Юлия Варенцова

Люди неба. Как они стали монахами

© Варенцова Ю. О., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Предисловие

Прежде я очень часто ездил в Лавру. Время находилось. Я ничего там не делал особенно. Ходил на службы только, читал в номере гостиницы и спал. И всегда возвращался другим – сколько бы ни был: день или почти неделю.

Что во мне поменялось, я уловить никогда не мог. Но всегда силился сохранить какую-то накопленную монастырскую тишину. В этой тишине что-то шептало о неотмирной Любви. О нездешней красоте и смелости. И о мире, о тихом и очень правдивом мире.

И этот мир внутри, не давая себя как следует распознать, все же более всего убеждал в том, что есть мир больший, мир, гражданином которого я не являюсь, но вон те ребята, возможно, уже там. Им что-то уже открыто. Так мне казалось. И сейчас кажется.

Многих монахов я узнал потом лично, многие стали моими друзьями. Как же мы смеялись. И сейчас смеемся. Я ни с кем в жизни не смеялся так. Наполненной и такой непраздной радостью. Про других из братии монастыря я только слышал истории, смотрел на них на службе, но не заговаривал никогда. Вот старичок, он не пропускает ни одного братского молебна, который начинается в пять утра всегда. Он прихрамывает и очень неразговорчив. Много-много лет назад его ударом палкой по ноге разбудил сам преподобный Сергий. Явился ему и сказал никогда не пропускать братские молебны. С той поры монах слегка прихрамывает на ту ногу, по которой Сергий ударил.

Я засматриваюсь на них на каждой службе и в трапезной. Просто смотрю, как на какую-то красоту. Как на цельное счастье – потому что, когда ты решился оставить все – ты больше не раздираем нашей неопределенностью, этими сомнениями и точками с запятой.

Кажется, Серафим Саровский говорил, что единственное, что отличает великого святого от последнего грешника, – это решительность. Программа канала «Спас» «Как я стал монахом» и вышедшая из нее книга – ровно про это: про то, как они решились! Мы запустили этот проект, потому что было важно увидеть человека на таком взрывном развороте судьбы. Постриг в монахи – и ведь ничего больше – начинает писать твою жизнь заново. Да, такое происходит и после каждой исповеди. Но так глубинно – чтобы и под другим именем, и отрекаясь от всего – и всего себя прежнего – такое только в постриге…

И дело совсем не в том, чтобы нам самим повторить этот путь. Нет, служить надо на том месте, «на котором поставлен», и у каждого свое призвание. А дело в том, ради чего или ради кого они это делают. Ведь это люди, которые без купюр, – всю жизнь отдали Богу. И вглядываясь в них, в их судьбы, в их мотивы, мы можем и про Бога очень многое понять. Про Того, Который и сообщает всему, что Его касается, этот тихий, наполненный и очень осмысленный мир, Который отвечает на вопросы – даже незаданные. Про Того, с Кем хорошо. Я переживаю это в монастыре, апостолы переживали это на Фаворе, пережить это может каждый, и, когда эту близость с Богом переживаешь, понимаешь, почему Иннокентий Сибиряков, дореволюционный миллионер, бежал от мира со словами: «Помогите мне. Я сказочно богат». Потому что за подлинное переживание полноты Бога можно правда все отдать.

Иннокентий Сибиряков станет после монахом на Афоне в грандиозном Андреевском скиту. Когда в нем находишься, понимаешь, что такое предсказанная когда-то здесь же, на Афоне, «осень монашества», – когда-то в скиту подвизалось до 3000 монахов, а еще трудники, послушники, паломники… Он огромный. После революции скит опустел. Сейчас здесь живет едва ли 20 монахов. Скит больше не относится к русской церкви.

И так всюду. Уже трудно представить ту Россию, в которой стояли заполненные монастыри, но тем интереснее и удивительнее судьбы тех, кто сегодня идет этим путем. Теперь нет в этом шаге ни моды, ни отсутствия выбора, а чаще – только Любовь.

В этой книге не будет похожих судеб, не будет и штампов о монашестве, мол, несчастная любовь, долгие страдания привели в монастырь… Нет, этот шаг чаще делают не потому, что потерпели фиаско в этом мире, не на эмоциональном крушении, а очень выверенно и взвешенно. И потому еще в этом шаге столько красоты и мужества.

Не помню, чья это мысль, что монах – это жертва общества Богу. Пока она приносится, то и общество способно процвести. Когда эта жертва прекратится – общества начнут киснуть. Книга Юлии Варенцовой про жертву уже совсем малую, но тем более ценную. А значит, и про надежду для всех нас.

Борис Корчевников, генеральный директор телеканала «Спас»

Иеромонах Геннадий (Войтишко)

«Самый модный иеромонах России» – так называют журналисты отца Геннадия Войтишко. А все потому, что как-то раз его, в облачении священника, заметили в одном из ночных клубов Москвы, на модном показе. Он и правда человек вполне современный: ходит в пиццерии и кафе, слушает электронную музыку, ведет свою страничку в Инстаграме. И это неудивительно: ведь он занимается вопросами просвещения как церковный чиновник, а значит, должен держаться ближе к молодежи и подросткам.

Маркетолог премиального сегмента

Он родился в Бресте, его звали Ромой, он рос обычным советским ребенком. Когда ему исполнилось двенадцать, как-то раз, случайно, получил от протестантов Евангелие.

– Первое, что я вижу, там было написано: «Благовестие Господа нашего Иисуса Христа», Евангелие от Матфея, «Родословие Господа нашего Иисуса Христа. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова». Слова отдельно понимаю, а смысл не вяжется. Я не понял, почему Авраам родил Исаака, если, скажем, Анна или Мария может рожать. Это как? Или, там, дальше листаю по тексту, и написано: «И сказал, говоря». Не очень понималось, смыслы не вязались. И потом я перелистываю, перелистываю, дохожу до последней какой-то части, и там было написано: «Апокалипсис. Откровение Иоанна Богослова». Я начал это читать более внимательно, и вдруг мне показалось, что за всей той реальностью, которая здесь описана, стоит Тот, Кого называют Богом. Это для меня показалось настолько явным, очевидным, реальным, что это действительно произвело на меня эффект такого потрясения. Это была точка, когда я понял, что Бог есть. Я почувствовал какое-то Его присутствие, близость. Вот с этого момента начались мои отношения, мною понимаемые, с Богом.

– И как это изменило вашу жизнь?

– Осознание того, что Бог есть, может никак еще не повлиять на человека. Ну, есть и есть. Вот есть на улице машины, как они влияют на мою жизнь? Для многих людей так и происходит. Некоторые утверждают, что Бог в душе, а на самом деле это не значит ровным счетом ничего. Да, я знал, что Бог есть, но что это значит для меня, для моей жизни, мне было совершенно это непонятно. И лет где-то в 15 мне мама сказала: «Пойдем в церковь». – «И что мы будем делать?» Это не значит, что я не был в церкви. Да, был. Красивые памятники, все это красиво, иконы, симпатично. «Что мы будем делать в церкви?» – «Ну, давай, ты не исповедовался никогда, не причащался». Я говорю: «Хорошо, а зачем?» – «Ну, это важно». – «Зачем важно?» И она мне не нашлась что на тот момент ответить. «Ну, вот Бог тебе поможет в твоих делах». Я говорю: «Мам, ну, все нормально, я на собственные силы рассчитываю. Зачем еще Бога утруждать в этих вопросах?»

И, спустя какое-то время, уже когда я поступил в университет, моя жизнь стала радикально погруженной в религиозный контекст. Во всяком случае, наш факультет собрал замечательных ребят, для которых тема религии оказалась очень актуальной. И это еще и потому, что на первом курсе мы изучали историю Древнего мира, и Библия как основополагающий памятник и исторический документ этой эпохи изучается, внимательно изучается, и разного рода дискуссии вокруг. И тогда я начал очень много читать того, что говорит о православии. Тогда появились выдающиеся миссионеры, проповедники, и, слава Тебе, Господи, появились книги о Церкви, о Боге, о православии, о наших взаимоотношениях и нашем ответе на какие-то реплики со стороны католичества и со стороны протестантизма, и у меня начало все складываться по полочкам.

Он успел поработать и шеф-редактором новостей на телевидении, и пресс-секретарем губернатора, а потом перебрался в Москву и ушел в маркетинг – занялся рекламой и бизнес-коммуникациями.

– Это была компания, которая занималась недвижимостью. Потом появились свои личные проекты. Это в основном продвижение чего-то в премиальном сегменте. Так получилось, что это такой бизнес премиального сегмента был, развитие маркетинговых коммуникаций, PR, реклама.

– В какой момент вы решили это оставить?

– Уже переехав в Москву, я не сразу понял, может быть, прошло несколько даже лет, когда я почувствовал, что что-то не так в моей жизни происходит. Не так не потому, что кризис какой-то, нет, наоборот, с точки зрения, условно, личной жизни, бизнеса, развития твоего публичного все нормально, все даже очень хорошо. А что у меня с Богом, с той самой первой любовью, которая когда-то, как фонтан, забилась живой водой, да, в эти 12 лет? И я вдруг начал осознавать: а ничего. Я закручен в своей какой-то жизненной суете, жизнь идет динамичным своим шагом, а про вечность разговоров и ощущений никаких. Нет, были ощущения. Я однажды проснулся, было такое ощущение, что через два месяца я умру. Еще раз подчеркиваю, ничто этого не предвосхищало. А с другой стороны, было ощущение какой-то невероятной тоски по небу, тоски по Богу. Я не знаю, как это выразить, и как это объяснить, и почему так происходило. Наступает следующий день – это чувство не проходит, а ощущение, что у тебя на один день меньше – оно было.

Я встал перед иконой и… Опуская подробности какого-то разговора с Богом, если так можно выразиться о молитве, я тогда попросил Бога, Господа: «Вот бери, бери мою жизнь в Свои руки, рули, а я постараюсь Тебе не мешать». Вот как мог тогда сказать, так и сказал. Я тогда еще в таком, знаете, казалось бы, диалоговом режиме спросил: «Ну, что Ты хочешь, чтобы я сделал? Я ведь сто лет не был на исповеди. Давай, я понимаю, что сейчас это очень важно, давай сейчас я начну с этого. Я пойду на исповедь, я подготовлюсь сейчас». Я сел за стол и начал как-то тезисно все это описывать. Получилось три листа с двух сторон. Я думаю, что с этим делать, куда идти? Но у меня было тогда четкое понимание, что я иду к Тебе, Господи, я к Тебе иду. После исповеди было ощущение разломившейся бетонной плиты, которая тебя все время давила, хотя не было ощущения, что я ухожу подавленный, нет, нет. Но вдруг ты почувствовал какой-то приток свежего воздуха, глотка этого воздуха, и аж, знаете, начинает голова кружиться от этого.

С тех пор бизнесмену Войтишко пришлось пересмотреть свою жизненную стратегию и для начала отказаться от принципа «деньги не пахнут».

– Например, одним из моих клиентов была алкогольная компания. И, фактически, помогая ее рекламировать, что я делаю, как христианин? Я с этим тоже пришел на исповедь, осознав это спустя, наверное, года два. И мне священник на исповеди говорит: «А у вас есть еще на что жить?» Я говорю: «Ну, это основной клиент». Он говорит: «А давайте без радикализма вот этого. Вы походите, подумайте». Это был вечер пятницы, кстати, а в понедельник утром этот клиент мне позвонил… Вернее, так, люди из этой компании позвонили и сказали: «А ты знаешь, у нас владельцы переругались между собой, и все платежи остановлены». А у меня авансированные были мероприятия, то есть проплаченные мероприятия, потому что там очень серьезный проект, очень серьезный и очень ресурсоемкий, и мои деньги там вложены. Это все останавливается. Ну, хорошо. И так несколько других таких проектов. Там ничего криминального нет, но просто есть какие-то вещи, которые, с христианской точки зрения, и сейчас я в этом абсолютно убежден, не очень хороши. И Сам Господь остановил это, потому что я Его попросил, Его попросил рулить, брать мою жизнь в Свои руки, и Он помог это сделать грамотно.

Церковный чиновник

Вместо бизнес-проектов в его жизни появлялось все больше церковных – воскресная школа, беседы с неофитами, пение на клиросе.

– И так плавно, плавно, я оказался в церкви каждый день – либо это клирос, либо какие-то встречи, занятия в воскресной школе. Естественно, суббота вечер, в воскресенье утром – это богослужения, но это помимо всего прочего, что происходило в Церкви. И, спустя какое-то время, меня пригласили работать в Синодальный отдел религиозного образования и катехизации.

– Как называется ваша должность в Синодальном отделе и в чем ваша работа заключается?

– Я руководитель Сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации Русской православной церкви. Сам с трудом иногда выговариваю. На самом деле все просто. Я отвечаю за развитие системы приходского просвещения – все то, что происходит с точки зрения катехизации, наставления в вере, развития воскресных школ для детей и взрослых, выстраивания благоприятного приходского климата для просвещения людей. Вот за все это я отвечаю, во всяком случае, мы работаем, для того чтобы произошли качественные изменения к лучшему, для того чтобы приходская среда способствовала спасению человека, а не препятствовала этому.

– В одном из интервью вы говорили, что разработали такое занятие для воскресной школы, что даже показывали его на заседании Высшего церковного совета. Что это за занятие и в чем уникальность вашего подхода?

– Где-то примерно с 2015 года по благословению патриарха мы переосмысливаем подходы ко всему приходскому попечению, ко всей нашей работе с детьми. Начиналось с обсуждения вопроса, достаточно острого: почему дети и подростки уходят из Церкви, уходят из воскресных школ, почему им там скучно? Вот, отталкиваясь от постановки этих проблем, мы начали копать в глубину, и мы понимаем на сегодняшний момент, что вот эта обычная школьная модель, которая работает в общеобразовательной системе, она не работает у нас на приходе. У нас нет задачи накачать детей знаниями просто вот ради знаний, да, сделать голову большую, как глобус, а сердце оставить, как грецкий орех. Наша задача – помочь сделать что? И вот тут, кстати, встал вопрос о целеполагании всей нашей деятельности, и вообще главное, что бы мы хотели от своих детей, от детей в Церкви, это спасение, просвещение светом Христовой истины.

Вот к вам подходит бездомный и просит дать кусок хлеба. Вы на суде, на суде правды Божией, что вы ему ответите? Вы его пошлете прочь, вы поделитесь своей едой, если вы сидите в летнем кафе и что-то едите, вы ему скажете: «Прочь иди, не мешай мне», – или вы разделите с ним этот стол, эту трапезу? Как вы поступите? Вот это момент суда и кризиса. И мы детям, в частности, на том занятии, о котором вы сказали, предложили посмотреть один ролик, где пранкеры – люди, которые разыгрывают других людей и пишут это все на камеру, – они подходили к людям в открытом кафе и задавали этот простой вопрос: «Дай мне кусок пиццы, там, еды, поделись со мной, потому что я голоден», – и их посылают. И нам было интересно увидеть реакцию наших детей, причем не задавая им правильные вопросы о том, как правильно здесь надо поступить, чтобы они погрузились в реальную ситуацию реальной жизни и почувствовали ее на себе. А дальше, там, неким образом сюжет развивается, и в ответ на этот сюжет мы предлагаем им прочитать евангельский отрывок о Страшном суде, где Господь говорит в конце: «Как вы сделали меньшему из братьев Моих сих, так вы сделали Мне». Что вы на это скажете, дорогие ребята? Это не просто какая-то абстрактная сумма знаний, где они услышали учение Церкви о милосердии: «Вот оно, такое и такое», – записали, выучили наизусть. Это то, что они могут проживать вот в реальных ситуациях, актуализировав для себя Евангелие. Вот это работает. Не просто отдельная сумма дисциплин, которые мы загружаем детям в головы, а их опыт проживания жизни, но с христианским, евангельским акцентом.

Как я стал монахом

– До того как вас посетили мысли о монашестве, вы думали, какая могла бы быть ваша вторая половина? Какие девушки вам нравились?

– Ну вы даете! Вы ожидаете от меня образ некий? Да, есть определенный типаж девушки, женщины, который мне был всегда симпатичен, близок и… Ну, наверное, в какой-то степени остается, потому что от него невозможно вдруг вот, совершив постриг, вычистить себе мозг. Так не бывает. Но, да, сложно об этом сейчас говорить. Это вообще выглядит странно, когда, наверное, монах рассуждает о типе женщин и девушек, который ему близок. Иногда, а может быть, и чаще всего, стоит вспоминать жену Лота, которой было рекомендовано не вращать головой назад. Во всяком случае, в отношении монаха это работает. Не надо вращать головой назад, в прежнюю жизнь. Твоя жизнь началась с момента пострига, хотя, конечно, некоторый шлейф жизни ты за собой несешь и после пострига.

– А не было такого, что вы уже собирались жениться?

– Не было прямо самого момента, но были некоторые размышления и мысли о том, что, ну, вот, скорее всего, нам по пути… Да, были такие мысли. Мы встречались… Это нормальный естественный процесс для молодых людей, вполне себе активно живущих, поэтому, конечно, мысль о семье – она была, и она нормальная, она здравая.

– Когда настал момент, когда вы решили определиться – все-таки семейная жизнь или монашество?

– Это, наверное, было года за три до пострига. Мы с моими церковными друзьями выезжали на какие-то короткие или более длительные уик-энды, читали вместе Писание, размышляли. В какой-то из моментов я увидел, как замечательно братьям быть вместе. Даже какая-то такая мысль промелькнула – вот он, такой братский дух, который, наверное, и должен быть монастырским. Какой-то такой семьей, собранной вокруг Христа, единомышленников и служащих Ему и друг для друга во всей своей самоотдаче. И мне показалось тогда это очень здорово. Эта мысль промелькнула и где-то какой-то свой шлейф оставила. Знаете, такое обаяние этого шлейфа в памяти остается. И как-то все больше и больше я об этом думал, но вот для меня, скорее, это как раз таки было размышление еще вот в каком ключе: если служить Богу, то как? И мне действительно очень хотелось все свое время посвятить этому служению. Все – это означает, что все эти 24 часа на 7. Если ты женат, если у тебя есть семья, то ты обязан уделять время своей семье, и это тоже такая форма служения – служения Богу. В какой-то момент я почувствовал призыв к тому, чтобы служить Богу по-другому, и вот тогда я почувствовал это какое-то внутреннее ощущение радости от мысли о монашестве. У людей же есть стереотипы, что в монахи уходят. В монашество приходят. Как я думаю, правильно это происходит тогда, когда в этом есть для человека радость, когда это не способ заглушить боль предыдущую, когда это есть способ раскрытия человеческой личности, этого образа Божия, который есть в каждом из нас. Монашество – один из важнейших таких способов этих путей раскрытия образа Божия в человеке. Но он тогда будет ценным и тогда будет толковым, когда в этой форме, которой и является само монашество, будет евангельское христианское содержание. Без этого все начинает просыпаться, проваливаться.

Несколько лет назад, когда ему исполнилось 38, завидный холостяк Роман определился окончательно и выбрал себе спутницу на всю жизнь – Церковь Христову.

– Все-таки вы были активным молодым человеком. Что труднее всего было оставить в мире, от чего отказаться?

– Мир сам по себе. Мир, понимаете, это не кофеечки с прогулками по улице. Это вообще твоя зависимость от всего, от того, что в совокупности называется миром. Это не только блага цивилизации, это вообще образ твоего мышления, это образ твоей жизни, когда ты принадлежишь этому временному, а не когда ты чувствуешь, что ты здесь всего лишь временный путник, а на самом деле ты гражданин Царства Небесного. Это будет процесс, знаете, как выдавливание раба из себя по капле, так и выдавливание мира из себя. Потому что природа человека – она благорасположена к тому, чтобы цепляться за материальные предметы мира сего, за сам этот мир. Она благорасположена к этому. Этот процесс будет продолжаться. Конечно, самое сложное в мегаполисе – найти время для тишины или обрести тишину. Без тишины внутренней и вообще любви к уединению монашества не бывает.

И мегаполис как раз таки эти границы – границы уединения – он всегда стирает. Люди, хотя и кажутся в этих размытых границах приобщены друг к другу, к сожалению, все равно остаются в одиночестве. Но вот, возвращаясь в эту внутреннюю келью, в это состояние тишины и покоя, ты возвращаешься к отношениям с Богом. Только в тишине можно Бога услышать по-настоящему. Бог – Он не в громе молний и не в землетрясениях, вот в каком-то дыхании «гласа хлада тонка», как говорит об этом Писание, и для того, чтобы услышать Его, нужна тишина.

– Когда вы уже решили принять постриг, были какие-то препятствия? Что сказали ваши близкие, ваша мама?

– Я немножко авантюрно, наверное, в этом плане поступил, хотя препятствий не было никаких. Все действительно было абсолютно четко, и я видел за этим руку Божию, десницу Его. Я маму поставил в известность уже постфактум. Папа умер в 2002 году, а мама моя здравствует до сих пор, ей 82 года на сегодняшний момент, и дай Бог здоровья. Я приехал к ней и сказал: «Вот, ты знаешь, посмотри, у меня есть такой крест», – ну, не такой он был, проще. Она говорит: «А почему он такой большой?» Я говорю: «Потому, что он священнический». Она говорит: «А что это значит в данном случае?» То есть она не сразу смогла это вложить в свое сознание, что произошло. Ну, и потихонечку, плавно-плавно-плавно, мы с ней говорили.

– Она согласилась с таким выбором?

– Ну, какие-то дни слез – они все-таки были, были. Тут не надо лукавить. Но знаете, в таком идеальном монашестве, в патериках мы можем читать о том, как люди уходили от своих близких, родных и больше никогда с ними не общались, а я продолжаю это общение. Не знаю, это правильно, неправильно, но в данном случае уйти в монастырь и нанести непоправимый удар для близкого человека – я не вижу в этом ничего христианского. Другое дело, что ты действительно совершенно иначе живешь. Это самостоятельная жизнь, она абсолютно не подчинена правилам и принципам мира сего, в том числе семейным отношениям, и в том числе сыновне-материнским отношениям. Хотя, общаясь с мамой, я прошу ее как маму благословить, она меня просит благословить как священника. Сначала я ее благословляю как священник, а потом я прошу у мамы благословения.

– А сам постриг вы помните? Он стал действительно таким событием в вашей жизни, который ее разделил на «до» и «после»?

– Да. Я почувствовал, что произошел вот этот водораздел. Знаете, это было сопряжено, конечно же, с облачением в монашескую рясу, надеванием клобука. И вдруг в какой-то момент было ощущение, что ты как бы выныриваешь из какой-то воды на поверхность и к кому-то кто-то обращается неизвестным тебе до этого именем. Ну, то есть ты его слышал, но почему к тебе оно обращено? Это было очень удивительно. И когда митрополит, совершавший постриг, обращается к тебе «Геннадий»: «Постригает власы брат наш Геннадий», – и ты понимаешь, что он к тебе обращается, но кто этот Геннадий? Я его еще не знаю, наверное, предстоит еще с ним познакомиться. Хотя, мне кажется, одна из важнейших вещей, которые человек должен сделать в своей жизни – у человека должна произойти встреча с самим собой, увидеть себя подлинным, какой ты есть сейчас, на самом деле. Вот это был тоже такой момент истины. Это встреча с тем, кого именуют новым именем. Кто он? И у меня, конечно, было ощущение, что как будто действительно отсеклось все предыдущее.

– И вы стали другим после этого?

– Я заметил определенные изменения уже после, наверное, священнической хиротонии, потому что для меня это как-то очень неразрывно произошло. Сначала монашеский, иноческий постриг. Это был четверг, первая седмица Великого поста. В субботу это была дьяконская хиротония, а уже в воскресенье в Новочеркасском кафедральном Патриаршем всеказачьем соборе была уже пресвитерская хиротония. Это все как-то так очень плотно произошло. Если монашеский постриг – он у меня ассоциируется с черным цветом, не в смысле трауром, нет, а какой-то такой вот новой жизнью, еще неизвестной, и с цветом этих облачений монашеских, то вот уже через пару дней это все как-то так резко преобразилось в белоснежный. Потому что священник, которого рукополагают, и дьякон – он в белоснежных ризах. Сначала в стихаре белоснежном, а потом уже и в белоснежных облачениях, как священник. И вот те слова, которые возносит в молитве архиерей, когда благодать Божия врачует все поврежденное и восполняет недостающее, да, я почувствовал, как это работает, на своей собственной шкуре. Если я где-то мог более резко на что-то отреагировать, то сейчас я чувствую, что, нет, Господь дает силы, Господь Своей благодатью покрывает. Он что-то новое внес в мое собственное ощущение, в мое собственное сердце. Теперь главное – это не просто не расплескать, а как-то дать этому развиваться, сердцу быть действительно раскрытым от действия этой Божией благодати. Ну да, действительно почувствовал, что какие-то изменения произошли. Как они действуют, не знаю, не знаю. Но как-то это действует.

– Послушание, нестяжание и целомудрие – для вас какой обет самый трудноисполнимый?

– Эти все вещи взаимосвязаны очень, и, так или иначе, все завязано на человеческой самости, на своей эгомании, на эгоцентризме: «я, я сам, мне, для меня», и все вокруг этого. От этого все пороки-то произрастают, и в том числе, и желание своей самости: я сам действую. Но, с другой стороны, понимаете, послушание – это же не инфантильность: мне благословите красной тряпочкой или синей тряпочкой стол протирать? Мне зубы чистить или не чистить? Мне, не знаю, хорошо выполнять свои дела или как прикажете? Вот, понимаете, вот тут тоже должна быть где-то мера адекватности, и не бегать за каждым чихом к своему духовнику. Есть важные вещи, которые необходимо поручать, вручать и спрашивать это благословение. И, действительно, без этого монашеская жизнь не существует. Но когда я вижу обратную сторону этого процесса, а сатана – он такой, знаете, «кудесник», он способен извратить все, что угодно, в том числе добродетель послушания, то я прихожу в такую досаду определенную.

Понятно, что я живу не в изолированном пространстве, и поэтому я вижу, что вокруг происходит. Это вопрос сохранения целомудрия ума, это не только какого-то сексуального воздержания, это вопрос вообще твоей чистоты помыслов. Нестяжание – ведь это же не только в обретении благ мира сего: машина, квартира, дача, чего бы то ни было. Это вообще требование для себя – вот я хочу себе это, это и это. Нет. Вот опять же, это все про я – Me, Myself and I, как англичане говорят. Вот этого быть у монаха не просто не должно, он должен полагать все эти усилия, для того чтобы постоянно вырастающий этот сорняк из себя выбрасывать, постоянно выбрасывать. И сам человек на это до конца неспособен, но действующая в нем Божия благодать, которой он и должен быть открытым, и открывать себя постоянно, вот она может эти сорняки вытаскивать, вырывать из человека и приводить его в настоящий образ Божий.

Монах в тренде

– Насколько вы включены в такую современную городскую жизнь? Вот вы ходите в кафе, не знаю, на фитнес?

– Я вам скажу так: как сказал апостол, мы живем в этом мире, но мы этому миру не принадлежим. Я действительно нахожусь, по ряду обстоятельств, внутри этого мегаполиса, но я не считаю себя ему принадлежащим. Для меня очень важно быть принадлежным Церкви. И все, что я делаю в своем мире, в своем окружении, оно, так или иначе, проявляет мое отношение и к мегаполису, и к тому, где я появляюсь, будь то официальное какое-то мероприятие или же, может быть, какое-то неформальное общение с молодыми людьми. Везде я человек Церкви. Еще раз повторю, это может быть в мегаполисе, это может быть в каком-то скиту.

Понимаете, этот мир нам предлагает очень много источников радости, но это все временные источники, и мы пытаемся из этих источников насытиться и заполнить ту огромную «дыру размером с Бога»[1]. Дыра, в которой мы чувствуем потерянность радости, света, мира, неутешенные. Вот мы обращаемся к источникам радости этого мира, и если мы только этим заполняем свою душу, ну, тогда беда. Именно поэтому пост существует, чтобы отсечь то, что предлагает мир, и то, что дает тебе Бог увидеть во всей своей полноте.

– Вы даже бывали на «Яме»[2], где как раз этим летом было очень много молодежи. Вот о чем совсем молодые люди, тинейджеры, о чем они вас спрашивают?

– Ох, по-разному. Вот как раз таки о любви, об отношениях с родителями. Как раз мы начинали лекцию перед нашей православной молодежью, и, выступая перед ними, мы видели, что те, кто по периметрам, по краям этой «Ямы», они слушали, они внимательно слушали и сближались к центру, чтобы лучше слышать микрофон. Одна девочка перед этой лекцией с немножко такой бравадой подошла: «Че, со «Спаса»?» Я говорю: «Ну да. Я иногда там бываю». – «Моя мама смотрит». А я вижу, что она немножко подшофе. «Ну да». Она такая: «А автограф можно?» Я говорю: «Да не вопрос». – «А мы с ней не разговариваем, там, долгое время вот уже». После лекции, после этого выступления мы записывали потом интервью, и я вижу, как их компания сорвалась с места и движется в мою сторону. И эта девочка бросилась мне на шею, потому что она перезвонила своей маме и сказала, что: «Вот я сейчас для тебя взяла автограф у человека, который на “Спасе”», – и они впервые за последних полгода поговорили и помирились. Простая житейская история. Это про то, что жизнь – настолько она многообразна и интересна, и это внутреннее вопрошание: как с мамой общаться, как сделать так, чтобы они друг друга простили, в конце концов, не терлись друг о друга так, чтобы натирали друг другу болячки и раны? Вот эти простые вопрошания – как бросить пить, как вырваться из этих кругов ада? Это простые житейские вопросы, но сначала они должны появляться, эти вопросы.

– Вы можете помочь?

– Я – нет. Бог может. Я – нет. Вот моя задача – лишь свидетельствовать об этой правде Божией, что есть Бог, который может тебя вытащить из этой ямы, в которой ты оказался, или же поддержать тебя в твоей жизни. Я лишь свидетель этой Божией милости, этого Божия участия в жизни человека.

Среди столичных юношей и девушек человек в черном подряснике пока выглядит белой вороной. Но отец Геннадий не боится быть первопроходцем и свидетельствовать о Христе не только в храме, но и на самых популярных светских площадках – от клубов до соцсетей.

– Вас называют самым модным иеромонахом России. Как вам такой титул?

– Понимаете, журналистам важен хайп. Мне, конечно, это не нравится, потому что, ну, что моя мода? Мода на рясу у нас проявилась, мода на подрясник?

– Писали, что вы ходите в ночные клубы, слушаете рэп. Что из этого правда?

– Я действительно встречаюсь с молодыми людьми в совершенно разных и не всегда, казалось бы, церковно огороженных местах, там, где действительно они собираются, там, где они встречаются, и там, где они проводят, может быть, большую и значимую часть времени. Но я там появляюсь не как человек, которому это интересно, из чего я буду извлекать удовольствие для себя, а как человек, который способен свидетельствовать об иной реальности – реальности жизни в Боге. И само мое появление в рясе и в подряснике – это уже само по себе демонстрация этой реальности. Не я иду за этим удовольствием мира сего, а я прихожу, встречаясь, разговаривая с определенными молодыми людьми на их площадке, на их территории. Нам нужно показать, что есть иная реальность.

Мне интересны люди, живые люди, с которыми можно говорить о смыслах, о чем-то самом главном. И если необходимо в определенных обстоятельствах оказаться на их площадке, впрочем, если там происходит что-то такое приличное… Я неоднократно говорил, что там, где мне не комильфо появиться в рясе, там я и без рясы делать ничего не буду.

– Что тогда происходило в том клубе, куда вы пришли в подряснике и удивили всех?

– Один из моих друзей, замечательный парень, который тоже пытается найти смыслы, в том числе и о Боге, и о самом себе, и о своих отношениях с Богом, он для молодежи шьет так называемую уличную одежду и пользуется какой-то невероятной популярностью в молодежной среде, он меня пригласил на свой показ. И причем этот показ проходил в месте на сегодняшний день в Москве самом, употреблю это слово, культовом среди молодежи, не в обычный день вечеринки, а это было отдельное, отдельно выделенное, специально выделенное время. Он решил свой показ устроить параллельно с выступлением фольклорного ансамбля, это получилось очень интересно и красиво. И действительно, очень много молодых людей, которые знают его, уважают, пришли, и для них это огромное было удивление – увидеть там священника. Они не верили, что я настоящий. Они подходили и спрашивали: «А ты настоящий?» – «Настоящий». – «А сфоткаться можно с тобой?» – «Давай». Но когда мы начинали говорить, значит, разговор переходил сразу на какую-то серьезную тональность. Не потому, что я его начинал. Один молодой человек, весьма экстравагантно выглядящий, после того как он захотел сделать это селфи, он мне говорит: «А я два года назад крестился». Не я его тянул за язык, он сказал: «А я два года назад крестился. Я знаю 90-й псалом».

Кстати, по итогам я выставил некоторые фотографии в Инстаграме, и мне несколько человек написали. Это были светские ребята, абсолютно те, кто там бывает, на этих всех тусовках. Один решил пробить в Гугле, что это за крендель такой там оказался, в рясе, и что за ним стоит. Он прочитал мое интервью на тему ОПК и развития системы преподавания «Основ православной культуры» в школе. Сначала он с таким возмущением, а потом мне пишет и сбрасывает какие-то цитаты. Я так читаю и думаю: о, как созвучно моим мыслям. А он просто брал из этого интервью и бросал мне туда, в Директ, в Инстаграм, и так мы с ним начали разговаривать. Завязался очень интересный живой разговор. Человек, вообще далекий от Церкви, и это было удивительно, потому что вот та встреча в «Мутаборе» – она повлияла на то, чтобы он мне написал. Потом мы встретились, мы разговариваем, общаемся до сих пор, и очень плотно общаемся. Говорим о смыслах, о Боге, он попросил у меня Библию, обсуждаем какие-то серьезные вопросы, связанные с жизнью человека, без чего она быть не может в принципе. А все началось с той самой встречи в этом «Мутаборе». И очень много людей после этого написали мне в Инстаграме в Директ, в личку, как называется она. Так что в этом смысле это очень интересная история, она очень показательна.

– Соцсети для вас – это тоже площадка для миссионерства своего рода?

– Я, знаете, ставлю себе заметки «Вот я здесь был» просто на память. Эта фотка мне напоминает о том, что было там, там и там, некий шлейф впечатлений и воспоминаний. А спустя какое-то время я обнаружил, что можно еще что-то сказать, причем для меня это не такой, знаете, рабочий процесс: вот я сейчас буду говорить то-то, то-то. Приходит вдохновение, я выставляю тот или иной пост. Какие-то элементы своей жизни, что я вижу, что я замечаю, подмечаю, виды с натуры, что называется. Немножко про мою жизнь, с такого публичного фасада, и какие-то размышления по поводу того, что происходит вокруг.

– И сколько у вас подписчиков?

– Порядка 8 тысяч. И мне интересно, что люди тоже пишут в качестве обратной связи. Самое сложное, знаете, это не люди, которые ищут Бога, смыслов. Нет, это даже не атеисты, это, я бы так сказал, наши ультрас, православные ультрас, люди, для которых православие – это, знаете, нечто замкнутое в двух-трех правилах. Иногда бывают такие набросы навоза на вентиляторы, и тебе становится печально, что люди тем самым позорят Церковь. Я не хочу сказать, что все мы идеальные. Каждый из нас, так или иначе, допускает ошибки, которые сказываются на впечатлении людей о Церкви, о Боге, об отношениях с Ним. Но есть какие-то такие моменты, когда это все переходит край. И вот, возвращаясь к тому, что я сказал, я нередко замечаю, люди очень такого, железобетонного, ума в этих своих набросах. Неспособность видеть разнообразие жизни в Церкви меня удручает больше всего, к сожалению. Не очень много времени есть на то, чтобы на это реагировать. Просто надо делать свое дело. Ты должен делать свое дело, ты должен жить сам по-евангельски и стяжать этот дух мирен вне зависимости от того, кто перед тобой набрасывает навоз на вентилятор.

– В таком образе жизни активном когда вы находите время для монашеского делания?

– Когда перемещаюсь по городу, когда иду по улицам, когда еду в транспорте, как ни странно это звучит. Знаете, эта способность захлопнуть дверь этой внутренней своей кельи – это какая-то, мне кажется, очень важная вещь. Мы говорим о мегаполисе, он очень шумный, это тоже один из его признаков, и в этом шуме тяжело иногда услышать не просто голос Бога, а биение другого человека, и поэтому мы причиняем боль другим людям, потому что мы не чувствуем их, к сожалению. И в этом смысле, когда мы находим способность сосредоточиться на внутренней тишине, на тишине именно сердца, и сохранять ее, несмотря на то движение вокруг, которое есть, вот если это происходит, то будет все нормально с монашеской жизнью. Я стараюсь находить время для того, чтобы молиться. Безусловно, первое главное дело монаха – молитва. Не произнесение текста, молитва – это не текст, молитва – это обращение к Богу, вознесенное к Богу сердце и обращенный во внимание к Нему ум. Но лучшее время для молитвы – это время тишины, поэтому, закрыв за собой дверь своей кельи, я стараюсь оставаться наедине с Богом, хотя это не значит, что, выйдя из этой кельи, я теряю Его.

Архимандрит Филипп (Симонов)

Директор департамента Счетной палаты, действительный государственный советник, доктор экономических наук, заведующий кафедрой истории Церкви исторического факультета МГУ. Это все о нем, о Вениамине Симонове. Но не только это. Еще он – православный монах, архимандрит Филипп.

Отец Филипп

В храме Святителя Николая Мирликийского в Отрадном кроме обычных церковных праздников бывают еще и свои, особенные: это когда Литургию служит отец Филипп (Симонов).

– Для вас что самое главное в служении священника? Это исповедь? Проповедь?

– Если говорить о служении священника теоретически, по-школьному, как мы студентов учим, то – да, это Литургия; но это – и проповедь, и исповедь, это все неразрывно. Но монашеское дело, священническое, священно-монашеское, оно немножко другое. Нам все-таки предписано удаляться. Монах – он один. И поэтому мне всегда кажется самым основным само богослужение, потому что миссия монаха – не бегать по миру, честно говоря. У меня это редко получается – абсолютно удалиться, потому что много разных обязанностей – и служебных, и церковных, и университетских. Но как-то третий десяток лет в сане научил уединяться даже в толпе. И в храм когда ты приходишь, и когда встаешь у престола, твое дело – прежде всего вступить в диалог с Богом, понять, будет ли Он с тобой разговаривать. Я-то могу говорить все, что угодно, мне бы ответа хотелось. Вот тогда – диалог, монолог-то он как бы никого не спасает. Как бы мы этого ни хотели и ни представляли себе, как это сказано в Писании, как язычники, которые думают, что в многословии своем будут услышаны (ср.: Мф. 6, 7). Ничего не будут услышаны. Сколько бы ни мололи. А постараться сказать так, чтобы тебе ответили. Вот это для меня главная задача в священническом служении – служить так, чтобы Господь тебя слышал и давал знать, что Он слышит. Иногда бывают некоторые явственные знаки, иногда бывают косвенные знаки, но вот чем больше опыта, тем больше ты… Знаете, я так думаю, они есть всегда, эти знаки, потому что человек у престола не может быть абстрагированным от престола и от Бога, от таинства, которое совершается на престоле.

Есть еще правило, которому меня учили – как бы ты ни болел, что бы с тобой ни случилось, как бы ты себя ни чувствовал (а утренний подъем – вообще тягостное дело), надо дойти до алтаря, потому что в алтаре с тобой не будет никогда и ничего, никогда ничего не случится. Помню, были такие случаи, когда я просто вставал и не знал, дойду ли, – а вот ты встал у престола, и ты стоишь перед Богом. Вот ты пришел, и ничего этого нет, и ты забыл, что оно было. Оно – не с тобой. Правда: как в другом мире, не очень – со мной. И я это видел вначале на примере митрополита Антония (Блума). Я несколько раз служил с ним в Лондоне – и было видно, что человек уже настолько тягостно болен, а это был закат его жизни, как бы расцвет его болезни, скажем так. Было видно, что человеку тягостно, что ему сидеть-то в тягость, не то чтобы… Но вот в нужный момент, в положенный момент человек вставал у престола – и он преображался. От него свет исходил. Это был как бы другой человек. Потом – он свои слова сказал, свои действия сделал и опять сел. И ты видишь, что человек находится в состоянии тяжелой-тяжелой болезни. Вот ему так тяжело… Потом он опять вышел к престолу, потом стал причащать – от него свет идет. Как мальчик, как молодой. Это, на мой взгляд, явственные знаки. Явственные знаки Божьей милости, которые нам даются у престола.

– У вас есть духовные чада?

– Я не знаю. Чадо – это родство, а у монаха не должно быть родственников. Я не помню, кого-то я читал – диалог между двумя людьми, один из них духовник, другой к нему подошел за каким-то вопросом. И духовник говорит, что он постарается как можно быстрее забыть о существовании вот этого человека. Потому что не надлежит ничего помнить и ни к чему привязываться.

А еще есть такое правило: нельзя людей к себе привязывать. Слава тебе, Господи, я здесь уже 20 лет, но завтра здесь меня уже нет, а люди привыкли; вот этой привычки нельзя создавать. Человек приходит ко Христу, вот это должна быть привычка, а к кому он подошел из нас, не имеет значения. У меня есть люди, с которыми у меня, скажем так, хорошие отношения. Но я не могу, я не должен считать их родственниками, потому что тогда я их начну к себе тянуть. Я не вправе этого делать. Они не должны быть привязаны ко мне. Как кошечка привязывается к месту – они к месту должны быть привязаны. А собачка – к людям, поэтому собачку в церковь не пускают.

Иерей Александр Чибисов:

– Когда я был еще алтарником в этом храме, был интересный случай: я на первой же его службе попал на сто поклонов за определенные провинности в алтаре, и после этого очень было трепетное к нему отношение, он был строгим, интересным человеком, но вот со временем, узнавая его, общаясь с ним, я понял: за всей этой строгостью и дисциплинированностью скрывается добрый любящий отец.

Владимир Утин, алтарник:

– Все очень любят, когда приезжает отец Филипп, потому что это по-другому, потому что все понимают, что нужно будет правильно настроиться, и тишина благоговейная вдруг образуется, и вначале все боязливо, но потом через пять-десять минут потом понимают, что это прекрасно, появляется молитвенный настрой, проявляется красота службы.

Он – прекрасный, правда, сначала он производит впечатление строгого человека, все его очень боятся, а потом оказывается, что он очень добрый. И эта строгость – она мудрая, то есть дает представление о том, что такое настоящая доброта. То есть он не добренький человек, который потакает, эта строгость, по крайней мере, как первый этап, она помогает воспитывать человека, настраивать на правильный лад и через это открывает правильное понимание доброты.

Как я стал монахом

Его молодость пришлась на «расцвет социализма». Выпускника МГУ с красным дипломом в ограду монастыря тогда не пустили бы госчиновники – уполномоченные по делам религии. Он ждал пострига 17 лет.

– Когда впервые мысли о монашеском пути у вас возникли?

– Сложно сказать, это был кусок естественной жизни. Я не стал бы говорить, что были какие-то озарения. У кого-то из отцов я прочитал, что если человек впервые попал в монастырь и почувствовал себя дома и к месту – значит, это его дом. Наверное, классе в восьмом я впервые попал в лавру, и вот – даже в сравнении с родителями: у них было ощущение, как в гости приходишь, а у меня было ощущение: два часа проехали – и я из одного дома перешел в другой, не было неловкости, хотя это и было в первый раз. Причем я был не очень церковный ребенок. Первый раз я помню себя в церкви Нечаянной Радости на Шереметьевской. Была патриаршая служба. Но это я потом уже узнал, что была патриаршая служба, а тут просто мальчика трех лет привели, бабушка побежала смотреть на Патриарха. Все были заняты Патриархом, ребенок ползал по полу, и никто на него не обращал внимания, и мне было очень интересно, что они все с пола подбирают. Знаете, когда человек кланяется, он пальцами касается пола, так принято у нас делать поясные поклоны. И мне казалось, что они с пола что-то собирают, какие-то крошечки. Что это такое? Это был очень большой интерес. И потом, когда через много лет я пришел в эту церковь, я ничего не помнил, но шашечки пола как-то у меня в глазах сразу проступили – вот по этим шашечкам я ползал. Их я помню хорошо, я потом там в 90-х года два или три, по-моему, служил, и это было для меня огромное удовольствие и счастье.

– В юности как вы выбирали свой путь?

– Я ничего не выбирал. У меня мама – историк. Выбирать было нечего, мне сказали: истфак находится вон там, туда я и пошел. Был 75-й год, тогда вопрос о монашестве моем не стоял вообще. Никто бы не разрешил.

Я не настолько протестный человек, чтобы идти работать истопником, я совсем не люблю так протестовать, у меня всегда были другие способы протеста. Я истопником и не пошел. Мне показали дорогу на истфак, я отправился туда, потом я его закончил, и тогда я поставил первый раз вопрос, не пойти ли в монастырь. Мама покрутила пальцем у виска и сказала: с дипломом МГУ, с красным, ну, сходи. Поскольку я уже был выпускником, она подумала и сказала: хорошо, защити диссертацию, а дальше – делай что хочешь. Защитил я эту диссертацию, и аккурат закончилась советская власть, то есть все сложилось естественным путем. Передавали в это время монастырь под Коломной. Мой хороший знакомый оказался там настоятелем, у него, в свою очередь, были хорошие отношения с владыкой Ювеналием, ныне здравствующим, Поярковым, Крутицким и Коломенским. Он меня представил, и владыка благословил постригать и рукополагать. Так что все было абсолютно естественным путем, без эксцессов, без истерик, без вот этого нонконформизма. Я не люблю нонконформизм, потому что чаще всего это игрушки. Как-то я с годами все более и более научился смотреть на это как на определенную степень неискренности, внутренней неискренности.

– Как проходил ваш монашеский постриг?

– Сам чин одинаков, он не меняется, все мы ползем в одном направлении за одними ножницами. Одно поразившее меня воспоминание: это было очень быстро. Момент обращения, и момент принятия решения, и его осуществление – это было дело буквально нескольких дней. Постриг состоялся 4 июля, решение было буквально второго-первого, где-то в районе конца 20-х чисел июня мы на эту тему в первый раз поговорили уже основательно, вот не предположительно, а как о проблеме, которую надо было решать, и она была решена за несколько дней. Вот это меня поразило и некоторым образом испугало. С одной стороны, мой искус продолжался 17 лет вместо трех, но то, что само решение произойдет молниеносно, конечно, для меня было очень большим сюрпризом.

– Что вы чувствовали во время пострига?

– Я бы не сказал, что я вообще что-то чувствовал, то есть в то время, когда запели постригальный тропарь, у меня голова вообще отключилась. У меня не было ощущений, не было никаких чувств, даже чувства, что делается большое дело. Полное отсутствие как бы собственного мышления. Говорят так, что на первом году монаху многое показывается, а потом оно отбирается. Показывается, что такое настоящая молитва, богослужение, послушание. А потом отбирается – и начинаются искушения, которые дальше продолжаются всю жизнь. Тот дар, который был показан, – твоя задача дальше стяжать его самому. Первое впечатление – это то, что́ Бог показал, а дальше ты уже знаешь, к чему надо прийти, и должен к этому всю жизнь идти. Кто раньше, кто позже к этому приходит. И вот это полное отсутствие себя – видимо, это и был тот дар, который был мне в тот момент показан.

– Ваша жизнь сразу после этого изменилась?

– Внешне да, я был в монастыре. Внутренне – она меняется до сих пор. Как бы это процесс бесконечный. Ты все время должен что-то собирать, причем это собирание – очень искусное дело. Чуть не так взял – и оно ушло, как одуванчик, ты его берешь, чтоб семена не улетели, не так дунул – и он разлетелся. Это собирание и составляет основу жизни монаха. Я так думаю. То, что Бог дает – почувствовать это внутри и попытаться это взять… пока дают. Благодать – неуловимое понятие. Ее взять, подержать нельзя. Есть умения, навыки, способы молитвы, способы мышления, способы ограничения мышления, есть масса каких-то монашеских жизненных тонкостей, которые надо уметь делать, научиться это делать и придерживаться этого нового для себя графика. Благодать пришла и ушла, и не в наших силах ее как-то задерживать. Потому что благодать – это явление Святого Духа. А Дух дышит, где хочет (Ин. 3, 8). Вот Он здесь подышал, пошел себе дальше дышать. Ты почувствовал, тебе стало хорошо, ты почувствовал близость Духа. Иди, куда Он тебя зовет, иди в ту сторону, куда Он тебе показал, а вот как, вот методику этого движения – это ты должен собирать. Это то, чему ты всю жизнь должен учиться вплоть до самого последнего дыхания. И умирать правильно тоже надо научиться. Поэтому уже ближе к преклонным годам Бог показывает… Уже годы диктуют то, что существенная часть людей, которые вокруг тебя были, они уже ушли. И вот показывая, как люди уходят, вроде бы тебя учит – как ты должен себя подготовить к тому, чтобы умереть. Знаете, когда человек в 93 года умирает в три дня, 93 года он стоял на своих ногах, себя обслуживал, никому не мешал и так же за три дня, никому не мешая, он ушел. Вот просто лег и через три дня умер, не требовал никаких дополнительных мер ухода и т. д., не мешая никому. Вот это, наверное, – лучшая для монаха смерть.

Директор департамента Счетной палаты

По патриаршему благословению, приняв постриг, отец Филипп не оставил светских занятий, продолжил научную и чиновничью карьеру и даже стал одним из ведущих экономистов страны.

– Как называется ваша должность, в чем ваши служебные обязанности?

– Директор Департамента по контролю за деятельностью Банка России, коммерческих банков, состояния национальной платежной системы и финансового рынка. Функционал определен законодательством, где вот этой деятельности отведена специальная 23-я статья. Открывается дверь и начинается нескончаемый людской поток с разными проблемами, связанными с работой по всем этим названным секторам.

– Где больше всего нарушений находите?

– Задача Счетной палаты – это не столько найти нарушения, сколько минимизировать количество нарушений, поэтому когда в отчете Счетной палаты существует некая цифра – свыше, скажем, триллиона выявленных нарушений, – не все эти нарушения связаны с тем, что положил в карман и унес. Не обязательно эти деньги украдены, они могут быть неэффективно использованы.

– Вы строгий начальник? Увольняете?

– Могу. Опять-таки здесь вопрос связан с исполнением законодательства о госслужбе, ты должен добиваться того, чтобы люди соответствовали. Если человек по каким-то причинам, профессиональным либо личным, не в состоянии соответствовать занимаемой должности, он не должен ее занимать. В Счетную палату стоит большая очередь народу. Совершенно не исключено, что в этой очереди мы найдем людей, которые по качеству будут выше, чем тот человек, который, с моей точки зрения, не соответствует.

– Вы занимаете такой высокий пост. Не мешает ли это достигать смирения?

– Пост – это выполнение обязанностей, а собственно смирение и достигается тем, что человек занят главным образом исполнением определенных обязанностей. Что такое смирение? Отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мной (Мф. 16, 24 пар.). Найди способ отвергнуться себя, найди тот крест, который тебе по силам, и неси. Смирение прекращается, когда ты начинаешь руководствоваться какими-то своими соображениями, когда ты уходишь от обязанностей и вспоминаешь о правах. У нас сейчас демократия имеет такое свойство, что все много говорят о правах и мало кто помнит об обязанностях. В том числе и государство. Я имею в виду не только лиц, но и институты. Что государство все время говорит о своих правах, а то, что у него есть определенные обязанности, например, социального призрения. Или целый спектр других обязанностей, которые народ возложил на государство, с тем чтобы оно от имени народа их реализовывало. Вот об этом государство почему-то не помнит. Оно помнит о своем праве распределять федеральный бюджет. Только: деньги из бюджета ушли – все, оно считает свою задачу выполненной. Целевым образом они израсходованы, нецелевым, уже мало кого заботит, кроме Счетной палаты. Вот мы и бегаем с этой нецелевкой. Но вот когда все вспомнят о своих обязанностях, вот тогда будет смирение всеобщее.

Особенность Счетной палаты как института состоит в том, что наши сотрудники, инспекторский состав очень хорошо защищены законом. И даже я к ним вправе предъявить только те требования, которые обусловлены законом. Все остальное будет считаться давлением на инспектора. А это уже спектр – от уголовного до административного. В этой связи я могу руководствоваться только тем, что написано в законе. Это не мои измышления. Это не я придумал. Я обязан это спрашивать. Вот в этих рамках, как закон нам определил. У нас два базовых закона – закон о госслужбе и закон о Счетной палате.

– У вас хорошая зарплата. Что можете себе позволить? С нестяжанием как быть?

– Стяжание – это когда ты сам собираешь горящие уголья на свою голову (Притч. 25, 22). Все, что у меня есть, пришло не от меня и уйдет не ко мне. То есть я какое-то время пользуюсь вот этой дачей, но она пришла от родственников и дальше после меня уйдет родственникам, и дом, в котором я живу, тоже не мой, моего-то ничего и нет. Машина, на которой езжу, принадлежит Управлению делами Президента. Она тоже не моя… Стяжание – это целенаправленный процесс. Это значит: я ставлю себе задачу набрать, натаскать, набить себе всю комнату, все, что вокруг комнаты, и так дальше и дальше. Все это мое, как я счастлив! Да?

Я нахожу себя в таких жизненных обстоятельствах, что мне некогда думать, в том числе и о стяжании. Может быть, это, кстати, такая милость Божья к определенным людям и ко мне конкретно, что они находятся в таких обстоятельствах, что они думают только о своих определенных, очерченных интересах. То есть есть интересы, очерченные законодательством, государством, есть интересы с подготовкой кадров в Московском университете, где я тоже работаю. Также есть интересы в Синодальном миссионерском отделе. То есть у тебя есть бешеная куча занятий, которые гораздо более интересны, чем купить лишние три машины. А для некоторых эти лишние три машины – это свет в окошке, другого нет… И они кончаются, эти машины-то, очень быстро. И начинаются другие процессы, и потом, через 8–10 лет уже, может, и не надо машин, потому что лет уже будет побольше, и желаний поменьше, и лекарств надо будет еще больше, чем мне. Вот в чем вопрос. Если нет реально субъективно сформулированной цели, нет и процесса. Его не может быть физически. Лично я очень редко оказываюсь за рулем машины сам, просто потому, что мне некогда этим заниматься. Мне это не нужно.

Монах в миру

Дача в ближнем Подмосковье служит отцу Филиппу монашеской кельей. Ведь главное – не где жить, а как.

– Вы послушное духовное чадо?

– Мне всегда казалось, что я очень строптивый. Я долго учился не пережевывать благословение. Знаете, есть такой способ поведения, который: благословение получил – иди, сынок, выполняй. И ты его выполняешь, но внутренне жуешь: вот я бы сделал так или эдак… Но за 25 лет тесного общения со своим владыкой я научился не пережевывать. Вот сказали – сделай. Получится. С благословением – получится. Ну, опять-таки – это опыт, это надо уметь, это надо узнать и это надо понять.

– Почему вы выбрали для себя такой путь монаха в миру, а не в монастыре? Чтобы иметь возможность работать?

– С одной стороны, это были 90-е годы, и возникла такая бытовая необходимость, а с другой стороны, тот результат, который получился в итоге этих всех трудов, наверное, устраивает Церковь, а значит, должен устраивать и меня. Потому что, скажем, одним из главных итогов этой жизни я, например, считаю создание кафедры истории Церкви в Московском государственном университете. Она существовала с 1863 года по 1918-й. И в 2007 году, почти через сто лет после ее упразднения, уничтожения этой кафедры большевиками, она заработала, и причем первые два года я на ней работал практически один. Как шутят по поводу богослужения: сам читаю, сам пою, сам кадило подаю. То есть и поточный курс – мой, и экзамены – мои, и занятия – мои, и специальные курсы – мои. И вот пока удалось найти людей, которых можно было взять на работу, пока это все развивалось… И уже кафедра образовалась, организационная структура, первые два года я занимался тем, что выполнял все обязанности по этой кафедре – и заведующего, и профессора, и доцента, и ассистента, и кого хотите.

И еще один интересный, на мой взгляд, итог – это издание учебных материалов по истории Церкви. Как-то так сложилось в русской академической истории, что история Церкви оказалась не обеспечена учебными пособиями. Есть какие-то отдельные конспекты, были отдельные пособия, но все это, с одной стороны, не очень системно, а с другой стороны, давно уже устарело. И тот коллектив, который сейчас работает на кафедре, уже шесть томов пособий издал, и еще два тома у нас на выходе. Эти издания восполняют ту огромную лакуну, которая возникла в нашем духовном и светском образовании. Потому что даже в Духовной академии полноценного пособия по истории Церкви не существует, по источниковедению – не существует, по историографии – не существует. И, собственно, то, что мы сделали, этим могут пользоваться и светские вузы, и духовные учебные заведения. Тоже Господь в нужное время давал людей, которые обеспечивали и подготовку, и издание книг. Есть такие какие-то моменты, которые являются и миссионерскими, и академическими достижениями. И, наверное, оценивать эту сторону надо с подобных позиций. Мне кажется, с этой точки зрения жизнь прожита не зря.

– Какой у вас сейчас распорядок дня? У вас и Счетная палата, и кафедра…

– У меня распорядок дня очень сложный. Его надо как-то составлять, отслеживать. И день всегда расписан. День на день не приходится, потому что в один день у меня есть поточные занятия, в другой день у меня есть занятия по специальным дисциплинам на моей кафедре, в третий день у меня лекционные курсы на магистратуре Высшей школы государственного аудита. Плюс я, естественно, должен быть на работе, руководить департаментом, как бы об этом мы не говорим. Поэтому все далее вписывается в этот график. Потом есть богослужебный график, который накладывается на это на все. Есть личный график. То есть нужно какое-то время отвести и для правила и утром, и вечером. Поэтому день компонуется всегда по-разному, но очень плотно.

– Не мешает внутреннему сосредоточению такое количество дел?

– Ну, я не зря говорил о том, что надо учиться и надо ловить то, что тебе дают. Мне кажется, я научился, по крайней мере, балансировать в рамках этой загрузки, но опять-таки возникают некоторые моменты, которые говорят, что и годы уже не те, и силы уже не те, и от чего-то надо отказываться. Какие-то занятия начинаешь сокращать, и от чего-то, когда предлагают почитать, ты начинаешь уже отказываться. Потому что необъятное объять нельзя. Это будет уже мешать, это будет уже в ущерб. Во вред и учебному процессу, и в личный вред. Поэтому лучше от этого отказаться.

– А если бы все же жили в монастыре, какой бы образ жизни был вам ближе?

– Я – келлиотский монах. Мне трудно жить в общежитии в силу просто особенностей характера. Я не очень общительный человек. То есть я всегда сторонился людей, и вот этот способ жизни мне ближе, он меня от многих бед спасает. Я могу не очень близко общаться, а общежительный монастырь подразумевает некоторое тесное общение. Не дружеское, а именно тесное. В том плане, что ты можешь с кем-то в одной келье быть поселен, ты выполняешь труд с кем-то. Такие бытовые условия, они требуют тесного общения. В тесном общении я, наверное, не очень удобен. И мне самому крайне сложно.

– В каком возрасте больше всего искушений?

– Я не знаю, для каждого возраста попускаются свои искушения. Потому что без искушения не бывает спасения. Когда пень сидит в лесу и ничего не происходит, он не спасается, потому что он пень и неподвижен. А поиск спасения, работа за спасение требует какого-то движения. Движения души, движения тела, терпения. Сказано в Евангелии: «Терпением вашим стяжите души ваши» (Лк. 21, 19). Значит, нужно что-то терпеть, в каждом возрасте – свое. В 30 лет – одни искушения, в 40 – другие, в 60 – это уже третьи, когда глазами бы все сделал, а…

– Духовный путь, который вы прошли, к чему вас привел? Человек, которым вы стали сейчас, чем отличается от того, что был много лет назад?

– Я учусь не хотеть. Не так давно у меня начало получаться. Все, что мы хотим, – мы хотим от своеволия и от себя. А задача монаха – отказаться от воли. А когда ее нет – Бог дает. Не думайте о том, что вам есть во что одеться, посмотрите на птиц небесных, Господь кормит их и питает, взгляните на лилии полевые, Господь так их одевает, что такой красоты больше нет (ср.: Мф. 6, 25–30). Вот наша задача – быть как лилии полевые.

– Сегодня в чем ваша жизнь – монашеская?

– Святейший Кирилл любит повторять: «Бог да душа – вот и весь монах». В организации своей жизни таким образом, чтобы в итоге оставались Бог да душа. Все остальное – это как бы внешние прикрасы монашеского бытия. Посмотрите на келлиотских монахов, скажем, на афонских: никто не знает, что он делает. Ну, есть у него там два ученика, которые видят, что он делает, а что у него внутри происходит, никто не знает – но никто не сомневается. Потому что он монашествует, и монашествует так, как надо. Всегда на Афоне было такое присловье: посмотрим, как будет умирать. Это показатель правильности, праведности всей жизни, монашеской в частности. Как Бог дает человеку умереть – есть показатель того, как он жил. Если он славно прожил жизнь, славно и умрет.

– Никогда не жалели, что у вас нет семьи? Не ощущаете одиночество?

– Нет. Это самое страшное, если монах начинает думать о семье. О детях и так далее. Значит, получается, неудачное решение было когда-то принято. Но поскольку у меня не было встрясок эмоциональных, потрясений и так далее, меня Бог спокойно вел в одну сторону. И привел. Я постригся в 34 года. Наверное, до этого можно было завести семью, и 28 детей, и все, что хотите. Но я же не завел. Здесь, наверное, решение было немножко не мое.

А что такое одиночество? Возвращаемся опять-таки к любимой фразе Святейшего. Бог да душа. Если одна душа, то это одиночество. А монах – это Бог и душа. Никогда один не бываешь. Поэтому я не очень понимаю, что такое одиночество для монаха. Я никогда не один. Эта ситуация меня совершенно не тяготит.

Даниловское кладбище Москвы. Здесь похоронена мать иеромонаха Филиппа, инокиня Ираида. А когда придет время, и он найдет здесь свой последний приют.

– А первое захоронение был мамин брат, младенец, который умер нескольких месяцев от роду в 30-м году. Вот это было первое захоронение. Здесь еще захоронена моя бабушка, помимо прабабушки – мама, тетка, еще одна двоюродная тетка. То есть здесь по женской линии собралась практически вся моя семья.

– Вы часто здесь бываете?

– Как Бог дает. На кладбище надо ходить, с одной стороны, обязательно – и в те дни, когда полагается поминовение усопших. А дальше – как Бог дает, как нужно, так и идешь. Причем, когда нужно не столько тебе, сколько тем, кто здесь лежит. Потому что пока человек поминает, до тех пор и Бог не забывает. И форма поминовения диктуется нам свыше.

Интересно на этом кладбище еще то, что сюда хоронили втихую в советское атеистическое время довольно много монашествующих лиц. С одной стороны, здесь мы видим: в алтарной части церкви похоронены настоятели или служившие здесь, в Духовском храме. Мы в свое время, когда жили в районе метро «Варшавская», а дальше там Чертаново в 70-е годы образовалось, вот все Чертаново, начиная с улицы Янгеля, ездило сюда, потому что больше церкви, ближе, не было. И ходили сюда 49-й трамвай и 3-й трамвай. И вот 40 минут в пасхальное утро надо было ехать на этом звенящем трамвае. Народу, правда, было немного. Времена были такие. Я помню, как человека исключили из партии и лишили работы за то, что он отпел мать, которая просила ее отпеть, при этом сам в церковь не входил, рядом только стоял. Он был партийный деятель среднего звена. И на него донесли, и человек вылетел с работы и из партии. Просто за то, что рядом постоял. Поэтому открыто входящих в храм было всегда немного. Но и на самой территории кладбища много лиц духовных. Это и священники, это и монахи – отец Аристоклий, вот, афонский был неподалеку, отец Исаия (Ставров) тут повыше…

– А ваша мама, как она стала инокиней?

– Мама была тяжелобольным человеком, у нее было несколько инсультов, и после первого она прожила еще 19 лет, и существенную часть этого времени она была лежачей. На мой взгляд, она держалась только за край ризы Бога. Она причащалась так часто, как мог причастить ее я – практически каждую неделю, и в какой-то из моментов, когда она находилась уже в довольно тяжелом состоянии, мы решили ее малым постригом постричь. И с тех пор она была инокиня, но опять-таки после пострига Господь ей еще десять лет жизни дал. Все – промышление Божие, а монашество, оно вообще к нам отношения не имеет. Вот тебя позвали, и ты можешь упираться, спиной поворачиваться. Хоть виляй, хоть ковыляй, черной рясы не избудешь. Эта старая поговорка монашеская, но она абсолютно верная, так оно и есть. Зовут нас так, что нам не отпереться.

– Почему вам хотелось бы здесь быть похороненным?

– С одной стороны, вся родня здесь, с другой стороны, я – мальчик московский, из своего места не хочется уезжать. Где родился, там и пригодился. И место знакомое. Лет в 11 я сюда попал, и первые воспоминания о пасхальных ночах отсюда. Именно сюда ездили моя прабабка и моя бабушка, а чтобы поехать, надо было написать записки, а чтобы написать записки, надо было поднять мальчика, потому что сами они были грамотные, так, на уровне церковно-приходской школы, и почерк был не тот, а у мальчика был хороший почерк. Поэтому в четыре часа утра ребенка вытрясали из кровати, и он писал «за здравие», «за упокой». Крестьянская, в принципе, по происхождению семья. Представляете, сколько родственников может быть у крестьян? И вот час с чем-нибудь вспоминали, кто жив, кто умер и так далее. «Ты куда о здравии пишешь, он помер уже давно!» И вот с таким переругом беззлобным составлялись эти поминания, с которыми они потом усаживались на 49-й трамвай горбатый, трясущийся и сорок минут – час ехали с Варшавки до Даниловского, потом пешочком, и потом меня сюда стали водить. Здесь уже более или менее сознательные воспоминания о церковной жизни. Если там, в Марьиной Роще, было просто церковное детство, то здесь уже был некий быт. Так что церковь – это дом, а дом не бывает только торжественным и праздничным. Дом – это быт. Вот мой церковный быт начинается именно отсюда. И потом здесь очень много знакомых. Здесь родственники моих профессоров, которые меня учили в университете. Тут владыка Питирим (Нечаев). То есть это тоже кусок быта, что-то домашнее. И вот, наверное, дома надо оставаться.

– Отец Филипп, с каким чувством вы думаете о смерти?

– Это наша жизнь, она состоит из целого ряда эпизодов. И вот тот эпизод, который мы проживаем сейчас, это не последний. И смерть не будет ее последним эпизодом. Там еще будет и второе пришествие. И будет наше восстание, новый эпизод нашей жизни. Тот уже будет бесконечный, и каждый от своих дел или похвалится, или постыдится, как поется в чине погребения. Как бы то ни было, это один из естественных эпизодов, который надо пройти. Без него еще никто никуда не попадал. Поэтому единственное, что всегда в голове: этот эпизод должен случиться достойно, не хотелось бы, чтобы это было не по-христиански, все-таки хотелось бы, чтобы достоинство Божие не было поколеблено смертью человеческой – об этом думаешь всегда.

Вот вы идете, а на вас кирпич упал. Надо всегда быть готовым. Другого способа нет. Иван Грозный, по-моему, спрашивал архиереев, как жить праведной жизнью, что читать нужно для этого. Кто-то из владык посоветовал: «Читай чин погребения мирских человек. Там – вся жизнь, там – вся праведность заключена». Вот этот чин надо всегда иметь в голове. Тогда ничего неправедного не случится.

Инокиня Ольга (Гобзева)

Знаменитая киноактриса Ольга Гобзева больше двадцати лет назад стала монахиней и с тех пор не появляется на большом экране. Но ее по-прежнему нередко можно встретить в Доме кино. Все дело в том, что инокиня Ольга несет особое послушание: помогать бывшим коллегам – актерам и актрисам, которые на склоне лет оказались в бедности и одиночестве.

Звезда советского экрана

Тургеневская девушка советского экрана, она всегда поражала нездешней красотой. Еще в эпоху героических рабочих и колхозниц она, казалось, была не от мира сего.

– Вы когда-нибудь смотрите свои фильмы?

– Ну, случайно, если вдруг включаю телевизор и повторяют фильм «Однажды двадцать лет спустя», где я с гитарой. А так, ну, нет такой надобности и времени как-то. Зачем? Вы знаете, как-то однажды у меня было такое искушение, когда я даже при молитве…

Молюсь, а у меня в глазах мелькают кадры, прямо так вот кадры, кадры. И я поисповедовалась, и батюшка сказал: «Мысленно так прикрой глаза и поставь на этом крест». И я так сделала, как сказал батюшка, и часть вот этой актерской моей жизни – она вот как бы ушла.

Нет, что-то я помню и помню с благодарностью. У меня нет никакого протеста, и я не стыжусь своей профессии в прошлом. Наоборот, там много я трудилась. Но, вот видите, вот как раз этот фильм, который вы откуда-то выкопали, он у меня стерся, стерся из памяти. Ну, я, например, больше помню, может, оттого, что его больше показывали, фильм… примерно так же я там выгляжу – «Не самый удачный день» с Никитой Михалковым. И я, когда мы пришли в репетиционную, а я всегда стремилась репетировать, разбираться по системе Станиславского, честно трудилась. А тут прихожу в репетиционную комнату, сидит Никита молодой и говорит: «А мы будем импровизировать». – «Но мы же незнакомы, – я говорю, – мы… как импровизировать? Мы же первый раз видим друг друга». – «Нет-нет, мы будем…» – Наверное, ему просто не хотелось тратить время на репетицию. Ну, думаю, ну, что ж, ладно. И когда мы сели за такую стойку и Никита начал какие-то реплики бросать, такие полушутливые, полуироничные, ну, как бы привычные, из ряда обычных привычных реплик… думаю, нет, тут что-то другое я должна сделать… Я просто вперилась в Никиту, и быстро-быстро одна мысль торопила другую. И я поняла, что надо вести себя вот так же естественно растерянно, потому что это ложилось на смысл сцены, как я себя ощущала, в чем мне, в общем-то, невольно Никита Михалков помог. И вот получилась импровизационная сцена, не репетированная, и я там себя вела, ну, совершенно естественно. «Однажды двадцать лет спустя» – его часто показывают, и мне его даже комментировать особенно не хочется, потому что это было… То есть я должна была быть там поэтессой.

– А вы сами исполняете песню?

– Камбурова, конечно. Я не поющая, хотя, может быть, и запела бы. Во всяком случае, в церковном хоре я пела, в Алапаевске. Когда у нас была всего одна певчая, и она сказала: «Матушка, помогите мне. Мне очень тяжело». И я вставала с ней вместе за клирос и, к своему удивлению, пела Литургию. Я просто благодарна Камбуровой, которая совершенно слилась с этим образом, или, наоборот, я слилась. Ну, во всяком случае, получился такой, в общем-то, органичный момент. Ну, собственно, я даже не знаю, вот вас всех интересует кино. Я это понимаю, потому что кино очень, особенно вот в наше время, советское, имело очень сильное воздействие на людей. И, надо сказать, что и теперь смотрят кино. Но, я думаю, знаете, в сравнении с теперешним кинематографом, может быть, оттого, что люди в фильмах видели ну как бы себя, свое отражение, кинематограф советский не отрывался от народа. Там, например, и в председателе, которого играл Ульянов, народ узнавал себя, или вот какая-то такая романтическая или немножко мечтательница, в которой тоже себя узнавало множество молодых девушек. И в этом смысле это и ключ к такой популярности кино. И поэтому, если раньше я как-то думала, ну, кино, кино – это же было в прошлом, куда меня все время возвращает, то я теперь понимаю, что в этом таится какой-то глубокий смысл, который многие пытаются разгадать.

– Если говорить о годах, когда вы снимались в кино активно, что означало быть звездой советского экрана? Вас преследовали поклонники?

– Вы знаете, я этого не знаю. Честно говоря, даже для меня это странный вопрос. Вот меня никто не преследовал. Если узнавали, здоровались, я отвечала: «Здравствуйте», а так никакой звездой я не была. Если кто-то меня узнает, ну, значит, видел кино. «Здрасьте». – «Здрасьте». Вообще в наше время, в мое время – время моей молодости – не было этого понятия «звезда». Это потом накрутили, может быть, оттого, что стали подражать голливудским звездам. На самом деле это для нас неорганично, что такое «звезда». Глупость это. Никакая я не «звезда».

– Почему вы решили стать актрисой? Правда, что сама Книппер-Чехова вас благословила на этот путь?

– Да, я читала в конкурсе чеховском, который проводился в Москве на Садовой-Кудринской, по-моему, там дом-комод Чехова. И там участвовали и студенты, и школьники, и просто взрослые люди. Вот такие конкурсы проводились. И в одном из таких конкурсов, это был 1957 год, я участвовала.

Я была в 5-м классе. В жюри были Грибов, Книппер-Чехова, Журавлев – ну все такие вот знаменитые актеры, со школой такой. И я читала рассказ, и интересно, что на 3-м туре я запнулась. Я забыла, знаете… Там надо было сказать: «Ваня и Нина в ужасе». Я помнила про ужас, а вот предлог забыла. «Над ужасом», «под ужасом», «перед ужасом», «около ужаса» и… и была вот прямо вся наполнена этим ужасом. И Грибов мне подсказал: «В ужасе». И потом Книппер-Чехова подошла ко мне, погладила меня по голове, поцеловала и сказала: «Надо быть актрисой», – и мне почудилось, думаю: «Господи, это же меня всего один поцелуй отделяет от Антона Павловича».

– А что вас привлекало в мире кино?

– В мире кино? Вы знаете, у нас во ВГИКе показывали… Это было время такое, когда итальянское кино – новая волна – было совершенно роскошным, французы были. И вот у нас для студентов в то время, это 60-е годы, все фильмы, которые попадали в Советский Союз, иностранные, первым делом показывали студентам ВГИКа, но очень рано, в семь утра, чтобы не мешать учебному процессу. Поэтому это был какой-то перешаг из сна, потому что еще спишь в это время, в другой сон – в иллюзорный, но удивительно глубокий. И мы видели «Восемь с половиной», «Сладкую жизнь» и фильмы Антониони. Это, конечно, влекло, этот мир – мир иной. Потом я поняла, что этот иной мир – иллюзия.

– Вы снялись больше чем в сорока фильмах. Какое у вас было амплуа?

– Ну, скорее всего, лирические героини, конечно. И голос у меня был такой высокий, как я считаю, писклявый. На роковую героиню я никак не тянула по своим данным, хотя могла бы, наверное, играть и героинь. В театре я играла героиню – ой, не дай Бог. Я вспоминаю об этом, и часто. Когда я увидела в зеркале другую женщину, это был спектакль «Сегодня праздник», другое лицо, все другое, другие черты, я ужасно испугалась. Образ, который я создала, определенный образ вошел, занял, как бы сказать, свое место определенное. А ведь Господь создал нас… меня совсем другой. Меня это испугало. И мне говорили: «Ну, ты и дура, Ольга! Это же класс, это же вообще…». Нет, думаю… Мне этого не надо, мне этого не надо. Понимаете, здесь может быть опасность потери личности и стирание личности, что, кстати, очень часто и происходит с актерами.

– Почему же все-таки вы разочаровались в мире кино и решили закончить?

– Ну, как вам сказать – разочаровалась? Мне перестало это быть интересным, меня это перестало вдохновлять, меня это перестало вот, ну, как бы сказать… вот перестало быть интересным, несмотря на какие-то… Нет, я не могу сказать, чтобы это было разочарование. Это просто пришло какое-то другое, другое чувство, другое… Я предчувствовала другую жизнь. Ну, были, конечно, какие-то моменты, которые меня немного не то чтобы оскорбляли, но царапали. Какая-нибудь небрежность со стороны… или не очень глубокое понимание режиссера.

Один позвал меня, даже уже в позднее время, и стал рассказывать какую-то такую историю, что вот гроб, муж лежит в гробу, а эта женщина, которую он мне предлагал играть, там с кем-то другим при гробе. Я говорю: «Дорогой мой, вы, наверное, шведское кино насмотрелись? Что ж такой плагиат?» Мне было стыдно за него, безумно стыдно.

Там… в 90-е годы выбора не было. Не было. То, что оскорбляет человеческое достоинство. Просто смиряться перед этим, или ради роли, ради того, чтоб тебя видели и узнавали, соваться в любую помойную яму…

– А вы могли бы рассказать, как вы в Киевской лавре встретили священника, который угадал в вас, в актрисе, будущую матушку?

– Я пришла просто в перерывах между съемками в лавру, ну, понятно, в пещерки. Подхожу к пещере, и какой-то монах, довольно такой рослый, довольно молодой, говорит: «О, я тебя знаю, в телевизоре видел». Я говорю: «Батюшка, я же сюда помолиться пришла. Ну, что вы мне про телевизор?» И когда я вышла из пещер, конечно, там было… не хотелось уходить, он стоял. Мы стояли, разговорились. Он меня покормил очень вкусным… Принес ломоть хлеба серого, красный, какой-то малиновый помидор огромный, разрезанный. Причем я запомнила очень хорошо, что он этот хлеб посыпал солью, крупной такой, и втер пальцем. Я на это смотрела, как на чудо. Дал помидор и говорит: «Ешь». Я съела, это был какой-то нектар. Поблагодарила, он меня проводил, просто бросил на ходу: «А будешь матушкой». Так, мимоходом.

А фильм, где я играла монахиню, «Архиерей», тоже по Чехову. И я там не играла, меня просто поставили на клирос, дали «Цветную триодь», это пост был, а я должна была читать. И я читала себе и думаю: «Господи, а ведь я это все знаю, я это помню, для меня это все совершенно органично». Я тогда в кино вдруг ощутила абсолютно, что это мое, что я именно здесь должна и быть. Хотя это было таким как бы мимолетным ощущением, и я не придавала этому значения. Думала, ну, мало ли бывает? А откуда я могла это помнить и знать? Не знаю. Я до сих пор не знаю. Но я знала и помнила даже запах собора, такой сыроватый. Не знаю, что это, что это бывает в душе человека, какие вдруг… Это же неизвестно, ведь самая таинственная, самая интересная, самая загадочная и неразгаданная – это душа человека. И сколько бы ни гадали и ни разгадывали, она останется во многом, очень во многом тайной.

Как я стала монахиней

– Каким был ваш путь к вере?

– Мне кажется, что я и родилась уже с верой, потому что и в роду были монахи, и отец молился. Я все помню своего отца в правом углу на коленях, так что это было как-то очень органично. Я понимаю, что мне повезло, и причем очень повезло. В самое такое время, когда была антирелигиозная пропаганда, как-то его Бог хранил. Потому что лампада у нас горела всегда, отец ходил в церковь, при этом он был коммунистом. Но его вера была так глубока, и, видимо, он молился, что его никто никогда не трогал. Была у нас в доме антирелигиозная фракция, и за какие-то огрехи отбирали паспорта, и людей… Они должны были выехать и жить не в городах. Но так случилось, что моего отца, так как в фракции был главный – земляк моей мамы, никто не тронул.

– И вы всю жизнь тоже продолжали ходить в церковь?

– Ну, конечно, по юности я забегала, когда была… Ну, что тут говорить? Когда уж жизнь сама так вот прихватила, тогда я уже пошла осознанно. У меня были какие-то переживания такого личного характера, какие-то сомнения, что-то… Но уже не было моих родителей, они ушли, и мне нужно было получить ответы на вопросы. И я вот как-то пошла в церковь и увидела, вот прямо увидела в какой-то такой дождливый осенний вечер в храме пустом батюшку, такого худощавого. Это был отец Георгий, который стал моим духовным отцом, слава Богу. Поэтому, ну, как вам сказать? Когда человек приходит в церковь? Когда ему нужно получить ответ на вопрос, который никто не может дать, кроме как Господь. А именно в церкви, поскольку там все-таки пространство молящихся, пространство, которое успокаивает человека. И когда я увидела священника и подошла к нему, у меня было чувство какой-то потерянности. Я к нему подошла, а что говорить, не знала, потому что очень сильный наплыв был эмоциональный. И мне хотелось пожаловаться, как незнакомому человеку.

И вдруг батюшка говорит сам: «Женщина не должна ходить в храме в мужской одежде», – я была в брюках. Я думаю: «Господи, как же это правильно! Как же я вообще… о чем я думаю? Конечно же, это справедливо». Я попросила прощения и ушла.

Но вот эта скорбь какая-то ушла, и я почему-то была очень радостной. Стала в другой раз уже искать встречи с батюшкой, но не всегда его заставала. Но именно его и строгий, и одновременно какой-то очень добрый голос. Ну, я не знаю, как это объяснить в словах, не знаю. Просто я вдруг услышала правду, вот так, как оно есть. И батюшка стал моим духовным отцом, и очень надолго. Мне не всегда удается повидаться. Он служит в Крылатском, далековато. Но я знаю, я уверена, что батюшка молится обо мне и эта связь духовная. Мы не прерываем ее, во всяком случае, я так думаю, я не прерываю своего общения с батюшкой. Иной раз, если у меня возникает вопрос, я мысленно обращаюсь к батюшке и получаю ответ.

Пророчество монаха Киево-Печерской лавры о том, что актриса Ольга Гобзева станет матушкой, сбылось через много лет. В 1992 году она неожиданно получила благословение на постриг, хотя даже и не просила его.

– А когда вы впервые задумались о монашестве?

– Я вообще не задумывалась о монашестве, упаси Господи. Ни о каком монашестве я не думала. Я жила себе и жила. Просто, когда меня пригласили поговеть в монастырь в Иваново, я опять побежала к батюшке: «Батюшка, можно ли мне поехать в монастырь?» Он говорит: «Поезжай». И вдруг сама сказала, даже не знаю, откуда это взялось: «А вдруг постригут?» – с испугом. Он говорит: «Ну, на это воля Божия. Господь только приводит в монастырь, и то за руку, за ручку». И я спокойненько поехала поговеть в монастырь. И в первую неделю поста, в среду, там, в приемную вошел архиепископ Амвросий. Высокого роста, такой, ну, просто из другого времени, может быть, даже из середины XIX или начала XIX века, я его так восприняла. И он подошел, там еще стояли послушницы, и я просто стояла, ошеломленная величественным видом этого архиерея.

Он подошел, взял платочек и подвязал мне, знаете, так, с подбором, и вручил четки. Я поцеловала его руку, ошарашенная, взяла четки. И для меня это было как будто бы что-то происходит, я в этом участвую, но я это вижу со стороны. Он меня благословил быть послушницей, и я стала…

Это было в среду, меня постригли вместе с Валей, была еще такая послушница. Ну, матушки сказали: «Ой, это по блату». Ну, какой блат? В монастыре нет блата.

– Вы были готовы к этому?

– Нет, конечно. Нет, внутренне, где-то очень глубоко, я согласилась с этим. Может, оттого, что у меня были мои двоюродные бабушки монахини, и вот это где-то там прозвучало, в генах.

А потом, когда он постригал, я умерла. Вы знаете, вот можете себе представить, стою на ногах, но абсолютно мертвая. У меня нет ни чувств, ни мыслей, ну, все застыло. По-моему, даже кровь не бегала по жилам. Я только вот в вертикальном состоянии. И постепенно, когда эти ножницы чик-чик-чик, их я только услышала, четыре раза, это чиканье.

А потом стала оживать, когда владыка начал… Вот, значит, надели подрясник, надели рясу, значит, подрясник, апостольник, рясу, клобук, я потихонечку стала оживать, а то была просто исключительно мертвая. В тот момент я особенно ничего не осознавала. Я только чувствовала, что я подвешена, что, например, вот мы ступаем по земле и чувствуем пятками стопы, что мы идем по земле, а я не чувствовала. Я ходила как будто по воздуху, ну, такое было ощущение.

– Как сын воспринял вас в новом обличье?

– Он был подростком, и ему это очень понравилось. Он сказал… Я, правда, это повторяю много раз, он сказал: «Это круто, мама». Ему это понравилось. Хотя потом, конечно, это и на него… Ну, когда начались скорби, естественные в иночестве, то моему мальчику тоже досталось.

– Когда вы вернулись в Москву и стали ходить по московским улицам в облачении, каково вам это было?

– Да, да. Мне дали такое послушание – ходить в облачении. Владыка сказал, что это будет молчаливая проповедь. И я честно ходила в облачении, но это был ужас. Я живу ведь недалеко от Курского вокзала, в метро надо идти. На меня плевали, кто-то шарахался, кто-то хотел плечом задеть. Ну, во всяком случае, это совсем непростая история, ну, тем более это в начале 90-х годов. В 1993 году я была пострижена. Сейчас-то ко мне привыкли, по всей вероятности, и потом, много ходят в рясах уже… И другое отношение, в общем, достаточно такое благожелательное, скажем, так что… А так вначале… в 90-е годы это было… Один мужчина столкнулся, мы, правда, с матушкой шли вдвоем, еще приехала ко мне из монастыря. И он так оторопел – две, значит, в монашеском… И из него вырвался поросячий какой-то визг. Мужчина, здоровый в плечах, а запищал, как поросенок. Ну, я была поражена, а матушка говорит: «А это они в нем, они в нем… Они в нем, так сказать, напугались».

– Вы бы хотели жить в монастыре, а не в Москве?

– Затрагиваете мою больную струну. Конечно, это было бы… Но при чем здесь мое желание? Видите, как Господь устраивает, по-своему, по-другому. Поэтому я и, как вы говорите, хотела бы, не хотела бы, но ведь это же послушание. Сверх моего хотения есть что-то, что определяет мою жизнь так, как определяет. Прошлый год я была исполняющей обязанности игуменьи Свято-Елизаветинского монастыря в городе Алапаевске, и я прожила там почти год, в общем-то, так сказать, самой-самой монастырской жизнью, с самыми-самыми всеми проблемами, что связано с монастырем, со строительством, с болезнями своих сестер, со всем, со всем. Так что для меня эта жизнь очень даже понятна и близка. Но послушание мое такое.

Мне просто сказали: «Иди в Алапаевск игуменьей, исполняющей обязанности». – Я пошла. – «Спасибо, матушка, за ваши труды», – и я пошла обратно.

Мне сказали в монастыре, Ивановском еще: «Вот, поезжай в Москву, в отдел благотворительности, к владыке Сергию», – и написали бумагу, командировка. Я послужила у владыки где-то около 20 лет. Владыка Сергий очень большую роль сыграл в моей жизни, потому что по его послушанию… Например, мне говорят: «Матушка, дайте интервью, вначале, как вы были артисткой, а потом стали… ушли». Я говорю: «Да не хочу я никакого интервью давать. Это, в общем-то, мое…» – Они пожаловались владыке. Владыка вызвал меня на ковер и сказал: «Матушка, а при чем здесь вы? Это не для вас, это для людей».

Московская инокиня

Попробовав себя в роли уральской игуменьи, инокиня Ольга Гобзева вернулась к столичной жизни и к своему прежнему послушанию – помогать пожилым актерам. Организуя очередной вечер встречи, она своими руками готовит угощение.

– Мы купили большую рыбину. Вкуснее получается, когда делаешь своими руками. А так как народ у нас уже такой возрастной, то надо, чтобы это было диетическое, чтобы вкусно было. У нас сегодня встреча с актерами в рамках «Серебряного клуба». Мы организовали клуб людей, актеров, ветеранов кино, которых их активная основная творческая доминанта, их основное проявление было в молодые годы, это вот в советское… в советском кинематографе. Поскольку это мои прежние коллеги и друзья, то, в общем, я понимаю, что это особенное такое нравственное мое послушание – помогать своим, как в свое время благословил меня владыка Сергий, теперь он митрополит Воронежский и Лискинский. Он сказал: «Матушка, нужно помогать своим». И вот теперь я стараюсь это сделать по мере сил, но, конечно, с помощью департамента труда и социальной помощи населению.

Какие-то медикаменты, может быть, какая-то, ну, эмоциональная, духовная помощь – это понятно.

Потому что мы приглашаем к тем, кто не может прийти в наш круг пешком, своими ногами, приглашаем священника, который так же, как Наталью Кустинскую перед ее смертью, в общем, незадолго исповедовал и причащал священник, которого я пригласила. Это для нее было огромным облегчением. Вот лекарства, какие-то продуктовые наборы. Но я стараюсь делать не формально, а что-то такое, что могло бы быть приятным.

Например, не простое масло какое-то, а оливковое, потому что люди, актеры – они, в принципе, жили немножко по-другому, по-особенному, и хотелось бы, чтобы они были здоровы, чтобы для них было что-то приятное, легкое, с любовью. Потом ведь, знаете, благотворительность – дело опасное, благотворительностью можно оскорбить. А так как я сама в прошлом актриса и недалеко от них ушла, то от меня они принимают. Ну, от меня – это условно, а, в принципе, от департамента труда и социальной защиты, а я – как передаточное звено, как послушание. Люди здесь очень чуткие, особенно актеры. Они чувствуют все. Они чувствуют даже то, что вообще просто в воздухе витает и что вообще чувствовать невозможно, а они чувствуют. Это особый народ. Это люди, которые не защищены по-настоящему, поэтому у меня давно возникло ощущение, что надо защищать своих.

Я даже давным-давно в прошлом, но это было одно из моих заблуждений, может быть, организовала в Театре киноактера секцию карате. Чтобы защищаться. И очень любили. Любила покойная Надя Румянцева, Римма Маркова. Там много было актеров, которые тренировались и были подтянуты. И действительно, у них была какая-то уверенность в себе. Но я, правда, с этим давно покончила и покаялась, потому что… У меня даже черный пояс был.

Ну, я покаялась в этом, потому что на самом деле в восточных практиках нет сути. Вы знаете, как пустой орех без зерна? Если вот сравнить нашу Православную церковь, которая как грецкий орех, внутри – Церковь, а снаружи государство, то там это просто пустой орех. Я это поняла. Поэтому восточные практики – я их оставила, но некоторые метки у меня остались. Помните, я вам рассказывала, когда я ходила в рясе, на меня как-то очень реагировали. Например, помните, тот мужчина, который хотел ударить плечом, я просто слегка вот так отстранилась, и он пролетел мимо и ударился в стену, вроде как сам по себе… Я применила прием, и, надеюсь, что те актеры, которые были, они тоже применяли эти приемы. Потому что, знаете, вот это… Ведь не только можно защищаться в рукопашной, но можно иметь вот такое внутреннее состояние, когда на тебя – агрессия, а ты не отвечаешь агрессивно, и ты пропускаешь эту агрессию мимо. И надо сказать, что актеры тогда были очень рады и благодарны вот такому. Ну, а теперь вот не карате, а наши встречи.

– А как вы сейчас относитесь к актерской профессии? Ваше отношение поменялось?

– Я отношусь к этому как к глубочайшему психологическому экскурсу, но психологическому не в плане психологии как просто психологии или психологии болезни, а как к психологии творчества. Вы знаете, профессий не бывает небогоугодных, ну, разве что если просто уж откровенно… с низкой социальной ответственностью, да? Бывает греховным человек, профессия не может быть греховной. Тем более наша школа, русская, это школа переживаний, это школа исследования человеческого духа, жизни человеческого духа, и это очень близко. Ну почему актеры так легко верят, почему среди актеров так много людей, на самом деле глубоко погружающихся? Я не одна такая, что… Но, впрочем, меня не профессия подтолкнула к иночеству, а сама жизнь.

– А сейчас с каким чувством вы приходите в Дом кино, оказываетесь вот в этих стенах?

– Ну, мне вообще очень приятно то, что здесь так много портретов, среди которых я вижу людей, мне очень близких. Филатова Леню, как раз на нас смотрит, и Хмельницкого. Очень много, и кажется, что они с нами. Вот Жариков смотрит на нас тоже. Вы знаете, мне приятно это, потому что люди, которые смотрят со стен, очень достойные, духовные люди. И я благодарна Господу, что имела возможность с ними как-то соприкасаться, и каждый из них меня научил чему-то именно в духовном плане. Потому что профессия актера – душевная, мы общаемся не на материальном уровне, а на душевно-духовном, и поэтому нельзя принижать это.

– А если говорить о вас, актриса Ольга Гобзева и инокиня Ольга – это два разных человека?

– Да.

– В чем разница?

– Это не мне судить. Об этом, наверное, могут судить люди, которые меня наблюдают, видят. Может быть, какие-то навыки актерской профессии – они остались, но артистизм свойственен очень многим иерархам. Был необыкновенно артистичен владыка Питирим, необыкновенно. Очень артистичен отец Артемий Владимиров, согласитесь. Артистизм – он свойственен не только именно актеру, он свойственен людям, и часто людям духовным, и это очень хорошо, это правильно. Потому что мы же для людей, мы же не для себя, а мы должны привлекать, мы должны собою отражать то в душах людей, которые нас видят, что в них самих живет. Мы должны быть узнаваемы не снаружи, а изнутри, в этом суть.

Хранительница памяти

В последнее время инокиня Ольга все меньше похожа на затворницу. Она ведет свою программу на радио и делает цикл передач на телеканале «Спас», поминая добрым словом знаменитых актеров ушедшей эпохи.

– Вы – ведущая и радиопрограммы, и телевизионной программы. А вот такая публичная деятельность – для вас тоже какое-то особое послушание?

– Это именно послушание, потому что в страшном сне я бы не стала… ну, не стремилась быть публичным человеком. Послушание, которое давно еще было дано мне, чтобы я не отказывалась от интервью, чтобы я рассказывала, отвечала на те вопросы, которые мне задают. Потому что владыка сказал: «Матушка…» Когда я ему сказала: «Владыка, ну я уже ушла давно из актрис, и мне не хочется этого», – он сказал: «А при чем здесь вы? – довольно, так сказать, жестко. – Это не для вас, это для людей». Вот я и терплю.

Здесь, наверное, весь секрет состоит в том, что вот этот, как им кажется, контраст, что была актрисой, а стала инокиней, пошла в рясофорное монашество. Вот этот контраст у всех любопытство вызывает, что могло произойти, может, какая-то драма любовная. Это было бы, наверное, самое шикарное. Но этого не было.

И моя жизнь, на самом деле, и в кино – она не была такой, как думают люди, то есть подарки, поклонники. Это был труд, это был поиск, часто труд такой мучительный, чтобы что-то получилось. Потому что это тонко, это надо пропустить через себя. Иногда, бывает, режиссер совершенно не твоего духа – это вообще очень тяжело. А работать нужно, как мне говорил мой батюшка. Когда я жаловалась, что я уже хочу давно покончить с этим, он говорил: «Нужно работать, у тебя сынок растет». Я попросту рассказываю людям, простым людям, просто я знаю, кто меня слушает и кто меня смотрит. Это люди, которым, ну, за 40, большей частью. И потом, то, что говорю, я говорю для них, они меня слышат и понимают. Я очень хочу, чтобы меня слышали в Алапаевске мои друзья, которых я, по воле судьбы, покинула, но которые у меня остались в сердце. Их тепло, их желание помочь монастырю и мне для меня осталось драгоценностью такой внутренней, даром. Я никогда не говорю вообще, например, даже если приходится говорить в камеру, я всегда как бы чувствую, вижу человека, который мне отвечает.

Я понимаю людей, которые увидели и сказали: «Ой, я вас видела. Вы то-се», – я, конечно, отвечаю. Потом говорят: «Вы знаете, я вас видела тоже», – я отвечаю, а потом прихожу домой как пустой котел.

– В чем главная идея программы «Светлая память»?

– Она и состоит в том, чтобы помянуть людей, актеров советского периода, которые так много дали нашей стране, нашим людям, которые формировали характеры. Очень часто, я знаю, что какой-нибудь мальчишка, увидя фильм о Маресьеве, мечтал стать героем и становился им. Поэтому здесь, понимаете, такая связь, и мне хотелось бы, чтобы эта связь не терялась между уходящим поколением и вместе с тем даже сейчас советское кино смотрят с удовольствием и предпочитают его современному кино. Во-первых, мне очень хочется, чтобы те люди, которые придут в гости, которые вспоминают, скажем, о Баталове, о Самойловой, чтобы они вспоминали с любовью. Ведь они уже там, на небесах, и ждут и от нас, ждут этого света, чтоб сказать: «Господи, помоги рабе Божией Людмиле, рабу Божию Аристарху, рабе Божией Ольге». Они о нас вспоминают хорошо, потому что сейчас об актерах очень много делается передач, но они часто унижают личность и образ актера, потому что погружаются в какие-то случайные, иногда бытовые ситуации, и это очень больно. Меня это режет. Просто говорю: «Да вы посмотрите, сами посмотрите по этим кадрам, вспомните, это же абсолютный свет». Это своего рода проповедь, которая исповедь, которую каждый актер, почти каждый актер советского кино через экран исповедовал. Исповедовал добро, благородство, свою душу. Он исповедовал свое желание служить Отечеству, понимаете?

И это гораздо сильнее, чем просто, например, услышать из уст какого-нибудь деятеля, что надо любить свою Родину. Ведь известна история, что, глядя на фильм, в котором снимался Любшин, захотел Владимир Владимирович стать разведчиком. Вот это пример того, что экран обладает колоссальной тайной, своей какой-то притягательностью. Он дает человеку какую-то возможность нового дыхания, новой жизни, поступка, подвига. А, казалось бы, просто кино…

– А с кем-то из своих друзей, знакомых из прошлой жизни, из мира кино вам уже довелось встретиться в рамках этого проекта?

– Да, да, много, много. Просто очень замечательные. Я вспоминаю и Леонида Хейфеца, и Абдрашитова Вадима. Они прекрасно говорили о моем друге, о гениальном артисте Олеге Ивановиче Борисове, и я им так благодарна. Это просто мой такой подарок. Это… это справедливо. Потом, кто еще у меня так вот оставил… Юрочка Чернов, который с такой теплотой говорил о Соколовой, о Любе Соколовой, о Ларионовой тоже. Это когда есть тепло человеческое, когда ты не сравниваешь себя ни с кем: вот какой актер, я лучше или ты лучше, а как-то ты… у тебя есть способность восхищаться другим, не самим собой, а другим: «Какой актер! Как он играл замечательно!» – вот это качество восхищения – оно очень ценно, его нельзя терять. И я хочу, если Бог даст, несмотря на сложности, продолжить передачу, я хочу не просто восхищаться, а восхищаться талантом и глубиною актеров, с которыми, к счастью, моя судьба меня соприкоснула. И мне бы хотелось, чтобы восхищались все вокруг.

– В последние годы вы еще появляетесь на публике, участвуя в кинофестивале «Амурская осень». Вы в каком качестве в нем участвуете?

– Мы после Благовещенска ездили в Харбин, и там есть русское эмигрантское кладбище, которое с 2003 года было страшно заброшено. Туда не пускали китайские власти священников помолиться. Может быть, сейчас что-то изменилось. И поэтому, когда я приехала, совершенно замечательный, великий был пастырь, Царство ему Небесное, архиепископ Благовещенский и Тындинский Гавриил. Он меня благословил молиться, читать литию по умершим русским эмигрантам там, на русском кладбище, по чину мирянина. Потом кладбище стало преображаться, стало более ухоженным. Там мы похоронили последнюю эмигрантку первой волны Ефросинью Андреевну Никифорову и отпели ее.

Как она боялась, что ее сожгут! Она мне говорила: «Останься, меня ж китайцы сожгут». Я говорю: «Да я не могу, я не владею своим временем, но я бы с радостью. Вот у меня обратный билет уже». И вот мы приехали, когда она уже вот в ту ночь и умерла, поэтому и молитвы о ней в часовне прочитаны были, и китайцы плакали навзрыд, ничего не понимая по-старославянски, и крест ей поставили.

Хотя: «Какой крест? Нельзя!» Все нас пугали. Все можно с любовью, и я этому очень рада. Я рада, что вот это благословение архиепископа Гавриила – оно дало мне очень много. И прошу его молитв: «Владыка, помолитесь обо мне и теперь, как тогда молились». Замечательный владыка, редкий.

– Когда вы встречаетесь с публикой, выходите на сцену, когда вы слышите аплодисменты, как вы теперь к ним относитесь?

– Это кошмар, это всегда был кошмар. Это стресс, это же чудовищно. Когда ты вдруг открываешь свою душу, говоришь что-то сокровенное, а иначе нельзя выходить на люди, и вдруг после этого хлопки, это как-то очень резко обрывает твой внутренний посыл. Нет, это психологическая травма.

– Во время общения с публикой, во время телевизионных, радиопрограмм вам удается в какой-то степени проповедовать евангельские ценности?

– Да ни в коем случае. Проповедуют священники. Вообще, любой человек может только исповедовать веру своим примером, своим видом, своим отношением к людям. И сказано самое главное: «Любите Бога превыше всего и ближнего своего как самого себя». Это очень трудно, это очень глубокая заповедь. Она космическая. Это очень тяжело. А об остальных мелочах разве думаешь? Это ерунда, это внешняя какая-то сторона, понимаете? Она не должна быть, это стыдно. Нет, если меня спрашивает кто-то, говорит: «Матушка, как, там, например, свечку…» – я подскажу то, что я знаю. Если что-нибудь спросят, я скажу, конечно. А вот так вдруг сказать: «Надо то, надо се», – да какое я имею право: «Надо то, надо се»? Душа человеческая, во-первых, очень глубока, и она свободна. Человек сам выбирает. Вот мне сказали: «Ходи в апостольнике, это твоя проповедь» – это мне еще сказал архиепископ Амвросий, когда постригал, я так и сделала. Но он же мне не сказал проповедовать. И у каждого человека – свой духовный опыт. Никогда своим опытом, какой бы он ни был, вот так поделиться с другим или навязать невозможно. Если человек спрашивает, можно подсказать. Известно, как старцы иногда иносказательно, иногда шутя, тот же Амвросий Оптинский, прибаутками и очень просто.

– А вам случалось слышать такие упреки в свой адрес, что инокиня занимается такой публичной деятельностью, где ее видят тысячи людей?

– Ну, а что поделать? Это мое послушание. А потом, если ругают, это тоже хорошо, полезно. Это отрезвляет, и потом думаешь, действительно… Нет-нет, это очень полезно, пусть ругают. Правильно, чего инокиня полезла в телевизор?

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков)

В восемь часов утра заступает на суточное дежурство на подстанции «Скорой помощи» Первой градской больницы врач-реаниматолог Сергей Сеньчуков. Сегодня он снова будет спасать человеческие жизни. Но когда смена закончится, он продолжит другое свое служение – оказывать «скорую помощь» в спасении человеческих душ. Ведь десять лет назад доктор Сергей стал монахом Феодоритом.

Врач-реаниматолог

Врачом он решил стать еще в детстве, а в юности определился со специальностью – выбрал самую экстремальную. За тридцать лет работы убедился: в реанимации, на границе жизни и смерти, – как на фронте, атеистов не бывает.

– Почему вы выбрали такую специальность – врач-реаниматолог?

– Потому что это, наверное, самое интересное, что есть в медицине. Ну, если не брать психиатрию, которая другая медицина. И не брать патанатомию, которая третья медицина, то самое интересное в медицине – это реаниматология. Когда человек находится в тяжелом состоянии, когда возможно реально оказать ему помощь. Ну и потом это такая область, где можно приложить все свои знания и умения. С одной стороны, руками работать, с другой – и патфизиологию знать. То есть это очень интересно, помимо всего прочего.

– Правда, что среди врачей-реаниматологов нет неверующих?

– Ну, практически нет. Когда постоянно работаешь со смертью, то у тебя не получается быть неверующим. Не все веруют как-то канонически, традиционно, неважно, но практически все знают о том, что там есть другая жизнь.

– А как вы сами пришли к вере? Профессия помогла вам?

– Нет, я к вере пришел раньше, чем в профессию. Я крестился позже. Уже будучи врачом. А к вере я пришел гораздо раньше. Получилось очень интересно. В раннем детстве я был атеистом. Дети бывают разные: кто-то говорит, что он – медведь, кто-то – волшебник. А я был атеист. Но поскольку я был умный мальчик, много читал, и если ты говоришь, что ты атеист, то книжки соответствующие надо читать по атеизму, чтобы понимать, что ты отрицаешь. В общем, с класса 4-го или с 5-го я понял, что отрицать ничего не надо.

– Вам лично доводилось быть свидетелем встречи человека с другим миром на грани жизни и смерти?

– Сложно сказать, один случай показательный. У нас один фельдшер, его это потрясло очень, я такие вещи видел и раньше. Мы перевозили тяжелого больного из больницы в реанимацию, и вдруг человек открывает глаза, он был в коме, открывает глаза и что-то видит, начинает явно чего-то бояться, от чего-то отмахивается, у него – ужас в глазах, потом через какое-то время он затихает и умирает. Умер не у нас, а в реанимации. Было видно, что человек встретился с тем страшным, что его реально напугало.

Иногда пациенты или их родственники узнают в этом докторе священника и просят приехать еще – для соборования или причастия.

– Почему вы продолжаете совмещать?

– Когда я задавал этот вопрос, владыка сказал: «Ты пока нужен». Ну, а потом у меня достаточно много таких попечений в миру. У меня есть группа пациентов, которые нуждаются в трансплантации легких. Для них есть программа оказания помощи – больным тяжелыми легочными заболеваниями. Помимо чисто медицинских аспектов, у людей есть определенные духовные потребности, которые мы стараемся для них восполнять, так как связь с ближайшими храмами отсутствует.

– А что изменилось в вашей жизни, когда вы приняли постриг? Вот вы так же едете на вызов…

– В плане вызовов ничего, а в плане жизни – много. У меня, как у любого монаха, есть монашеское правило. Если у мирянина жизнь делится на между Богом и миром, то монах, в идеале, конечно, всю жизнь должен посвящать Богу. Естественно, живя в миру, это не получается, но старюсь больше времени уделять молитве. Даже на отдыхе нельзя забывать о молитве, о своем правиле. Надо больше молиться. Осознаешь кратковременность и быстротечность жизни. Поэтому понимаешь, что надо больше молиться, больше времени уделять Богу. Тогда и жизнь будет полегче.

– Кончина «безболезненная, непостыдная, мирная» как часто встречается?

– Это кончина святого человека. Бывает, приезжаешь на вызов, а бабушка ручки сложила, платочком подвязалась, а накануне, мы знаем, что она причастилась. Но это редкость. Всегда праведников мало. А большинство людей, конечно, перед смертью страдают, переживают, мучаются. Большинство людей, потому что жизнь их была тоже сложная. Собственно говоря, человек получает своего реаниматолога по грехам своим. Та бабушка, которая была небезгрешна, но свои грехи оставила, она не дождалась реаниматолога, он ей был не нужен. Она умерла, и все тихо-спокойно. А тому, к кому я приезжаю его реанимировать, Бог дает время на покаяние, чтобы он в последние минуты мог покаяться. Поэтому надо реанимировать всех. Есть закон. Закон говорит, что у нас реанимация в обычной ситуации прекращается через 30 минут после безуспешной реанимации. Иногда мы делаем немножко дольше. Почему? У меня было несколько случаев таких, когда не только у меня, у всех моих коллег такие вещи бывали – реанимацию через 30 минут не прекращают, монитор не выключают, и вдруг сердце запускается. Далеко не всегда, практически, как правило, в таком случае человек не выживает, но еще какой-то момент жизни в нем остается. Мне рассказывали, у нас в реанимации умирала девочка, а ее муж ожидал ее, и все, мы прекратили реанимацию, пустили его попрощаться, он обнял ее – и у нее появилась сердечная активность. Она все равно умерла, но, во всяком случае, Господь дал им встретиться.

– Кого из пациентов, из тех, кого не удалось спасти, вы заносите в свой помянник, свой списочек?

– Во-первых, если человек был заведомо православный, эти, как правило, в списке есть. Иногда пациенты, с которыми были какие-то личные отношения. Человек триста живых и столько же покойников (усопших). Я одно время работал в службе помощи «Милосердие», больным бас. Вот у меня был пациент Николай. У него тоже была очень интересная история. Он был главный инженер крупного завода, заболел БАС (боковой амиотрофический склероз) и дошел до того состояния, что уже был полностью парализован, уже говорить не мог, только мог щелкать языком и шевелить глазами. Я приехал к нему, он был подавлен. Он был человек верующий, но малоцерковный, супруга у него была человек воцерковленный, но на бытовом уровне. То есть она причащалась, ходила в храм, но в высокое богословие она не лезла. И вот мы с ним поговорили, я еще тогда дьяконом был, а он очень хотел дождаться внуков, дочка была беременная. И вот мы его уговорили на трахеостому, на гастростому. Ему это сделали. Он прожил еще пять лет. Он стал причащаться регулярно. Дождался двух внуков. В конечном итоге он, конечно, умер, но пять лет жизни с любящей женой, с любящими дочерьми… Он, конечно, есть у меня в помяннике. Он не просто у меня в помяннике, он у меня в голове всегда есть. В помяннике несколько сотен человек, я их на литургии поминаю, но Николая поминаю всегда, во всех случаях.

– Что самое сложное в работе на «Скорой»?

– Сложно сказать. «Скорая» разная бывает. Если мы берем обычную – то, наверное, умение быстро принимать решения. И решения в плане диагностики, и в плане лечения. Решения тактические, и как себя вести на вызове. Я на многие вещи смотрю как бы с двух сторон. Со стороны клиники и со стороны «Скорой помощи». И потом бригада у меня совсем другого плана, мы почти не ездим на обычные вызовы. Она, во-первых, вообще реанимационная, а во-вторых, она создана как бригада транспортная. В последнее время зачастили клинические смерти, у кого-то из бригад случаются, и мы приезжаем на помощь. И в основном у нас дальние и сверхдальние транспортировки. Вот недавно мы возили мальчика из Краснодарского края.

– Вы пациентам сочувствуете?

– Я сочувствую пациентам, но я их не жалею, если я работаю с реанимационными больными. Мое дело – не жалеть пациентов, а работать с ними. Вот пожалеть я могу своих девочек с пульмонологическими проблемами. Их я могу пожалеть, посидеть с ними, поговорить. А если мне нужно, условно говоря, горло человеку резать, понятно, соблюдая обезболивание, нужно думать немножко о другом. Есть профессионализм – и есть человеческая жалость. Если мы вскрываем гнойник, нужно не жалеть человека, а вскрывать гнойник. Если мы будем жалеть, у нас будет дрожать рука и так далее. Но надо обезболить, чтобы не заставлять человека лишний раз страдать.

Однолюб

Любимая жена, две дочери – он никогда бы и не подумал о монашестве. Но шестнадцать лет назад жизнь перевернулась: его супруги не стало в одночасье – и лучшие врачи были бессильны.

– Расскажите, пожалуйста, о вашей супруге: какой она была?

– Хорошей. Она была очень хорошей. Мы познакомились в 81-м году, я учился в институте и работал санитаром в больнице, она пришла туда работать медсестрой, мы встретились, полюбили друг друга и поженились. И прожили вместе 19 лет. На третий день знакомства я сделал ей предложение. Наша семейная жизнь была обыкновенной. Обыкновенной в каком плане – как у всех людей. Бывало, ругались, бывало, мирились. Но самое главное – у нас никогда не было желания напугать друг друга: «Я с тобой развожусь». Это, наверное, в любой семье бывает, а именно вот так, по-серьезному, жизни друг без друга мы себе не представляли.

Супруга крестилась в 90-м году. Когда мы познакомились, я был некрещеный, потом я тоже крестился. Маша крестилась в 6 лет. Сама захотела. Постепенно приходили к церковной жизни, осознавали необходимость хождения в храм, соблюдения постов, все это приходило постепенно.

Инокиня Евгения (Сеньчукова), дочь иеромонаха Феодорита:

– Он – хороший папа, поэтому он получился хорошим священником, потому что он хороший отец. Он может и повеселиться с нами, он может и достаточно хорошо держать дистанцию, в том смысле, что с ним выполнять заповедь «почитать» легко, его сложно не почитать, он весь такой масштабный. Если он работает, то мы знаем, что он работает, это не показуха какая-то. Если папа молится, то папа молится. Стоит или сидит, когда спина болит. Час, два, пока не прочитает свое правило, не отвлечется от этого. В общем, его можно было за это всегда уважать.

Когда мама была жива, Дарья не помнит, а я помню, он приходил с работы, и они с мамой могли часами обсуждать какой-то трудный случай, мама медиком была, фельдшером «Скорой помощи». Они по жизни были экстремальщиками, привычка к экстриму могла проявляться в путешествиях, они выучились водить машину, у нас были «Жигули», Даше было три, по-моему, нас грузят, и мы едем к бабушке и дедушке в Пермь, к маминым родителям. Они только-только получили права, месяц прошел только. Мы доезжаем за один день, у нас отличное боевое настроение. И это очень для нашей семьи типично.

– Как случилось, что ваша супруга рано умерла?

– У нее был тяжелый диабет, были осложнения, она заболела и умерла.

Она умерла неожиданно, не от самого диабета, а от осложнений его. Естественно, никто этого не планировал. Хотели жить долго и счастливо. Понятно, что любой диабетик – это группа риска, но далеко не все умирают в сорок лет.

– Как вы это пережили?

– А что делать-то, если двое детей. Есть два варианта – либо изобразить из себя мученика, страдальца и начать ходить всем рассказывать, какой ты страдалец, пить водку и так далее, либо задуматься о детях. У меня две дочери, одной – 5 с половиной, другой – 17, старшей надо в институт поступать, младшей надо в школу идти. Если я буду расслабляться и заниматься саможалением, то соответственно дети мои окажутся обделенными.

Проблема была в том, чтобы из младшей дочки не вырастить сиротинушку. Вокруг же были всякие тетушки, бабушки, родственники. Всем очень хотелось пожалеть маленькую Дашу. А дело в том, что это вот жаление ребенка в такой ситуации, именно жаление, не сочувствие, не помощь, а именно жаление, очень ломает ребенка. Он себя, с одной стороны, чувствует неполноценным, с другой стороны, начинает манипулировать своей вот этой исключительностью. Поэтому с этим пришлось бороться в плане родственников. Хорошо, у Дашки у самой характер железный, она могла тетушек осадить. При этом старались сделать так, чтобы она не чувствовала вот эту свою обделенность. Более-менее удалось справиться. Ну а мне, соответственно, пришлось меньше времени уделять даже не себе, а своим слабостям. Ведь можно проводить время по-разному. Можно сидеть и плакать – все это хорошо, но совершенно непродуктивно, дома вырастет гора мусора, детей заберет опека. Можно пить, но проблема не решается, алкоголь не лечит депрессию…

– У вас получилось смириться?

– Да. А как? Я в Бога верю. Протеста против Бога у меня не было. Во-первых. Я врач, я понимаю, что это за осложнения, откуда берутся и есть какие-то вещи, которые предусмотреть было нельзя. Есть вещи, которые, может быть, можно было предусмотреть, но это хорошо смотреть задним числом. Кабы знать, где упасть, там бы соломки подстелил. Носить себя всю жизнь как хрустальную вазу? Да, хорошее занятие, но тогда надо жить по-другому. Тогда надо жить не так, как у меня Юлька жила, которая и двоих детей родила, и на «Скорой помощи» работала, и машину водила. А можно сидеть, есть такие диабетики, которые себя так носят. Но это всю жизнь провести под колпаком. Дожить до 70 лет и все равно умереть от диабетических осложнений. У меня была такая родственница. Но что она в жизни видела? Тут так: либо ты выбираешь полноценную жизнь, либо ты выбираешь долгую жизнь.

– Второй раз не женились почему?

– Во-первых, не встретил человека, на котором бы хотел жениться. А заменить любимую жену, любимого человека, сложно по одной простой причине. Ведь церковь нас учит чему? Двое соединяются в единую плоть, то есть муж и жена – это не два человека, а один. И как я найду другую половину себя? Вот если мне отрезать руку, нельзя пришить руку другого человека. Можно встретить человека, но я такого не встретил. Это первое и основное, а все остальное – от этого. Дети опять же. Нельзя, мое глубокое убеждение, никого не осуждаю, никому никогда ничего не скажу, но убежден: нельзя приводить ребенку маленькому вторую маму. Можно построить взаимоотношения между женщиной и ребенком таким образом, что да, это не мама… Понятно, если ребенку два годика, то, наверное, можно. Но когда девочке уже почти 6 лет, и я бы сразу не женился, а значит, 8 или 9… Ну как я приведу другую женщину в дом, где у меня есть ребенок, который маму прекрасно помнит. Она всегда будет сравнивать. И женщине будет нехорошо. Она постоянно будет жить под взглядом ребенка, который ее не принимает.

Как я стал монахом

Благословение на монашеский постриг доктор Сергей Сеньчуков получил неожиданно – в подарок на день рождения.

– Дело в том, что когда у меня умерла супруга, естественно, я стал больше времени уделять и молитве, и церковной жизни. Куда деваться человеку, который потерял свою половинку? Естественно, стал больше бывать в храме, естественно, пришло желание служить Богу. Служить Богу уже более осознанно, не просто как мирянин, не просто как верующий человек. Но это было такое не очень оформленное желание. Меня настоятель храма, куда я ходил, благословил. Дело в том, что я ходил на Иерусалимское подворье. Я с того момента, когда крестился, ходил туда. И настоятелем тогда был нынешний Патриарх Иерусалимский Феофилакт Блаженнейший. И он мне сказал: «Ты не торопись, потому что придет время, все само решится, это Бог решит». Я послушался и не торопился. Ездил в паломничество, в Иерусалиме не раз бывал. Молился на Гробе Господнем. Рассказывал батюшкам свою историю. Сочувствовали. Кивали.

На свой день рождения я поехал в Киев. Почему в Киев? Потому что родился я 17 ноября, это день памяти Преподобного Меркурия Печерского. Приехал помолиться Меркурию, иду на исповедь, там огромный храм, народу немного, смотрю, стоит старенький батюшка, и к нему ни одного человека. Думаю, пойду-ка я к нему. Стал исповедоваться. Он мне: «Ты кто такой?» – «Сергей, врач из Москвы» – «А почему ты не священник? Надо, чтобы ты был священником».

На следующий день я причастился, поехал домой и буквально через день мне звонит игумен Северо-Донецкой епархии, говорит, владыка благословил твой постриг, приезжай постригаться 7 декабря. Все решилось буквально за месяц. Я был к этому, наверное, более-менее готов. То есть старался жить по-монашески. Не то чтоб сразу с дискотеки в монастырь. Постригли меня 7 декабря. 18 декабря рукоположили в дьякона. И пять с половиной лет я был сельским дьяконом в Северо-Донецкой епархии. Каждое воскресенье ездил из Москвы служить.

Дарья Сеньчукова, дочь иеромонаха Феодорита:

– Оно очень органично было, то есть вопросов как бы не возникало. Папа остался молодым вдовцом, и вот хищные женщины, которые вокруг него кружили, говорили, если бы да кабы. Он очень четко всегда говорил отрицательно: «Нет, не будет такого, что появится какая-нибудь вторая жена и вам, соответственно, вторая мать. Это не вызвало удивления. Такое… ну, слава Богу, теперь устроилось.

Наталья Шленова, диспетчер подстанции «Скорой помощи»:

– Мы знали его отношение к вере, его семью, и когда он принял монашеский сан, мы приняли это очень хорошо, мы спросили, какое его церковное имя. Так как сами мы православные, нам это было интересно. В работе ничего не изменилось: как он был для нас доктором, так и остался. Но так как теперь он батюшка, мы обращаемся иногда и с православными какими-то вопросами.

– Это была самая вопиющая новость какое-то время в ЖЖ-тусовке, только об этом все и говорили, что Машин папа постригся в монахи. ЖЖ был больше развлечением, Фейсбук, помимо развлечения, реализацией творческих способностей. Это на самом деле – рабочий инструмент, потому что через ФБ, например, мои пациенты пульмонологические, они в конечном итоге появились через Фейсбук. Там тоже была довольно необычная история. У нас есть женщина в монастыре, я ее называю – полуприхожанка. Она еще прихожанка другого храма, но к нам очень часто заходит. У нас частица мощей Митрофания Воронежского есть, и она его очень почитает. У нее тоже есть блог в Фейсбуке, и вот она мне пишет: «Не могли бы вы причастить на дому одну тяжкоболящую женщину? Ее дочь пришла в наш храм, а у нас некому, батюшка сейчас один, зашивается». Я говорю: «Конечно, я поеду». Тем более я на машине, проблем особых нет. Приехал, и выяснилось, что она не одна такая, она умерла, к сожалению, в этом году, очень тяжелая была больная. Там таких несколько человек, и они стараются друг другу помогать. Они оказались в той жуткой ситуации, что медицинская часть, она отработана, но кто из них когда попадет на трансплантацию – неизвестно, они сидят здесь годами, денег у них нет, как правило, потому что пенсия по инвалидности каких-то 17 тысяч. Вот она приехала из Армавира, она не то что на улицу выйти не может, она не всегда может передвигаться по квартире. Ее дочка водила до туалета. Кто-то – в лучшем положении, но все равно они все привязаны к своим кислородным аппаратам, аппаратам неинвазивной вентиляции. Фейсбук помог нам найти друг друга. И теперь под моим, если можно так сказать, патронажем есть несколько человек, к которым я регулярно езжу, причащаю, исповедую. Потому что они просто физически не могут дойти до храма. А из-за того, что они не москвичи, они не знают, куда можно обратиться…

И еще так сложилось, что я всегда нахожусь на стыке всего, и мне иногда удается сделать какие-то вещи, о которых обычные врачи не думают, а обычный священник не сталкивается. Допустим, те же самые пациенты с трансплантацией. Там же получилось как с ними? Дело в том, что есть болезни, ну, например, муковисцидоз, – это очень тяжелое заболевание. Эти больные тоже часто нуждаются в трансплантации легких, этих больных довольно много, и есть специальный фонд – «Кислород». Он помогает этим больным каким-то образом решить их проблемы. А эти больные, поскольку они с разными болезнями, не попадают под сферу действия фонда «Кислород», поскольку у них в уставе написано о помощи только больным муковисцидозом, а большие фонды, которые помогают независимо от заболевания, не могут взять их на содержание, а лишь делают какие-то разовые вещи – например, помогают купить аппарат, оплатить препараты. Но они не могут им выплачивать деньги, чтобы они оплачивали квартиры. А им нужна постоянная помощь. У врачей есть своя работа, и они не могут решать бытовые проблемы своих подопечных, священник обычный приходской просто не может их собрать, потому что они сидят по домам, все в разных местах, он их не охватит, он их просто не знает. В лучшем случае он будет знать про одного больного, которого к нему приведут.

Иеромонах Феодорит

«Прием» духовных чад отец Феодорит ведет в одном из московских монастырей. Уникальный жизненный опыт – отца семейства и монаха – сделал его популярным диагностом духовных болезней.

– Говорят, церковь – это лечебница тоже. Врачебница. Какие недуги проще и понятнее лечить – тела или души?

– Тело, естественно, проще, потому что тело, оно все-таки достаточно автономно. Недуги души связаны с взаимодействием с другим миром, поэтому это, конечно, сложнее. Здесь не мы лечим, а лечит Христос, а мы только служим инструментом в его руках. Потрогать ничего нельзя, поэтому, конечно, с телесными недугами разобраться проще.

– А как-то взаимосвязаны физические болезни и духовные?

– Да, конечно. Нельзя сказать так, что человек плохой, поэтому ногу сломал, нет. А вот как протекает у него болезнь, уже может зависеть от его духовного состояния. Бес – это микроб, по сути своей. Был такой ученый Ипполит Васильевич Давыдовский, он любую болезнь рассматривал как встречу микроорганизма и макроорганизма. Вот у того, кто заболел, были благоприятные условия: или ослабленный иммунитет, или он плохо ел… Бес, по сути, – микроб, мы все встречаем их на своем пути, но кто-то их в себя впускает, кто-то нет. Чтобы проникнуть в организм, бес пользуется любыми лазейками – недугами душевными, недугами физическими, старается воздействовать. И если мы не противодействуем, склоняет ко греху. А болезнь физическая может быть как бы входными воротами – человек ослаблен, меньше задумывается о духовном делании и начинает грешить. Он, может, злобствовать будет, завидовать или еще что-то. А кто-то наоборот – осознавая себя больным, будет обращаться к Богу, и грехи никакие ему будут не свойственны.

– Как вы относитесь к тому, что многие люди воспринимают церковь как лечебницу в прямом смысле?

– Это как комбинат ритуальных услуг. Нет, это не лечебница. Когда человек обращается как в лечебницу, то он предполагает, что у него есть болезнь, а болезнь не проходит просто так. Надо не только уповать на таблетку, доктор нам говорит еще, что надо соблюдать постельный режим, диета должна быть определенная. Так же и здесь. Если ты подошел к иконе, просто ее поцеловал и думаешь, что духовные недуги пройдут. Нет, не пройдут. А если ты стараешься оставить грехи, то будет помощь. Человек должен быть в синергии с Богом. А если человек приходит за здоровьем и не хочет для этого ничего делать… Есть старый анекдот еврейский: «Старый еврей сидит дома, ему говорят: «Наводнение начинается, вот машина, давай, поехали». Он говорит: «Меня Бог спасет». Сидит, молится. Вода подступает, начинает затапливать поселок, уже на лодке подплывают. Он снова: «Меня Бог спасет». Прилетает вертолет: «Полетели, ребе». Он: «Нет, меня Бог спасет». Утонул. Попадает к Богу. – «Господи, я так на тебя надеялся, я так тебе молился, а ты меня не спас». – «А кто тебе посылал машину, лодку и вертолет?» Если мы не будем прилагать никаких усилий, Бог не спасет. Бог действует в синергии с человеком. Он его не насилует.

– У вас много духовных чад?

– В силу половинчатого статуса я не очень правильный духовник. Потому что человек, которому нужны семейные советы, ему лучше окормляться у священника семейного. Мало того, что я остался вдовцом, это совершенно определенный опыт, и у меня взрослые дочери. Чтобы иметь духовного чада монаха, надо быть настоящим монахом. Да, люди приходят, но таких отношений «старец – послушник» у нас не возникает. Да я этого бы и не хотел.

– А вы не считаете себя настоящим монахом?

– Конечно, нет. Ну, какой же я настоящий монах? Настоящий монах живет где-нибудь в дальнем монастыре, на «Скорой» не работает, проводит время в молитве. Я стараюсь им быть, насколько это возможно в моих условиях.

Врач в рясе и священник в белом халате – он лучше других понимает, как связаны тело и душа человека. И каждый раз с любовью спешит оказать ему скорую помощь.

Игумен Иннокентий (Ольховой)

Свято-Данилов мужской монастырь – самая древняя обитель столицы. Москвичи любят здесь бывать, и многие знают, что, кроме всего прочего, у этого монастыря есть хорошее фермерское хозяйство и лавочка со свежими молочными продуктами. Еще здесь работают столярная, пошивочная и ювелирная мастерские и издательство. Как перевести иноческое братство на самоокупаемость и превратить старинный монастырь в доходное хозяйство, знает эконом обители игумен Иннокентий (Ольховой).

Эконом Свято-Данилова монастыря

Монастырское подворье в Подмосковье, где коровы гуляют даже зимой, – одна из епархий игумена Иннокентия. Причем не самая большая.

– Отец Иннокентий, вы – эконом Свято-Данилова монастыря. Какова экономика монастыря? Это вообще доходное предприятие?

– Ну, конечно, предприятие не доходное, потому что мы все-таки – некоммерческая структура. В основном занимаемся хозяйством, ради того, чтобы обеспечить продуктами себя и тех паломников или гостей, которые к нам приходят, вот. Поэтому все делается в основном вручную, делается вот таким методом, еще дедовским, вот. Поэтому, конечно, у нас главное – это не получение прибыли, а получение, собственно, хорошего, экологически чистого, ну и качественного продукта. Излишки мы продаем, поэтому какую-то прибыль получаем небольшую, вот. Поэтому для нас это, в общем-то, ну, дело, да, в общем-то, тоже приносящее какую-то выгоду, да. Здесь у нас подворье небольшое, поэтому здесь мы держим в основном исключительно для нужд уже монастырских вот небольшое количество коров, вот мы видим их потомство, такое перспективное, которое дает нам возможность уже для монастыря кормить братию, кормить паломников. А так у нас большое хозяйство вот зерновое, то есть мы выращиваем пшеницу, ячмень, выращиваем горох, рапс, сурепицу.

– А почему именно вы возглавили это хозяйство? У вас есть какие-то навыки специальные?

– Для меня это тоже загадка, потому что я никогда не занимался сельским хозяйством. Но вот отец-наместник почему-то увидел во мне, наверное, какие-то такие способности, о которых я сам не подозревал, назначил меня экономом.

Ну, пришлось, конечно, осваивать все это, потому что, для того чтобы руководить хозяйством, особенно большим, современным, нужно было уже почитать серьезную литературу, нужно было уже брать уроки у специалистов, то есть знакомиться с чужим опытом и перенимать не только в России, но и за рубежом, вот. Мы ездили и в Германию, смотрели, как там устраивают хозяйство, потому что они очень близки нам по технологии, и сорта некоторые их, например, ячменя… Мы выращиваем немецкие сорта, поэтому нужно было ознакомиться прямо со всей технологической цепочкой. То есть пришлось разбираться…

– И что самое сложное в этом оказалось освоить?

– Вообще, сложнее всего было, на самом деле, с людьми, вот – обучить людей, сделать так, чтобы люди работали с максимальной отдачей, чтобы не воровали, не пили. То есть на селе, к сожалению, вообще в деревнях у нас масса была проблем – именно человеческий фактор. Потому что люди, когда поняли, что им будут хорошо платить, но будут спрашивать, соответственно будут требовать высокий уровень качества работы, то тогда уже начало потихоньку все преображаться. То есть люди захотели обучаться, захотели выдавать качественную работу. Соответственно, вот все это организовать именно с людьми оказалось сложнее всего. То есть на это ушли годы, годы, чтобы людей убедить, обучить, показать, чтобы пришли туда не на год, не на два, а пришли работать, получать прибыль, да. У населения не так-то легко с работой, но, когда увидели, что у нас хорошая перспектива, то сейчас в основном у нас средний возраст 30–35 лет, то есть это как раз самые такие работоспособные молодые люди. Создают семьи, помогаем строить жилища, рожают детей… И жизнь вся вот так вот и закручивается вокруг хозяйства. Мы построили там храм, то есть, соответственно, люди могут там крестить детей, венчаться, и, соответственно, круг жизни вот так и совершается наш. У нас порядка 10 тысяч гектаров земли всего, где-то пахоты примерно 8 тысяч гектаров. Соответственно, это уровень, ну, такого среднего хозяйства, скажем, не маленького, не очень большого, ну, скажем так, среднего, да, не маленького. Допустим, горох в этом году мы продали в Турцию. Пшеница и ячмень идут на переработку. Ячмень идет на пивоваренные цели, на комбикорма. Пшеница вся продается тоже очень хорошо. Соответственно, тоже часть идет за границу, потому что у нас очень хорошее качество пшеницы, поэтому с удовольствием покупают экспортеры, на экспорт чтобы пшеницу продать. Овощами мы обеспечиваем себя практически полностью, вот. Закупаем очень мало, когда вдруг если нам не хватает там чего-то, вот. То есть получается, что у нас, допустим, своя мука, свой хлеб. То есть вот полностью все, что касается мучного и хлебного, то все свое. Пирожки, хлеб, булочки, выпечка любая, печенье. Соответственно, молока, ну, немножко, бывает, что не хватает, потому что коровы не всегда дают одинаковое количество молока. Когда они в запуске, то, соответственно, количество молока снижается до нуля, вот. Поэтому молока, в общем-то, если когда достаточно, то полностью покрываем, если коровы не всегда доятся, то, соответственно, тогда немножко докупаем. А так вот масло свое, творог тоже свой.

– Почему монастырь решил обзавестись таким большим хозяйством?

– В этом, во-первых, есть необходимость, потому что все-таки нужно довольно большое количество средств, чтобы содержать монастырь, да, вот на те же продукты питания. Соответственно, если мы имеем что-то свое, то это нас избавляет от необходимости большое количество закупать всего. Потом, монастырь все-таки помогает и другим тоже, допустим, да? К нам приходят люди, просят о какой-то помощи. Мы продукты распространяем, допустим, среди бездомных, вот, готовим что-то или просто продукты даем. Соответственно, это всегда нужно. Поэтому, так как монастыри на Руси всегда имели свои какие-то хозяйства – поля, леса и так далее, то есть занимались сельским хозяйством, для нас это такое традиционное, в общем-то, дело. Поэтому это было такое естественное направление развития монастырской жизни. Все-таки в старой Руси, в старой России в основном население монастырей, насельники – это были крестьяне, для них это был привычный труд. Они с детства могли доить корову, ее пасти, перерабатывать все. Сейчас это все городские жители. Поэтому для нас, для меня в частности, это было совершенно новое такое направление. Но тем не менее это, в общем-то, все вполне по силам, легко, потому что получается, что с этими животными познакомившись однажды, к ним быстро привыкаешь, начинаешь про них с радостью что-то узнавать. И, в общем-то, это совершенно приятный человеческий труд.

Как я стал монахом

В детстве и юности иеромонаха Иннокентия звали Геной Ольховым. Его отец, профессиональный экономист, взлетел по советской номенклатурной лестнице, и семья переехала из Волгоградской области в Москву.

– А в юности кем вы хотели стать?

– Вот совсем в детстве хотел стать водителем автобуса, это моя была мечта. Но потом, конечно, когда уже были школьные годы, то уже тоже менялись и какие-то устремления. Ну, тогда я был далек от Церкви и поэтому, естественно, хотел поступить в институт, может быть, в университет. Вот готовился к поступлению в МГУ на геологический факультет, как-то привлекала такая романтика геологическая.

Вот в середине 80-х годов, когда такая свобода появилась, когда вот этот наш атеистический такой пресс разрушился, когда мы поняли, что, в общем-то, мир гораздо более разнообразен и более сложен, чем тогда нам пытались представить, то начались, конечно, духовные искания. Пытались изучать и восточную какую-то философию, буддизм, всевозможные йоги, ходили вокруг да около. Кто-то католичеством заинтересовался, тогда уже как-то все это было возможно.

Это хотелось узнать, потому что это было недоступно, а потом душа все-таки чувствовала, что здесь что-то не то. И тогда как раз нам встретились интересные книги отца Серафима Роуза. Сначала из любопытства стали ходить в храм.

И вот тут как раз и почувствовали, что здесь именно то, что искала душа. То есть душа почувствовала: вот это – самое главное, пожалуй, что ищет человек, почувствовала какое-то действие именно Божие в сердце.

– А вы уже были крещеным?

– Я как раз тогда и крестился. То есть я был некрещеный, потому что, ну, детство, юность были в такой среде атеистической. Родители меня не крестили. Ну, видно, тогда уже это все-таки было не так-то уж и просто. Потому что можно было лишиться и должности, и из партии могли исключить, в частности отца, если бы тогда обратились мы к вере. А в эти годы уже, в общем-то, достаточно это было, так сказать, легко, и вот как раз в эти годы я крестился. Это уже сознательно… Это мне было 18 лет, и как раз уже был такой сознательный, такой какой-то уже прочувствованный приход к вере в Церкви, то есть это было то, чего душа уже искала. В 25 лет я пришел в монастырь. То есть до этого я поработал какое-то время в издательском отделе Московской Патриархии, был интересный очень такой как раз процесс уже издания литературы, и философской, и церковной. И вот после уже нескольких лет работы в издательском отделе я пришел сюда. Это был 1994 год, мне было 25 лет. Обычно после прихода в монастырь до пострига проходит где-то год-полтора. У меня прошло, получается, год, наверное, да, через год. То есть это был такой некий испытательный срок. Каждый человек, который приходит в монастырь, он себя все-таки какое-то время испытывает, потому что не всегда получается так, что ожидания юноши, пришедшего в монастырь, оправдывают, собственно, все, что он хотел здесь увидеть.

– Почему вы стремились именно в монастырь?

– А вот этот вопрос, на самом деле, не имеет такого прямо четкого ответа. То есть в какой-то момент душа потянулась в эту сторону. Хотя, конечно, были любые возможности жизнь устраивать как угодно в то время. Многие пошли зарабатывать деньги, то есть пожалуйста, тогда, в общем-то, все было открыто. Там начало 90-х годов – в общем-то, возможности были, мы знаем, любые. Но тогда как-то душа именно сюда потянулась, и почему именно это произошло, трудно сказать. Наверное, как-то вот Господь в какой-то момент коснулся души. И это прикосновение как-то вот душа так почувствовала, запомнила и как-то за ним потянулась.

Естественно, сомнения – они с нами путешествуют до конца наших дней, Но именно сомнений в правильности выбора не было, пожалуй. Как раз тогда уже я почувствовал интерес и к службе, и к чтению духовному, и к этому духовному общению. То есть для меня это как раз наполнило тот вакуум, от которого душа, собственно, страдала до этого. Поэтому получился такой спокойный выбор, и пожалеть об этом не пришлось.

Страха какого-то не было, потому что, если мы доверяем действительно свою жизнь Богу и верим в то, что Бог нас любит и управляет нашей жизнью как любящий отец, тогда боязнь – как-то она проходит и, в общем-то, понимаешь, раз уж ты Богу доверил, то тогда уж и доверяй Ему до конца.

– А у вас была девушка?

– Ну, честно говоря, семейную жизнь мне не хотелось бы обсуждать. Потому что, конечно, и девушка была, и, естественно, как все обычные, нормальные юноши в то время – так сказать, все было в жизни.

– Пришлось от многого отказаться, да?

– Знаете, то, что приобрелось, оно компенсировало все, от чего пришлось отказаться. Потому что то, что человек получает, изменив свою жизнь в сторону вот каких-то Божиих дел, все это с лихвой восполняет все то, от чего человек отказывается. Я смог послужить и обители, и людям, то есть смог реализовать себя. То есть обычно человек – что он в жизни хочет? Ну, кто-то хочет заработать денег, но это уж цель такая, ради которой сейчас… даже сейчас уже таких людей, в общем-то, думаю, совсем-совсем немного. Не деньги цель, да, а сделать какое-то дело, то есть какое-то интересное дело, которое уже позволит и зарабатывать, и как-то реализовать свои какие-то таланты, умения, силы. Вот для меня здесь как раз удачно сложилось, что я смог здесь уже потрудиться, причем в разных совершенно областях, то есть смог даже заняться тем, чем никогда в жизни не предполагал. Допустим, сельское хозяйство – никогда не хотел этим заниматься, но пришлось. И в итоге оказалось, что это тоже получается, что это тоже не так уж, в общем-то, и сложно, что это тоже наука, но которую вполне можно изучить. Поэтому здесь можно реализовывать себя в совершенно разных областях, причем иногда даже в совершенно неожиданных. Вот. Поэтому вот эта часть – она с лихвой тоже у меня была, так сказать, исполнена. Соответственно, вы знаете, когда человек трудится в любом месте, то Господь дает ему все, что нужно, для жизни. То есть если я каких-то не заработал больших денег, как, может быть, этого можно было бы сделать в миру, но здесь зато я имею все, что мне необходимо, и этого вполне достаточно.

Как мне очень нравилось, что есть такая поговорка: «Богатый человек – не тот, у кого много всего есть, а тот, кто ни в чем не нуждается». Поэтому вот эта привычка не нуждаться – она как раз и делает нас, собственно, богатыми людьми. Поэтому богатство тоже, можно сказать, что есть.

Соответственно, семья… Ну, да, да, там, допустим, отказавшись от семьи в миру, соответственно, я приобрел здесь даже гораздо большую семью, вот и братьев, и сестер, и детей, и всех. И людей, которых можно точно так же любить, вот. То есть, опять же, даже вот эта часть – она никак не ущемлена, потому что, так сказать, у нас эта вот семейная любовь, которая в миру, она часто замыкается на наших совсем близких: жена, дети, наши родители, то здесь любовь распространяется уже на наших близких людей, которых достаточно много. И эта любовь – она ничем не хуже, ничем не ущербная какая-то, чем любовь семейная. Поэтому получается, что и этим тоже мы никак не обделены. И получается, что все, что, в общем-то, я бы хотел получить в миру, ну, за исключением, может быть, если человек хочет того, какой-то, не знаю, славы, допустим, когда люди хотят как-то быть известными, там, ну, есть такое, собственно, то здесь, конечно, этого нет, потому что как раз от этого мы стараемся подальше убегать. Это нам совсем как-то не нужно, неинтересно. А получается, вот реализовать все, что, в принципе, человек может реализовать, здесь вполне возможно. Просто чаще всего люди, уходя из мира, стараются свою жизнь изменить каким-то более решительным образом. То есть это уже какие-то дальние монастыри, какие-то пещеры, может быть, какие-то закрытые от посещения людей места. Я пришел в городской монастырь, поэтому, в общем-то, получается, что недалеко ушел от мира. Он за стеной – пожалуйста, огромный мегаполис. Опять же, приходят люди, гости, то есть получается, все равно вот это общение – оно, так сказать, и не прекратилось. То есть получается, реально мы приобрели гораздо больше, чем было у нас в миру.

– Сам момент перехода из обычного человека в монаха вы помните?

– Ну, как-то это произошло очень естественно. То есть какого-то вот буквально, чтобы сегодня я уснул, скажем, обычным человеком, а стал каким-то другим, такого, пожалуй, не было. И мне очень запомнились на всю жизнь слова нашего выдающегося иерарха – блаженнейшего Митрополита Онуфрия, он очень дружен с нашим отцом наместником, они вместе были в Троице-Сергиевой лавре чадами отца Кирилла покойного (Павлова). И он, когда меня отец-наместник постриг в монашество, как раз был здесь, у нас, в гостях. Я подошел под благословение, он был уже епископом тогда, владыка Онуфрий, и отец-наместник попросил дать ему мне какое-то напутствие такое, пожелание. Владыка задумался и говорит: «Ну, желаю тебе, чтобы с принятием образа ангельского, – и так подумал, – не потерять образ человеческий». Вот. Это мне как-то очень понравилось, это очень глубоко так было сказано. Ангельский образ – это монашество называется ангельским образом. Но мы все должны все-таки остаться еще и людьми, потому что иногда бывает, что люди как-то слишком стараются как-то от всего отстраниться, вот и появляется некая такая отчужденность. Но она такая, ну, не совсем, может быть, естественная все-таки, поэтому мы стараемся остаться прежде всего людьми, в каком-то лучшем смысле этого слова.

– А что самое сложное было в самом начале монастырской жизни? К чему приходилось привыкать?

– Привыкать, естественно, каждому монаху бывает непросто, это к послушанию. Потому что какие-то ограничения и в пище, во сне, в чем-то еще. Ну, они… тем более молодой организм быстро привыкает. А вот слушаться – это бывает непросто, потому что мы все делаем по благословению, спрашиваем, можно ли нам или нельзя. Соответственно, привыкнув уже к свободе, что мы сами все решаем, мы хозяева своей жизни, а тут вдруг – раз, и надо брать благословение на все. Это, конечно, бывало непросто.

Отсечение своей воли и послушание – очень смиряют. А так как в каждом из нас, в общем-то, гордости довольно много, то наша гордость против этого часто восстает: «Как же так? Я уже взрослый, я сам уже должен все решать, я большой, умный, сильный». А тут вдруг – раз, и оказывается, что мы, как дети, должны спрашивать. Это некий такой момент – он очень важный, очень важный, потому что этим как раз и отсекается наша гордость, и этим воспитывается в нас смирение, уже таким внешним образом.

То есть мы, внешне смиряясь, к этому потихонечку свою душу начинаем хоть как-то освобождать от груза наших, так сказать, уже страстей, ну, прежде всего, гордости.

– И сколько вы к этому шли, чтоб это принять окончательно?

– Да до сих пор еще не привык. То есть человек этому учится всю жизнь. То есть потому что, кажется, вроде бы уже столько лет в монастыре, и все так, а все равно внутри ведь… Это ведь, так сказать, наши страсти – они же не сами по себе живут, а страсти – это продолжение наших естественных черт души нашей, сил души. Поэтому, соответственно, силы эти никуда не деваются в душе. Они все равно живут, просто мы пытаемся их как бы силу направить, но уже не на страсти, а на какие-то вещи, так сказать, со знаком плюс, добрые, и поэтому… А те силы – они же все равно пытаются как-то найти себе более легкий такой путь, поэтому, конечно, борьба эта, вот эта с самим собой – она, в общем-то, у каждого на всю жизнь. У нас был один брат такой, очень был нервный, раздражительный, по жизни он такой. И вот чувствовалось, как он с собой борется. То есть у него прямо иногда искры летели, прямо себя так старался сдержать, потому что понимал, что еще чуть-чуть, и он взорвется просто. И у кого-то от природы характер более мягкий, податливый, кто-то более склонен, скажем, к послушанию, кто-то – нет. Но у кого-то другие есть свои особенности характера, то есть на что-то он более падок, кто-то нет. Поэтому, в общем, каждому приходится себя как-то смирять. И это наиболее, наверное, такое непростое и важное.

Батюшка-дайвер

В 2015 году отца Иннокентия пригласили в экспедицию по поиску затонувших кораблей на Балтике – отслужить панихиду в память о погибших моряках Второй мировой. Случайно выяснилось, что иеромонах и сам не раз бывал на глубине.

– Так как я тоже занимался дайвингом, то, соответственно, мой интерес к этим экспедициям был очень большой. И вот ребята пригласили меня тоже поучаствовать. Соответственно, я с радостью согласился. Пришлось, конечно, еще свои навыки улучшить, подучиться, потому что уровень этих погружений очень высокий. Это технический дайвинг, требующий довольно больших, серьезных навыков. И вот несколько лет уже я с ребятами вместе ныряю, и, конечно, с большой гордостью, с радостью вижу плоды наших этих трудов, наших экспедиций. Это найденные корабли, подводные лодки, которые до сих пор считались без вести пропавшими, место их гибели было неизвестно. И вот с помощью этой всей нашей команды, трудов, такого действительно очень сплоченного, хорошего коллектива были найдены сразу несколько подводных лодок, и в том числе больших боевых кораблей, которые теперь у нас прославлены, теперь известно место их гибели. Дети, внуки экипажа были собраны на местах этой гибели, им были отданы воинские почести. Это очень действительно здорово.

– Но это действительно нужна какая-то очень высокая квалификация именно как дайвера, чтоб участвовать в таких экспедициях? Как вам удается ее поддерживать?

– Я бы даже сказал, что это высшая квалификация, потому что это очень холодная вода, практически ледяная. То есть на дне Балтики – там всегда где-то около 2 градусов.

Это большие глубины, то есть это глубины, превышающие, скажем так, 60, 80 метров, то есть это бывает и 90, и больше. Соответственно – полная темнота, потому что Балтийское море – оно довольно темное.

То есть вода в нем мутная, потому что туда впадают большие реки. И, соответственно, из-за того, что она малосоленая, то очень мутная вода. И, соответственно, это добавляет также сложности и опасности, потому что можно легко потеряться в этом огромном море, и потом кто тебя там будет искать? Это сложно. Мы считаем, что если видимость 5 метров – это очень хорошо. Очень редко бывает больше, а так в основном где-то 4–5 метров. Если видимость меньше 2 метров, то просто невозможно работать.

Мы же все-таки погружаемся ради того, чтобы сделать съемку, потому что очень важно эти корабли отснять и идентифицировать. То есть какие повреждения, как они погибали, какие есть особенности? Потому что подводные лодки, как правило, погибали от взрывов мин, но некоторые были совершенно целыми. То есть как, что произошло? И это позволяет уже потом понять именно вот эта съемка, очень важный момент.

Конечно, физическая форма нужна, потому что нагрузки все-таки физические большие, оборудование тяжелое, все, с чем мы ныряем, где-то весит больше 100 килограммов на каждого. Поэтому этот вес нужно поднять, с ним войти в воду, потом это все нужно обслужить и так далее. То есть, конечно, физическая форма нужна, поэтому какой-то минимальный набор каких-то физических упражнений, вообще какой-то подготовки нам нужно поддерживать обязательно. Скажем так, по возможности – какая-то зарядка, либо в течение дня какие-то отжимания, приседания, подтягивания, ну, классический набор, скакалка. То, что доступно в монастыре, по крайней мере. Ну, минимально, потому что, опять же, для нас нет такой задачи – быть прямо здоровыми, красивыми какими-то.

– Наоборот же, по аскетическим всем правилам, монах должен умерщвлять свою плоть. А если вы занимаетесь спортом или какими-то физическими упражнениям, нет ли здесь противоречия какого-то?

– Конечно, по большому счету монах должен жить где-то в таком уединенном месте, заниматься молитвой, да и, наверное, все-таки избегать какого-то попечения о плоти. Но, так как мы живем вот в наших нынешних условиях, а тем более когда есть какие-то заботы о каких-то вещах, допустим, в экспедиции нашей о каких-то трудах, то, соответственно, это просто некоторая необходимость. Я так это рассматриваю.

– Как проходят ваши экспедиции? Как вы находите вот эту затонувшую подлодку?

– Сначала это большая архивная работа. То есть есть люди… Вот у нас сейчас с нами здесь не присутствует Михаил Иванов – человек, который свободно владеет финским, немецким, английским языками, работает в архивах и как раз находит какие-то данные, косвенные или прямые, которые позволяют уже… Балтийское море же – оно очень большое, но так, как обычно погибали наши лодки – либо на минных полях немецких, либо финских, либо их просто бомбили уже финские, немецкие самолеты, то, соответственно, данные об их гибели находятся именно в архивах немецких и финских, потому что они просто ушли в поход, дали последнюю радиограмму и не вернулись. А архивы немецкие и финские позволяют понять, примерно какой квадрат был, где погибла лодка, по каким-то данным. Бывает довольно точно, тем более, когда нашли прямо контуры минных полей, соответственно, по ним уже началась работа, потому что лодки пытались пройти сквозь минные поля. И после архивной работы, соответственно, место поиска более-менее обозначается каким-то квадратом, и потом уже начинается техническая работа. Это нанимается корабль, на него устанавливается гидролокационное оборудование хорошее, современный гидролокатор бокового обзора, который позволяет уже сканировать пространство под водой на довольно большом расстоянии. И вот сканируется морское дно, смотрится, что там мы видим. Если видим объект, похожий примерно на то, что мы ищем, соответственно, мы его отмечаем и потом на него производим погружение. Уже ставим буек, и команда по очереди спускается туда с камерами, со светом. Обычно спускаемся двумя командами. То есть мы никогда не погружаемся все вместе, потому что нужно, чтобы кто-то обязательно страховал, был ради безопасности. Мало ли что может произойти? Соответственно, первая команда уходит – вторая ждет. Первая поднимается, говорит о том, что они видели, что они сняли. Соответственно, делается какая-то дальнейшая корректировка, и вторая команда уходит уже дальше, продолжает.

У нас теперь хорошая традиция – мы перед вообще экспедицией собираемся у нас в Даниловом монастыре, служим молебен Святителю Николаю как покровителю вообще всех путешественников, тем более морских путешественников, князю Даниилу тоже, естественно, да, и потом уже отправляемся в экспедицию. И там тоже мы обязательно служим панихиду, потому что те лодки, которые пропали, они все… Естественно, о них есть информация в Министерстве обороны, мы заранее собираем сведения о погибших, кто там был, экипажи этих лодок. И, соответственно, уже либо на корабле, либо вот на острове, откуда мы уже выходим на точки, мы служим панихиду, поминаем всех. И уже тогда как-то сердце успокаивается, и мы уже идем действительно на погружение.

– И насколько это сложно – погрузиться на 70 метров? С какой скоростью это происходит?

– Это сложно. То есть скорость погружения у каждого разная, потому что нужно продувать уши. То есть есть некоторые такие у каждого физиологические особенности. Ну, где-то в среднем 15–20 метров в минуту. То есть небыстро, потому что очень быстрое погружение – тоже чревато некоторыми опасностями. А вот обратно – это самое сложное, потому что, как мы говорим, упасть на дно – это очень просто. Погрузиться может даже любой предмет – его бросил, он и утонул. А вот подняться и, более того, подняться живым и здоровым – это самое, конечно, сложное. Потому что когда мы дышим сжатым воздухом на глубине, он наши ткани насыщает вот этим тоже гелием, азотом, вот, кислород усваивается. И, соответственно, чтобы он рассосался из тканей, рассытился, вышел, нужно очень медленно и постепенно всплывать. С остановками очень длинными, которые позволяют этому сжатому газу из нас выходить. Если погружение буквально может длиться полчаса, всплывать мы будем три часа, чтобы нас просто не разорвало.

– А приходилось вам рисковать жизнью?

– Ну, как сказать? Конечно, у нас бывали происшествия, но про них как-то не хочется говорить. К счастью, они были не такими существенными, но тем не менее, конечно, всегда бывают какие-то случаи, которые… Ну, если все пойдет плохо, то может привести к каким-то последствиям уже серьезным.

Ну, скажем так, самая экстремальная ситуация была как-то раз, когда пришлось немножко запутаться в сетях, вот и пришлось выпутываться. Ну, довольно-таки непросто, но, в общем-то, нет, все было слаженно, все было четко, потому что все уже у всех отработано, поэтому… Ну, все равно пришлось, конечно, немножко понервничать.

– Но вообще-то дайвинг – такой экстремальный вид спорта, в общем-то это и риск, и адреналин. Насколько это подходит для монаха?

– Риск – он именно не ради самого риска, это все-таки не ради каких-то впечатлений. Потому что, как правило, экстремальные виды спорта – они все направлены на получение каких-то чрезмерных впечатлений. Да? Адреналин, какие-то еще вещи, переживания. А здесь у нас настолько интересная четкая задача, которая нужна другим людям, которая нужна стране.

Потому что каждая найденная подводная лодка, корабль боевой, который пропал без вести, никто не знал, где он находится, и каждый родственник, который получает известие о том, что его дед, прадед или даже отец… Нашли одну дочку одного комиссара, который погиб вот на одной из наших найденных лодок, – это очень дорогого стоит.

То есть это уже совсем другой риск. Это не риск ради своих ощущений каких-то, это риск ради того, чтобы воскресить память тех героев, которые действительно совершили подвиг, отдали жизнь свою за Родину тогда, в 1941, 1942 годах.

– Вам удавалось что-то обнаружить первому, самому?

– Ну, на одну лодку первый нырял в составе первого, так сказать, захода, то есть да, обнаружил одну из лодок. Ну, это нормально. То есть у нас нет как бы такого, что вот что-то первым сделать. У нас настолько командная работа, что мы уже не делим, кто первый нырнул, кто второй, потому что нашли все вместе. Если бы не было архивов, не нашли бы. Если бы не было капитана нашего корабля, который с нами работает, мы бы не вышли в море. Не было бы приборов, за которые отвечают тоже члены нашей экспедиции, мы бы тоже… по этому морю лазили очень долго. Поэтому каждый настолько ценен, как раз это и есть важность командной работы, потому что каждый делает свое дело.

– Что вы почувствовали, когда увидели эту лодку первый раз?

– Ну, вы знаете, прямо трепет такой, да. То есть я прямо как… Ну, как еще описать? Прямо такой какой-то действительно трепет. Потому что этот корабль боевой много лет лежал, никому не известный, в этой глубине, в темноте, в полном мраке. Тем более что это не просто корабль, а там же внутри люди, то есть там же погибшие наши матросы, моряки. То есть для меня это как для священника – братская могила, где находятся останки наших героев. Мы их сознательно не достаем, не входим внутрь, потому что по морским законам море является могилой моряков, а это как раз вот место их захоронения. Это «щуки», да, там было 40 человек. Это лодка, это еще 40 героев, которые с нашей помощью найдены, и память…

Игумен Иннокентий

Из всей братии Данилова монастыря игумен Иннокентий чаще других покидает стены обители. И все-таки эти стены для него по-настоящему родные.

– У вас такое огромное хозяйство, так много обязанностей. Время на духовную жизнь остается?

– Это такой большой вопрос. Потому что, как всегда, конечно, наши все эти послушания – они связаны и с большими переездами, и с большим количеством людей, с которыми нужно решать какие-то вопросы. Поэтому, конечно, без духовной жизни невозможно было бы жить в монастыре, я стараюсь этому уделять, конечно, свое внимание. Потому что правило надо читать, надо посещать богослужения. Все-таки наша цель в монастыре, в жизни – это все-таки молитва, поэтому, конечно, стараемся, чтобы не за счет этого происходила наша работа.

Я как священник, естественно, служу Литургию. Потом, допустим, во время службы я что-то читаю, пою на клиросе иногда. То есть такие обязанности немножко сокращенные.

– То, что монастырь находится в мегаполисе, накладывает какой-то отпечаток на монастырскую жизнь?

– Конечно, конечно. Если бы мы жили где-нибудь в норе, в горе, где-то, где никого нет, конечно, у нас больше времени было бы именно вот на внутреннее какое-то такое духовное делание, на молитву, на бдение ночью. А так как это большой мегаполис, город, то, конечно, у нас большая часть нашего времени посвящена именно общению с людьми, которые приходят с духовными вопросами, с какими-то житейскими вопросами, с просьбами какими-то. И, естественно, мы должны обязательно на них откликаться.

То есть мы не можем закрыть ворота монастыря и сказать: «Извините, мы ушли все на молитву». Конечно, вот у нас дверь открывается в 6 утра, закрывается уже поздно вечером, когда последние прихожане уходят.

Хороший совет давали наши отцы, еще, по-моему, преподобный Амвросий, что нужно жить в миру, но не по-мирски. То есть можно так сказать, в своем сердце иметь тот как раз внутренний мир и внутренний свой монастырь, который уже, собственно, помогает нам сохранять такое монашеское устроение. Потому что иначе, конечно, мы превратимся в простых людей, обычных совершенно, с такими же проблемами, хлопотами.

– Вы привязаны к своему монастырю?

– Конечно, да, конечно. Это все-таки мой первый монастырь, и для меня он… он, конечно, очень дорог, потому что много я здесь уже всего успел сделать, ко многому уже приложил и сердце, и руки.

Это, конечно, большая часть моей жизни. Первый все-таки монастырь – это как… это как первая любовь, наверное, да?

Для меня он, конечно, отличается, прежде всего, тем, что здесь отец-наместник, к которому именно я пришел как к духовнику. Потому что все-таки мы выбираем не стены, выбираем не какое-то место жительства, а выбираем именно какую-то внутреннюю жизнь, которая нам была бы близка и где бы наша душа как-то смогла бы устроиться. И поэтому многие из нашей братии пришли именно к отцу-наместнику, потому что он руководит монастырем. То есть от наместника зависит вообще климат в монастыре, вот этот наш внутренний духовный, душевный, ну, человеческий даже, братский. А так как отец-наместник сам выходец из лавры и, соответственно, был чадом отца Кирилла, который был известным российским духовником, то, соответственно, он от него перенял такой очень большой внутренний мир и какую-то внутреннюю радость. То есть мы это руководство ощущаем не как такое, знаете, как начальство и подчиненный, а как отец и сын. Для нас это именно как жизнь среди родных, близких людей, прежде всего, именно потому, что отец-наместник в монастыре создает вокруг себя атмосферу любви и радости. Для нас самое большое счастье – это, наверное, и богослужение, и наше такое дружеское общение. Потому что от этого радость получается и духовная, на службе, и сердечная, когда… потому что дружба – это вообще великий дар Божий. И то, что мы можем общаться с друзьями, это для нас очень большое утешение и радость. И, наверное, в этом, собственно, счастье тоже заключается.

Монахиня София (Ищенко)

Монахиню Софию Ищенко редко можно встретить в монастыре. Гораздо чаще – в кинотеатре или Доме культуры. Ведь уже 13 лет подряд она проводит в городе Обнинске православный кинофестиваль «Встреча» и, готовясь к нему, сама отсматривает больше трехсот фильмов в год.

Президент кинофестиваля

В 2005 году она приняла постриг, а через полгода получила необыкновенное послушание: вместо того чтобы отречься от мира, ей пришлось погрузиться в мир кино и организовать с нуля всероссийский кинофестиваль.

– Одновременно, в один и тот же 2006 год, владыка митрополит Калужский и Боровский Климент благословил проводить кинофестиваль, так как я работала в духовно-просветительском центре «Вера, Надежда, Любовь», на территории, где мы находимся. Храм, посвященный великомученицам Вере, Надежде, Любови и их матери Софии, где я имею счастье жить и служить, и духовно-просветительский центр. И на базе этого центра и были созданы эти два больших, крупных мероприятия. Правда, задумывались сначала не такие большие. Фестиваль был благословен как всероссийский. Православный фестиваль «Встреча». А школьная научная конференция «Мой род – мой народ» должна была быть вообще областной. Но фестиваль прожил один год и стал международным, потому что о нем узнали и стали присылать фильмы сначала из ближайших республик, с Украины, Белоруссии, Казахстана. А сейчас, в 2018 году, прислали фильмы из 16 стран мира, в том числе мусульманских. Иран, Ирак, Афганистан. Из Европы. Из Италии, из Германии присылают фильмы.

– Правда, что вы собирались заложить свою квартиру, чтоб фестиваль состоялся?

– Да, первый фестиваль. Я, вообще, не понимала, как фестиваль устраивается, я в своей жизни ни разу на фестивале не была, я не понимала структуры фестиваля. Мне тогда очень помог Николай Бурляев. Владыка ему позвонил, попросил помощи, и он нам оказал большую помощь. Также с первым фестивалем мне хорошо помогла президент фестиваля «Семья России» Галина Алексеева. Очень много таких серьезных подсказок, советов. Я им очень благодарна. Но с финансовой точки зрения не было у меня ясного представления, как это будет. Я понимала, что надо приглашать гостей. Сколько нужно пригласить, как поселить, как организовать их жизнь – все это в момент самого мероприятия. К кому бы мы ни обращались за помощью – в министерства культуры РФ и Калужской области, административная поддержка была, а финансовой не было. Говорили: «Если у вас получится, то на следующий год дадим». Это как: рожайте ребенка, если родите хорошенького, то мы вам поможем. Но ведь нужны не только усилия, но и финансовая поддержка. Те люди, которые обещали финансово помочь, очень долго не переводили деньги, а люди уже жили в гостинице, фестиваль шел полным ходом. Были именитые гости, сам владыка приехал на открытие. Губернатор был на открытии, для нашей Калужской области это было событие. Люди уже живут в гостинице, едят в ресторане, ко мне администрация подходит и спрашивает, когда я оплачу, а у нас нет денег на счету. Тогда директор мне говорит: «Ну, ладно, не переживайте, завтра мы подойдем к вашим гостям и попросим их заплатить за пребывание». Я понимала, что это катастрофа, все начнут разъезжаться, о фестивале сразу пойдет дурная слава и фестиваля больше не будет. Тогда я решила заложить квартиру, расплатиться, а потом уже как Бог даст, не оставит. Были большие страдания, остаться без квартиры сложно, но Господь управил. Видимо, он проверял просто мою решимость. И за три дня до окончания фестиваля деньги были присланы.

Вообще, первые три года я думала: фестиваль – это просто: разослали приглашения, все прислали кино, мы его посмотрели, лучшее выбрали. Пригласили, они приехали, пожили, съездили в ближайшие монастыри, паломнические поездки. Фестиваль ведь переводится как «праздник». Оказалось, что подготовить хороший праздник и пригласить много гостей – это громадный труд. Это очень серьезная профессиональная подготовка. А ее не было, я сама не понимала, что я делаю. И те люди, которые подставили мне плечо, они ждали от меня каких-то решений, какой-то команды. А я сегодня говорила одно, завтра – другое. Я им очень благодарна, всем, кто делал со мной первый, второй, третий фестивали… Причем до пятого фестиваля по окончании каждого я говорила: «Это последний, и больше я этого делать не буду». Проходило три-четыре месяца, и я думала: «Ну как же, это – послушание. Это же не я захотела, придумала. Это же – послушание. Тебе сказали – делай». Я немножко отдыхала, приходила в себя и думала: «А какая же будет тема следующего фестиваля?»

– Как вам удалось превратить фестиваль в такое масштабное мероприятие?

– Это Божий промысел. Это нельзя объяснить, нельзя рассказать. Вот как он начался по благословению митрополита, видимо, это нужно было. Как он идет? Это – таинство. Не знаю как. Рекордный был первый фестиваль, что меня поразило – 420 фильмов. Причем в мире вообще не знали про фестиваль. И его организатор – монахиня. Единственная в мире. Больше таких сумасшедших, наверное, нет. Но опять-таки это не я организовала. Я – кисточка в руках Божьих. Мы говорили о послушании. Если ты действительно смиряешься и выполняешь то, что тебе говорят, то оно идет само по себе. Это не без твоих трудов, безусловно. Но тем не менее это не твои достижения. Я иногда оглядываюсь назад: что было сделано? У нас около 3,5 тысячи фильмов в фильмотеке фестиваля.

А задумывали фестиваль для чего? Что мы соберем коллекцию фильмов для работы воскресной школы. Для работы с молодежью. Для работы с другими категориями населения. Потому что просто разговор, он менее эмоционален, чем, допустим, просмотреть фильм, а потом поговорить на эту тему. Нам очень хотелось собрать хорошие фильмы духовно-нравственной тематики. Игровые, документальные, анимационные. Чтобы детям нравственное кино можно было показать. И взрослым показать. И это нам удалось. Но вот когда я оглядываюсь назад… Я – педагог, психолог, я не кинематографист. Для меня это чудо. Говорят, чудес не бывает. А я смотрю, и вот это дело, совершенное и совершаемое, это – чудо. И когда говорят: вот, матушка организовала… Да не матушка организовала, это не кокетство и не поза. Я никогда бы не смогла организовать кинофестиваль сама. Это вообще не мое. Вот конференцию – да. Тут я могу. Я – педагог, я понимаю, чего я хочу, я понимаю структуру. А в фестивале все – Божий промысел…

– Вы уже смотрите фильмы, так сказать, профессиональным взглядом?

– Вот этот профессионализм я наработала за 15 лет, у меня три ВГИКа за плечами. Если во ВГИКе 5 лет учатся, члены жюри – это профессиональные педагоги. Года три у нас был председателем жюри Николай Петрович Бурляев. Потом два года была Елена Цыплакова. Уже несколько лет у нас председатель жюри профессор ВГИКа Виталий Игнатьевич Сидоренко. И когда работает на фестивале такое серьезное жюри, я сижу и впитываю, что они говорят, киноведы, критики. У нас была членом жюри киновед Москвина-Ященко, была членом жюри Алла Николаевна Золотухина. Это известнейшие киноведы, кинокритики. И я слушала, как они говорят о фильме. О его художественных достоинствах. С точки зрения духовности фильм всегда оценивает кто-то из священников. И я тоже теперь, думаю, наряду с экспертным жюри.

– Какие отбираете фильмы, какой критерий?

– Духовные и социальные. Это могут быть фильмы о родителях, которые взяли детей на воспитание, о подвиге матерей и отцов, могут быть – военной тематики, в которых есть благородство, верность, честь. То есть все те добродетели, которые ценят в христианском мире. И там может не быть такого прямого разговора о Боге, но косвенное – обязательно есть. У нас в рамках каждого фестиваля проходит большая конференция «Кино глазами православного человека». И вот буквально на первом-втором фестивале эта конференция помогла выявить критерии православного кино. Вот чем православное кино отличается от неправославного? Мы выявили три критерия. Это Христоцентричность. То есть в фильме должен быть показан путь человека к Богу. Может, он сам этого не осознает, что это дорога к Богу – дорога любви, дорога терпения, дорога доброты. Второе – христианская этика. В фильме должны подниматься этические проблемы, но они должны иметь такой христианский ключ. И христианская эстетика. В фильме, который мы показываем на наших фестивалях, не может быть обнаженной натуры, натуралистических съемок, отрубленных голов и так далее. Рассказ об этом может быть, но это должно быть очень сокровенно. Ну и лексика в этих фильмах должна быть определенная. Там не должно быть грубых слов и выражений. То есть делать христианское кино, скажем так, может кинематографист с очень тонкой душой. Очень интеллигентный, очень образованный, и духовно в том числе, который любит людей. Не себя в искусстве, не какие-то новые приемы в искусстве показать, вот он какой особенный – нет. Он любит человека и пытается красоту души человека выразить своим искусством. Вот это самый главный критерий.

– Как изменилось кино за последнее время?

– Стало больше фильмов благородных. Если раньше у нас на фестивале было 3–4 фильма игровых полнометражных, то сейчас – до десятка. Трудно сказать, с чем это связано, то ли мода пошла на христианское кино, знаете, тут и фильм «Остров», и другие фильмы Лунгина, Хотиненко… То ли мода пошла, то ли вдруг они почувствовали, что есть зритель, для которого можно это делать. То ли духовность наших деятелей культуры начинает потихонечку выходить из бездн перестройки, когда они хотели только заработать деньги, хотят они еще и самовыражения. Подлинного, человеческого. Не знаю, но нравственных фильмов стало больше. И вот многие говорят, что мало детских фильмов. Я как-то подсчитала, что в рамках нашего фестиваля за 10 лет создано 36 фильмов для детей и юношества. Это очень мало по сравнению с советским периодом, столько фильмов делали в один год. Но тем не менее это есть.

– Из иностранных участников какие были самые экзотические гости?

– Иран, Ирак. Они вообще не представляют себе, что такое христианство, что такое храмы, а так как у нас на каждом фестивале бывает много паломнических поездок, вот в этом году приехали в Малоярославецкий монастырь. Когда мусульмане заходят в храм, они на все смотрят, удивляются: какая красота. Что было интересно, они все в этом году накупили икон. Красиво. Маме повезу, сестре – красиво. У них же нет такой красоты, орнаменты и все. А вот эта красота, вот эти фрески! Они просто в восторге. Ну и, конечно, очень интересно ведут себя в наших монастырях люди из Европы, из Германии особенно. Из Македонии. Одну женщину-режиссера из Македонии мы потеряли. Была экскурсия. Садимся в автобус, всех пересчитываем, одной не хватает. Все обыскали. И храм, и вокруг храма. А она застыла в одном уголочке перед иконой. Она простояла там больше часа, не могла отойти. Хотя в Македонии чудесные храмы. Но вот так она впечатлилась одной из икон. Фестиваль – это вообще миссионерство средствами киноискусства, это самая главная задача фестиваля – миссионерское служение.

Педагог-психолог

Внук Даня и не знал бабушку Софию под другим именем. А звали ее раньше Надеждой Константиновной. Больше двадцати лет она проработала педагогом-психологом, и еще в советские годы, в абсолютно атеистическом окружении, в одиночку искала Бога.

– Когда я прочитала Псалтырь, то для меня все встало на место, я поняла самое главное – это источник информации. Светлая сила называется Бог, темная – сатана. Мир стал гармоничным, абсолютно понятным, разумным.

Из моего чтения ушла оккультная литература, я просто увидела темную, неясную, мутную основу этих произведений, Господь для меня открылся. У мужа умерла мама, она была верующим человеком, и старшая сестра мужа сказала, что надо заказать панихиду, и дала мне такое задание. Я пришла заказать панихиду, заказала, мне говорят: нет, надо помолиться, и я осталась. Панихида – не Литургия, это грустный обряд, но он меня пронзил. Для меня это было настолько трогательно, настолько трепетно, и я вдруг поняла, где по-настоящему есть жизнь.

Самое интересное: стоит преодолеть эту минутную слабость – собралась, пошла – и ты в храме. Какое счастье! Что я себя заставила встать и прийти. Потому что когда ты уже пришел – это счастье. Вот я так пришла к вере. Но в основном меня к этому подвиг институт. Через науку. Я хотела знать.

Вот многие говорят: в храм приходят через страдание, через болезни. Нет. Я пришла через понимание и любовь, наверное. Вот когда я прочитала Псалтырь, я вдруг увидела, как Давид любит Бога. Это ведь не роман, не какая-нибудь повесть о любви, в которой ты читаешь и понимаешь: ну, это литература, это кино, а там читаешь и понимаешь, что это о подлинной любви. Невыдуманной. Вот как бывает документальное кино, где ты видишь и понимаешь: это было. Я читала и думала: ну надо же, как он любил Бога! Если даже он оступался, он не проваливался в эту пустоту, бездну греха, он верил, что его простят, что его любят, что Бог – Отец. Его так и называют – Господь, Отец. И он ему верит. Вот эта вера и любовь меня просто поразили. И я как-то ему поверила. И подумала, что если у него так было, почему у меня не может быть?

– А каким был ваш путь к монашеству?

– Я когда стала постоянно ходить в храм, то есть, как сейчас говорят, воцерковилась, я жила в Казахстане, храмов там было очень-очень немного, а монастырей… Я вообще не знаю, чтобы в Казахстане монастыри были. Может, сейчас построили, а в советский период такого не было. И храмов тоже мало было. Я жила в Кустанае, это большой областной центр, населения 300–400 человек, а было только два храма. Один на кладбище, старый-старый храм, и один в городе. И он был совсем небольшой. И ходить туда было проблематично, потому что я всегда была комсомолкой, я никогда не вступала в партию, но комсомолкой я была, секретарем комсомольской организации, и поэтому просто так пойти в храм было непросто. И когда я начала ходить, это было немножко украдкой. Атеисткой я не была никогда. Потому что когда я была еще маленькая, приходила и спрашивала: «Мама, а правда Бога нет?» Мама и бабушка говорили: «Никогда так не говори». А еще добавляли: «Никто не знает, Наденька. Никто не знает». То есть не утверждали, чтобы я в школе не могла проговориться, но запрещали говорить «Бога нет». И поэтому атеисткой я не была. Но я и верующей не была. Это, наверное, самое отвратительное состояние человека, когда, как говорится, ни Богу свечка, ни черту кочерга. Но вот эта как раз неубежденность и заставляла меня размышлять, думать, читать. Сыграла вот такую позитивную роль.

– Вы начали ходить в храм в советское время. Как отнеслись к этому близкие?

– Муж подтрунивал, я поняла, что просто ходить в храм – это неполнота религиозной жизни, я поняла, что надо обязательно молиться дома. Мне посоветовали Молитвослов приобрести, и я поняла, я – системщик, коль уж я это приняла, мне надо было войти в полную систему. Как только я пришла в церковь, то утренние и вечерние молитвы я ни разу не прекращала, даже если устала, даже если короткую, но утром и вечером без молитвы жить не могу. Я жила в Казахстане, храмов там было немного. Муж прятал Молитвослов, издевался, когда я после службы оставалась на исповедь. Приходила домой поздно, были скандалы. Вот сейчас я понимаю, что это было испытание. Господь меня испытывал. Запрещают, ну и не ходи. Тем более, муж ведь говорит – голова. Не ходи. А я обманным путем: где-то скажу, что к подружке зашла, где-то что-то напридумываю. Это, возможно, с одной стороны, плохо, что я обманывала мужа, но меня неудержимо влекло. Я очень хотела быть в храме. Вот для меня это была органическая потребность. Не то что как некоторые: «Вот придешь в храм, там так хорошо, так благостно, радостно». У меня были совершенно другие чувства. Такого особо «хорошо» как в клубе я сижу, радуюсь, – нет. Там была какая-то работа души. А так как я человек-аналитик, то вот этой работы душевной, духовной мне всегда не хватало.

Я внимательно слушала, что читали. Ну а потом уже, в 80-е годы, когда можно было и купить Библию, и читать ее… Я начала с Ветхого Завета. Сколько у меня было возмущений, сколько непониманий! Сколько у меня было несогласия с текстом. Но у нас был очень хороший, мудрый батюшка. Я к нему часто приходила. Какое-то место меня в Ветхом Завете удивляло, я к нему приходила, и он мне объяснял. И потом он мне сказал: «Не читайте Ветхий Завет. Пока не читайте. Начните с Нового Завета». Я так и сделала. Но даже в Новом не все было понятно. Но вот чем хорошо ходить в храм? Ведь там, во-первых, на каждом богослужении читают главу или какую-то часть библейского текста и обязательно толкуют. Вот что важно. Для пытливого ума вот это важно. Тебе растолковали – тогда вдруг все открылось. Вот как некая точка отсчета. Стало понятно. Но, конечно, вот сейчас я удивляюсь, мне сейчас Псалтырь читать тяжеловато, Библию я, конечно, ежедневно читаю, и все абсолютно понятно, и я люблю Библию читать, но я читаю Псалтырь, и у меня много мест, не всегда доступных моему пониманию, когда нужно почитать дополнительную литературу, что-то спросить, с кем-то посоветоваться, больше чем… Евангелие, конечно, легче. Я все время удивляюсь, как я могла познать Бога? Я даже сейчас читаю и… Вот это что называется промысел Божий. Вот Он взял и открыл себя через это. Но я думаю, что Он открыл именно потому, что я все время хотела Его узнать. Познать. Вот многие говорят: «А я не верю». Я у них всегда спрашиваю: «А вы хотели бы поверить?» – «Ой, да я не знаю». Вот если такого желания нет… Господь говорит: «Вот узнаешь – и Я тебе себя открою». Господь всегда идет навстречу нашим желаниям. Если нет желания, то и Он не торопится. Вот тогда подчас к Богу приходят через страдания. Ты не хочешь меня знать? А надо тебе, дорогой. Тебе надо в Рай попасть. А в Раю ты встретишься только со мной. Но тебе это надо узнать здесь, на Земле.

Знаете такое выражение: «Господь спасает нас не без нас». На мой взгляд, земная жизнь нам нужна только для того, чтобы подтвердить, что я знаю Бога. Во-первых, земная жизнь нужна для того, чтобы познать Бога. Познать, полюбить и, переступив порог вечности, знать, куда ты идешь, к кому ты идешь. Вот непросто, да, у меня есть добрые дела, и я надеюсь, что я приду и в каком-то теплом месте буду жить. Мы всю земную жизнь готовимся встретиться только с Ним. И вот эта подготовка – это самое главное для человека в земной жизни. Вся земная жизнь – это конкретная, осознанная подготовка к встрече с Богом. Если человек это понимает, то он и… безусловно, он не может не грешить, мы слабы, мы греховны. Но он и грешит по-другому, и грех исповедует по-другому.

– А вы помните, когда вам впервые пришла мысль, что, может быть, вы станете монахиней когда-нибудь?

– Это, конечно, чтение литературы. Когда я читала различные произведения. Это позже, когда я уже была воцерковлена. Я читала и художественную литературу, и читала святых отцов, и… Я думала о том, что существует совсем особый мир, мир монашества, в котором люди спасаются по-другому. И что в этом мире они как ангелы. Они почти не грешат, они все время в тишине и душевной, и телесной. Я себе вообще монастырь представляла как какое-то такое, как в книгах. Там говорят шепотом, там – полумрак, там есть обязательно монастырский сад, и все ласково разговаривают друг с другом. И чуть ли не… вот как в ансамбле «Березка» – не ходят, а как бы плывут. Вот у меня был такой образ монастыря. Но это в моем раннем воцерковлении. Потом наступил период, когда можно было ездить по монастырям, и на приходе много раз организовывались поездки. Я переехала из Казахстана в Обнинск. А здесь-то как раз монастырей очень много. И когда я приехала в Обнинск, я сразу стала прихожанкой храма.

– Ваши знания в области психологии вам помогают в духовной жизни?

– Да, очень помогают. Легче понимаешь природу греха и искоренять его легче. Не всегда получается, но понимание есть. Когда ты понимаешь природу душевного, то легче переходить к духовному. Не значит, что я все искоренила. Стала поспокойнее. Некоторые грехи, например, тщеславие, ну никак не могу, и с этим я пытаюсь работать, ну как же, такая я необыкновенная. Хотя, конечно, я очень стараюсь.

Как я стала монахиней

Еще в середине 90-х она возглавила духовно-просветительский центр в Обнинске, стала ездить по монастырям – сначала паломницей, а потом и трудницей. Но монашество казалось ей недостижимым идеалом.

– И мне казалось это абсолютно недоступным. Мне казалось, в монастырях живут какие-то необыкновенные люди, которых в миру встретить нельзя. Монастырская жизнь для меня была загадочной, но притягательной. И когда появилась возможность принять постриг, я сочла для себя это не то что честью, а Божьим даром, что я могу принять постриг и могу служить Господу в этом ангельском чине.

Перед постригом – генеральная исповедь, надо было вспомнить все с того момента, как себя помнишь. И у меня снова возникла мысль: вот я сейчас отцу Илию все расскажу, он скажет, куда тебя, такую грешницу, иди! Это невозможно. Меня, такую ничтожную… (Плачет). Для меня монашество – это такая высота, что меня туда допускать близко нельзя. Я честно готовилась к исповеди, все вспомнила, написала, подошла, рассказала. Он меня слушал, жалел меня. Удивительная доброта отца Илия, он принял исповедь, благословил и говорит: «В мантию». Не первый иноческий чин, а в мантию. Я батюшку спрашиваю: «А в какой монастырь мне идти?» Два варианта Шамордино, где постригали, и Малоярославец. Я не понимала, что такое «в миру».

– Вы были готовы все бросить?

– Конечно. У меня внутри не было анализа. Я шла и делала. Отец Илий строго говорит: «В какой монастырь? Ты откуда приехала?» – «Из духовно-просветительского центра». – «Что ты там делала?» – «Занималась православным образованием и культурой». – «Вот и занимайся».

Он сказал: «Поедешь и будешь служить там, где служила. Служи Богу. Не место спасает человека. Ты что, думаешь, в монастыре обязательно спасение? Человек спасается там, где его поставил Бог». Я, конечно, была в шоке. Для меня понятия монашества в миру не было вообще, я даже не читала про это. Я даже не знала об этом. Для меня это была абсолютная новость. Монах и монастырь, да, это соединялось, а идти в тот же мир…

– Что вы помните о своем постриге, что вы переживали?

– Это было удивительное состояние души, когда я не разумом отсекала свою волю, это чудо, которое совершил Господь над моей душой, над моим сердцем. Он как бы обрезал мое сердце. У меня вдруг не стало никаких планов: ни на час, ни на день, ни на год – я просто делала то, что мне говорили. Как рассказывали про обряд: что я должна делать, что говорить – я это все накапливала. Мы все тогда находились в Шамординском монастыре, сестры с нами много беседовали, рассказывали об укладе монастырской жизни. Но каких-то размышлений не было, я, скорее, была как губка, которая все это впитывает – ту духовную часть жизни, ту таинственную монастырскую жизнь, сокрытую от чужих глаз жизнь, о которой читала в книгах, она становилась частью моей жизни.

Я ведь сорок дней не имела права снимать облачение. Отец Илий сказал, что если будет сложно, можно в мирском. Когда пришла в монашеском в учительскую, у всех был шок, а когда вошла к директору, думала, он меня уволит. Он был человек нецерковный. Я к нему зашла в облачении, он взглянул, что-то пишет, а я ему говорю: «Я приняла постриг». – «Ну и что»? – «Я в монашество». – «И ты что, уходить собираешься? Где я психолога найду среди учебного года?» – «Нет, уходить не собираюсь. Я должна ходить в облачении». – «Ну и ходи».

Все спрашивали, как меня теперь называть. Педагоги долго не могли перейти, на работе долго называли Надежда Константиновна. А вот студенты, как ни странно, для них это как игра, они очень быстро стали говорить «Мать София». А директор всю жизнь, я много лет еще проработала, называл меня Надеждой Константиновной. Меня почему-то это очень огорчало. Не знаю почему, мне очень хотелось быть Матерью Софией. И сейчас, когда мне звонит какой-нибудь чиновник, который знал меня раньше, и говорит «Надежда Константиновна», мне надо несколько секунд, чтобы понять, что это я, что это ко мне обращаются. Это уже не я. Это не просто я забыла, это вообще не я. Я у батюшки спросила: «А как мне им говорить, что вот это я, что меня зовут теперь вот так?» И он сказал мне: «А скажи, что она умерла». Я, правда, говорила это человеку в лицо, объясняя, что умерла – это значит постриг, смерть одного, рождение другого и так далее, но однажды сказала это по телефону. Мне позвонили и сказали – «Надежда Константиновна», а я вроде в шутку говорю: «Она умерла». У человека на другом конце телефона был шок.

Татьяна, дочь монахини Софии:

– Говорят же, что человек постригается, ему дают новое имя, и умирает прежний и рождается новый. Действительно, это был совершенно другой человек, она даже внешне изменилась. И ее духовник, что ее постригал, и все, кто видел, говорили, что человек просто преобразился. И когда мы встретились, я ее не узнавала, это в прямом, физическом смысле чувствовалось. Мама какое-то время была достаточно молчалива, в течение полугода, мало говорила. И я очень горевала, мне иногда раньше хотелось, чтобы мама была сдержанней, не такой эмоциональной. И когда я утратила эту маму, мне захотелось вернуть ту, прежнюю, потому что мне хотелось обратно мою маму.

Даня, внук монахини Софии:

– Я когда повзрослел, я маму спросил, почему бабушка в черном облачении, что это значит? Она сказала: потому что твоя бабушка – монахиня. Я этим горжусь, что у меня бабушка – монахиня, то, что я – внук президента фестиваля. Я все время задавал ей вопрос: как у тебя получается все сразу делать? Она говорит: потому что она монахиня, что надо любить Бога и надеяться на чудо.

– Я стала спокойнее, я ведь была активная до резкости. Если я делала какое-то дело, то отдавалась ему вся, но и окружающих строила. Всю жизнь строила всех и вся, начиная от дочки до окружающих, сотрудников. Я всегда была руководителем. А теперь надо не строить, а любить. И потом, мне очень хотелось стать настоящей монахиней. Я стала себя окорачивать. В самом постриге – таинство, человеку дается нечто. Очень многие люди, которые меня увидели через полгода, говорили: «Ты так изменилась». Дочка тоже это заметила. Я стала спокойней, не стала взрывной. Я срывалась на начальственный тон, но я себя корила монашеством. Ты же монахиня! Ну, что, сдержаться нельзя было? Раньше не было такого повода сдерживаться, а теперь был.

– А сегодня ваша жизнь, в чем она монашеская?

– Жить в миру для монаха очень сложно. Если говорить о спасении, то отец Илий прав, конечно. Можно спастись и в миру, можно погибнуть и в монастыре. Но все-таки в монастыре жить легче. Легче в организации жизни. Все подчинено закону. Все подчинено уставу. Я – системщик, и мне очень важна система. Вот войти в систему и не выходить. Многие любят разнообразие, чтобы в жизни было яркое, необычное, новое. А для меня очень важна и интересна система, в ней я нахожу разнообразие. И в монастыре легче, в миру – сложнее. Даже вот простые бытовые вопросы. Мне приходится самой ходить на рынок, покупать продукты, самой готовить. Достаточно тяжело ходить в храм, ножки болят очень. А надо идти, стоять, молиться…

Но я уже привыкла к этой жизни. Я к ней как-то приспособилась. И близкие помогают. У меня очень много друзей, очень много соратников, которые меня берегут, меня любят. Дочка, внук, зять – они тоже обо мне заботятся, хотя они в другом городе, но довольно часто приезжают, навещают, помогают. Иногда сложно в миру исполнять монашеское правило. Потому что мир, я бы не назвала даже суетой, суета может быть и в монастыре, но вот организация жизни мирской не всегда дает возможность помолиться. Уединиться и помолиться. Мне не хватает этого состояния покоя. Вот этого в монастыре было бы больше.

Выжившая

Пять лет назад матушке Софии снова пришлось стать хорошим психологом – для себя самой. Она узнала, что больна раком.

– Как вы узнали о своем диагнозе?

– Диагнозы такого характера всегда возникают для человека неожиданно. И у меня так же. Я, конечно, переживала, но мне по отношению к другим людям было немножко легче в том смысле, что я много лет преподавала в медицинском училище медицинскую психологию и этику. И, конечно же, там, в одном из разделов, изучалось отношение больного к смерти. Отношение больного к таким заболеваниям, которые подчас неизлечимы или очень опасны. И я прекрасно знала, что существуют три уровня, три условия, при которых человек принимает смерть. Первый – это когда он узнает и думает: «Нет, этого не может быть, потому что душа вечна, и мы не можем»… Человек на уровне подсознания не верит, что он умрет. Он вечен, душа вечна. То есть первый этап – это отрицание. Нет, этого не может быть. Проверили – может быть. Это так. Потом – «Почему я»? У меня вот этого этапа «Почему я» не было, потому что я знала, что он будет. И поэтому я думала: «Да, ну вот. Господь призвал». Но дело в том, что на тему болезни написано ведь очень много духовных книг. И это может быть парадоксально для светского человека, но тема смерти, особенно смерти при длительном заболевании, она считается благодатной для христианина. Почему? Есть время подготовиться для перехода в вечность. И поэтому я даже где-то… нельзя сказать обрадовалась, нет, конечно, я и переживала, что меня потеряют близкие и что они будут страдать. Меня любят дочь, внук. У меня много друзей, мне их жалко было очень, что они будут горевать, переживать. И я этот этап «Почему я» и «За что» понимала: и за что, и почему, и даже была благодарна, что мне дали время подготовиться, но когда уже готовили к операции, все-таки выяснили, что у меня первая стадия, что после операции есть большая надежда, что все пройдет благополучно. Так и произошло.

– Произошло полное излечение?

– Знаете, при онкологии полного излечения не бывает. Меня прооперировали очень удачно, я благодарна хирургам, Сергею Сергеевичу, Екатерине Викторовне. С Екатериной Викторовной мы подружились и до сих пор тесно общаемся. Я к ней обращаюсь за советами в области лечения, а она за духовными советами. И у нас такой прекрасный симбиоз. Я продолжаю принимать препараты, которые поддерживают. Вот уже прошло пять лет – слава Богу, жива, здорова.

Ну, очень интересно связано с моим служением. Меня прооперировали в апреле. То есть буквально полтора месяца, как закончился фестиваль. И я после операции думаю: «Ну как же так? Мне же надо готовить следующий фестиваль, а я же не успею». То есть, когда мне сделали операцию, я уже поняла, что все, надо жить. И потом врачи вселили в меня уверенность: «Если будешь все выполнять, здоровый образ жизни»… И вера, и надежда, конечно. Обо мне очень много молились. И владыка Климент молился. И я думаю, что вот это самое главное условие: молились мои дети, молились мои близкие, молились священники, которые меня окормляют. Молилась сама Пресвятой Богородице. Не раз слезу пролила перед ее иконой «Всецарица».

Врачи обнинского радиологического центра сумели вовремя помочь. Болезнь отступила. Но переживание близости Бога изменило ее жизнь навсегда.

– Вам вера помогала не потерять надежду?

– Написано: «Благодари Господа, если он пошлет тебе болезнь, ты не умрешь внезапно». И вот как раз вот эта вера, уверенность в том, что это и есть благодатная, большая любовь Господа, что он мне ее послал, чтобы я успела приготовиться. Самое главное, что бывает у больных – что они впадают в уныние и отчаяние. Самое тяжелое состояние, когда человек понимает, что близится смерть. А что дает вера – она дает надежду, что ты Бога скоро увидишь, и это уничтожает всякое уныние и отчаяние. У христианина такого отчаяния, как у атеиста – закопали и тебя нет, – такого нет. Да, жалко семью, друзей, свою дачу, жалко цветочков. Но я думаю, если Господь помилует и я буду в Раю, так там еще лучше цветы… Нет, отчаяния точно не было. Ну и не было никакой радости. Поначалу было вообще страшно. Я же не знала, и какая стадия, и как пройдет операция. Но Господь управил. Я уверена, я не думаю, а уверена. И владыка молился, и отец Сергий молился. И у меня очень много знакомых батюшек, они все молились. И друзья, и близкие… пол-России молилось (плачет).

– Теперь, когда удалось излечиться, вы с особенным ощущением живете?

– Не то чтобы произошло полное исцеление, коли все-таки врачи предлагают пить лекарства по-прежнему. Я пять лет пропила. Сказали: «Надо бы попить до 10 лет». Продолжаю принимать препараты. Скорее, произошло исцеление душевное. Когда ты уже пережил один раз близость смерти, то жизнь становится ценнее. Каждый день становится более ценным. Открыл глаза – ой, живу, ничего не болит, никаких особых звоночков нет – какое счастье. Вот этот день еще проживу, вот это лето еще проживу, еще фестиваль проведу, еще конференция будет, еще куда-то съезжу, что-то увижу. Что-то произойдет в моей жизни, будут еще какие-то открытия. Открывается мир, становится более полным – и в этом полнота жизни. Какую-то книжку прочитаю. Мир становится более полным с каждым днем. И вот в этом, наверное, ценность жизни. Вот полнота жизни, которая после заболевания стала более гармоничной.

Жизнь – как чудо. Или как подарок, скорее. Продолжение дней жизни – как подарок. Кто пережил такие какие-то экстремальные вещи, мне кажется, все эти люди смотрят на жизнь немножко по-другому. Это не всегда приводит человека к осмыслению новых качеств жизни. Не всегда. Но тем не менее сама жизнь становится большей ценностью.

Иеромонах Трифон (Умалатов)

В детских творческих конкурсах, которые проводит Русская Православная Церковь, иеромонах Трифон Умалатов – главный организатор. Сегодня он рисует вместе с детьми – участниками конкурса «Красота Божьего мира». Педагогом отец Трифон стал уже после принятия монашеских обетов. До этого был бизнесменом средней руки, торговал парфюмерией и бытовой химией. Но одно событие заставило его полностью изменить свою жизнь.

Тимур из Махачкалы

Тимур Умалатов из Махачкалы приехал в Москву в начале двухтысячных, открыл свой магазинчик на бойком месте у железнодорожной платформы и стал деловым человеком.

– Почему вы решили именно парфюмерию продавать?

– Ну, я работал просто когда-то в другой фирме, был сотрудником этой фирмы, и это то, что я знал, как это делается. Я знал, где достать товар, как его продать, спрос знал на определенный товар. У меня была еще бытовая химия, это то, что нужно людям каждый день. То есть каждый день вам нужен зубной порошок, зубная паста, шампунь. А у меня друг просто работал в этом же магазине, и он предложил мне: «Не хочешь взять в аренду отдел?» Я подумал, почему нет? С этой стороны находится МИСИ – институт строительный, а там электричка – и тут вот такой муравейник. То есть ребята из регионов приезжают, они еще не освоились, они еще не знают, где что можно купить. А это в основном девушки молодые, которые хотят подкраситься, выглядеть хорошо, купить туалетную воду. Куда они идут? Они идут и по пути заходят за хлебом, колбасой, еще за чем-то, видят мой отдел, и на какой-то период времени они – мои клиенты.

– Какая у вас была прибыль? Что вы могли себе позволить?

– Ну, на жизнь хватало, на нормальную жизнь. Я мог помогать маме, себе ни в чем не отказывать. Человек, у которого есть свой бизнес, он заложник этого бизнеса. Вы не можете себе позволить часто ездить в отпуск, вообще слово «отпуск» – это понятие относительное. Вы постоянно должны покупать товар, еще что-то, и при этом вы постоянно ждете: а придет проверка, а придут пожарные, а придет СЭС, а придет налоговая. Это трудный, трудоемкий тоже процесс.

– А в то время как вы относились к вере, к Церкви?

– Я знал, что существует Церковь. Я был крещеный, я заходил в храмы, я ставил свечи, но не исповедовался, не причащался, на службы не ходил. Мне было некогда. Я думал, я всегда успею. У меня мама русская, а папа – мусульманин. И родители решили, что я сам должен выбрать веру, поэтому я не был ни мусульманином, ни крещеным до 10-го класса. В 10-м классе я решил, что хочу покреститься, и в монастыре меня крестили. Вот как-то мне захотелось. То есть на тот момент ничего не произошло такого сверхъестественного. Никто не заболел, ни я не заболел, все было нормально. Вот почему-то у меня появилось такое желание.

Как я стал монахом

Все изменилось в одночасье. Тимур оказался в больнице. Срочная операция, большая потеря крови и диагноз, несовместимый с жизнью.

– Вот просто в один прекрасный день – раз – и мне стало плохо. У меня начались сильные боли в позвоночнике, и мне вызвали «Скорую». Я не мог ни шевелиться, ни передвигаться, ничего. Болезнь приходит всегда нежданно. А у меня еще как раз в этот период была подготовка к новогодним праздникам, то есть закупка товара и всего остального. Я же на тот момент бизнесом занимался, и поэтому мне надо было быстро снять вот эту боль и вернуться к нормальной жизни, чтобы заняться своими насущными делами, так, скажем, на тот период.

– И какой у вас был диагноз?

– Ну, я проснулся в реанимации. Там очень много приключений было во время этих всех операций. Я после первой операции проснулся в реанимации… Еще не проснулся – пришел в себя оттого, что меня кто-то бил по щекам. Я открываю глаза, и первое, что я слышу: «Ой, он живой». И я остатками сознания понимаю, что что-то веселое началось. Мне говорят: «Нужна повторная операция». А я им говорю: «Не-не, никакой операции. Я хочу спать, все, без операции, отстаньте от меня». Они мне говорят: «Ты не понимаешь. Ты умираешь, у тебя очень большая потеря крови». На тот момент была потеря двух литров крови уже. Меня срочно перевезли в операционную. А так как меня оперировали первого, меня оперировал академик Гостищев, соответственно, он еще не успел уйти домой, это буквально часа через два после операции, если не меньше, меня тут же обратно везут в эту операционную, на этот же стол операционный. И в этот момент я отключился. Как мне врачи потом сказали, была остановка сердца.

Потом я пришел опять в себя, только опять в реанимации, и справа от меня я в окне увидел храм. И я так подумал: ну, раз храм я вижу, уже не в плохом месте. А потом думаю, интересно, если я умер, там тоже храмы есть? Но когда я услышал голос соседа, который задал тот же вопрос: «Ты живой?» – я ответил: «Да». Он говорит: «Вроде и я живой, значит, мы еще здесь».

Диагноз я сразу практически узнал. Утром в реанимацию почему-то пустили маму, это уже для меня был какой-то сигнал – в реанимацию родственников просто так не пускают. Через пять минут зашел весь консилиум врачей, которые стали говорить, что мне удалили. А я поступал когда-то в медакадемию, не поступил, не знаю, к счастью или к сожалению, и я немножко читал на тот период, я знал, что при чем делается. Я сразу задал вопрос: «У меня онкология?» И по реакции врачей я понял, что, скорее всего, я угадал. От меня, естественно, скрывали, ну, у всех больных состояния психические разные. И потом, задавая какие-то невзначай, каверзные вопросы друзьям, родственникам, я потихоньку стал выяснять, что у меня. Ну, потом уже, перед выпиской, мне сказали в больнице, что у меня образование в брюшной полости со множественными метастазами. То есть оно ниоткуда, ни к чему не относящееся, просто опухоль, и все. Четвертая стадия. Четвертая со множественными метастазами, то есть это самая последняя стадия.

– И какие были прогнозы? Что говорили врачи?

– Ну, в той больнице меня оперировали, на Таганке, там ничего, естественно, не говорили, они не знали никаких прогнозов. Но в свое время, когда я еще работал в торговле, занимался парфюмерией и косметикой, я познакомился с одной тетечкой. Она вечерами подходила, была так интеллигентно и хорошо одета и всегда спрашивала одну и ту же туалетную воду, а у нас ее не было. И вот в очередной раз она подходит и говорит: «Ну, что, не привезли?» Я говорю: «Ну, опять не приготовились мы к вашему приезду». И как-то она так спокойно реагировала, с улыбкой всегда. Мне так стало неудобно, и я говорю: «Давайте свой телефон. Я позвоню, когда привезут, и привезу вам». И сам съездил на базу, заказал эти духи и привез ей. Она говорит: «Я тут вот, в Институте Герцена работаю. Мало ли чего? Мой телефон у тебя есть». Что такое Институт Герцена, на тот момент я вообще не знал. Через год у меня заболела тетя, моя крестная, онкологией, я устраивал ее туда, а еще через год я сам заболел. И вот я еду в этот Институт Герцена, мне нужно обследование повторное. Я сижу, жду в очереди на компьютерную томографию, и мимо проходит она. А мы не виделись, ну, два года. Я сильно похудел. И она останавливается, поворачивается, смотрит на меня и говорит: «Тимур, это ты?» Я говорю: «Да. Как вы меня узнали?» Она говорит: «Ну, а чего тебя не узнать? – говорит. – Ну, похудел, но не до такой степени, чтоб не узнать». И все, она посмотрела мои анализы и говорит: «Да, операция, скорее всего, будет нужна». Меня устроили в этот Институт Герцена. У меня были очень хорошие врачи, Борис Яковлевич меня оперировал, Алексеев, Николай Воробьев – это сын отца Владимира Воробьева.

Они потом сказали маме, что если произойдет чудо, я проживу около года. Это было 15 лет назад.

И назначили операцию. Когда она началась, когда они вскрыли брюшную полость, там оказалось еще хуже, чем они ожидали. Но они все равно сделали все, что могли. Потом начался длительный курс химиотерапии. У меня оказался прекрасный химиотерапевт, Людмила Викторовна. Мы до сих пор с ней дружим, общаемся, созваниваемся, встречаемся. Она в палате нас двоих вела. У нас в палате лежало 4 человека или 5, двоих вела она. Каждое утро с карточкой она возле постели спрашивала: «Как спали? Что снилось? Что ели, что не ели?» Пошутит, анекдот расскажет, повеселит. Она окружала нас полностью заботой. И вот благодаря ей мы как-то выкарабкались.

Однажды он попал в больничный храм, на соборование.

– А я уже еле ходил, еле передвигался. И вот мне запомнилось слово «соборование». Я почему-то захотел прийти на это соборование, и я маме говорю: «Пойдем на соборование». Она говорит: «Ну, какое соборование? Ты еле ходишь», – но я настоял на своем. На следующий день мы пришли на соборование. Приехал батюшка, и я еще сел в самом храме в первом ряду. А у меня был ужасный токсикоз от химиотерапии, то есть на все запахи ужасная реакция – запах свечей, запах ладана. Но, на удивление, я два часа просидел, и все было нормально. И батюшка, когда меня увидел… Он потом мне сказал: «Я тебя увидел и аж похолодел: интересно, до конца соборования он доживет или нет?» И его все время мучила мысль, что ему делать, если я во время соборования умру – заканчивать соборование или заниматься уже мной? Но, слава Богу, до конца соборования я досидел.

Потом были исповедь, причастие и невероятное исцеление.

– Ну, честно скажу, пока я не пошел в храм, химиотерапия не помогала. То есть мне делали химиотерапию, два курса, делали обследование, результат – ноль. И пока я не зашел в храм, пока я не встретил матушку Евпраксию, пока она мне не сказала, что надо пособороваться, мне ничего не помогало. После соборования я пришел, первый раз в жизни я исповедовался и причастился, а на третий день я пошел гулять. Сделали обследование через какое-то время, и выяснилось, что опухоли стали уменьшаться.

Потом заходит Николай Воробьев и говорит: «Тебе отменили операцию». Я говорю: «Как?» Он говорит: «Ну, вот Борис Яковлевич настоял на том, чтобы операции не было. Попробуем все-таки все убрать химиотерапией». На тот момент у меня было две неоперабельные опухоли, вот они и пытались их как-то собрать химиотерапией и попытаться удалить.

– Что вам помогало преодолевать эту боль и страдания?

– Ну, во-первых, со мной всегда была мама. Она практически с первого дня от меня не отходила. Вот как только меня перевели в онкологический институт, даже после первой операции она уже ко мне приезжала, почти всегда была со мной. Потом, в онкологическом институте, она практически каждый день с утра до вечера – со мной, редко, когда ее не было. Друзья, конечно, мои. У меня очень много друзей. Когда я еще в первой больнице лежал после операции, ко мне перед Новым годом пришли друзья, зав отделением не смог даже в палату зайти. Ну, мне так чуть-чуть повезло, всех, кто мог ходить, на Новый год домой отпустили, поэтому друзья приехали, в палате я один был. И когда зав отделением пришел, все кровати были заняты друзьями, все сидели, меня как-то веселили, подбадривали. И он… Мама стала извиняться: «Простите, простите». Он говорит: «Не-не-не, все хорошо. Ему это сейчас нужно».

– И как вы восприняли эту болезнь? Как знак свыше, что вы должны изменить свою жизнь?

– Я стал просто задумываться о том, что в любой прекрасный день ты живой, здоровый, молодой, и через пять минут – ты полный инвалид, и можешь умереть в любой момент, а в храм ты не успел прийти. И вот хорошо, мне повезло, что меня откачали. А если бы не откачали, а я ни разу не исповедовался, ни разу не причащался, чем могло это закончиться? Господь, конечно, милостив, но все равно нужны какие-то шаги, какие-то попытки пытаться сделать, хотя бы попробовать сделать первый шаг к Богу. А там Господь поможет, Он Сам тебя примет в свои объятия, но надо сделать этот первый шаг. Для многих это очень тяжело.

Вы знаете, я, до того как попал в больницу и вообще стал ходить в храм, до этого все равно заходил в храм. Я раза 3–4 в год приходил в какой-нибудь храм, мимо которого я проходил. Заходил, ставил три свечи – Спасителю, Богородице и Николаю Чудотворцу, и выходил, у меня такой нимб над головой, крылья за спиной, такой «великий молитвенник Земли русской» был. Я выходил такой радостный, думал: ну, все, за всю семью молился, все хорошо. Пошел дальше. Еще я держал Великий пост, я вообще даже хлеба не ел. Мне друзья уже говорили: «В выходные можно есть морских гадов, креветок, еще что-то». Я им говорил: «Вы что, ненормальные? Это же морепродукты, их ни в коем случае нельзя». Они говорили: «Да нет, наверное, это ты у нас чуть-чуть не в себе». И вот я в один день зашел в храм, незадолго до болезни. В этот момент батюшка что-то сказал, а это вечерняя служба была. Все бухнулись на колени, головой в пол, и я один посреди храма стоял и думал: «Боже, сектанты какие-то, надо быстрее отсюда бежать». Я быстрее, быстрее так к выходу, к выходу. Вышел и думаю, да… Но я тогда не подозревал, что скоро я к ним присоединюсь. Господь, видно, посмотрел и сказал: «Наверное, надо ему помочь». И вот через какие-то скорби, через какие-то страдания постепенно так вот пришел в храм.

– После того как вы уже выздоровели, как вы шли к решению принять монашество?

– Ой, ну, это трудное было решение, честно скажу. Не бывает такого – решил и сразу пошел. Все равно это период какого-то обдумывания. А период обдумывания – потому что у тебя уже какая-то жизнь сформировалась, у тебя есть какая-то работа, друзья, распланированная жизнь, а ты пытаешься ее как-то изменить. Я года три думал об этом, если не больше. Вроде и хочется, а вроде и нет. Мы один день с духовником, еще когда я не был в монастыре, разговаривали, и он как-то мне сказал такую фразу: «Мы либо тебя повенчаем, либо рукоположим». Что такое «повенчать», я понимал, а что такое «пострижем», я не сильно понял. Я думал, что, ну, стрижечку сделать. Я ему говорю: «А пострижем – это как?»

Он говорит: «Ну, вот монахом можешь стать». А я ему говорю: «А что, разве можно?» Он говорит: «Ну, да. А почему нет?» И я ему честно сказал: «Я думал, что монахи – они откуда-то берутся». Он говорит: «Да, рождаемся сразу в клобуке и в рясе. Раз – так вот и появились такие сразу».

И я свято в это верил, ну, как бы думал. То есть я никогда не задумывался, откуда они берутся. Вот они есть и есть. А весь этот период – сначала ты приходишь трудником, послушником, иноком, монахом, – это вот как-то мимо меня пролетело, и я никогда не задумывался, пока он не сказал. И когда он это сказал, я еще тогда не совсем выздоровел, я еще тогда проходил химиотерапию, я стал уже тогда задумываться, что если выздоровею, то, наверное, можно будет идти в монастырь. Но раз ты уже подумал об этом, раз ты уже сказал, что ты планируешь, то отменить свое решение не так легко.

И, видно, Господь посмотрел, что я колеблюсь: то туда, то сюда, то иду, то не иду, то через год, то через месяц, то еще что-то, в один прекрасный день у меня опять заболела голова. В этот раз уже не такие боли были. И вот она болит и болит время от времени. И я приехал в Институт Герцена, мы каждую пятницу там служили, и тетечки, которые там работали, всегда о сотрудниках храма заботились, и о всех прихожанах, то есть это такая большая семья была. У нас был отец Паисий, который был священником на тот момент, иеромонахом он был, он был у нас как папа, матушка Евпраксия как бы мама, а мы все дети были. И я посетовал на то, что у меня болит голова, и они говорят: «Ой, пойдем компьютерную томографию делать». И привели меня на МРТ, сделали снимки, и выяснилось, что у основания черепа с двух сторон от сонной артерии у меня опять опухоль обнаружили. Стали сразу делать все обследования, проверили, вроде больше нигде нет. Выяснить не смогли, что это. Может, это патология с рождения, может, это заново образования какие-то. Но тогда я уже понял, что все, надо собирать чемодан, потому что, пока еще обследовали, на тот момент был наместником монастыря владыка Алексий, и отец Паисий с ним поговорил. Ну, владыка Алексий тоже меня знал, потому что я приходил на службы, он знал, что я пономарю в Институте Герцена. И вот отец Паисий с ним поговорил, и решили, что если будет совсем все плохо, то будет решаться вопрос о том, что меня в схиму постригать, скорее всего. Но, слава Богу, до этого не дошло. В один прекрасный день, как раз Великим постом, я пришел на Стояние Марии Египетской, и мне дали ключи от кельи, и я остался в монастыре. И помню, перед тем как уходить в монастырь, за полгода где-то, может, чуть побольше, я на день рождения собрал всех друзей у меня на даче.

Самые близкие друзья остались ночевать у меня на даче, и вот мы уже ночью сидим, все разъехались, мы сидим, и все такие веселые, радостные. И я им говорю: «Слушайте, я вам хочу новость такую сказать интересную – я ухожу в монастырь». Вы знаете, это какое-то «к нам едет ревизор». Все сразу замерли.

Смотрят на меня, такие удивленные, и один говорит: «Тебе чего в жизни не хватает? У тебя все есть, какой тебе монастырь? У тебя есть дача, у тебя есть все. Зачем это тебе надо?» Девчонки, одна из них моя крестница, другая – мама моего крестника, они сразу почему-то стали решать, кто будет мне привозить продукты. Было так интересно. Одна говорит: «Я ближе живу, я, наверное, буду тебе привозить». Я говорю: «Да вы не переживайте, там кормят». Ну, у людей представление, что в монастыре не кормят, мы все бедные, забитые, ничего не умеем, вообще необразованные, как правило, в монастыре. И они долго ждали моего ухода, и тут все, я ухожу. Для них это, конечно, уже шоком не было, они уже были готовы. Но они мне звонили каждый день и спрашивали: «Ну, тебе как там? Ты не собираешься вернуться? У тебя все хорошо? Тебе чего-то нужно?»

У мамы, конечно, слезы, уговаривания. А мне нужно же было какие-то вещи перевезти себе. И в один прекрасный день я приехал к себе домой, мама была у меня как раз, и я собрал какие-то сумки. И мама видит, что я все сумки взять не могу разом, и говорит: «Ну, что, давай я тебе помогу, довезу до монастыря, вот только в монастырь я заходить не буду. До двери довезу, и все». И я говорю: «Ну, давай». И она довезла меня до монастыря, я забрал сумки и в шутку ей говорю: «Ну, что, сбагрила уже?» И мама как-то развеселилась, как-то заулыбалась.

– Вам предлагали два варианта, что «мы тебя или обвенчаем, или пострижем». Почему первый вариант не прошел?

– Ну, знаете, я просто поговорил с врачами перед этим еще. При том количестве химиотерапии, которую мне ввели. Слово «онкология» – это общее название, там же очень много раковых клеток. При тех клетках, которые были у меня, и при всей химиотерапии была большая вероятность того, что это передастся по наследству. Человеку, который через это прошел, тяжело будет смотреть на своего ребенка, когда он проходит через то же самое. Я не был готов к этому, поэтому этот вопрос отпал сразу. Любая семья – это продолжение рода, правильно? А жениться, зная, что ты не будешь заводить детей, не из-за того, что ты не хочешь, а из-за того, что ты не хочешь ими рисковать… Любая женщина – в первую очередь мать, а не просто жена, и она, естественно, выходя замуж, думает о чем? О продолжении рода, что у нее будут дети, у нее материнский инстинкт. И сказать ей: «Милая, давай мы с тобой поженимся, но детей у нас с тобой никогда не будет», – мало кто на это готов. И зачем?

– А ваши старые знакомые из предпринимателей как восприняли то, что вы ушли в монастырь?

– Ну, знаете, у всех реакция своя. Вот тот друг, который меня возил в больницу и из больницы, он в один день задал мне вопрос. В очередной раз он меня куда-то вез на своей машине.

Он говорит: «Вот смотри, если можно было взять и на машине времени вернуться обратно и у тебя есть выбор – заболеть или не заболеть, что бы ты выбрал?» Я говорю: «Я бы даже не задумывался – заболеть». Он говорит: «Да, наверное, химиотерапия точно тебе на голову подействовала».

Я говорю: «Почему?» Он говорит: «Ну, я видел, через что ты прошел. Вот эта вся химиотерапия, эти все операции – все-таки нелегкое испытание, а ты обратно готов на это пойти. А почему?» Я говорю: «Ну, понимаешь, во-первых, моя жизнь изменилась, мои взгляды изменились на жизнь, и, помимо всего прочего, я узнал, кто мне друг, кто не друг». То есть люди, про которых я думал, что они мне помогут в случае чего, некоторые отвернулись: «Ну, чего ему помогать? Он все равно при смерти, он со дня на день умрет, а мы тут будем финансово помогать или время тратить». А те, которые… я не был готов к их помощи, они, наоборот, стали мне помогать. Вот болезнь показала, кто есть кто. Вроде ты думаешь, что от этого человека хорошего ничего нельзя ждать, а он тут раз – и изменился в другую сторону, и от него я больше получил добра и заботы, чем от тех людей, на которых, я думал, что мог рассчитывать.

– Как проходил ваш монашеский постриг, вы помните?

– Монашеский постриг? Да, конечно, помню. Это было очень весело. Перепутали даты чуть-чуть. Меня должны были постричь на святителя Петра, а церковный день начинается с вечера. Вот про это чуть-чуть забыли, и началась путаница. Перед вечерней службой пришел помощник благочинного и спросил, все ли готово у меня к постригу. Я ему говорю: «Да, все готово. За ночь ленточки пришью к параману, и все будет хорошо». А он говорит: «Как ночью? У тебя сегодня вечером постриг». Я говорю: «Да нет, не сегодня, завтра». Он говорит: «Ну, как завтра? Сегодня». И я стал звонить наместнику. Я не мог дозвониться ему, написал, и он отвечает: «Нет, постриг сегодня». А у меня все друзья, там, все близкие приглашены на другой день. И я стал им всем звонить – друзьям, духовнику, всем. Они успели приехать, большинство. Людмила Викторовна как раз приехала, химиотерапевт. Она в этот день дежурила как раз в Институте Герцена, она отпросилась, ее коллеги заменили.

Просветитель

В монастырских стенах для вчерашнего предпринимателя занятие нашлось не сразу.

– Когда вы живете в миру и ведете такой активный образ жизни, у вас работа, у вас друзья, вы постоянно куда-то передвигаетесь, с кем-то встречаетесь, а к тому же вам еще 30 лет, вы любите пообщаться, у вас много друзей, вы постоянно то на дни рождения, то на именины, то на свадьбы – жизнь кипит. Вы приходите в монастырь, вокруг вас монастырские стены, и, как я уже сказал, там совсем другая жизнь. Тишина, спокойствие, и вам никуда не надо бежать.

И начинается «день сурка». Вы просыпаетесь утром, идете на братское правило, потом, после правила, Литургия. Вы возвращаетесь в келью, потом вы встаете, идете на обед. После обеда возвращаетесь в келью, встаете, идете на вечернюю службу. После вечерней службы – ужин. Потом вы гуляете по территории монастыря и возвращаетесь в келью. И так изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день. И где-то через месяц вот такого пребывания – хождения туда-сюда – вы начинаете понимать, что вы никому не нужны.

Ну, так, я говорю, вел гиперактивный образ жизни, а тут вот я ничего не делаю. И я пришел на вечернюю службу, и пришел мой духовник как раз. У нас просто в монастыре очень много прихожан, и священник приходит и вынимает просфоры. А это огромные такие лари с просфорами, и кто-нибудь стоит и ему помогает. И вот я подошел, помогаю ему, даю эти просфорки, и он у меня спрашивает: «Ну, как у тебя дела?» А у меня слезы из глаз градом: «Я никому не нужен. Жизнь закончилась. Вообще, зачем я сюда пришел? Мне тут ничего не дают делать. Вы меня в гости не зовете».

И он посмотрел на все на это и говорит: «Ну, ладно, давай начнешь еще пономарить». И вот мне поставили пономарство, уже тогда жизнь стала поинтересней, ты уже что-то должен делать. А потом я еще напросился в трапезную помогать. Он говорит: «А ты не надорвешься – и пономарить, и в трапезной?» Знаете: «драмкружок, кружок по фото, нам еще и петь охота» – вот примерно так я выглядел.

– Вы говорите, что ваша жизнь сильно изменилась. А вы как изменились?

– Ой, ну, жизнь изменилась – это у меня изменились взгляды на жизнь. А сама жизнь-то не сильно изменилась, в плане того, как я был жизнерадостным, так я и остался жизнерадостным, на мой взгляд, как я был общительным, так я и остался общительным. У меня многие друзья спрашивают: «А чего ты телефон на ночь не выключаешь?» Ну, бывает же, что мы где-то пересекаемся в паломнических поездках или я в гости приеду и посреди ночи звонит телефон. Я беру трубку в 2 часа ночи и спокойно отвечаю. Мне говорят: «А чего ты телефон не выключишь?» Я говорю: «А зачем? Если я людям даю свой номер телефона, значит, они могут рассчитывать на какую-то мою помощь. И если человек мне ночью звонит, он не просто так звонит. И если я был общительным, то я и остался общительным. Просто у меня поменялся, наверное, какой-то круг близких людей, с которыми мне интересно общаться. У меня просто с некоторыми людьми нет общих тем для разговоров. Кто-то пошел своей дорогой, а я пошел своей дорогой. Как-то вот так получилось.

Отец Трифон, наконец, смог проявить себя, когда его попросили найти финансирование для первых детских конкурсов.

– Когда я пришел в Синодальный отдел сначала просто помочь, как волонтер, ко мне подошли и сказали, что надо с конкурсом как-то помочь, нет ни финансирования, ничего. Я говорю: «Так найдите спонсоров». Они говорят: «Это как?» Я говорю: «Берете журнал – «Желтые страницы» тогда был, – начинаете его листать. Вам нужен автобус – ищете «транспортная компания». Звоните туда и говорите: «Так и так, нам нужен автобус». Мне говорят: «Можешь показать, как это?» Я говорю: «Ну, ладно». Вот 15 лет я уже показываю. Три года я каждый раз листал странички, выискивал компанию, звонил и просил. Ну, кто-то отказывал, кто-то помогал. Кто-то говорил: «Ну, на три дня не дам автобус, а на один день дам». И постепенно, постепенно… А потом, когда уже конкурс стал известный, к нам стали обращаться спонсоры: «А вам что-нибудь нужно?»

Иеромонах Трифон уже в пятнадцатый раз встречает в Москве одаренных детей из разных уголков страны. Руководя сектором мероприятий и конкурсов Синодального отдела, он стал и организатором, и просветителем, и даже сценаристом анимационных фильмов.

– После того как вы стали монахом, ваш взгляд на мир в чем изменился?

– Мне стало жить чуть интересней. Вы знаете, когда я не был еще монахом, у меня был какой-то бизнес, я чем-то занимался, и вроде как были финансы, но при этом я себе не мог позволить даже доехать до Питера. Потому что ты сидишь, контролируешь бизнес, ждешь проверки, пожарных, СЭС, налоговую, еще что-то, закупка товара. И вот круговорот такой, замкнутый круг. Я еще, когда пришел к духовнику, мы решали, что я ухожу в монастырь, он говорит: «Ну, вот сейчас пойдем к владыке Алексию», – это наместник Новоспасского монастыря на тот момент. Он говорит: «Он спросит – для чего ты приходишь, чего ты хочешь?» А я ему говорю: «Тишины и спокойствия». Он говорит: «О, это не к нам, это на кладбище». Я думаю, странно, монастырь – тишина, спокойствие. Говорят, что тут нет ее. Но оказалось действительно так. Многие думают, что монахи приходят в монастырь, закрывают двери и ничего не делают. Как у меня один друг сказал: «Ой, ну что вы там, монахи? Вот просто вот лбом об пол бьетесь и что-то бормочете еще к тому же». И я ему говорю: «Приезжай ко мне на службу». Как раз Великий пост шел. Я говорю: «Если ты утро, вечер на службе отстоишь, я с тобой соглашусь». До вечерни он не дожил. Он приехал только на утреню, еле-еле ее отстоял вместе с Литургией и сказал: «Как вы это можете вообще переносить? У меня, – говорит, – спина просто затекла. Я не могу ни стоять, ни ходить, ничего».

Я говорю: «Еще вечером приходи». Он говорит: «Не-не. Я к себе в гараж, гайки крутить».

Иеромонах на колесах

Отец Трифон подвизается в монашестве уже несколько лет. Правда, в разъездах он бывает чаще, чем в своей обители. Сегодня он снова бежит на аэроэкспресс – с победителями детского конкурса рисунка отец Трифон отправляется в Румынию. Дальше расписан весь год.

– В прошлом году у меня командировки начались беспрерывные, я имею в виду, начались в конце апреля и закончились где-то в середине августа. Мы просто получили президентский грант, у нас было 5 зарубежных выставок. Мы представляли картины детей – победителей и участников, не только победителей, – «Красота Божьего мира» за рубежом. Это были Армения, Италия, Польша, Болгария, Германия. Соответственно, надо туда доставить выставку, смонтировать ее, пару дней показать выставку, провести мастер-классы с местными детьми, демонтировать выставку и доставить ее обратно в Россию. Буквально через день, через два опять нужно вылетать в другую страну.

– В общепринятом представлении монах редко выходит за стены монастыря. А в вашем образе жизни что монашеского?

– А как монахи, когда путешествовали раньше в Иерусалим, сопровождали князей после Крещения Руси? Монахи же были, монахи. Антонин Капустин, хоть он и был в Иерусалиме, миссию возглавлял, но все равно он же передвигался постоянно. Он исследовал, он раскапывал, он изучал, он смотрел. Ну, я стараюсь все-таки по возможности каждое воскресенье служить Литургию. Утреннее правило, вечернее правило. Все зависит от того, сколько у тебя есть времени и можно же в дороге почитать. Я лечу в самолете, кто мне мешает? Открыл, почитал, да. Сейчас очень много гаджетов. Закачал в телефон и, пожалуйста, читай Молитвослов, Евангелие, Псалтырь. Все можно закачать в телефон, в планшет. Вот Молитвослов, Псалтырь, Апостол, Евангелие, православный календарь. Все, что нужно – все под рукой. Очень удобно.

– А вы всегда путешествуете в монашеском облачении?

– Иногда нет. Когда я везу выставку, когда я с коробками, это очень тяжело, просто невозможно. Огромные кофры, которые с картинами, весят около 30 килограмм, и грузить, выгружать в подряснике – это просто невозможно. Или когда я монтирую выставку, это надо… наклонился, поднялся, где-то потянулся, прибил, сверлишь что-то. Это же грязь, все летит, и, соответственно, надолго его не хватит просто. Я приехал во Владивосток, у нас была первая выставка «Красота Божьего мира», и мы монтировали конструкцию. Я был в спортивном костюме, с гаечными ключами, и все мы это собрали, повесили.

А вечером я прихожу на премьеру оперы «Царица», и сотрудники на меня смотрят как-то удивленно и говорят: «А можно спросить?» Я говорю: «Ну, да». Они говорят: «А вот вчера с ключами это вы были?» Я говорю: «Ну, да». Они говорят: «Никогда б не поверили, что монахи что-то умеют делать».

– А вам не хотелось попроситься на другое послушание, чтобы поменьше было передвижений?

– Ой… Владыка Меркурий мне когда-то сказал: «Никогда ни на что не напрашивайся и ни от чего не отказывайся». И если дали послушание, ну как я могу сказать: «Нет, я не хочу»? Со словами надо быть как-то поосторожнее, особенно когда касается послушания. Можно сказаться больным: «Ой, я плохо себя чувствую, я приболел», – но возникает другой вопрос: а не будешь ли ты на следующий день себя чувствовать плохо? Или Господь посмотрит и скажет: «А, тебе плохо? Ты решил отдохнуть? Ну полежи, отдохни». Поэтому, пока Господь дает силы, я могу бегать, передвигаться, организовывать что-то. Ну, значит, это нужно. Он же дает силы.

– То есть сейчас практически у вас вторая жизнь, да?

– Я бы не сказал, что вторая. Может быть, даже первая. Знаете, есть детский период, когда вы только ползаете, а потом есть второй период, когда вы начинаете ходить. Вот, наверное, до болезни, до прихода в храм я что-то делал, барахтался, ползал как-то где-то, а вот нормально жить – это ходить в храм, появилась интересная… Это нельзя назвать работой – послушание. Господь призвал, и я же сам не выбирал, чем я буду заниматься. Нельзя прийти и сказать священноначалию: «Здрасьте. Я вот такой хороший, я буду заниматься вот этим, вот этим». Нет, этого не бывает. У Господа свои планы на нашу жизнь. Мы можем идти любыми путями, но финал будет все равно один. И Господь дает просто возможность, как-то Он подталкивает, помогает. Если Он видит, что что-то не так в твоей жизни, Он может помочь, Он может подтолкнуть.

Отец Трифон – редкий инок: иеромонах на колесах. Он ездит по всему миру. Но после поворота, который произошел в его судьбе много лет назад, его жизненный путь больше не меняет направления. Все дороги ведут к Богу.

Примечания

1

Жан Поль Сартр.

2

Обновленная Хохловская площадь с амфитеатром в Москве, популярное общественное пространство.

Content

Юлия Варенцова
Люди неба. Как они стали монахами

Предисловие

Иеромонах Геннадий (Войтишко)

Маркетолог премиального сегмента

Церковный чиновник

Как я стал монахом

Монах в тренде

Архимандрит Филипп (Симонов)

Отец Филипп

Как я стал монахом

Директор департамента Счетной палаты

Монах в миру

Инокиня Ольга (Гобзева)

Звезда советского экрана

Как я стала монахиней

Московская инокиня

Хранительница памяти

Иеромонах Феодорит (Сеньчуков)

Врач-реаниматолог

Однолюб

Как я стал монахом

Иеромонах Феодорит

Игумен Иннокентий (Ольховой)

Эконом Свято-Данилова монастыря

Как я стал монахом

Батюшка-дайвер

Игумен Иннокентий

Монахиня София (Ищенко)

Президент кинофестиваля

Педагог-психолог

Как я стала монахиней

Выжившая

Иеромонах Трифон (Умалатов)

Тимур из Махачкалы

Как я стал монахом

Просветитель

Иеромонах на колесах

Примечания