинам Беовульфа об исходе боя. Все воины и слуги Беовульфа поспешили на место битвы. Виглаф рассказал им о последней победе Беовульфа, передал им его последние слова и его желание, чтобы был воздвигнут над ним могильный холм.

Соорудив большой костер и украсив его шлемами, щитами и блестящими бронями, они предали огню тело витязя. Затем насыпали они над ним высокий холм, чтобы мореходы могли издали его видеть, а потом отпраздновали по королю тризну, и певцы восхваляли в песне его доблести и великие подвиги.

О создателях этой книги

БАЛОБАНОВА ЕКАТЕРИНА ВЯЧЕСЛАВОВНА (1844–1927) в 1862 году закончила Нижегородский Мариинский институт для благородных девиц. Она свободно владела немецким, французским, английским и испанским языками, говорила по-ирландски и по-шотландски, и основной областью ее научной и литературной деятельности стала фольклористика. Очень скоро Балобанова приобрела известность как собирательница и переводчица народных сказок, легенд и преданий. Она много путешествовала пешком по странам Европы, стремясь отыскать там в глухих захолустных селениях последних хранителей умирающих традиций народного сказительства. География ее путешествий была весьма обширна: Пиренеи, Шотландия, Рейн, Бретань… Ее коллекции рейнских и бретанских легенд неоднократно переиздавались. Из научных трудов Балобановой можно назвать исследование и сопровожденный многочисленными примечаниями перевод «Поэм Оссиана» Джеймса Макферсона, изданный в 1890 году.

ПЕТЕРСОН ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА — переводчица и литературовед. Она была известна, в первую очередь, своими работами, посвященными жизни и литературному гению Сервантеса. Ей же принадлежит книга «Семейство Бронте» — о жизни сестер Бронте и об их творчестве. Но истинную литературную славу принес ей перевод с французского в 1898 году цикла сказок «Приключения Ренара-Лиса», а издание в 1907 году собрания корнуэльских сказок закрепило за ней репутацию специалиста в области фольклористики.

О ХУДОЖНИКЕ ЭТОЙ КНИГИ

ГОРДЕЕВ ДЕНИС ДМИТРИЕВИЧ в 1990 году закончил Художественный институт им. В.И. Сурикова по специальности «художник-живописец». «Пробой пера» его, как художника книги, стала работа над оформлением небольшого сборника Дж. Р.Р.Толкина «Дерево и Лист». Творчество Толкина всегда привлекало его, и впоследствии Гордеев неоднократно иллюстрировал его книги. Он работал над трехтомником «Властелин Колец» и над повестью «Хоббит»; известны его иллюстрации к «Сильмариллиону» и к повестям «Фермер Джайлс из Хэма» и «Кузнец из Большого Вуттона». Для книг Гордеева характерно обращение к старым традициям оформления рукописного манускрипта. В подобной манере выдержаны, например, его иллюстрации к роману «Тристан и Изольда». Многие его работы имеют известность как в нашей стране, так и в странах Европы, в Великобритании и США; некоторые из них экспонировались на художественной выставке на Международной Конференции, посвященной столетию со дня рождения Дж. Р.Р. Толкина в Оксфорде в 1992 году.

Тексты готовились по изданиям:

Das Nibelungenlied, herausg. v. Ottmar F. H. Schonhut. Augsburg. 1862.

Kudrun. herausg. v. Karl Bartsch («Deutsche National-Literatur». 6 Band.)

«Deutsches Heldenbuch» (в 5 томах, под редакцией Mullenhoff). Berlin 1866–1873.

Henrici. «Deutsches Heldenbuch». («Deutsche National-Literatur». 7 Band.)

Beovulf. Das älteste deutsche Epos übersetzt und erläutert v. Karl Simrock. Stuttgart und Augsburg. 1859.

«Deutscheliteraturgeschichte» v. Robert König. Bielefeld und Leipzig. 1893.

Примечания

1

См. Приложение в конце этого тома: «Песня о Зигфриде в Роговой Коже».

2

См. историю Сигурда и Фафнира в кн. «Сокровище Нифлунгов» («Предания седых веков», книга 2) и «Песню о Зигфриде в Роговой Коже» в Приложении к этому тому.

3

См. первую встречу Сигурда и Брунгильды в саге о Вельзунгах в кн. «Сокровище Нифлунгов» («Предания седых веков», книга 2).

4

Утренний подарок, который делал новобрачный своей жене, служил для обеспечения ее на случай смерти мужа, и вдова не теряла на него прав даже при вторичном супружестве.

5

Аттилы.

6

В Австрии.

7

Траизена.

8

Т. е. Веронским.

9

Визельбург.

10

Амелунги — потомки остготского короля Амолы, в народных преданиях люди Дитриха.

11

Испанский или Аквитанский.

12

Дитриху.

13

С паломниками.

14

Рыцарские обычаи не позволяли рыцарям являться к дамам вооруженными.

15

Wulpensand — остров в устье Шельды.

16

См. историю Ортнита в «Сказаниях о Дитрихе Бернском».

17

Теперь — Верона.

18

Последнего, описанного в «Бегстве Дитриха».

19

В конце указывается на утраченную песню о свадьбе Зигфрида, а затем следуют саги, входящие в первую часть песни о Нибелунгах.

20

9-й час, т. е. три часа пополудни.

Content

Наследники Вюльфингов

Введение

Песнь о Нибелунгах

I. О Нибелунгах

II. О том, как рос Зигфрид

III. О том, как Зигфрид приехал в Вормс

IV. О том, как Зигфрид воевал с саксами

V. О том, как Зигфрид увидал Кримгильду

VI. О том, как Гунтер собрался ехать в Исландию за Брунгильдой

VII. О том, как Гунтер с товарищами прибыл в Исландию

VIII. О том, как Зигфрид ездил за своими бойцами Нибелунгами

IX. О том, как Зигфрид ездил гонцом в Вормс

X. О том, как король Гунтер праздновал в Вормсе свою свадьбу с Брунгильдой

XI. О том, как Зигфрид привез домой свою жену и как они там жили

ХII и ХIII. О том, как Гунтер звал Зигфрида и Кримгильду в Вормс и как Кримгильда с мужем поехали к нему на празднество

XIV. О том, как королевы поссорились

XV. О том, как в Вормсе объявили войну

XVI. О том, как Зигфрид был убит

XVII. О том, как Кримгильда оплакивала своего мужа и как его похоронили

XVIII. О том, как Кримгильда осталась, а свекор ее уехал

XIX. О том, как клад Нибелунгов был перевезен в Вормс

XX. О том, как король Этцель послал в Вормс послов свататься к Кримгильде

XXI. О том, как Кримгильда ехала в землю гуннов

ХХII. Свадьба Кримгильды и Этцеля

ХХIII. О том, как король Этцель и Кримгильда послали послов в Вормс приглашать к себе своих друзей

XXIV. О том, как послы Этцеля прибыли на Рейн

XXV. О том, как ехали бургунды к гуннам

XXVI. О том, как Данкварт убил Гельфрата

XXVII. О том, как маркграф Рюдигер принимал у себя королей и их воинов

XXVIII. О том, как Нибелунги приходят в бург Этцеля и как их там принимают

XXIX. О том, как Гаген и Фолькер сидели перед залом Кримгильды

XXX. О том, как короли удалились на ночлег и что тогда происходило

XXXI. О том, как короли пошли в церковь

ХХХII. О том, как Бледелин бился с Данквартом

ХХХIII. О том, как Данкварт принес весть королям

XXXIV и XXXV. О том, как бился Иринг с Гагеном и как он был убит

XXXVI. О том, как три короля вели переговоры о примирении с сестрою и королем Этцелем

ХХХVII. О том, как был убит Рюдигер

XXXVIII. О том, как были убиты все воины Дитриха

XXXIX. О том, как король Дитрих победил Гунтера и Гагена

Песнь о Гудруне

I. О том, как жил в Ирландии король Сигебанд

II. О том, как гриф похитил Гагена

III. О том, как Гаген попал на корабль

IV. О том, как Гаген был принят своим отцом и матерью

V. О том, как Вате ездил в Ирландию

VI. О том, как пел Горант

VII. О том, как молодые девушки осматривали корабль, и о том, как они были похищены

VIII. О том, как Гаген настиг свою дочь

IX. О том, как Зигфрид сватался к Гудруне

X. О том, как Гартмут сватался к Гудруне

XI. О том, как Гервиг сватался к Гудруне

ХII. О том, как Гервиг ходил войной на Гетеля и как выдали за него Гудруну

XIII

XIV. О том, как Гетель послал гонцов из земли Гервига

XV. О том, как Гартмут силою похитил Гудруну

XVI. О том, как Гильда послала послов к Гетелю и Гервигу

ХVII. О том, как Гетель явился за своей дочерью на остров Вюльпензанд

ХVIII. О том, как Людовик убил Гетеля и ночью пустился в путь

XIX. О том, как Гегелинги вернулись домой

XX. О том, как Гартмут приехал домой в свою землю

XXI. О том, как Гудруна должна была стирать

ХХII. О том, как Гильда снарядила поход за своей дочерью

ХХIII. О том, как вошли они в гавань и поехали в Орманью

XXIV. О том, как до Гудруны дошла весть об их приезде

XXV. О том, как пришли к ним Ортвин и Гервиг

XXVI. О том, как Ортвин и Гервиг вернулись к войску

XXVII. О том, как Гартмут назвал Людовику знамена князей

XXVIII. О том, как Гервиг убил Людовика

XXIX. О том, как Гартмут был взят в плен

XXX. О том, как послали они к Гильде послов

XXXI. О том, как четыре короля праздновали свою свадьбу в земле Гильды

ХХХП. О том, как остальные короли разъехались по своим землям

Сказание о Вольфдитрихе

I

II

III

Из сказаний о Дитрихе Бернском

Бегство Дитриха

Битва при Равенне

Смерть Эрменриха

Песнь о великане Экке

Песня о Гильдебранде

Приложение

Песня о Зигфриде в Роговой Коже

Песня о Гильдебранде

Беовульф

I. Грендель

II. Мать Гренделя

III. Битва с драконом

О создателях этой книги

Примечания