Антон Андреевич Бильжо

Где сходятся ветки

© Бильжо А., текст, 2020

© Бильжо А., иллюстрация на переплете, 2020

© Голованов Н., обложка, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

И назвал он храм свой замком.

И выбрал для него самый темный, самый непроходимый лес.

И огородил часть его высокой стеной, дабы не могли приблизиться к замку лишние, не могли отвлечь своими разговорами, сковать своими объятиями.

И построил высокую башню, ибо не хотел, чтобы звуки земные, запахи кухонные мешали его труду, посвященному небу.

И назвал он замок свой башней.

И была подобна та башня… и была подобна та башня всплеску, или водяной короне, или греческой колонне, но запутался он, какую выбрать, какая более всего отражает его индивидуальность – дорическая, коринфская или ионическая?

И пока думал, понял он, что форма башни была чужой, не его личной формой.

А стены у той башни были из прекрасного голубого стекла, наиболее отражающего его холодную решимость посвятить себя небесному. Но ненадежно стекло.

И закрыл он стеклянную башню бетоном. И придал ему форму неопределимую. Ибо всякая форма определимая казалась ему недостаточной.

И была у него в башне Центральная комната – Рабочий кабинет. И был тот кабинет просторным, с высокими потолками и Столом, на который падал свет солнца, а точнее, луны – из круглого жерла башни. Ибо работать приходил он по ночам, либо в особых потаенных состояниях, которые называл вдохновенными, дабы работа его была посвящена не земле, но небу и являлась познанием собственных его переживаний относительно внешних раздражителей, коими часто являлись женщины, ну, и не только женщины, конечно.

Ибо при глубоком познании собственных переживаний мог он познать и задумку неба в отношении всего рода людского.

И чтобы сконцентрироваться на собственных внутренних переживаниях, переместил он в башню все, что вызывало в нем воспоминания о внешних раздражителях, создав особые комнаты – пещеры.

И поскольку приходилось ему работать по ночам, дабы не мешали ему лишние, то и вспомнить расположение комнат наутро мог он не всегда.

И чем дальше, тем сложнее было ему пройти к Центральной комнате, к своему Рабочему кабинету, к своему Столу. И только в особых потаенных состояниях, которые называл он вдохновенными, получалось у него охватить взглядом строение целиком с башней голубого стекла, с комнатами и предметами, которые считал он связанными с внешними раздражителями.

И назвал он башню свою дворцом.

1. Михаил

Зовут меня Гаркунов Михаил. Работаю я рамщиком на втором Лесозаводе по Ленинградскому проспекту в Архангельске. Сейчас на рамщика берут даже без опыта по окончании девяти классов. Рамщик должен помогать перемещать бревна и брусья, удалять пилпродукцию с рабочего места, следить за рамой, точить и смазывать ножи, вот и все. В профессии ценятся внимательность, аккуратность, скромность и расторопность. В то же время в должностных инструкциях сказано, что специалисту необходимо знать устройство лесопильной рамы, кинематические схемы устройства для движения пил, правила эксплуатации рам, технологические свойства древесины различных пород и так далее, и так далее. Не все понимают, что нужны хорошему рамщику и любознательность, и смекалка, и знание механики.

На втором Лесозаводе тружусь пятнадцать лет. Мастеров и начальников цеха при мне человек по пять сменилась. Одно время предлагали стать оператором нового бревнопильного станка с увеличением зарплаты, но я отказался – мне и при своей раме нескучно.

В коллективе, кто из новичков, называют меня по имени-отчеству – Михаил Тихонович. Те же, кто работает давно, используют прозвище. Закрепилось оно из-за моего внимания к соблюдению нормативов. Могу отличить небольшие отклонения в обработке бруса на глаз – тогда обязательно подойду и поправлю: «У тебя угол не прямой». Так и прозвали – Прямой угол. Действительно, брусок мой всегда выходит девяностоградусным, размеры не гуляют. В день получается не менее десяти кубов: учитывая отсутствие брака, это лучший показатель.

Росту я невысокого, но и не низкого – метр семьдесят четыре. Худой, но довольно выносливый. Кожа на щеках неровная, с рубцами, как после оспы. Ношу усы. Бреюсь раз в неделю. Нос больше среднего. Глаза скорее серые, но могут быть и в зеленцу. Взгляд с прищуром. В целом внешность приятная. Курю «Приму».

Наш завод располагается в красивом месте, прямо на Двине. Раньше это было крупное предприятие, но в девяностые его разворовали, старые станки сдали на лом. Сейчас, после прихода нового начальства, закупили несколько немецких машин. Все это происходило на моих глазах.

Из продукции выпускаем блок-хаусы, топливные брикеты, бруски, доски и вагонки. Ничего резного у нас нет, кроме плинтусов и простых наличников. Насколько понимаю, в планах начать выпуск лестниц, консолей и балясин.

Не представляю, что был бы сварщиком или, допустим, электриком. Еще хуже работать на химпроизводстве. Мне по вкусу древесина: нравится своей естественностью. На мой личный взгляд, лучший материал. Даже звук фрезы не смущает.

Пилим мы в основном сосны и ели. Северное дерево растет дольше южного. Из-за холодного лета и долгой зимы годовые кольца не разрастаются, тонкие волокна плотно прилегают друг к другу, делая материал твердым и прочным. Когда перекладываешь доски, внутренняя жизнь ствола видна по слоям. Листаешь, как книгу, постепенно доходя до сути. Коли дерево белое, без следов гнили, душа радуется. Расположение ветвей на стволе всегда особое. Чем дерево думает, куда и когда пускать отросток, – великая тайна. Но для нас, рамщиков, ветви большого интереса не представляют, следы сучков служат украшением в соответствии с нормами распиловки.

Наиболее счастлив я в утренние мгновения. Предпочитаю приходить на работу заранее, за пятнадцать минут до начала смены. Без пятнадцати восемь на заводе еще тихо, только вода плещется. В летний погожий день, хорошо прогуляться между сложенных штабелями досок и только что спиленных стволов, подышать запахом свежей стружки, постоять и покурить, глядя на Двину. Реку у нас на предприятии видно отовсюду. Мне нравится вода.

Шестнадцать лет назад в районе Талажского шоссе, недалеко от аэропорта, была обнаружена моя машина «Волга» ГАЗ-31029. От сильного столкновения передняя часть кузова полностью деформировалась. Авария произошла в отдалении от трассы. Зачем-то я углубился в лес метров на пятьдесят. Причины такого поведения не выявлены: в крови алкоголя не зафиксировано. Вероятно, заснул. Автомобиль нашел человек, имени которого не знаю. Звонок был анонимный. Отблагодарить спасителя так и не удалось.

Семь дней я провалялся в коме. Когда открыл глаза, пришлось учиться всему заново. Ни ходить, ни говорить, ни писать, ни читать не мог. Мне было тогда тридцать один год. Врачи диагностировали редкую формую амнезии – томография не выявила повреждений мозга, при этом память оказалось стерта. Приезжал даже профессор из Ленинграда, откуда ж еще. Разговаривал как с недоразвитым, по руке гладил, вопросы задавал, в блокнотик записывал. «Уникальный случай, – говорит, – я про вас в научном журнале напишу». Целый день на кухне просидел, чаи гонял. Жена потом долго проветривала, все запах его одеколона чудился.

Хочу поблагодарить свою супругу, Гаркунову Анастасию Петровну. Без нее не встать бы мне на ноги, не сделаться полноценным членом общества. Настя забрала из больницы и, если можно так выразиться, на руках выходила.

В числе первых впечатлений новой жизни – милое склоненное лицо, лучистые глаза, дарящие надежду. Как супруга успевала и со мной нянчиться, и с Митькой, которому тогда шел пятый месяц, – представить нельзя. Мы с ним с одних ложек ели, под одни сказки засыпали. Так и росли, наперегонки. То он «мамка» выговорит, то я «Настя». Грубо говоря, попеременно к груди прикладывались. Одно время и конфликты бывали. Смешно вспомнить, конкурировали за место в постели.

Помню, однажды попросила меня жена со слезами на глазах помочь ей. Тяжело, мол, и на работе, и дома одной все тащить. «Миша, приди в себя, стань человеком». Это сильно отрезвило. Походил, подулся. А потом сумел почувствовать ответственность и как-то резко от Митьки в развитии оторвался. Сам питаться начал, ходить.

Вскоре сына со мной одного во двор отпускать стали. А там уже только наши мужские игры – на перекладине посидим-поплюем, камни покидаем, до магазина сходим, в лужах на пустыре головастиков проведаем. Однажды из горы чьих-то кирпичей в котловане хижину сложили, ух, и досталось нам. Так крепла дружба.

Раз в неделю приходили врачи из поликлиники. По Настиному выражению, «для галочки». Успехи я делал большие. Уже через год свободно говорил, считал, писал. Мог и читать, если понадобится. Стала возвращаться память, вспоминались фрагменты жизни, картинки прошлого. Как покупал «Волгу», ту самую, на которой позже в ель впечатался. Как мы с Настей до дома ехали, она окно открыла, волосы у нее красиво развевались. Потом как гуляли по Петровскому парку – сирень цвела, Настена веток нарвала, хотя это и не положено. Пляж в Северодвинске, мы туда приехали шашлык жарить. Говорю – это уже в моей жизни было. Настя обрадовалась – конечно, было, и много раз! Польский ковер на стене – сам сказал, что нам его настины родители подарили. А еще картина – вид мелкого елового леса (это, скорее всего, на Уломских болотах), сижу один на мокрой кочке, к стволу прислонившись. И страшно, и встать нет сил. Тут вдруг голос родной – «Миша!». Оглядываюсь, а это Настя, бежит, спотыкается, морошка у нее из ведра сыплется. Подбежала ко мне, обнимает. «Куда ж ты делся, родной, мы тебя по всему лесу ищем». Я одно время все, что вспоминал, фиксировал. И события каждого дня тоже. Так мне тот доктор вонючий посоветовал.

Не прошло двух лет, жизнь вошла в привычное русло. Врачи отстали, а Насте я сделался помощником – по дому убирался, готовил, стирал. От прошлой немочи осталось только головокружение. Иногда поплывет все ни к селу, ни к городу, особенно, если забеспокоишься. Но это делу не помеха. Пришла пора о настоящей работе задуматься.

Учился я в Москве в Ветеринарной академии Скрябина. Окончил с красным дипломом. По словам Насти, всегда был человеком работящим, малопьющим.

До аварии часто ездил в столицу, пытался открыть частную ветклинику, а возвращался из поездок всегда мрачный: жаловался на неудачи, сложности в общении, говорил, что мечтаю проводить больше времени с семьей.

Так или иначе, когда встал на ноги и окреп в новой жизни, к животным больше не тянуло. Рядом по Ленпроспекту (мы живем в районе Жаровихи) открылась вакансия рамщика. Почитал литературу и устроился. Профессия, как я уже говорил, хорошая.

Еще скажу пару слов о супруге. Настя работает врачом-логопедом в детской больнице. Нрава она веселого, никогда не скучает. Иногда и потанцевать любит, и песню может спеть, особенно, если выпьет. Я по сравнению с ней даже сычом могу показаться.

Глаза у нее чуть раскосые, северные, нос широкий. Зубы молочно-белые, идеально ровные. Кожа гладкая. Ростом Настя выше меня, но в движениях присутствует скромность – как будто стесняется. Особенно нравится голос жены – неторопливый и рассудительный. «Медовый», как теща говорит. Нельзя не заслушаться.

Кроме того, Настя мастерица готовить. Таких пельменей во всем Архангельске не сыскать. Всегда сажусь и смотрю, как она ловко прищипывает краешки теста. Стыдно признаться – по телу бегут мурашки. Помню, прикасались эти пальчики ко мне, когда лежал я на диване обездвиженный.

Семья моей жены большая: брат, жена брата, две их дочери. Плюс живы Настины родители. Все эти люди, так или иначе, помогали мне оклематься, почему и хочу рассказать о каждом из них.

Настин отец, мой тесть, Петр Ефимович Рогов, работает инженером по технике безопасности на рыбоперерабатывающем заводе. Это мужчина добрый, умный, образованный. Все что угодно починит. Часто он сидел со мной, приходя с работы, когда Настя не могла. Читал «Трех мушкетеров». Я, дурак, будил его, если засыпал он посреди интересного места.

Теща, Вера Игоревна Рогова, тоже проводила со мной много времени. Ее любимое блюдо – треска с картошкой. Вроде просто, а как запахнет с кухни, с ума сойдешь. Нальет немного маслица в треску, картошечку подавит, вот и готова лучшая на свете закуска. Еще небольшой ее рецепт – натрите чесноком корку черного хлеба.

Мне кажется, Вера Игоревна мудрая женщина и настоящее управление семьей крепко в своих руках держит. Петр Ефимович никогда ей поперек слова не скажет.

Настин брат, Евгений, пошел в отца по части способностей. Починить может что угодно. Сейчас работает в гастрономе – меняет батарейки, заводит часы, изготовляет ключи. А раньше был ювелиром и до сих пор может сделать любое украшение. Вот уж у кого руки золотые! Меня Женя научил ездить на велосипеде и играть в футбол. Мы с Митей до сих пор в свободную минуту выходим погонять мяч.

Жена Евгения, Людмила, работает воспитателем в детском саду. Это приятная женщина с мягкими на вид губами. Чем-то напоминает мне Настю – такая же неторопливая и плавная в движениях.

У Евгения и Людмилы – две дочки-близняшки: Лика и Вика. Сейчас им по десять. Девчонки заводные, веселые – и поют, и танцуют, и рисуют гуашью. Каждый раз, как приезжают, перед нами целое представление разыгрывают. Я думаю, такое всестороннее развитие получилось благодаря Людмиле, которая с утра до ночи с детьми занимается.

Семья у нас дружная. В любой момент стараемся вместе собираться. Удобно, что Настины родители живут тоже на Жаровихе. А Евгений с Людмилой приезжают аж с деревни Гневашево, где у них деревянный дом с зимним отоплением. Летом привозят свежие овощи, огурцы мы Женькины солим. Дом Евгений справил собственными руками при помощи моего бруса (то есть мною лично заготовленного).

Мы с Настей и Митей живем в трехкомнатной квартире ни много ни мало на шестьдесят три квадрата. Располагается она как раз напротив того места, где должны были построить бизнес-центр, да так и не построили. Хотя Настя говорит, даже макет в музее остался – там и магазин должен был быть, и ресторан, и торговый центр. Как раз перед тем, как я память потерял, строительство заморозили. Хотя мы уже чего только не напланировали.

У Митьки своя комната, вся обвешанная афишами футболистов. Имеются также небольшая гостиная и наша спальня. Есть плазменный телевизор, посудомоечная и стиральная машины, блендер и соковыжималка. В квартире недавно я поклеил обои, заменил паркет. Настя увлекается домашними растениями – так сковал для нее красивые подставки под кашпо. Пришлось у знакомого кузнеца с работы подучиться. Сейчас откладываем деньги на автомобиль. В летнее время ездим в деревню к дяде Жене удить рыбку.

Моя мать, Гаркунова Инга Анатольевна, содержится в ширшинском психоневрологическом интернате на Талажском шоссе. Она почти не двигается и не говорит – нуждается в ежедневном уходе. В аварию я попал, возвращаясь от нее. За сиделку платим двадцать тысяч в месяц. Деньги для нас немалые – поровну вычитаем из зарплат. Настина зарплата на треть больше моей.

Мой отец, Гаркунов Тихон Петрович, работал стармехом на траулере. Умер до аварии. О нем мне совсем ничего не известно.

Попытки найти людей, которые могли бы что-нибудь рассказать о моем прошлом, успехом не увенчались. По московским телефонам из старой записной книги никому дозвониться не удалось. Из знакомых да старых приятелей выискался только некий Василий Спиридонов. Вроде в школе учились вместе. По словам Насти, жил он напротив моей старой квартиры в районе Варавина, где Фактория, а если точнее, на улице Воронина.

Больше года назад, в конце лета, мы к нему наведались. Двор я неожиданно узнал: старую котельную с черной трубой; столбы для веревок, на которых сушится белье; пятиэтажный дом силикатного кирпича.

Поднялись на третий этаж: Настя показала мою дверь. Я прислонился к холодному дерматину. Услышу ли свой голос? Нет, тихо.

Напротив – еще деревянная, крашенная коричневой краской, со ржавым почтовым ящиком дверь того самого Спиридонова.

Перед тем как позвонить, заволновался: встреча с прошлым. Голова закружилась.

Вышел алкоголик. Ноги тонкие, трясется, глаза, как у окуня на прилавке, – кроваво-оловянные. «Здравствуй, Вася», – супруга произносит, она его раньше знала немного. Ни слова не сказав, повел нас гостеприимный хозяин на кухню. В помещении находиться было невозможно по причине запаха.

«Что же ты с другом не поздороваешься?» – когда за пустой стол сели, Настя спрашивает. «Да, какой он мне друг». – «А кто же?» – «А никто». – «Не стыдно тебе, Вася? Миша в аварию попал, памяти лишился. Пытается узнать, каким он был. Неужели помочь не можешь?» Вася только ухмыльнулся и на Настю зыркнул. «Чего тебе надо от меня?» – спрашивает. Я кулаки сжал, а жена под столом меня по коленке гладит, сама же к Спиридонову ластится – и все ради меня. «Ну расскажи, какой он был? Ну что тебе стоит? Чего ты злой такой, Васенька? Неужели ничего не помнишь?» – «Помню, почему же, – хитро подмигивает. – Как мы с тобой гуляли помню». – «Ну, это было-то два раза всего». – «И чего?» – «Чего?» – «Про Мишу-то?» – «Про Мишу… да так себе, средней паршивости человечек, зазнавался много. Гнилой изнутри». – «Зачем такие вещи говоришь?..» – расстроилась Настена. «Говорю как есть».

Так и простились, лучше бы не ходили. До сих пор перед глазами этот дружок. Глядит искоса, мутно, сам ноздреватый, фиолетовый… Что я ему сделал? Настя сказала, это от выпивки и несчастной семейной жизни. Я у Спиридонова ее отбил, вот он и бесится, ни с кем познакомиться не может.

Одиннадцатого апреля я вышел с проходной Второго лесозавода. Было это где-то в седьмом часу, то есть до сумерек еще оставалось время. Погода стояла сухая, солнечная. В автобус садиться не хотелось, и мной было принято решение пройтись. Благо до дома пешим ходом не более минут сорока – максимум, часа.

На противоположной стороне Ленинградского проспекта напротив проходной стояло такси, которого я поначалу не заметил. При моем появлении из него выскочила женщина. На ней было рябинового цвета пальто, бежевый шарф в клетку и черные лакированные туфли. Почему обратил внимание на туфли – потому что не соответствовали нашему климату. То есть женщина, скорей всего, не местная.

Встала, мнется, – прямо на проезжей части. В линию тени от забора не входит. Хорошо запомнился пар из ярко крашенного рта. «Привет, – говорит. – Ты меня, наверно, не помнишь». – «Что-то, – говорю, – припоминаю». – «Понятно… Поехали, поговорим?»

Когда сели в машину, женщина объяснила, что прибыла из Москвы, а сейчас мы направляемся в Пур-Наволок, где часто встречались раньше. Это дорогая гостиница у нас в центре, при новой жизни я туда не заходил.

Теперь попробую описать приметы женщины: среднего роста, тощая, скорее бледная, с довольно гладкой кожей. Глаза недобрые, внимательные. Разговаривает свысока, как с маленьким, а сама при этом нервничает. Ощущение остается, что либо скрытничает, либо пытается обмануть. Внешность мне показалась знакомой.

Зайдя в гостиницу, поднялись на последний этаж – сразу в ресторан. Я с такой высоты окрестностей никогда не обозревал. А картина, надо сказать, красивая. Солнце бросает последние лучи. Розовая полоса Северной Двины внизу с черной проплешиной полыньи, свободолюбивые чайки. Вдали хорошо просматриваются Мосеев остров и район Гневашево, где обитает шурин. Даже мысль закралась: а что, если бинокль наведет?

«Меня Мария зовут», – представилась женщина и заказала бутылку вина. «Я вообще не особо пьющий», – говорю. «Да это ж вино». – «Ну, ладно». – «Как ты живешь, Миша? Сколько лет прошло?» – «Не меньше шестнадцати». – «А то и больше». – «Вот этого сказать не могу, поскольку до аварии себя не помню».

Пришлось поведать кратко обо всем, что случилось с моего выхода из больницы. Я говорил, а Мария все вина подливала.

«Почему же мы здесь встречались?» – спрашиваю наконец. «А ты не догадываешься? – женщина пообмякла, лукавые взгляды бросает. – Насте своей ты здесь со мной изменял». – «Да ну!» – для виду хорохорюсь, а сам думаю, что надо бы удочки сворачивать. «Раньше ты совсем другой был», – продолжает как змея шею вытягивать, глазищами гипнотизировать. «Возможно. Но теперь я себе больше нравлюсь». – «Это потому, что ты не помнишь, какой ты раньше был». – «И какой же?» – «Красивый. Вот такого тряпья никогда бы не позволил напялить». А на мне как раз был бушлат ВМФ, подаренный Настей, – вещь практичная и комфортная, и на мой взгляд, стильная. «Как же так можно было измениться?» Тут я из себя легонько вышел: «Ты зачем приехала?» – «Повидаться… спуститься в номер ко мне не желаешь?» – «Не». – «Ну, ладно. Если что, я еще недельку тут поживу. В 313-м».

На том и распрощались. Я за вино деньги приличные отдал, съехал в лифте, вылетел на воздух, продышался и галопом домой.

Поначалу значения случившемуся не придал, несколько дней жил как в тумане. Был уверен – обстоятельства забудутся, инцидент будет исчерпан. Говорил себе: произошло недоразумение; мне и ездить с ней не надо было.

Однако размышления о том, каким я был до аварии не давали покоя. Вспоминались слова и взгляды Спиридонова. «Человек средней паршивости, гнилой изнутри». На то же указывали и воспоминания Марии.

За работой переносить раздумья легче. Знай пили брус, ни о чем не беспокойся.

Одиннадцатое – это у нас был вторник. Значит, в среду я домой вернулся вовремя, как положено. А вот в четверг уже после работы понесло в Пур-Наволок. Зачем-то гулял вдоль реки перед гостиницей. Места выбирал поближе к воде, подальше от людей. Чтоб с одной стороны меня было видно, а с другой казалось, человек сам по себе прохаживается. Армейские ботинки для таких прогулок не предназначены – песок налипает, идти тяжело. Из рифленой подошвы потом не выбьешь.

Придя домой, ботинки обстукал, тайно обмыл – почему-то страшно стало, что Настя все поймет. А она и поняла, думаю. Притихла как-то, спросила, не устал ли.

На работе я общаюсь, а, значит, дружу только с одним коллегой – водителем лесовоза Петровым. Это оригинальный человек. В своей кабине хевиметал всегда на полную врубает. Внешне круглый. Кожа на лице красная. Глаза хитрые, как бы заспанные. Общительный. Его все любят.

Года три назад он ко мне подошел. «Не суди, – говорит, – по внешности, я рак победил самолечением, людей насквозь вижу: ты человек глубокий, аура у тебя индиговая, теменная, значит, ты просветленный, а что в жизни тебе не все понятно, так это нормально, святые всегда с бытовыми проблемами сталкивались». С тех пор у нас место за штабелями, где курим, обмениваемся интересными мнениями. Допустим, по вопросу, откуда взялся мир. Петров считает, что мир – божье творение и главное – при жизни к творцу приблизиться. Я с ним не соглашаюсь: живи по совести, делай свое дело – и хватит с тебя. Много он меня про кому спрашивал. Я ему объяснял, что ничего особого там не видел, ни себя со стороны, ни света в конце тоннеля, а он мне никогда не верил. Посмотрит лукаво, пальцем погрозит – «все ты видел, рассказывать жидоморничаешь». Также и по вопросам устройства общества, бывает, спорим до посинения. Петров считает, что России нужна анархия. Я же склоняюсь к мнению тестя: лучшим строем у нас был и остается коммунистический.

Выслушав про Пур-Наволок, Петров выразил идею, что надо обо всем забыть, так как блуд разрушает целостность личности. Мысль верная, но, с другой стороны, как свою личность понять? Может, она – это я до аварии. На это Петров посоветовал: если очень хочется, то лучше один раз сходить. Тем более женщина не местная, уедет, и как будто ничего не было. А так, мол, жалеть всю жизнь буду. «Иди, Прямой угол, – говорит. – Не рассусоливай. Но помни, что надо тебе во всех обстоятельствах единым и неделимым оставаться. Только так сможешь обрести ты собственное предназначение».

Было это пятнадцатого числа, то есть через четыре дня после нашей с Марией первой встречи. За разговором ушло по три пива, для меня – объем выше среднего. С этим связываю и смелость своих последующих действий. В районе десяти вечера уже был возле Пур-Наволока. Поднялся в 313-й, позвонил в дверь. Только Мария открыла, как я быка за рога: «Пришел поговорить, а не то, что вы подумали». – «А я ничего не подумала, я вообще уезжать собираюсь…». – «Как уезжать? – прошел в комнату, сел на тахту. – Вы же вроде еще неделю пожить хотели?» – «Перехотела». – «Ну, не сердитесь, – беру Марию за плечо, а у самого сердце вот-вот через рот выпрыгнет и в голове вертолет. – Мне же надо с вами поговорить». – «В прошлый раз вы говорить не захотели». – «Это потому, что вы мне сразу в номер спуститься предложили». Посмотрела на меня со злостью и молчит. «Мне важно знать, каким я был, понимаете? Кто я? Как мы познакомились?» – «У меня самолет через полтора часа, машина должна с минуты на минуту приехать». Я женщину кое-как рядышком с собой усадил. «Глупо получается, – продолжаю настаивать. – Скажите хоть адрес. Куда писать?» – «Зачем? Ты же счастлив и так»… И жалостливо меня по волосам погладила. Я тут глаза зажмурил, ее губы своими нашел. Руку на грудь даже сунул. «Не надо», – Мария рывком встала, оправилась, ручку чемодана выдернула, пальто свое натягивает. «Прощайте, Михаил». Я за ней по коридору. «Куда ж вы?» – «Домой». – «Где живете?» – «В Москве. Если бы вам интересно было, могли бы свое прошлое сами исследовать. А так вам на тарелочке с голубой каемочкой подносить, мне выгоды нет». В лифте с ней вниз доехал, до машины довел, чемодан погрузить помог – и все, прощай, спокойная жизнь.

Двадцать третьего апреля, то есть через двенадцать дней после описанных событий, я обратился к своей семье во время ужина со следующими словами: «Прошу отпустить меня в Москву с целью наведения справок относительно моего прошлого».

При этом присутствовали Настя и Митька, а также Петр Ефимович, Вера Игоревна и Евгений Петрович Роговы. Жены шурина не было – пошла с дочками в театр кошек.

За столом, что называется, повисла пауза. Я увидел, как шурин вроде тайно улыбнулся, Петр Ефимович выпрямился и застыл, а Вера Игоревна украдкой глянула на Настю. Тещиного вердикта я опасался более всего. Однако она смолчала.

«Хочешь, поезжай, конечно, – просто сказала Настя. – Возьми на работе отпуск».

Начальник цеха Кравчук бегунок подписывать не хотел, а попытался сразу уволить. Другого рамщика, мол, найти несложно.

Стало немного обидно за выслугу лет, за приобретенные навыки, за трудовую деятельность. Все-таки я и в дереве, и в станках разбираюсь, могу честно сказать, лучше почти всех на предприятии. И помочь меня неоднократно просили, если рама из строя выйдет. И метик сквозь ствол я определю, и с морозобоинами справлюсь, и свилеватость красиво обстрогать умею.

Позже, задумавшись, осознал, что рамщик, объективно говоря, профессия низкой категории, специалистов вокруг безработных много.

В результате сговорились на неделю отсутствия, не больше.

Настя помогла купить билет. Дала из своих денег пятнадцать тысяч. Вера Игоревна испекла пирожков в дорожку. Мы с Митей по душам побалакали, пока мячом об стенку долбили. «Чего, отец, новую бабу завел?» – «Мить, соображай, что говоришь». – «А чего тогда? Чем тебе с нами плохо?» – «Я ж не навсегда ухожу. Просто надо понять, кем я до отключки был». Митька мяч за коробку запулил, домой убежал. Так толком и не попрощались: переходный возраст. А шурин в день отъезда пошутил: «В Москве не дай надругаться над своей невинностью», как будто тоже обо всем догадывался.

До вокзала ехали с Настей и Петром Ефимовичем в его «Ниве». Он провел подробный инструктаж, как вести себя, – не связываться с таксистами и носильщиками, опасаться милиции, постараться ни о чем никого не просить и никому не верить. Для постоя рекомендовал гостиницу «Юность», где сам жил около сорока лет назад.

Я пообещал, что буду звонить в случае чего.

Когда поезд тронулся и родные поплыли назад, показалось, что Насте стало нехорошо – Петр Ефимович приобнял ее, она закрыла лицо руками. Как заметил это, сразу испытал головокружение. Не люблю, когда она плачет. Выбежал бы, кабы мог.

В мои планы входило обратиться в Ветеринарную академию, попытаться восстановить интересы, круг общения, выяснить, как меня воспринимали окружающие. Был ли я достойным членом общества или человеком средней паршивости, гнилым изнутри. Втайне надеялся выйти на Марию и задать ей тревожившие вопросы. Надежды глупые – человека без фамилии и телефонного номера и в Архангельске не сыскать, не то, что в Москве.

Под стук колес обо многом передумал. Раньше просто хотел прожить жизнь. Нравилось повторение раз заведенного ритуала. Точно знал, что ничего, по сути, не может измениться. С телевизионных экранов талдычат: мечтай, надейся, стремись. А я не думаю, что соль в этом. Нет жизни, которая была бы хуже другой. Смысл не в суете, мечтах и переменах, а в том, чтобы прожить свою личную судьбу. Так я себе это представлял и ясно видел.

А потом случились события, из-за которых сижу здесь, на боковухе, смотрю в окно и еду незнамо куда. Теперь ты, Гаркунов, не там и не тут. Личность, которой мало своего существования. Для чего же ты оторвался от корней и закружился по ветру, как липовое семя? Чего ищешь? Такие вопросы не давали заснуть. Плюс дед, сосед, шебуршал пакетами. Закемарил я только под утро с чугунной башкой, а когда проснулся – приехали.

Москва сразу показалась шумной, неродной. Народ толчется, в глаза не смотрит. Но красиво. Дороги освещены, кафешек много, не то что у нас, шаурма одна. Плюс, чего хорошо, номера у них на домах светятся. В Архангельске, пока вплотную не подойдешь, не поймешь, где находишься.

Позже, спустившись в метро, ощутил прилив гордости. Какие дворцы и музеи построены для простого народа. Сколько вложено труда, чтобы нам жилось лучше! Единственное, переживал, что деньги вытащат. Руку в кармане держал, сжимал купюры.

Первым делом доехал до «Юности». Гостиница показалась хорошей, для меня даже слишком. Номер одноместный «эконом», три тысячи рублей. Удобный санузел, широкая тахта, телевизор, мебель из ДСП. Тепло.

При мне было пятнадцать тысяч Настиных денег и десять моих собственных. Неделю прожить можно с шиком. Да лучше оставить родным.

В тот же день, чтобы не терять время, отправился в Ветеринарную академию. Погода в Москве стояла прямо летняя, прахом от земли прошлогодним сладостно потягивало.

Как только увидел кирпичные корпуса за бетонной стеной, возрадовался – неужели, здесь провел свою молодость! За оградкой аллея, по которой спешат студенты в белых халатах, с такими хорошими лицами, что каждого расцеловать хочется. Иду мимо и думаю – вот, этот розовощекий в очках мог быть моим закадычным приятелем, а с той нескладной девушкой двадцать лет назад познал бы я радости первой любви. Возле общежития плакат: «Врач лечит человека, ветеринар – человечество!» Прямо в душу попадают такие слова.

Не удержался, заглянул в анатомическое отделение: круглый зал с длинными партами, доска, большое чучело верблюда. Здесь я сидел, слушал лекции, записывал – впереди рисовалась чудесная жизнь!

Дошел до главного здания с колоннами, голубыми елями и бьющими по ветру флагами. Тут снова гордость взяла за науку, за себя, за то, как страна привечает ветеринарных специалистов.

Cблизи узнал гранитные ступени, ведущие к высоким знаниям. Долго бродил под сводами, среди квадратных и круглых столбов, топтал световые обрезки на старом паркете, разглядывал таблички над дверьми – кафедра иммунологии и биотехнологии, мелкого животноводства, генетики и разведения животных им. В.Ф. Красоты, товароведения, технологии сырья и продуктов животного и растительного происхождения им. С.А. Каспарьянца, ветеринарной хирургии, микробиологии, есть даже кафедра философии. Вспоминал каждый поворот, каждую щелочку, каждый портрет, каждое окошко, каждый шкафчик. Хотелось присесть возле студентов, побалакать с ними. Так вот, за что меня полюбила Мария! За то, что я таким был: парнем в белом халате.

По совету уборщицы заглянул в учебную часть. За столом сидел и писал крупный мужчина в сером костюме. Лицо мясистое, сложение и повадки обстоятельные. На взгляд лет тридцати пяти.

Поначалу я растерялся, не знал, как задать вопрос, поэтому поинтересовался, что делать человеку в моем возрасте, если он хочет пройти обучение. Мужчина осмотрел меня быстро и вернулся к работе. Проинформировал, что подавать можно с июня. Стоимость сто двадцать тысяч в год. Всего учиться надо пять с половиной лет. Есть очная и очно-заочная формы. «Вам какая удобней?» – «Очная». – «Хорошо, учтите только, что там молодежь, школьники в основном».

Что делать? Вышел, походил-побродил, да и вернулся в гостиницу. Было еще часов семь. Только начало темнеть, тоска навалилась. Куда я лезу, в самом деле, к школьникам?

В четырех стенах стало думаться о Марии. Взял листок бумаги, записал:

«Помню, стояла на проезжей части, туфелькой по асфальту цокала.

Помню в тень от забора не зашла, видать, замерзла.

Помню пар из красного рта: пока через дорогу бежала, запыхалась, но виду подать не хотела. А пар, значит, выдавал.

Помню, взяла за рукав и потащила в машину, как маленького.

Помню, в машине зубами клацала.

Помню след от туши у ней на нижнем веке.

Помню, в лифте решил, что озлобилась.

Помню, домой шел против ветра, бушлат нараспашку».

Дописав, повалился на кровать, руки за голову. Что теперь? Включил телевизор. В это время обычно с Настей сериал смотрим. Пощелкал каналы – не за что зацепиться. Думаю опять, зачем приехал? На следующий день утром рано поплелся в академию – прямиком в учебную часть. Там все тот же, как потом выяснилось, начальник курса.

Я к нему с заготовленной фразой: «Вы меня простите, возможно, кто-то есть у вас, кто меня помнит» – и красный диплом на стол. Начальник взял документ, изучил. «Эта кафедра, которая тут написана, – новых технологий селекции сельскохозяйственной птицы, – уже лет десять как упразднена». Но я не отстаю, настаиваю. Он взял телефон, набрал кому-то, мне трубку протягивает. Там голос старушачий: «Мишенька… Я – Маргарита Ивановна, я тебе с лабораторией помогала, как ты, Миша? Ты меня помнишь?» – «Хорошо, – говорю, – не помню». – «А Маша с тобой?». – «Маша?! Вот, как раз Машу-то я и ищу». – «Ну, дай Грише».

Начальник послушал, покивал. Помрачнел как будто, отвернулся даже. «Да, Маргарита Ивановна. Вас понял». Потом объяснил, что это была знаменитая профессор Терехова, которая возглавляла ту кафедру птицы. Она, мол, меня хорошо знает и ценит. Очень настаивает на том, что я обязан к ней зайти. Лучше прямо сегодня вечером, по такому-то адресу, она мне все обо мне расскажет и про Машу тоже, хоть и неважно себя в последнее время чувствует.

Хотел я уже Григория от души поблагодарить, руку ему протянул. А он не жмет, отворачивается. «Вот, ты значит, какой, северный олень. А я тебя за уголовника принял». – «Вы меня, получается, тоже знаете», – улыбаюсь. «А не пошел бы ты на три веселых буквы…» Я ушам не поверил. «За что, товарищ?» Но Григорий мимо как ошпаренный пронесся, дверью хлопнул так, что дипломы попадали.

Что такое? То Спиридонов, то этот вот!

Полетел обратно в гостиницу переодеваться. Женька, молодец, выдал в дорогу свой свадебный коричневый костюм. Вот и пригодился. Ну, думаю, теперь не уйду, пока всю правду не выясню. Хватит загадок. Если я плохой человек, хочу, чтобы мне рассказали, где и что я натворил. С другой стороны, коли профессорша ценила, значит, и хорошее во мне было. Да, и Мария не могла же просто так глаз положить.

Облачившись, себя не узнал. Опытный ветеринар в зеркале. Много испытавший, исколесивший, совершивший не один трудовой подвиг, человек, свою специальность крепко знающий. Настроение сделалось даже приподнятое.

Терехова проживала возле метро «Киевская». Купил девять красных гвоздик. Долго лазил по дворам между заборов, искал дом. А затем случилось следующее.

Двадцать восьмого апреля, около девятнадцати сорока пяти по московскому времени, в районе пересечения Брянской улицы и Можайского вала мотоциклист в черном, лицо скрыто шлемом, выпустил в меня четыре пули из пистолета «ТТ». Одна пуля попала в бедро, одна в грудь, одна по касательной задела руку. Четвертая вошла в фундамент близстоящего дома.

Падая на асфальт, подумал: чужой костюм порчу, гвоздики мну. Неудобно. А потом в наступившей тишине другая мысль поразила, что отведено мне было шестнадцать пустых лет, за которые так и не узнал, кто я: хороший ли, плохой, добрый ли, злой, слабый ли, сильный. И отрезок этот дан не как обычным людям с рождения, а где-то в середине, случайно.

2. Рафаил

15 апреля. Несмотря на холод, день солнечный, и в воздухе чувствуется приближение весны. Прекрасная пора для прогулки. Пока жена спит, я отправляюсь на Невский. Сегодня я намерен проанализировать причины тревожного эмоционального фона, возникшего около двух недель назад. Итак, восстановим события.

Я был в институте на семинаре по гипнотерапии. В тишине скрипнула дверь, и вошла Анна, наш администратор. Извиняясь в своем стиле шепотом на весь зал и строя забавные гримасы, она протиснулась не к кому-нибудь, а ко мне, и шепнула, что меня ждут в вестибюле. Я ответил на быстрый удивленный взгляд сидевшей рядом супруги моей, Ирины, легкомысленным пожатием плеч, с некоторым волнением поднялся и направился к выходу. Раньше меня никто не навещал.

За углом коридора в холле, где обычно ожидают клиенты, располагалась женщина в пальто оранжевого цвета. «Простите, – сказала она, вставая. – Хотела с вами поговорить наедине». – «Мне сейчас неудобно, – ответил я. – Может быть, позже?» – «Конечно». – «Давайте через час, в кафе «Север».

Внешность женщины можно было бы определить как миловидную. Сумочку она держала перед собой, двумя руками, как бы обороняясь. Во взгляде читалась робость, что плохо сочеталось с вызывающим цветом пальто. Возможно, сложности с принятием мира, нарушенные социальные связи, аутичность. Вспоминая о нашей первой встрече, могу сказать, что сразу принял ее за пациентку. В голове моментально сложилось: меня порекомендовал кто-то из института. Причина: я активен на семинарах, многие знают о моих планах стать психологом.

По возвращении в зал, где Зисельман отвечал на вопросы чересчур дотошного Дементьева, снова поймал взгляд жены. Ирина не спросила, что случилось, чтобы не влезать в мое личное пространство. В то же время я отдавал себе отчет, что ей не может не быть интересно. Поэтому прошептал, что приходил педагог по рисованию. Такая версия родилась спонтанно, пока шел по коридору. Скорее всего, мне не хотелось, чтобы жена знала о моих планах начать практику. Она предупреждала, что пока не считает меня готовым к профессиональной карьере в связи с недостатком образования и опыта.

На улице после семинара я вернулся к объяснению. «Странный педагог. Пришел прямо в институт». – «Ты дал ему этот адрес, не домашний?» – Ирина стряхивала пепел в Фонтанку и не смотрела в мою сторону, так как не хотела показывать свою заинтересованность. При этом я понимал, что она меня анализирует, поскольку просто не может без этого. «Да, решил, здесь будет удобней. Уже договорился с Анной, они дают мне бесплатно тот кабинет с окнами». – «Здорово ты все устроил». – «Сильное желание и визуализация. Все, как ты учила. К тому же мне будет приятно, если все увидят, что я развиваюсь как специалист в области арт-терапии». В интонациях последней фразы сквозила ирония. Я рефлексировал, что не могло не понравиться жене, считающей способность воспринимать самого себя признаком осознанности.

Пока я думал, поняла ли Ирина заложенный мной посыл, она смотрела с легкой улыбкой, то есть долго не отрывала взгляд, устремленный куда-то в область моих бровей. Ее волнистое темное каре на ветру напомнило птицу, пытавшуюся взлететь. Интересный образ, который наводил на цепь ассоциаций. Скоро весна. Лед треснул, вода под ним заворочалась, подобно обсессивно-компульсивной личности под давлением невроза. Теперь при виде воды меня уже не охватывает ужас, как раньше. Все течет, все меняется…

Ногу в своем любимом казаке Ирина поставила на перекладину ограждения. Я глубоко вздохнул. Мне показалось, жена мыслит о чем-то, не доступном моему пониманию.

«Я быстро – туда-сюда». – «Окей». Ирина кивнула и пошла к машине. «Ты меня подождешь?» – Сделала страстный танцевальный разворот, чтобы у меня не закралось подозрений относительно адекватности ее восприятия: чувство юмора – признак психического здоровья. Сказала по-французски: «Пуркуа па?»

Почему по-французски? Этот вопрос мучил, пока я бежал к кафе. Пару раз оглядывался, боясь, что Ирина следит. Откуда этот страх? К тому же незнакомка в пальто могла на самом деле оказаться учителем по рисованию! Она так и не объяснила своих намерений. Но зачем я наврал про класс с окнами. Ведь Анна может рассказать жене обо всем, язык у нее без костей. Вскроется-то в любом случае обязательно. Все это было крайне неудобно и ставило меня в ложное положение. К тому же французский язык ассоциируется у нас с общим хобби, связанным с кинематографом, где часто исследуется тема любви. Значит, жена уже поняла, что я иду на свидание?

Незнакомка сидела за столиком «Севера», как назло, прямо у большого окна, выходящего на Невский. Когда я, отдуваясь, чтобы скрыть легкий тремор, сел напротив, она ненадолго подняла глаза. «Вы меня, наверно, не помните. Я Мария». – «Кухня «Мария», – зачем-то грубо пошутил я. – Не помню. Мы знакомы?» – «Конечно».

Типаж у женщины был не мой. Я люблю уверенных интеллектуалок, поскольку считаю главной своей эрогенной зоной мозг, а в данном случае имела место скорее ролевая модель – «ребенок». Скованность женщины говорила о том, что она нуждается в защите. У нее было бледное лицо, свидетельствующее о нервной структуре личности. Тонкие пальцы бегали по пустой чашке, как будто там еще оставался горячий кофе. Любопытно. Однажды к нам приходила такая же зажатая пациентка. Потом из аудиозаписи, которую я расшифровывал, выяснилось, что она нимфоманка. Это открытие перевернуло мои представления о женщинах. Никогда не суди по наружности, как правило, все наоборот. Кстати, материал лег в основу прекрасной статьи жены о причинах супружеских измен.

«Дело в том, что двенадцать лет назад…» – начал я. «Знаю», – перебила Мария. «Вы знаете обстоятельства моей жизни?» – «Да». – «Мне почти удалось восстановить пробелы…» – «И тем не менее вы меня не узнали…» – «У вас есть доказательства?» Тут Мария наконец оторвалась от кофейной гущи и с удивлением взглянула на меня. Ее глаза были, как мне показалось, правильной формы. «Доказательства чего?» Я понял, что поторопился. Намек на знакомство в прошлом еще не был обвинением.

За стеклом ходили десятки и сотни носителей когнитивных систем, среди которых могли быть наши общие с Ириной знакомые. Кафе находилось недалеко от Психологического института. Мне то и дело казалось, что я вижу черный джип, выскакивающий со стороны Фонтанки. Подошел официант, но я отказался сделать заказ. «Все это очень любопытно, но нам придется продолжить в другом месте и в другое время. Я очень спешу». – «Если не хотите, мы можем вообще не говорить о вашем прошлом… или вообще не говорить».

Это была профессиональная ловушка. Каждый психолог знает: чтобы разобраться в настоящем, копай в прошлом. «У вас психологическое образование?» – «Нет». – «Мне хотелось бы поговорить о моем прошлом, но не здесь и не сейчас». Мы договорились встретиться на следующий день в тринадцать тридцать в Румянцевском саду.

Возвращаться было тяжело, мозг лихорадочно изобретал несостоявшийся разговор. «Ну, как?» – спросила жена, когда я залез в нашего тонированного «буйвола». – «Вся в себе. Как и полагается художнику». – «Не скажи. Художники больше направлены вовне. Стараются воспринимать реальность эмоционально». – «Эта как раз была не такой».

Мы покатили по набережной. Я всматривался в прохожих, боясь увидеть оранжевое пальто, и продолжал рассказывать, чтобы выглядеть непринужденным. «Договорились, что буду ходить раз в неделю. Причем не в здание института. У нее своя студия». – «Она тебе понравилась?» Жена успела снова закурить. Выпустив дым в окно, посмотрела на меня и ободряюще улыбнулась. «Она мне интересна», – признался я.

На следующее утро я подошел к Анне и попросил об одолжении – ни о чем не говорить Ирине. Сказал, что ко мне пришла пациентка, и я не хотел бы никаких личных конфликтов на почве профессиональной ревности. Дал понять, что лечить буду с помощью арт-терапии. Даже, мол, попытался снять студию в институте, но пациентке удобней в другом месте. В общем, как мог, устранил последствия своей растерянности.

Необходимо было подготовиться к предстоящему разговору, наметить стратегию поведения. В случае, если наша связь имела болезненные последствия для Марии, попытаться их нивелировать. В институте есть специалисты, помогающие избавиться от эмоциональной зависимости, тот же Дементьев, не говоря уже о Зисельмане. Я бывал на соответствующих семинарах и мог бы предложить несколько всем известных шагов. Перепишите сценарий жизни, распутайте клубок детских травм, найдите в себе точку опоры, создайте гармоничные отношения. Рецепт хорошо изучен, вопрос в том, чтобы найти правильные слова. Я предполагал и худший вариант: ребенок на стороне, аборт с последствиями, развод и депрессия. Если ко мне будут претензии, делать акцент на том, что я теперь другой. Быть подчеркнуто вежливым, выглядеть чуть виноватым.

В качестве одежды выбрал серый пуховик и темные штаны, чтобы ничем не вызывать возбуждения. Для теплоты поддел синий свитер со звездами, подаренный Ирой. Не знаю, чем он ей понравился. Мне эти мультяшные рисунки всегда казались двусмысленными.

Согласно прогнозу погода должна была быть холодной. Но к двенадцати выглянуло и сразу стало припекать солнце. Даже в новостях передали, что поставлен какой-то температурный рекорд. Мария сидела на скамейке в своем вызывающем пальто. В руке у нее была раскрытая книга. «Беллетристика, любовный роман», – почему-то подумалось мне.

Приветливо улыбнулся, но присесть не осмелился, как бы приглашая пройтись. «Хорошо, что вы пришли». – «Как могло быть иначе». Звук собственного голоса показался мне приятным. Раньше я так ни с кем не разговаривал. Слова выходили неторопливо, без усилий, откуда-то снизу живота, как описывается в пособиях по ораторскому искусству. Движения тоже приобрели плавность. Если бы не солнце… Пришлось немного пробежаться, поскольку я не вышел вовремя, традиционно провожая до института Ирину, и теперь пот тек градом. Однако снять пуховик я не мог из-за дурацкого свитера.

Мы двинулись по гравийной дорожке мимо старых черных деревьев с ранами обрубленных ветвей, замазанными зеленкой. Мария ступала легко. Интересно, сколько ей лет. До сих пор не разбираюсь в возрасте.

Тени показывали спектакль прошлого. Бесформенный силуэт в пуховике и четкий – в пальто. Вначале они были видны на фоне гравия. Потом попали в ловушки высоких крон. Миновав один из бюстов, мы подошли к чаше фонтана.

«Так вы хотели о чем-то поговорить?» – снова подал голос я. «Вот думаю, с чего начать. И вообще, стоит ли». Она усмехнулась, быстро взглянув на меня. «В общем, вы меня, значит, не помните…» – «Ну, почему же. Меня погружали в гипноз, я рассказывал про девушек, с которыми был знаком. Среди них наверняка были вы». Мария нахмурилась. Как именно нахмурилась? Я бы описал это словом «недоверчиво».

«И что вы о них рассказывали?» – «С некоторыми я вел себя не лучшим образом. Бросал их, обижал. Был не готов построить равноправные отношения. Надеюсь, этого больше не повторится».

Накануне я решил быть предельно строгим к себе. Нелегко обвинить человека, способного к беспощадному самоанализу. Этот ход должен был, с одной стороны, расположить, с другой – лишить противника аргументации. Мои слова возымели действие. Мария остановилась и задала следующий вопрос. «Вы счастливы?»

Я ожидал чего угодно, только не такого беззастенчивого внедрения на мою территорию. Не у всех людей развито чувство такта. Отвечать следовало осторожно. Если сказать, что счастлив, – можно спровоцировать месть. Ответ «нет» означал бы крик о помощи. Возведение барьеров – это искусство, приходящее с жизненным опытом. Допустим, эта женщина обладает компрометирующим меня знанием. Тогда она могла в обеих случаях направить его против установившегося в моей жизни статус-кво.

Следующие мои слова были верхом дипломатичности и в то же время приглашением перевести дискуссию в более профессиональную плоскость. «Ключ к счастью – анализ, которому я учусь. Поэтому мне так важно услышать, что привело вас ко мне. И попробовать, при необходимости, совместно найти выход из сложившейся ситуации. Только проговорив проблему, можно найти решение».

Мария задумчиво кивнула. «Вы немного странный, – сказала она с горечью. – У меня нет никаких проблем. Я приехала, потому что соскучилась. Рада, что у вас все хорошо».

Мне не понравился ее тон. Она пыталась вызвать во мне угрызения совести, то есть манипулировала. Непонятно, как строить разговор дальше. Но Мария взяла эту заботу на себя. Остановившись в районе обелиска и пришпилив меня к нему взглядом, она выдала одну маленькую тайну, касавшуюся моего прошлого, о чем, кстати, никто не просил. Мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Все это время женщина находилась в моей зоне комфорта, видимо, ожидая похвалы, а может быть, просто изучая мои реакции. Пришлось принять закрытую позу. Финал разговора вышел скомканным. «Вы больше ничего не хотите спросить?» – «Нет, спасибо». Мария протянула мне ладошку и сухо попрощалась. Спустя пару минут, я наконец – распахнулся и вышел следом. Оранжевое пятно плыло по набережной к Благовещенскому мосту, выделяясь между темных, как фобии, фигур петербуржцев. Когда я наконец снял пуховик, свитер был насквозь мокрым.

Последовательное изложение действий и мыслей обнаруживает их связь, а также выявляет взаимоотношения с объективным миром. Вернувшись домой, я попытался подробно все вспомнить и записать. Главным вопросом были мотивации Марии. Зачем она приехала? На какую реакцию рассчитывала? Ее целью, очевидно, была провокация. Увидев во мне подкованного противника, женщина отступила.

Я смотрел на страшное пятнистое море из окна комнаты, упираясь локтями в свой пока еще детский письменный стол. Передо мной лежал раскрытый дневник. В жизни что-то менялось, наполняло отрицательно окрашенными эмоциями, выражающими ощущение неопределенности, трудноопределимыми предчувствиями. Важно все взвесить и обдумать, а затем принять решение.

К концу рабочего дня я постучал в кабинет жены. Она читала книгу, по своей привычке делая пометки на полях остро заточенным карандашом. Улыбнувшись и сняв очки, Ирина привычным жестом указала на мое любимое «спасательное кресло». Сколько раз оно перевозило меня через «море хаоса» к «берегу разума».

«Захотелось поговорить про художницу, – начал я, сделав глубокий вдох и кладя расслабленные руки на мягкие подлокотники. – Она, кстати, не художница». Ирина заинтересованно подалась вперед. Ее лицо просветлело. «Это я поняла». – «Как?» Вопрос был задан без удивления. Кто бы мог серьезно усомниться в проницательности доктора психологических наук?! «Ну, ты бы видел себя, когда придумывал про изостудию, – прятал глаза и потел, как обычно…» – «Да-да. Вегетатика». – «Ничего страшного. Что ты сейчас чувствуешь?» Над столом повисло ожидание. Жена не торопила меня, давая сформулировать. Время, которого не хватало в жизни, всегда находилось в ее кабинете.

«Вначале я подумал, что хочу помочь той женщине, – сказал я. – Поэтому согласился на встречу, которую она предложила». – «Почему ты не рассказал мне?» – «Ты же против того, чтобы у меня были клиенты». Ирина отвела глаза, и знакомое нетерпеливое движение подбородка выдало легкое раздражение. На секунду я даже усомнился в том, что сделал правильно, придя сюда. «Может, нам не стоит продолжать? Обратимся к третьей стороне?..» – «Дорогой, Раф, – устало улыбнулась Ирина. – Я горжусь тобой. Хочу, чтоб ты об этом знал. Горжусь тем, что ты пришел. И что хочешь разобраться, а не пускаешь все на самотек». Чего скрывать, мне было приятно такое слышать.

«Так как ты хотел помочь ей?» – «Профессионально. Мне показалось, у нее внутренняя боль…» – «В связи с чем показалось?» – «Она смотрела на меня с надеждой». – «С надеждой?» – «Мы встречались ранее. И, видимо, любили друг друга». – «Опиши ее». – «Она больше подходит под ролевую модель – ребенок. Аутичная, робкая». – «А внешне?» – «Я бы сказал… без возраста. Походка легкая…» – «Среда?» – «Не успел уточнить, но, наверно, артистическая». – «С чего ты это взял?» – «У нее было яркое пальто». – «Что тебе в ней понравилось?» – «Какая-то покорность… она ничего не хотела». – «Рабская покорность русской женщины, – в глазах Ирины вспыхнули знакомые искры. – Чудесно». Почуяв тему, она делала «стойку» и всегда потирала кисти рук.

«Мы погуляли по парку. Потом женщина заплакала и ушла», – продолжал я. «Ты не поцеловал ее?» – «Нет» – «Почему?» – «Я не…» – «…не успел». – «Скорее, не захотел». – «Ты испытываешь потребность ее найти?» – «Да». – «Конечно. Тебе это не может не быть интересно. Почувствовать то, что ты чувствовал когда-то…» – «Не уверен, что дело в этом, – помотал головой я. – Мне необходимо разобраться в прошлом, а не безответственно переспать с новой пассией». – «Но переспать и есть разобраться». – «Не думаю. Это ничего не изменит».

Формулируя ответ, Ирина наклонила голову и постучала пальцами, унизанными фамильными кольцами, по сукну столешницы. Затем резко вскинулась, смахивая волосы с лица, и снова улыбнулась мне. «Видишь ли, девушка явно приехала с определенной целью. Тебе показалось, что она хотела помощи, но ей нужно было другое. Можешь сказать, что?» – «Любовь?» – «Бинго. Ты ей не дал того, чего она хотела. Ты оказался слишком умным». – «Но с другой стороны, я ведь мог многое о себе узнать». – «Мог, но что бы ты делал с этим знанием? Измена в любом случае – лишь экскурсия. Подтасовка, уклонение от жизни… Рано или поздно надо либо свернуть окончательно, сделав боковой путь магистральным, либо вернуться. Либо обмануть. Взрослость проявляется в том, чтобы жить здесь и сейчас. Удивительно, несмотря на амнезию, ты оказался взрослей глупенькой овечки. И, похоже, преподал ей урок верности».

Речь Ирины обладает удивительным свойством. Стоит ей заговорить, как тревоги уходят. Возвращается уверенность в том, что поступаешь правильно.

Когда мы вышли, несколько человек стояли на набережной Фонтанки и фотографировали огненный закат. Потом Фейсбук пестрил одинаковыми кадрами. Ирина сказала, что люди предсказуемы и в целом мало отличаются друг от друга.

Я сел на свое пассажирское место. Прежде чем включить зажигание, жена взяла мою руку в свою: «Хочу, чтобы ты понял. Если почувствуешь необходимость уйти с магистрали, я с этим справлюсь». – «Хорошо». – «А теперь предлагаю отметить нашу общую победу». Мы включили мантры и понеслись по Питеру. Я приоткрыл окно, чтобы впустить в себя все многообразие жизни. Впереди рисовалось лето на балтийском берегу – прибрежное кафе «Альбатрос» со свежими мокрыми ромовыми бабами, чтение в тени на пляже с обязательным обсуждением прочитанного на вечернем променаде.

Заехали в любимый ресторан авторской кухни «Дискурс». Тут вместо стен – книжные шкафы. А еще есть проектор, транслирующий фильмы семидесятых. Обожаем этот период, особенно французов: разве было что-то лучше в истории кинематографа? К сожалению, сейчас уже не снимают интеллектуальное кино.

Заказали бутылку красного, и когда выпили по первому бокалу, я начал в свою очередь задавать вопросы. Иногда хочется, как говорит Ирина, «поиграть в психолога». Спросил, испытывала ли она ревность во время моего рассказа. Жена призналась, что первый укол почувствовала в тот момент, когда за мной зашла Анна и сказала, что меня ждут. Это был явный «привет из прошлого». Потом по моему взволнованному лицу легко было догадаться, что ждала именно девушка. Вранье про художницу было шито белыми нитками, я врать не умею. А когда рассказал, что собираюсь ходить в изостудию регулярно, жена поняла – адюльтер предполагается системный. Поэтому в тот момент, когда я зашел в дверь психологического кабинета и стал рассказывать, главной эмоцией Ирины была благодарность.

Наш столик находился в углублении за подвязанными темными драпировками. Уютно светила лампа, звучал французский аккордеон. В полупустом зале перед нами сидела только одна пара. Седоватый мужчина в очках, похожий на профессора, и маленькая круглая дама в индийской накидке. Дама бурно жестикулировала, позвякивая браслетами. Видимо, пыталась в чем-то убедить мужчину. «Постулируемая субъектность сельскохозяйственной птицы в данном случае не работает, как чистый солипсизм…» – послышалось мне. Ирина закатила глаза. Я развязал лямки, опустил шторы, и мы пустились во все тяжкие. Целовались, как безумные. Жена залезла мне на колени и выразила готовность исполнить одну эротическую фантазию вне очереди (мы соблюдаем очередность, чтобы никого не обидеть). Я признался, что часто представляю себя в образе цезаря, которому прислуживают наложницы.

Дома жена накинула на меня лисью шубу и усадила в высокое кресло отца, всемирно известного психиатра, создав, таким образом, импровизированный трон (второе такое же кресло из семейного гарнитура находится в психологическом кабинете на Фонтанке). Держу пари, немногие видели Ирину Федоровну Павликовскую исполняющей танец живота. Шикарный вечер, который запомнится надолго.

Таким образом, инцидент оказался исчерпан. Позже воспоминания о Марии вызывали во мне только легкое чувство брезгливости.

Свернув к Фонтанке, я пошел вдоль реки. Миновал Измайловский сад, наше тайное место. Лошадь-самолет на колесах, леший под зонтиком, шар с театральными масками, кошка с птичьей клеткой внутри. Мы с Ириной подолгу простаивали перед скульптурами. Тут я пытался формулировать первые ощущения. Здесь понял огромную важность чтения для формирования ассоциативных связей. А также необходимость непрестанного наблюдения за внешним и внутренним миром.

Звоню в дверь, прохожу через холл, беру ключи у Анны, которая сегодня выглядит торжественно. Черное платье в белый горох и большой красный цветок в волосах придают ей задорный вид. Несмотря на то, что у Анны лишний вес, она пользуется успехом в личной жизни. После моей просьбы у нас установились прекрасные отношения. Аня даже спрашивала моего совета, как вести себя с очередным молодым человеком, долго не отвечавшим на смс. Я порекомендовал кое-что из методик целеполагания: а именно постановку сроков. Писать по одной эсэмэске в два часа на протяжении недели, если ничего не получится, бросить затаю. Это привело к желаемому результату, Анна все-таки встретилась с предметом своих грез.

«Здравствуйте, Рафаил Тихонович», – с уважением говорит Анна. «Здравствуй, Аня». Хорошая девочка, раскованная, но не навязчивая.

В коридоре наталкиваюсь на Якова Борисовича. Это небольшого роста мужчина лет семидесяти пяти, с черными, глубоко посаженными глазами, пышными бровями и поросшими темным волосом толстыми пальцами. Ходит он медленно. Останавливаясь передохнуть, подолгу смотрит на кого-нибудь. Может заглядывать в кабинет, пугая женщин, или просто наблюдать проходящих мимо сотрудников. Яков Борисович Зисельман – всемирно известный специалист в области гипносуггестивной терапии.

В институте ходят слухи, что у профессора прогрессирует слабоумие. Сотрудники разделились на два лагеря: одни считают, что светиле пора на покой, другие – что экспертов такого уровня надо использовать до последнего. Мы с Ириной принадлежим ко второму лагерю. Я лично имел честь убедиться в способностях Якова Борисовича так как проходил у него курс лечения после выхода из комы. Зисельман погружал меня в гипноз, пытаясь вернуть память после того, как мое тело было найдено без сознания на треснувшем льду реки Пряжки.

«Привет», – набрасывается Зисельман, когда я почтительно останавливаюсь. Шея у старика почти не поворачивается. Через какое-то время я начинаю ощущать жжение, как будто меня просвечивают насквозь. Долго с гипнологом стараюсь не разговаривать. «Как самочувствие?» – «Все хорошо, Яков Борисович». – «Пришел в альма-матер?» – «Хочу зайти в кабинет, кое-какие дела подчистить». – «Ну, давай, подчищай». Боком удаляюсь, а Зисельман хитро провожает, застыв вполоборота. Сумасшедшая энергетика – кажется, он знает о тебе все. Как можно говорить, что «Зисель сбитый летчик»? Люди типа Дементьева не справляются с профессиональной ревностью. Ирина шутит – у Дементьева осталась только одна зависимость: от собственного эго.

Поднимаюсь на второй этаж, открываю кабинет с табличкой «Павликовская». Вот место, где я «вылупился и оперился». Старинный стол, который жена перевезла специально, чтобы «чувствовать над собой крону корней», а также стул, о котором уже говорилось. Салатового цвета стены, бледно-зеленые шторы, шкафчик светлого дерева с книгами по семейной психологии. Именно по ним я начинал знакомство с литературой. А также бежевое «спасательные» кресло и толстый ковер цвета водорослей с золотистыми древнегреческими волнами по периметру – то самое «море хаоса».

Обычно в психологических кабинетах должна быть расслабляющая и обезличенная обстановка. Чтобы ничто не вызывало бурного интереса клиента и не давало ему повода отвлечься от собственной истории. Однако у Павликовской есть фирменные приемы. Например, стену позади ее стула украшает абстрактная картина с большим оранжевым пятном и колесом сансары. На шкафу стоит бюстик Петра Первого. На подоконнике – горшок с домашним растением, диффенбахией. Каждый из этих предметов рассчитан на вопрос клиента. Картина дает повод жене немного рассказать о буддизме. Бюстик Петра Первого – о выгодах рационального мышления и активной жизненной позиции. А диффенбахия – о том, как чувствует себя женщина при слишком заботливом мужчине-отце: поливать поливают, а вот гульнуть уже не получится. Иногда супруга во время приема зажигает ароматические палочки: несколько наборов – роза, сандал, ваниль – всегда хранятся в правом верхнем ящике стола.

Мои любимые – сандаловые, от них так сладко гудит в голове. Тот же аромат больше всего нравится Ирине. Сейчас я открываю правый верхний ящик, достаю упаковку для медитации, ставлю палочку в подставку со слоном и поджигаю. Затем сажусь в кресло жены и некоторое время сижу, не двигаясь, с закрытыми глазами. Вскоре в память начинают вплывать воспоминания. Я не пытаюсь управлять сознанием, просто нахожусь в потоке, настраиваясь на прошлое.

Вижу жену, расшифровывающей аудиозапись моего голоса в ночном кабинете института. Она склонилась под лампой с абажуром из цветных стеклышек, который я разглядывал часами, представляя, что и синий, и красный, и зеленый, и желтый пришли к нам в гости. Мне тепло, колени укрыты пледом, глаза сами собой смыкаются. Я снова засыпаю, а когда просыпаюсь, опять вижу стол, лампу, женщину.

Это период восстановления. От головы Ирины тянутся проводки наушников, которые связывают ее с моим внутренним миром, они помогут разобраться в нем и объяснить его мне. В какой-то момент женщина отрывается от работы и поднимает глаза. Ее умный взгляд исполнен нежности. Сколько раз она повторяла, что получить такого клиента было для нее огромной удачей.

Один из основных вопросов, которые толкают нас вперед, – почему все случилось так, как случилось. Бывает, ответить непросто. Но это не значит, что бесполезно пытаться. Всегда есть логическое объяснение. Вслед за Ириной я считаю свое падение на лед результатом неправильных установок. По ее словам, мне суждено было упасть, чтобы, оттолкнувшись от психического дна, вынырнуть на поверхность, в план реальности. Во мне было огромное желание перемен. Благодаря ему моя жизнь сейчас выглядит иначе. Я стремлюсь проживать каждый миг осознанно. Пытаюсь быть взрослым. Мне нельзя сдаваться, идти на попятный. Я должен мыслить позитивно, чтобы никогда не повторять ошибок прошлого.

Наконец дверь открывается и входит мой добрый гений. «Ты уже здесь, – улыбается Ирина, внося в комнату свежесть своей уникальности. – И свечу зажёг, умница. Готов принимать пациентов?» На ней мой любимый «костюм училки», синий, с блестящими пуговицами. Волосы забраны в пучок, глаза подведены карандашом, губы накрашены вишневой помадой для брюнеток. Именно такой жена приезжала в больницу, где я выходил из комы: такой, я ее полюбил. Ирина кладет сумочку на стол, садится рядом, потеснив меня на своем стуле, по-дружески закидывает руку на плечо. «Мне захотелось больше узнать об отце», – тихо говорю я.

3. Варахиил

«Здравствуйте, Варахиил! Меня зовут Мария, и я пишу вам из Москвы, поскольку не имею возможности встретиться лично. Мы были знакомы раньше. Знаю, что вы не помните ничего до определенного момента своей жизни. Сейчас она полностью посвящена вашей жене, и это прекрасно. Однако в интересах истины, которая, как мне кажется, даже лишая покоя, оказывает благотворное влияние на существ человеческого происхождения, хочу сообщить следующее: у меня есть некоторые сведения о том, почему вы не хотели быть с Соломеей раньше. То есть до того, как все забыли. Вы мне сами рассказывали. Возможно, сейчас этот опыт помог бы вам что-то переосмыслить, от чего-то освободиться, обрести более глубокое и объемное понимание мироздания и своего места в нем. Ответьте на это письмо, если вас заинтересовало мое предложение. Спасибо».

Я и так был на взводе: воскресенье, блять, красный день календаря, Стелла должна танцевать в «Соме», а тут еще эта муть – мироздание, понимание. Испугать, что ли, эта пизда меня решила? Или развести на бабки? Для спама слишком лихо, да? Или они уже научились залезать в файлы компьютера? Откуда эта Мария знала роль, которую играла Стелла когда-то? Поддавшись эмоциям, я написал: «Дорогая Мария. Иди на хуй».

Утром мы, как обычно, сняли сети с Саней. Парень выглядел так, как будто ему дала его жаба-жена – пел и пританцовывал. Я ее видел пару раз. Ростом полтора метра, руки жилистые, кулачки злые. Однажды Саня (на самом деле он Сунан, сунь в анус, легко запомнить) пришел на ночную рыбалку с таким фонарем, что хоть бросай его в воду вместо люминофора.

Улов у нас получился хороший – кое-что из мелочи, три окуня, змееголов и здоровенный тунец. Если на круг, получается где-то по восемьсот бат – на пиво хватит.

Вернулся домой около четырех. Стеллы не было. В день выступления она всегда уезжает раньше. Надо настроиться перед танцем. Жена у меня – шаман. Неудивительно, что вокруг всегда творится столько пиздеца.

В тот день особо я ничего не планировал. Думал, просто посидеть, повтыкать, посмотреть на воду. Может, порисовать, если будет настроение. К тому же надо было отсканить Стеллкину фотосессию. Она хотела показать ее одному пидарасу из модного журнала. Все мечтала, что ее заметят серьезные продюсеры, позовут сниматься.

Короче, сел я в кресло, достал Корону, заслюнявил блант, сделал пару тяжек. Мысли побежали, как мадагаскарские тараканы. Ничто не предвещало паранойи, но меня-таки накрыло. Не думаю, что дело в траве. Может, то письмо было замедленного действия.

Факты стали цепляться один за другой. Вспомнилось, как сегодня утром Стеллу как-то слишком сильно разморило. Мы висели в гамаке, пили винчик. Я мечтал, как распишу нашу хижину. Адам и Ева живут в раю вместе со змеей, жрут плоды со всех деревьев и не парятся. Жена слушала рассеянно. Я задал ей вопрос, нормальный ли сюжет? Помню, этот блядский отсутствующий взгляд. Не рановато ли ты выехала – за три-то часа?

В шесть я сорвался. До «Сома» минут пятнадцать. Внутри из посетителей еще никого не было, если не считать двух угашенных нерусских туристов. Как всегда, перед входом дежурили Ваня с парой проблядушек. Я сходил в гримерку, потыкался в дверь Стеллы – закрыто. Взял ипу и вернулся в зал. «Посижу, – говорю Ване, – на веранде, подожду жену. Не рассказывай, что я тут, и подруги пусть молчат. Ты же знаешь ее характер». Ваня нахмурила лобик и сказала по-нашему – «халасо».

Давно приметил место в тени. С дороги не видать, зато улица как на ладони. Шлюшка не расскажет – у нас с ней контакт. Год назад познакомился с Ваниным бойфрендом, пенсионером с Урала. Брал его на рыбалку, расспрашивал обо всем. Оказался веселый мужик, тоже, как и я, рос без родителей. Доказывал свое право. В тюрьме сидел, хотя по виду не скажешь. Ваан крепко втюрилась, целый год лила слезы, когда пенс с пенисом уехал. Приходила даже к нам послушать русскую речь.

В половину седьмого подкатил знакомый джип цвета дерьма, и оттуда выскочил клоун Наронг в своей расшитой пижаме. Открыл дверь, подал ручку Стелле. Я как ее увидел, пелена на глаза упала. В том самом синем платье, тварь, которое я подарил. Вопрос: куда ездили – в ресторан или сразу в гостишку? Если бы тайский мудвин двинул за ней, я бы там его и угандошил. Но он поцеловал Стеллу в щеку и съебался. На пустом месте скандал разводить не хотелось, я же не лох, надо было выяснить подробности. Подмигнул Ване, но та отвела глаза. Люди всё знают, люди всё видят.

К семи начал подтягиваться народ. «Сом» самый большой клуб на Яо Яе, так-то здесь деревня. Приходят в основном европейские ебыри из ближайших гостиниц. Редко пары. Подростки, как их называет Стелла, за шестьдесят – в шортах, с рюкзаками, на бодрых щах. Хотя в последнее время к ней стали ездить местные, среди которых несколько непростых. Тот же Наронг – у него магазины «Севен Элевен» в порту. Рассказывали, что в Пхукете тоже. Стелла говорит, охмуряет богатеньких для нашей же пользы. Так я и поверил. Девяносто девять процентов ее аудитории – развратные мужики, в том числе муслимы. Знаю их, как обзалупленных – на уме одно.

Над гостями клуба замаячила белобрысая башка Фрица. Это высоченный инструктор по дайвингу, которого я стал в последнее время слишком часто засекать в районе нашего дома, на мелководье, где обычно купается жена. Однажды Фриц вылез на берег и разлегся прямо под нашими окнами. Просто-напросто откровенно разложил муде на нашей сковородке. Пришлось выйти, объяснить популярно, чья это территория. Больше на район он не совался, зато пожаловал сюда – радостный, с букетом. Я встал поздороваться. Фрица как ветром сдуло.

В семь тридцать заиграла Афта дарк, Тито и Тарантула. Я протиснулся в набитый зал и притаился в углу. Стелла уже вышла с Белышом, красиво изогнувшимся на ее шее. Программу знаю наизусть – тот самый всем известный танец Сальмы Хайек, почти один в один. Вопрос тут не в хореографии, а в исполнении.

Вначале Стелла двигается плавно, как будто не хочет беспокоить змею, устроившуюся на тепленьком. Самое интересное начинается, когда вступают тамтамы и появляются две тайки с факелами. Танец ускоряется, движения Стеллы становятся бешеными. Белыш просыпается, а кто бы не проснулся? Хорошо, что до Яо Яя не добрались защитники животных. В определенный момент моя колдунья вступает с питоном в магический коннект, который никого никогда не оставляет равнодушным. Не буду здесь вдаваться в подробности, но все это имеет под собой философию. Типа, нельзя сопротивляться неизбежному, но можно вступить с ним в игру. Я не слишком силен в объяснениях, Стелла это круто раскладывает. Астральная воронка и символический фаллос – что-то такое.

Шоу содержит элементы импровизации. Иногда змея чувствует вайб и делает то, чего захочет Стелла. Ради этого в «Сом» и набивается столько трахателей уток, которые ни хрена не смыслят ни в философии, ни в собственной религии. Одно время в программе еще были трансы, но потом их убрали, как слишком скучный номер. Сложно жить рядом с такой примой, теперь вы догоняете. Даже удавы не справляются.

Ближе к концу композиции я увидел, что Ваня сделала жест в сторону Стеллиной гримерки. Не сразу понял, что имелось в виду, но на всякий решил метнуться.

Тито и Тарантула еще не доиграли, Стелла была в трансе, закатывала глаза и гладила питона, в общем, общалась с духами. Я втопил к шторке у нее за спиной и оказался в коридоре, где уже сегодня был. В гримерке никого. Колышутся перья, может, от сквозняка. Постоял-постоял, открыл шкаф с платьями. Туда бы взрослый мужчина не залез, но я все равно проверил между складками. Собирался уже возвращаться, когда осенило выглянуть во двор через черный ход. Там-то я его и засек.

Наронг, ебать его в жопу, прислонился к джипу и нервно курил. Я сплюнул и без лишних разговоров пошел на него. Со мной сложно, когда падает планка. «А ю вэйтинг фо самбади, фака?» «Ноу», – таец замотал головой. Как раз вовремя, потому что я резко выбросил руку и смазал его по левой скуле. Гад успел юркнуть под локоть, атаку развить не получилось. Тогда я выкинул лезвие, которое ношу специально для таких случаев. Мы пару раз оббежали вокруг машины. Ящерица, пожирающая мусор, что-то крикнула (я пока на местном не шпрехаю, если не считать ругательств), и с улицы подтянулась толпа тайцев. Пришлось отбросить перо. Ну, что же, господа, можно и так. Стеллин хахаль для приличия тоже остановился. Это меня и подвело: слишком обрадовался. Подлетел и в тот же миг получил по носу. Из глаз искры, вкус юшки на зубах. Учил тайбо, гандон, заехал с ноги. Ну, и что – я только озверел. Давай месить руками, лишь бы попасть. Наронг уворачивался-уворачивался, потом не выдержал, сиганул через кусты. Я за ним, хер бы там. Исчез в пыли, куай.

Одержав победу, надеешься, что хоть «спасибо» скажут, а получаешь хер на постном масле. Стелла стояла у входа и хлопала глазами, показывая, что она тут не при делах. Я схватил ее за руку и потащил к дому. В пальмовой тени прижал к волосатому стволу и легонько придушил: «Хорошо повеселилась, на чет хи?»

Кое-как добрались до бунгало: упиралась кошка, орала «как же я тебя ненавижу», разыгрывала спектакль, который всем тут уже вот где. Я кинул ее на циновку и выбил всю дурь. «Сволочь, Вара, не останавливайся, люблю тебя». Вот, чем все это кончилось.

Спустя пару часов мы лежали мокрые, как из матки, дули бонг и смотрели на закат. Утром нос распух. Стелла все прикладывала какой-то корень, но я вспомнил, как она лечила мне ветрянку и угробила бы, если б не Ванин пенс. Короче, с утра пораньше помчался в травмпункт. Оказалось – перелом. Зато принцесса моя месяц с меня не слезала. Тогда-то я и написал ее портрет с питоном на стене в прихожей.

Он был в священных тонах, как день понедельника. Я использовал множество цветов: насыщенно-желтый, кукурузно-желтый, нарциссово-желтый, золотисто-березовый, темно-грушевый, дымно-желтый, ярко-желтый, отборный желтый, янтарный, желтый карри, глубокий зеленовато-желтый, темный золотарник, глубокий желтый, медный, восход солнца, шафраново-желтый, грушевый, блестящий зеленовато-желтый, транспортно-желтый, золотой, желтого школьного автобуса, рапсово-желтый, лимонный, одуванчиковый, песочный, горчичный, кукурузный, незрелый желтый, кремово-желтый, лимонно-кремовый, цинк, мандарин, лазерный лимон. А индигово-персидски-синий питон то ли вползал в мою красавицу через рот, чтобы согреться, то ли выползал из глубин ее черной души.

Давным-давно я пытался описать лицо Стеллы словами. Где-то валяются стишки, может, найду. Краски ухватывают лучше, потому что больше соответствуют тому, чего нельзя сказать. Если окунуть пальцы в мякоть из тюбиков и погладить шершавый холст, можно найти на нем Стеллину щеку, нащупать крылья носа и лезвия глаза. По-другому все это не уловить. Я пишу пальцами, когда есть вдохновение.

Тут, наверно, пришло время раскрыть факты своей биографии, да? Мы жили в Москве. Еще раньше я был бизнюком, но об этом не помню и помнить не хочу. Предки от меня отказались, чем-то я им не угодил. С тех пор не чувствую необходимости пресмыкаться перед авторитетами и встраиваться в системы. Я гопарь и быдлан, поехали дальше. Решение покинуть Рашку далось легко. Жить нужно в кайф. Стелла, как я понимаю, тоже не особо держалась за театр. К тому же были еще причины…

Я познакомился с ней в тридцать два. У меня была своя хата в Москве, в районе Измайлова. По уши втрескался, увидев Соломею на сцене, и потом каждый вечер торчал с букетом под дверьми театра. Назывался он «Ночь», но это вам ничего не скажет. Подвал, куда никто не заглядывает. Главным там был шибко умный режиссер с седыми патлами, рассуждавший про мистерии и души, так что простому человеку не понять.

Стелла говорит, я был мямля, скучный тип, заикался, мекал, бекал, жаловался на то, что у меня никого нет. Короче, задрот и зануда. Она меня пожалела, подобрала. Мы стали жить под одной крышей. В леске неподалеку меня и пописали – пять раз: шрамы я показывал на своем канале, пока не прикрыл его, комментаторы заебали.

Чьих это было рук дело – неизвестно. Могу сказать, что я этому человеку благодарен. Мне была дана еще попытка – стать белым листом, дать краскам расцвести.

Неделю валялся в отключке и за это время превратился в кокон. Это выражение Стеллы. Она сказала, даже внешне все изменилось. Я вылупился брутальным, уверенным в себе самцом, во мне появилось либидо. Жаль, не осталось фотографий из прошлой жизни, чтобы сравнить: раньше, видать, я себя не любил.

Потом Стелла забрала меня домой. Взяла отпуск в театре, пела, читала отрывки своих спектаклей, давала слушать музон и показывала крутое кино. Ей нравилось, что я все вижу по-своему. Например, из раннего: я сказал, что фильмы Антониони – про войну черного и белого. Пятна расположены в шахматном порядке. И я даже думаю, что черное – это женщина, а белое – мужчина. Стелла долго всем это пересказывала.

Дальше был период, когда жена притащила мольберт с красками и пластилин. Первой, и главной моделью стала она сама, кто ж еще?! Я писал ее голой. Часть работ увез с собой. Не всегда вы разберете женскую фигуру в моей мазне. Но это и не важно, главное – экспрессия.

Жаль, в текст сейчас нельзя вставить картинки. Поверьте на слово, моя жена – самая сексуальная телочка из всех, кого вам приходилось видеть.

Еще были эксперименты со светом. Это когда я только начинал говорить. Как не поставишь лампу, дух захватывает, башку сносит. Тогда-то я и написал те стишки. Ладно, раз пошла такая пьянка, найду. Ага, вот они.

• Лампа справа.

Дикая туземка

С жуткой тайной глаз,

Ты аборигенка,

Ты сплошной экстаз.

Мы в волнах играемся.

Нам так хорошо!

Телами прижимаемся,

Не видит нас никто.

• Лампа на уровне лба.

Вольная и тонкая,

Как Одри Хепберн ты,

Всегда всем недовольная,

Любительница суеты,

С балкона ты смеешься

Над сотнями мужчин

А в руки мне даешься.

Так кто твой властелин?

• Лампа чуть дальше, свет ровный.

Ты же аристократка,

Посмотри ты на себя,

Глядишь ты так украдкой,

Что, кажется, нельзя.

И я боюсь ударить

В грязь лицом перед тобой,

Такая ты недоступная,

Что страшно быть собой!

• Лампа внизу.

Ты знаешь слишком много,

Живешь трильярды лет,

Ты богиня – недотрога,

Так в чем же твой секрет?

Неужели ты родилась

В Древней Греции?

Так как мне не гордиться,

Что могу дарить тебе цветы?!

Примитив, конечно. Зато искренне.

Когда отпуск закончился и я немного оправился, Стелла вернулась в театр. У нас постоянно тусили актеры, художники, музыканты. Многие рассказывали про Тай, Бали, Гоа. Стеллу туда тянуло.

Я потихоньку вливался. Забакланил на равных. Показывал актерские этюды. Помню один – стою тупо на месте. Стелла придумала название: одинокое дерево на холме рядом с проходящим поездом. Кто-нибудь давал гудок, а я дергался.

Как-то раз умный чувак из рекламы назвал меня камертоном. Говорит, верь себе, пусть другие сверяют с твоей ля мелодии своих восприятий. Хорошо сказано?

Идея постричься наголо, кстати, от него. Внешность у меня подходящая. Я худой, фактура черепа читается, телосложение сухое. Во взгляде есть что-то звериное, особенно, если не суечусь. Походка свободная. Выгляжу для своих лет хорошо. Ношу винтажные шмотки.

В первый год после покушения к нам в Измайлово часто ходил следак с говорящей фамилией Суков. Старая падла, которая всех людей искусства ненавидела. Когда я говорил ему, что ничего не помню: ни круга общения, ни как попал в Москву, ни откуда у меня бабки на фирму, – он мне не верил. «Что ж вы такой скрытный, Варахиил Тихонович? В армии почему-то не служили, никаких документов о вас не сохранилось, ничего не известно» – «Плохо работаете, значит, раз неизвестно». Я с этим гадом за словом в карман не лез, такие люди должны знать свое место. Чекист только головой качал, а сам думал, как бы отомстить. Стелла хорошо изображала его вертухайскую походку. Меньше чем через год после того, как меня забрали из больницы, Суков вдруг заявил, что у моей жены есть любовник. Время он подгадал правильное: Стеллы не было дома. «Просто, на всякий случай, чтоб вы знали. Мы эту версию тоже прорабатывали, она не подтвердилась». – «Ага, – говорю. – И как докажешь?» Развел руками, поплелся к выходу со своей папкой.

В тот же день я вскрыл почту Стеллы и все прочел. Она последние полтора года еблась с этим своим режиссером из театра, имя его есть в интернете, кто хочет, может узнать. Писала ему, что ей плохо, что жаждет любви. Удар поддых, но он же сделал меня сильней. Судя по переписке, режиссер хотел сбежать еще до покушения, но из-за того, что я потерял память, Стелла уломала его остаться. Ей нужна была «поддержка».

Я тогда еще плохо соображал, всего пару раз бывал на улице и тем не менее взял с кухни топорик для рубки мяса и почесал в «Ночь». Режиссер как раз репетировал, правда, без Стеллы. Я попросил поговорить наедине. Он сделал бровки домиком, какая-то старая кляча, наверно, помощница пискнула: «А зачем?» Они все смотрели на меня, как в цирке. Тогда я достал топорик и заорал: «Порешу вас всех, нахуй». Наверно, где-то в сериале увидел.

Актеры разбежались, а мы с режиссером сели на сцену и давай бакланить. До приезда фараонов он мне все подробно рассказал. Вопрос у меня был единственный: «Почему ты понравился моей жене, чем ты ее взял?» У них, оказывается, были профессиональные темы, работа над ролью, воспитание души, мистический опыт. Понятно – о чем Стелле было говорить со мной? Вначале бизнюк, потом овощ, которого приходилось кормить с ложечки. Жизнь раскрылась передо мной. Значит, я был обузой?

Мусора быстро отпустили: старичок ни на что не жаловался, боялся скандала. Домой я не пошел – три дня слонялся, жрал объедки в «Макдаке» вместе с голубями, просил милостыню – «подайте сироте». Потом Стелла меня нашла, увезла в Измайлово. Тогда-то мы и поговорили по душам.

Жена сказала, что хочет быть свободной. Но и я должен быть свободным рядом с ней. Творчество – это жизнь на грани, оголенные нервы, все такое. Нам никогда не успокоиться рядом друг с другом. Зато мы будем ощущать вайб.

Стеллу давно преследовала идея сделать собственный театр тела. Такую «Антиночь» без всякой зауми. Дать выплеск чистому чувству, вывернуться наизнанку. Она спросила, как я к этому отношусь. Я сказал, можно попробовать!

Все сложилась как сложилась. Каждый должен принимать себя, как он есть. Мы выбрали маленький остров и установили собственные правила. Стелла сказала, что ее женская энергия неподвластна ей. Я ответил, что и моя мужская тогда тоже.

Кроме меня, у нас есть Белыш, Наронг, Фриц и, наверно, кто-то еще. Но это не важно. Я знаю, что люблю жену, и она меня любит. Она источник всего, что я испытываю. И парней своих заводит ради меня, чтобы мне не заскучать.

Наступил розовый вторник. В Тае у каждого дня свой цвет, это легко проверить, достаточно забить в поисковой строке – «цвета в Тайланде». Поэтому страна так подходит для художников. И еще из-за ярких закатов.

Вторник: Мангала – в индийской астрологии имя Марса. В Тайланде называется «Пхра Ангкхан». Бог войны, очень сильный. Ездовое животное – водяной буйвол. Его кожа – розовая или красная (цвет Марса), его одеяния – красного цвета, он также носит с собой красные цветы за ухом. У этого бога четыре руки, в которых он держит «божественное оружие»: копьё, дротик и дубинку. Элемент – воздух.

Стелла пошла купаться. Я смотрел на ее фигурку в красном купальнике. Она шла прямо к фиолетовому горизонту, где сливался с морем темно-пурпурный корабль. У меня дико стоял. Я открыл почту, проверил входящие. Было одно новое письмо, ответ на мой ответ.

«Ну, что же, очень жаль. Хочу, чтобы вы знали. Так называемые обстоятельства могли сформировать вас и другим человеком. Например, спокойным и мудрым, интеллектуальным и успешным. Давайте смотреть на жизнь шире. В приложении некоторые сведения о вашем происхождении. Читать будет сложно, но вы не бойтесь. Никто из нас не знает, кто он. Это вопрос выбора. И можете не отвечать. Мария».

4. Рафаил

Ирина помогла навести справки об отце. Позвонила в бывший Университет водных коммуникаций, разыскала некоего Рыбакова, который знал Тихона Петровича. Ранним утром мы загрузились в «буйвола». У меня сразу возникло тяжелое предчувствие. Погода была пасмурной, и ехали молча, без мантр. Помню, спросил, все ли нормально. «Еще бы», – отозвалась жена. «Прости, что отрываю от работы».

Университет выглядел древним памятником архитектуры. Портик, как в институте, с колоннами, только еще основательней. Студенты все в морской форме. Вспомнилась важность кораблестроения и навигации для Петербурга. Раньше об этом не задумывался.

Ничего странного в том, что Рыбаков встретил нас в кителе и с орденами, я не увидел. Глаза его показались не хитрыми, а мудрыми. С Ириной даже насчет внешности друга отца возникли расхождения. Я бы описал его как крепкого обветренного мужчину с консервативными моральными установками. А жена сказала, что он пьющий интриган, авторитарный педагог с профессиональной деформацией – узкими интересами и завышенной самооценкой.

«Очень приятно. Вы сын, да? Что ж, рад видеть вас в стенах Государственного университета морского и речного флота имени адмирала Степана Осиповича Макарова, того самого бородатого мужчины, которого вы могли лицезреть в вестибюле». Крепко пожав мне руку, Рыбаков повел к столу под картой мира. Здесь уже все было подготовлено: чайник, три чашки и порезанный по-флотски, длинными ломтями, шоколадный торт «Причуда». Передвигался старый морской волк величаво, почти не улыбаясь, а на переносице у него пролегла глубокая складка. Мне показалось, что от этого человека исходит ощущение уверенности. И немудрено – столько раз бросать вызов стихии! Усевшись на стул и широко расставив ноги, он принялся сосредоточенно разливать чай.

Пока наполнялись чашки, повисла пауза. Стало ясно – Ирина хочет, чтобы я первым начал разговор. «Вы не могли бы немного рассказать об отце?» Рыбаков откашлялся, поправил воротник и сложил руки в замок. «Тихона Петровича могу охарактеризовать прежде всего как профессионала, любившего и понимавшего технику. Кроме того, он был прекрасным товарищем… Вы, наверно, знаете, почему старших механиков во флоте называют «дед». Бывает, что сваливают работу на нижестоящих по рангу. Так вот, я при нем был вначале третьим, а потом втором механиком, можно сказать, заместителем. И никогда он не позволял себе неуставных отношений. У нас в команде царил дух дружбы и взаимовыручки…» – «Простите, нас больше все-таки интересует семейная жизнь господина Гаркунова, – перебила Ирина. – Возможно, Тихон Петрович рассказывал что-то о своей жене, о ребенке, которого оставил на берегу?» – «Вы знаете, – тяжело вздохнул Рыбаков, – такова морская доля. Мужчина уходит в море, совершая свою мужскую работу, а женщина остается ждать на берегу. Настоящие моряки редко делятся коллизиями, так сказать, семейной жизни. Особенно в присутствии представительниц прекрасного пола…»

«Вот лицемер, наврал с три короба, – сказала Ирина, когда мы вышли из университета. – Обязательно было встречать нас при полном параде? Мужчина уходит в море, а женщина остается на берегу… где он этой гадости набрался?» Давно я не видел жену в таком расположении духа. Обычно она умела контролировать эмоции. «Этот человек не сказал ничего плохого». – «Как можно было бросить семью…»

Ирина двинулась к машине. Я поплелся за ней, пытаясь сформулировать собственные ощущения от личности Рыбакова. Перед тем как сесть за руль, жена остановилась и насмешливо посмотрела на меня: «Тебе никогда не стать психологом. Ты совсем не разбираешься в людях». Эти слова глубоко ранили меня, и всю первую половину пути домой я молчал. Наконец Павликовская включила мантры и пошла на мировую: «Ну, прости, милый, я была не права». Она призналась, что у нее действительно было плохое настроение, но это связано не со мной и отцом, а с менструальным циклом. По поводу того, что я заинтересовался прошлым, она счастлива – подобный интерес является несомненным признаком развития личности. Насчет Рыбакова – остается при своем мнении. Относительно отца Ирина допустила, что он был хорошим другом и профессионалом своего дела. Призналась, что на нее могли повлиять транслированные мной до комы воспоминания о мизогинии отца. Я сам говорил, что он относился к женщинам пренебрежительно. И тем не менее истинные причины поведения Тихона Гарунова пока неизвестны. Мы согласились, что от негативной перцепции можно и нужно уходить, раскрывая новые факты его жизни.

Через несколько дней я снова позвонил Рыбакову и попросил провести экскурсию по кораблю, на котором работал отец. Морской волк похвалил меня за то, что я проявил храбрость, «вырвавшись из-под крепкого крыла супруги» и назначил встречу на Контейнерном терминале.

Проходная терминала была на задворках города, в таких местах, куда среднему петербуржцу с высшим образованием в голову не пришло бы залезть. Я долго плелся по асфальту вдоль отбойника, шарахаясь от проносящихся фур и глядя на унылый забор за старыми путями и хилыми кустиками. Внутри серого дома перед окнами выдачи разрешений выстроилась яркая мужская стайка в жилетах канареечных цветов. Рыбаков стоял поодаль со своим обычным выражением лица. На нем была черная блестящая куртка с металлическими пуговицами и фуражка с якорем. Воротник поднят, как у Жана Габена в «Набережной туманов». Друг отца молча протянул мне каску. «Это обязательно?» – спросил я и получил великолепный ответ, который решил запомнить, чтобы потом повеселить жену: «Правила тут написаны кровью, молодой человек».

Шепнув пароль охраннику, Рыбаков провел меня через турникеты. Лучший способ почувствовать себя здесь и сейчас – сосредоточиться на внешних впечатлениях, раствориться в обстановке, проникнуться атмосферой. Итак, я в крупнейшем порту Санкт-Петербурга. Воздух довольно влажный, облака низкие, цвета умеренные. Вокруг развивающий конструктор уложенных до неба брусков контейнеров, среди которых носятся маленькие машинки. Звуковой фон создают равномерные удары огромного молота о металлические листы, а также редкие крики чаек.

Когда над контейнерами вырос потертый в плаваниях бок корабля с надписью «Фантом-5», Рыбаков надел маску экскурсовода. «Перед нами знаменитый сухогруз, в прошлом «Бурятия» или просто «Бурый», построенный в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. Судно известно преимущественно тем, что на нем с семьдесят пятого по семьдесят восьмой год работал стармехом или просто «дедом» Тихон Петрович Гаркунов. Ну, а вторым механиком при нем был, соответственно, ваш непокорный слуга. Данный сухогруз совершал длительные плавания по Тихому и Атлантическому океанам, а также по морям – Баренцевому, Черному, Японскому и так далее и тому подобное. Теперь разрешите продолжить осмотр в самом сердце судна, в так называемом машинном отделении».

Возможной причиной, по которой Рыбаков показался Ирине лицемерным, была его манера говорить. Считают, что ложь скрывается за многословием. То, что я принял за уверенность в Университете водных коммуникаций, при ближайшем рассмотрении могло оказаться компенсацией. Такие жесты, как складывание рук в замок, закатывание глаз и надувание щек были явно рассчитаны на то, чтобы придать себе значимости в глазах публики.

Мы поднялись по трапу, вошли в овальную дверь и спустились по узким железным лестницам в тесные и душные помещения. Как рассказал Рыбаков, несмотря на то, что в последнее время имеется тенденция расположения машинного отделения в корме, на «Фантоме-5» оно было размещено в средней части. В нем располагались судовая энергетическая установка (СЭУ) и различные механизмы и системы, обеспечивающие экипаж теплом, светом, водой и т. п. В данном случае СЭУ размещался в двух помещениях. В одном из них, называемом машинным или турбинным отделением, располагались главные машины или турбины и вспомогательные механизмы, а в другом – котельном отделении – котлы и механизмы по их обслуживанию. Для рационального использования объема машинного отделения служили платформы, на которых, помимо вспомогательных механизмов, находились мастерская и машинная кладовая. В мастерской были установлены различные станки, а также верстаки, тиски и прочее. В машинной кладовой хранились наиболее ценные инструменты, приборы и приспособления. Для обслуживания главных механизмов были установлены в два-три яруса решетчатые площадки, соединенные трапами. Площадки и трапы имели леерное ограждение. Палуба в машинном отделении была настелена из листов рифленого железа, уложенных впритык на каркас, сделанный из профильной стали. Положение настила по высоте было выбрано из условий удобного обслуживания главного двигателя. Пространство между плитами и вторым дном использовалось для прокладки различных трубопроводов, что позволяло избежать загромождения машинного отделения. Для естественной изоляции и освещения над машинным отделением располагалась шахта, которая выходила через палубу на верхнюю открытую палубу (шлюпочную) и заканчивалась невысоким комингсом со световым люком. Для размещения котлов рядом с машинным отделением находилось котельное отделение. Над котельным отделением находилась котельная шахта, выведенная на открытую палубу. Как и машинная шахта, она служила для обеспечения естественной вентиляции и освещения, через нее также была выведена дымовая труба. Через кормовые трюмы от кормовой переборки машинного отделения до переборки ахтерпика проходил туннель гребнего вала высотой примерно два метра и такой же примерно ширины. У переборки ахтерпика туннель расширялся от борта до борта, образуя кормовой рецесс, который обеспечивал доступ к сальнику дейдвуда. Жидкое топливо хранилось в топливных цистернах, расположенных в отсеках двойного дна. Часть топлива хранилось вне двойного дна, так как в противном случае при получении пробоины мог быть потерян весь топливный запас. Для приема топлива все топливные цистерны были оборудованы постоянными трубопроводами, выведенными на верхнюю палубу. Трубопровод заканчивался разобщительным клапаном и имел приспособление для соединения с гибким шлангом, прокладываемым с берега. Газы, выделяемые топливом, удалялись по воздушным трубкам, выведенным из цистерн на открытую палубу. Для определения количества топлива или его уровня каждая цистерна имела мерительную трубку.

Покинув машинное отделение, мы поднялись по трапу узкого аварийного тоннеля и оказались в коридоре с красной ковровой дорожкой и большим количеством дверей. «Здесь живут рогатые, – сказал Рыбаков. – А вот тут – каюта дедушки». Он открыл дверь в просторное, светлое помещение. Уюта ему придавала деревянная мебель и занавески на иллюминаторах.

На потрескавшемся диване валялся с ногами маленький небритый человек с голой головой, в тренировочных штанах и грязной майке, которого я вначале принял за капитана. Перед ним возвышалась огромная бутылка виски и банка с зеленоватой жижей, возле которой на перевернутой крышке лежал наколотый на вилку огурец.

«Павел Серафимович, а мы к вам», – церемонно поклонился Рыбаков. «Разреши представить моего нового друга Рафаила, а также уточнить, никого ли он тебе не напоминает?» Павел Серафимович нехотя слез с дивана, не сразу попав пальцами ног в пластиковые шлепанцы, и сунул мне черную толстую ладонь. Только тут я понял, что он смотрит без звука плазму, где показывают женский волейбол.

«Это сын небезызвестного тебе нашего великого Тихона Петровича Гаркунова», – продолжал в своей манере Рыбаков, не обращая внимания на то, что Павел Серафимович по всем признакам не хотел отвлекаться.

Я втиснулся на кожаный диванчик, затем туда же присел Рыбаков. Одним глазом глядя в экран, Павел Серафимович достал вилки с тарелками, три стакана и наклонил бутыль, наливая алкоголь.

«Дорогой Рафаил, перед вами знаменитый Павел Серафимович Ляжкин, нынешний стармех уже на «Фантоме-5», а в прошлом король воды, говна и пара у вашего батюшки. Прошу любить и жаловать».

Налив виски и наколов каждому по огурцу, Ляжкин коротко произнес: «За Тихона». Затем облокотился на стол и, тщательно перемалывая хрустящий овощ рельефными мышцами головы, посмотрел снизу вверх глазами, которые я бы охарактеризовал, как внимательно-водянистые. «Чем могу служить?»

«А можешь ты служить следующим, – подхватил мой провожатый. – Сей птенец интересуется не только, так сказать, рабочими подвигами своего батюшки, но и таким мистическим аспектом мужской жизни, как личное, интимное существование. То есть необходимо вспомнить, что говорил его отец о своей семье, а также какого мнения был о женщинах в целом».

Павел Серафимович дожевал огурец, облизал пальцы и усталым жестом сгреб стаканы. «Здесь рассказывать особо нечего, – мотнул он головой, наклоняя бутылку. – Ты сам все знаешь… у тебя и язык поподвешанней…» – «Да, но одно дело рассуждать о таких эмпиреях на земле, в присутствии представительниц прекрасного пола, – продолжал друг отца, принимая щедро наполненный стакан. – А другое – в тесной мужской компании в море, куда им не дотянуться». – «Захотят, дотянутся», – мрачно парировал Павел Серафимович, и я с жадностью исследователя почувствовал, что этот мужественный человек пережил интересную психологическую травму. Вообще все вместе напоминало тайный ритуал, и мое сердце замирало от предвкушения того, что будет дальше.

Когда стаканы опустели, Ляжкин заявил, что отец был мудрым человеком, потому что «сторонился баб». «Не скажи, – вступил с ним в спор Рыбаков, – помнишь, как мы его в Архангельске засекли – с милой дамой, мальчиком лет шести и букетом орхидей – причем не в ее, а в его руках!» – «Так он тогда сказал, что провожал мамашу с ребетенком на кладбище, потому что им одним было страшно». – «Но вот перед нами сидит вещественное доказательство того, что он солгал».

Все значительно замолчали. В тишине Павел Серафимович снова наклонил бутылку. Только сейчас я понял, почему меня так взволновал приезд Марии. Ее молчаливые упреки были справедливы. Как можно выстраивать отношения с супругой, не зная собственной семейной истории! Но самое удивительное, что Ирина никогда не поощряла во мне интереса к обстоятельствам жизни родителей. Мы слишком быстро удовлетворились результатами поиска в интернете и больше тему не затрагивали. А ведь могли еще найтись родственники. Возможно, супруга не хотела травмировать меня, боясь, что я, образно говоря, не переварю яблоко познания. И все-таки, будучи психологом, она должна была знать, что без болезненного опыта невозможно обрести ту самую осознанность. И тут даже не столько важны практики медитации, сколько проработка детских незавершенных гештальтов…

«Правильно ли я понимаю, что, находясь на судне, отец жил именно в этой каюте?» – спросил я. «Именно в этой», – кивнул Рыбков. «Могу ли я ее осмотреть?» – «Валяй».

За дверью оказалась небольшая спальня с плохо застеленной несвежей кроватью и прикроватным столиком, на котором мерцала серебристой обложкой книга «Пикап, или Искусство соблазнения», принадлежавшая Павлу Серафимовичу и дополнявшая не столько интерьер, сколько образ старшего механика. Далее находилась дверь в душевую, куда я тоже зашел по приглашению Ляжкина.

«Вот, кстати, от твоего отца осталось», – ткнул он в стену, словно не придавая никакого значения важнейшему для меня свидетельству. Присмотревшись, я разглядел бороздки под свежей нежно-розовой краской. Они складывались в знакомые и в то же время неузнаваемые очертания букв, над которыми была нацарапана условная корона.

«По-древнегречески архэ», – прочитал за меня Ляжкин. «Среди некоторых профессионалов морского дела, – поспешил объяснить Рыбаков, который задержался в спальне, листая «Искусство соблазнения», – до сих пор бытует поверие, что где-то в Мировом океане можно найти водяную корону, от которой волнами расходится материя, составляющая, так сказать, весь предметный мир. Кто найдет первооснову, или архэ, тот обнаружит источник света вовне и внутри себя, а значит, познает смысл всего сущего. Ваш отец в это верил и, возможно, даже нашел, что искал». «Слишком много думать опасно для жизни, смыло его», – произнес и пошаркал в гостиную Павел Серафимович. «В каком смысле?» Рыбаков закрыл книгу и с удивлением посмотрел на меня. «А вы и этого не знаете? Тихон Петрович бесследно исчез у Гавайских островов, когда «Фантом» попал в глаз знаменитого урагана «Джон».

Я испытывал сложный коктейль чувств: радость от прикосновения к отцу и горечь, вызванную тем, что он ушел непонятым. Этот человек был совсем не похож на мои представления о нем. Он был мыслителем, а не жестоким прелюбодеем. Именно по этом причине Тихон Гаркунов бросил мать, которая закончила свои дни в психиатрической больнице. Он хотел найти архэ, водяную корону, первоисточник всего сущего. Таков был мой отец.

Попытки выведать что-то еще ни к чему не привели. Ляжкин и Рыбаков отвечали на мои вопросы без особого энтузиазма. Судя по всему, им нечего было больше рассказать. Эти двое отзывались об отце с холодным уважением. Возникало ощущение, что они даже побаивались его.

Все изменилось, когда разговор перекинулся на женщин. «Помнишь, мы в Кейптауне сняли какую гориллу? – спросил оживившийся Павел Серафимович, жестикулируя аффективно-иллюстративно. – Ты ж с нами был тогда?» «Вряд ли», – с печальным вздохом покачал головой Рыбаков. «Да был, был…» – засмеялся Павел Серафимович высоким заразительным фальцетом. «Если ты, дорогой Павел, называешь этим словом крупную афроамериканскую проститутку, – нехотя признал Рыбаков, – то, возможно, и был».

Потом они рассказали про встречу «Бурого» с яхтой, где команда состояла из женщин, про один на всех эротический журнал и про то, как матрос потратил все деньги на секс по телефону.

На следующий день я не мог вспомнить, что конкретно вызывало во мне в тот день такое наслаждение. Каждая история при трезвом рассмотрении не вызывала доверия. Но когда Павел Серафимович щекотал своими глазами-щупальцами, я не мог удержаться от сокращения диафрагмы и блокировки левого полушария. Возможно, узнав об отце, я обрел основу и многое в собственном бытии стало казаться оправданным. Я словно унаследовал от отца эту веселую мужскую компанию, где был признан за своего и окружен заботой. Всегда серьезный Рыбаков смешил необычной манерой выражаться. Я пришел к выводу, что он был не строгим консерватором с твердыми моральными устоями, не лицемерным пьяницей с профессиональной деформацией, а скрытым экзальтированным типом, отличающимся словоохотливостью и влюбчивостью.

Думаю, в результате эйфории на «Фантоме» у меня произошло ослабление внутренней цензуры и то, что в обычном состоянии вызвало бы отторжение, с каждым новым глотком виски нравилось все больше. Корабль покачивался. Теплый свет каюты обволакивал нас троих, соединяя в единое целое. Я понял, что никогда раньше не встречал никого, сравнимого с Ляжкиным и Рыбаковым по параметру психологического здоровья. Они воплощали в себе состояние благополучия, возможность реализовать свой творческий потенциал, стрессоустойчивость и адаптивность, адекватность и способность гармонично интегрироваться в общество.

Друзья вспоминали дальние плавания и общих знакомых, в частности, пьяницу-электрика, которого звали Спиртом. Когда Ляжкин сказал, что жена Спирта, оставаясь на берегу, «снюхалась» со старшим помощником, я уточнил, как это могло случиться, если оба мужчины плавали на одном корабле. «Так и случилось, когда домой возвращались». – «И Спирт ничего не замечал?» – «Он с судна не вылезал, спирт глушил». – «Почему в таком случае жена не забирала его?» – «А зачем он ей?» – «Ну, ему же было плохо». – «Нормально ему», – нетерпеливо замахал на меня руками Ляжкин, не собиравшийся задерживаться на этической стороне вопроса. Мне показалось, что это хороший повод перевести разговор на тему, в которой я считал себя подкованным.

«Просто общее поле мужчины и женщины формируется обеими сторонами, – поражаясь предельной ясности приходивших на ум формулировок, произнес я. – Тут надо пробовать разобраться совместно. А если ты уходишь в сторону, проблема никуда не девается». К этому моменту оба моих собеседника с одинаковым выражением лиц глядели на меня. «У нас всех бывают сложности с женами, – продолжал я, видя интерес. – У меня тоже иногда возникают непростые ситуации, но я знаю, что выйти из них можно только с помощью взаимного доверия. Если есть общее стремление стать осознанной равноправной парой, тогда все преодолимо… Когда один член семьи страдает, другой должен ему помочь». «С этим не могу не согласиться», – сказал Рыбаков, разглаживая скатерть. «Откуда он такой умный взялся? – спросил у него Ляжкин, а затем, наклонив лоб, обратился ко мне: – Ты думаешь, я баб не знаю? Они, если захотят, тебя выебут и высушат». – «Женщины бывают непредсказуемыми, но у них всегда есть мотивация». Старший механик вскочил и заходил по каюте. «Чего он меня лечит, ты скажи?» – «Серафимыч, во-первых, не пыли, – сказал Рыбаков, а затем обратился ко мне: – Во-вторых, чужая душа потемки». – «Да, но есть общепринятые правила, – продолжал я, ощущая не только приятное тепло, связывавшее нас, но и ответственность за мысль, которая могла быть полезной каждому из присутствующих и которую необходимо было довести до конца. – Идеальная модель достижима, но для этого обеим сторонам надо добиться необходимого личностного уровня…» – «Она на хер этому алкашу не нужна была!» – крикнул Павел Серафимович и запустил огурцом по плазме.

«Ладно, нам пора, – встал Рыбаков, застегивая китель и надевая свой актерский плащ. – Честь имею». Мы осторожно спустились по трапу, поддерживая друг друга. В порту стало совсем тихо, только сильнее пахло водой.

«Ну, ты баржевик, – сказал Жан Габен, – пока мы мочились среди черных громадин сложенных ящиков, – Серафимыч же с этой бабой спиртовской уже пару лет как снюхался. А ты… нет, чтоб смолчать».

Я пожал плечами, польщенный. Значит, моя профессиональная интуиция работала и в людях я разбирался!

После выхода из Контейнерного терминала Рыбаков произнес: «Надеюсь, это было полезно со всех точек зрения… Кстати, если захочешь сходить на «Фантоме», без жены… ну, мало ли… освоить ремесло отца… могу с этим помочь. Только с Серафимычем придется помириться». «Я бы сплавал», – кивнул я, пошатываясь на ветру и почему-то сплевывая. На моей ладони шариковой ручкой были написаны скопированные из душевой буквы – ἀρχή. А Рыбаков пошел к дороге: у обочины его ждал автомобиль с женщиной за рулем.

Всю следующую неделю я звонил в университет, пока не узнал, что вопрос с Павлом Серафимовичем улажен. Механик готов взять меня «на перевоспитание» с одним условием: что я никогда больше не буду «лезть в бутылку и трепаться». Я дал согласие.

Меньше чем через месяц «Фантом» уходил в Калининград, откуда через сутки отплывал до Архангельска, а затем возвращался в Питер. Дома я должен был быть через восемь дней. В мои обязанности входило: докладывать о неисправностях и неполадках, не производить самостоятельных включений технических средств, поддерживать порядок в электротехнических помещениях – вот, собственно, и все.

До последнего я откладывал разговор с Ириной. То мне казалось, что она примет мое решение со свойственной ей рассудительностью. То я боялся, что оно будет воспринято как предательство. Наконец мы отправились в «Дискурс».

«Ходил в порт, говорил с друзьям отца, – начал я, когда успокоил дыхание и расслабил руки на подлокотниках кресла у столика за шторой. – Они очень ценили его как старшего механика. Мне провели экскурсию по кораблю». – «И как? Интересно?» – «Да… согласились взять в плавание…» Ирина внимательно рассматривала свои кольца. Улыбнулась несколько натянуто. Взяла в руку бокал и сказала: «Сердечно рада. Хочу, чтобы у тебя все получилось». Мы чокнулись. «Когда отплываешь?» – «Уже на этой неделе». – «Прекрасно». Жена взяла в руки меню и погрузилась в чтение. «Думаю, ты абсолютно прав, – произнесла она через секунду, не поднимая глаз. – Тяжелый труд поможет тебе обрести себя». Немного подумав, я добавил: «Отец был совсем не таким, как мы думали. Он искал архэ, первооснову. Поэтому и ушел от матери…» Ирина все еще исследовала меню. На ее губах мелькнула саркастическая улыбка: «Ну, конечно…»

Я хорошо представлял, какие титанические усилия делает супруга, чтобы выглядеть равнодушной. Поэтому, установив тактильный контакт, добавил недавно открывшимся у меня бархатным баритоном: «Все ведь нормально, дорогая? Я вернусь через каких-нибудь восемь дней».

Момент отплытия был одним из самых волнительных в моей жизни, в той ее части, которую я помню. Я стоял на палубе и махал рукой. Маленькая неподвижная фигурка одиноко темнела на пристани. Было холодно, и кисти Ирина прятала в рукава, зато ее капюшон посылал мне воздушные поцелуи. Несмотря на просьбу не провожать, она пришла.

Внутри ровным зеркалом лежала торжествующая осознанность. Я находился здесь и сейчас. Печаль расставания была уравновешена гордостью, оттого что я принял самостоятельное решение. Ежась в купленной нами накануне «аляске» и предвкушая возвращение назад, я представлял, как опущусь в «спасательное кресло» совсем иным человеком. И поплыву через «море хаоса», рассказывая о дальних странствиях, где проявил себя мужчиной.

Однако не успел санкт-петербургский берег исчезнуть из вида, как мне пришла длинная эсэмэска.

«Милый Раф, прости за то, что я попрощалась с тобой не так, как должна была. Новость о твоем решении оказалась для меня слишком неожиданной. Но, возможно, все к лучшему. Мне не удалось поговорить с тобой тэт-а-тэт, хотя я готовилась. Теперь придется написать сразу обо всем. В общем, глубокий вдох, как говорится… Недавно я думала, что, давая тебе свободу, могу рассчитывать на такое же отношения с твоей стороны. То есть что ты допускаешь возможность наличия у меня дополнительных партнеров. Поразительным стало твое чрезмерное волнение, когда ты признался, что встречался с «художницей». Я начала глубже анализировать собственное положение. И пришла к выводу, что, скрывая правду, попросту лгала тебе. Ты помнишь самоуверенного самца, крикливого Дементьева? Я всегда говорила, что он меня раздражает. В этом была часть правды… Однако за раздражением скрывалось сексуальное желание, которое сложно сублимировать. Несколько дней назад он предложил мне заняться любовью. Тогда я оказалась. Во время твоего отсутствия, уверена, последует новое предложение. И отказаться мне будет уже тяжело. Даже если Дементьев не позвонит и ничего не случится, хочу, чтобы ты об этом знал. Ты сам задал высокую планку искренности, и мне приходится соответствовать. Прости за мои слова после встречи с Рыбаковым – о том, что тебе никогда не стать психологом. Это неправда. Мое состояние в тот день было вызвано ощущением, что я поступаю ужасно, с одной стороны, ожидая звонка другого мужчины, с другой – не давая развиваться тебе. Кроме того, меня бесило, что я до сих пор не могу поговорить с тобой откровенно. Надеюсь, нам еще удастся детально обсудить все, когда ты вернешься. Попробую договориться на факультете психологии, чтобы они взяли тебя вольнослушателем. Общение с тобой было и остается для меня драгоценным. Твоя Ирина».

5. Михаил

Первое, что увидел, когда в себя пришел, была Настена. Сидит, голову наклонила. А позади свет шарашит, аж глазам больно. Попривык, присмотрелся – нет, Мария. Тут меня и осенило: снова из тьмы выползаю и снова передо мной женщина. Не для того ли, чтоб не так тоскливо было делать первые шажочки по этому миру.

«Привет», – произношу деревянным голосом. «Собирайся, поехали, тут тебе нельзя оставаться». Поднялся кое-как, причем выяснилось, что рука работает, дышать потихоньку тоже могу, а вот с ногой беда. Не хочет сгибаться, и все тут. Хватился денег, их и нет. «Ничего, – говорит Мария. – У меня есть». Костыль подала, под локоть прихватила, в коридор выволокла. Не знаю почему, но сразу подчинился.

В коридоре за столом сидела женщина в полицейской форме. Думал, остановит. Только из-под бровей на Марию глянула, но как бы с пониманием.

Спустились вниз. Проковыляли через двор к автостоянке. Там машинка маленькая, красненькая, на туфельку похожа. Мария ключи достала, пикнула. «Прыгай назад, целлофаном накройся». Так и поступил. Только когда КПП проехали, начал вопросы задавать.

Оказалось, с покушения прошло всего три дня, причем за это время я несколько раз прочухивался и даже разговаривал, но ничего не помню. После того как я к Маргарите Ивановне не пришел, заподозрила Мария неладное, больницы обзвонила и почти сразу меня нашла. Кто стрелял, догадывается, но об этом расскажет, когда моя нервная система окрепнет. Едем мы на тайную квартиру. Жене и ребенку, что со мной случилось, говорить ни в коем случае не следует, а то они могут подвергнуться опасности.

В квартире мне понравилось – чисто, уютно. На полу ламинат. Две комнаты: в одной широкая матрас-тахта, в другой диван. Кухонька со столиком. Большой книжный шкаф. Вначале думал, из карельской березы, оказалось, шпон. Окна, правда, на железную дорогу смотрят. Если открыть, поезда слышно. Но это ничего, даже приятно. Кажется, зовут сорваться с насиженных мест и укатить навстречу новым приключениям.

Отмечать спасение пошли во французский трактир, из дома в арку, через дворы. Внутри красиво – люстра, колонны, из стены вода в чашу сливается. Мария взяла сыра с плесенью, улиток и лягушачьих лап. «Надо тебе образовываться», – говорит. Снова, я смотрю, губы у нее накрашены, глаза подведены, когда успела? Ну, думаю, чему быть, того не миновать. Я уж и не чаял, что ее найду, а оно вон как вышло.

Взяли вина, подняли тост за скорейшее выздоровление. «Словно птица Феникс, рождается Михаил заново, – пела Мария. – И это только начало, потому что дальше ему еще предстоит пройти много испытаний. Но я уже предрекаю, что будет он смелым, умным и сильным. Главное, постоянно стремиться к росту и изменению».

Я ответил, что изменения неизбежны, ведь жизнь не стоит на месте. Мол, не просто так сбежал из Архангельска на поиски прошлого. «Я, Мария, ни капли не жалею о нашей встрече, хотя все и могло закончиться трагически. Благодаря тебе проехал в поезде, увидел столицу, побывал в Ветеринарной академии, где мне передались тепло минувших дней и общая атмосфера образования». В общем, нагородил с три короба.

Из еды могу сказать, что лягушачьи лапы понравились, мясо напомнило куриное. Улитки ничего, хотя мороки с ними не оберешься. А вот сыр в первый раз показался вонючим. Даже поспорили.

После вина быстро устал, сказывались ранения. Когда пришли домой, Мария постелила мне на кровати, сама же ушла в комнату с диваном. Такого поворота не ожидал.

До ночи не мог заснуть. Благо «Примой» разжился, смолить выходил на кухню. Потом не выдержал, заглянул в комнату с диваном. Лежит моя спасительница под одеялом, читает. Присел на краешек. Сказал, что, если честно, совершил долгий путь не ради прошлого, а чтобы найти ее. «Ты же тоже не для того меня привезла, чтобы я один на тахте валялся… Видишь ли… после того, как я снова избежал смерти, многое в моей жизни поменялось. Жажду новых впечатлений. Должен познать себя, пока не поздно. Такая радость охватила, что хочется чего-то нежданного…» – «Не надо сейчас об этом, – перебила Мария. – Тебе, главное, восстановиться, да и мне требуется время привыкнуть заново. Давай попозже, когда лучше узнаем друг друга». – «Как считаешь нужным, но человек существо не бесконечное». – «С этим я полностью согласна».

Всю следующую неделю Мария меняла мне внешность с целью запутать тех, кто шел по следу. Потащила в парикмахерскую. Сделали мне фигурную бородку, прическу какую-то с волной. Накупила шмоток: узкие брючки, свитерок, ботиночки крокодиловые. Смотрю на себя в зеркало: прям танцор. Если бы такой на лесозавод явился, не знаю, что бы с ним сделали. Но приходилось терпеть. Единственный раз возмутился насчет платка. Вспомнил, как Настя слюнявчик повязывала, чтобы я едой не загваздался. «Зачем? Глупо же выглядит!» «Не нравится, не надо», – обиделась Маша. Пришлось свои слова обратно взять.

Раны заживали на мне как на собаке. Уже в конце недели шагал по квартире на своих двоих почти как новенький. Еду в разных ресторанах заказывали. Оказывается, по Москве любую кухню могут на дом привезти: китайскую, японскую, итальянскую. Если выбирать, то больше понравилась, конечно, итальянская. Ближе нашему вкусу.

«Сколько же ты на меня денег угрохала?» – спросил Машу однажды. Она только рукой махнула: «Не в деньгах счастье».

В общем и целом мне эта женщина понравилась. Вначале казалась грустной, но потом дошло: лицо у нее не круглое, как у Насти, а вытянутое! Плюс бледность. Вот и возникает эффект восприятия. Поправилась бы, и морщинки, глядишь, ушли бы, и характер выровнялся.

Пару раз видел, как Маша плакала. Слезы роняла тихонько, будто в копилочку. Настена, наоборот, если заходилась, то навзрыд, всегда мне нутро переворачивала. Одевалась тоже по-своему. Настя любила теплое да вязаное – джемпера, носочки, шали пуховые – ей Людка постоянно к дню рождения что-нибудь вязала. Мария всегда вся в темном и в обтяжечку. Говорила мало, по делу. Из развлечений – в основном чтение. За все время раз телевизор включили и то по моей просьбе, когда я про сериал вспомнил. Да одному смотреть разве интересно?! Тем более когда испытываешь осуждение.

Также Мария оказалась не дура выпить. Если Настя водку по праздникам исключительно, но зато хорошо могла заложить, то эта вино каждый день цедит. Где бутылочка, там и две.

Короче, пришел к выводу, что привыкнуть заново я бы привык, и даже бы понравилось. На третий раз и французский сыр съедобным показался. Много, правда, не съешь, но глистов потравить можно.

Девятого мая с утра заставил включить телевизор, как Победу не отметить?! Всегда мы садились семьей перед экраном в этот день, вспоминали погибших предков, обсуждали перспективы международной политики, комментировали роды войск. То Петр Ефимович скажет, какие мордатые десантники пошли, то Евгений насчет белых бантов пройдется.

Ближе к обеду сгонял за водкой, хоть и договорились, что буду высовываться по-минимуму. Первый тост за дедов, второй, чтобы не было войны. Слово за слово, разговор завязался откровенный. «Достаточно ли ты меня узнала?» – спрашиваю. «Достаточно». – «И какой я?» – «Честный человек…» – «Так, может, пришло время нам на одной тахте-то переночевать?»

Мария смотрит задумчиво, голову рукой подпирает. Присмотрелся: а ведь она уж нагрузилась! Видно, с непривычки от крепкого. Зрачки плавают, тыковка соскальзывает. Вскочила, музыку поставила, ко мне руки тянет, бедрами виляет. «Потанцуй со мной». Поднялся я, кое-как по комнате хромаю. Женщина на шее висит, обмякла. Долго так продолжалось. Уже и одна песня закончилась, и вторая. Потом оторвалась, смотрит злобно. «Тебе чего надо? Опять издеваться пришел? Вали к своим дульсинеям». Я уши развесил, ничего не пойму. «Нет у меня никого, Маш». Тут она как тыкнет кулачком мне в грудь. «Врешь!» Я ее за руки ловлю, она вырывается. Отпустил, к окну метнулась, створку настежь, на подоконник, прыг… «Стой, дура!» Пришлось по мордам нахлопать, под холодный душ выставить.

Сидим, молчим. Эта мокрая, волосы сосульками, и я протрезвевший. А за окнами салют. «Может, кокнем его?» – Маша тихо спрашивает и на меня томно полузакрытыми глазами из темноты взирает. «Кого?» – «Брата твоего». – «Какого брата?» – «Ты что, не знаешь, что у тебя брат есть?!» – «Ладно, Машка. Я устал».

Двинул на кровать, а она за мной. Легла, обняла, целоваться лезет. «Ну, давай кокнем, миленький…» Перехотелось мне теперь с ней связываться, с пьяной. В стенку вжался. И тут не угомонилась. Разве можно было такую остановить?! Тогда у нас все в первый раз и случилось.

На следующее утро боялся, истерику закатит, как Настена с перепоя. Все ей в таких случаях бывает не то. Лучше отойти по-хорошему, под руку не лезть. А эта ничего, только пить попросила. Осмелел я, условие поставил. «Воду, – говорю, – дам, только если обо всем расскажешь». «Ладно», – согласилась Мария неожиданно.

Выходило, что и вправду есть у меня брат-близнец по имени Гавриил. Автокатастрофу он подстроил, чтобы Машу у меня увести. Она про подмену ничего не знала и шестнадцать лет брата за меня принимала. «Шестнадцать лет изводил меня Гаврила так, что я даже в больнице от зависимости лечилась. Да, видно, недолечилась. Снова к нему, то есть к тебе, вернулась. А он – один день приблизит, другой – отдалит». – «Постой, – говорю, – как он автокатастрофу подстроить мог? Ведь я один в машине был?!» – «А ты откуда знаешь? У тебя ж память отшибло!» – «И то верно». Тут и про звонок анонимный вспомнил от «доброжелателя».

Весь день мы события восстанавливали. Выходила история хуже, чем в сериале. Кому расскажешь, не поверят. До последнего времени не знала Маша, что есть у меня брат, Гавриил. Плохой это был человек, неуправляемый, и я о нем никому-никому не рассказывал (Настена либо не в курсе была, либо, меня пожалев, правду утаила). Зато он про Машу как-то прознал: сам же я по глупости о своей безумной любви проболтался. И так позавидовал мне Гавриил, что решил Марию у меня выкрасть. На обратном пути от матери руль выхватил, в лес свернул, под удар подставил. Я сознание потерял, а он выбрался, скорую вызвал. Потом прибыл в Москву, Маше мной представился. Сказал, от жены ушел. Стали они жить-поживать. Поначалу все хорошо было. А потом у Гавриила заработки пошли. С чиновниками какими-то завязался, грязные дела обделывать начал. Тут только Маша заметила, что меня как подменили. Разговор грубый, на нее внимания ноль, по ночам шляюсь. Выяснила про связи побочные. Уйти пыталась, но Гаврила ее вернул, угрожал даже. Так и мучил до тех пор, пока случайно не открыла она про подмену. Тогда в Архангельск за мной приехала. Но я выглядел, будто мне это все уже не нужно. Пришлось Маше вернуться обратно в Москву. Хотела она сама за все Гавриле отомстить. И в то же время где-то внутри надеялась, что я спасти ее отважусь. Как ей Терехова позвонила, так Маша все сразу и поняла. Полицейским на лапу дала, меня выкрала.

Тут мне тот случай у котлована и вспомнился! «А ведь правда, Маша, приезжал ко мне какой-то мужик, очень на меня похожий, только в шубе. Я еще подумал, ну не может быть, показалось. Ведь это братец был… Так ты кого любишь? Меня или его?»

Посмотрела на меня Мария с жалостью, по волосам погладила: «Тебя, Мишенька, конечно, и не нужно мне больше никого, кроме тебя». – «А мстить?» – «Мстить я давно передумала». Заснули мы в ту ночь в обнимку. Точно как Настя Маша голову мне на плечо положила! Перед сном спросила, хочу ли я еще домой. А я даже и не знал теперь.

Приснилось, что лежу с Настеной у нас на Жаровихе, а с другого боку Маша подпирает. Приподнялась Настя, на Марию кивнула. «Это кто там?» – «Это, Настя, Маша. Я ее из Москвы привез». Вздохнула жена, тапки нащупала, на кухню пошаркала. Я было за ней – глядь, а там никого. Вернулся в спальню: «Ты Настю не видела?» Маша головой из стороны в сторону вертит, а сама улыбается, как будто рехнулась. Проснувшись, вспомнил Петрова. Правильно корешок говорил про цельность личности-то.

С тех пор во мне раздвоение и началось. То себя с Настей увижу, то с Машей. Две разные жизни получаются. С Машей я, как сейчас, степенный, основательный. Сижу в кресле, книжки листаю. Или на работу с портфелем пойду, или погулять. В ресторане сыр ем, вином запиваю. А с Настей как-то душевней получается.

Рассказала Мария, что был я интеллигент. Страдал от грубого обращения. Никто меня в Архангельске не ценил, не понимал. Маша же во мне надломленную личность разглядела. Сидели мы, о высоких материях рассуждали. Теперь ничего не помню, а тогда и в философии разбирался, и в науке. Все это можно восстановить, если за ум взяться. Вроде как зарабатывал хорошо какими-то научными исследованиями. Недаром меня Терехова так ценила. «Как ты до лесоруба докатился, понять не могу». – «Не до лесоруба, рамщик я».

От всего этого голова снова кружиться стала. Похожу по квартире либо отпрошусь во двор за папиросами. Все сравниваю варианты: который я лучше.

Маша, гляжу, тоже присматривается. Ждет, когда я сам предложу продолжение. А чего тут предложить можно? С той развестись, на этой жениться? А если эта больная и у нее крыша в пути? В ширшинском интернате полно таких. Внешне от нормальных не отличаются. Свяжешь так себя. Я, конечно, человек наивный, но не настолько!

Однажды лесозавод приснился. Будто горбыль с бруса на раме снимаю. А под корой древесина любимая, молочная. И так спокойно на душе стало. Кравчук давно небось нового рамщика на мое место нашел. Поезда эти еще на нервы действовать стали. Жил бы сейчас в Архангельске, печали не знал. А в зеркало глянешь: чужая морда с бородой.

Дня через три-четыре после первого полового контакта с Марией не выдержал, на улицу вышел, до магазина дошел, денежку на мобильный кинул, Настене набрал. Как сейчас помню. Дома стоят высоченные, круглые, и я, такой маленький, за гаражи забурился, гудки слушаю. Наконец голос: «Алле!» – «Настенька?» – «Митя». Всегда их путаю. «Митька, привет, это батя». – «Здравствуйте». Ух, и недовольный тон. У него постоянно так в последнее время. Да разве можно на пацана обижаться, коли он мать защищает?! «Мить, дай маму». Шуршание в трубке, а потом Настино с растяжечкой «алло», с кончиком наверх загнутым, ехидная цеплялочка такая, даже не знаю, как описать. И сразу тепло по телу разливается. «Настя, это Миша». Тишина. «Слушай. Со мной нормально. Подстрелили». – «Как подстрелили?» – «А, не знаю, три ранения. В отрубайлове провалялся, только сейчас в себя пришел вроде». – «Как в прошлый раз?» – «Не, – усмехаюсь. – Тебя, милая, помню». Снова пауза. «Может, деньги нужно?» – «Деньги есть, – говорю, а сам радуюсь, как ребенок, и ничего поделать не могу, слезы льются. – Люди помогают. Маш, я скоро вернусь… Ты как… любишь еще? Меня-то?..» Опять тишина и робкое в тишине: «Люблю».

Нажал отбой, выдохнул. Головой потряс, будто сон сгоняя. К Маше поднялся. Она на кухне, вино уже открыла. Опять поразился, каким внутренним чутьем женщины все угадать умеют! Ботинки снимаю, а сам думаю, что бы сказать, как соврать.

«Чего долго?» – «В магазине очередь была». Сел за стол, себе вина плеснул. Помолчали. «Наверно, надо в Архангельск все-таки мотануться, – говорю. – Своих проведать». Закусила губу Маша, в окно глядит, не отвечает. Я ее по ручке погладить попытался – не далась. Потом вздохнул и добавил: «Только раньше надо брата навестить. Узнать в подробностях, что, да как, да почему».

Выехали пятнадцатого мая на рассвете. Погода уже стояла теплая, из земли зеленые стрелки повылазили, к светилу тянутся. Москва все еще украшенная, будто домой с гулянки слегка поддатая возвращается. Может, от флагов или от чего настроение сделалось воинственное. В груди барабаны бьют – «будь, что будет, будь, что будет, будь, что будет». Ясно, что Гаврила человек опасный, да и я не лыком шит. По всей строгости спрошу за свое украденное прошлое.

Смотрю на Машу, и нравится мне она, сил нет! В своей обиде над миром воцарилась. Баранку крутит, не глядит. Жаль такую бросать.

Обитал Гаврила за тридевять земель, вдали от населенных пунктов: там ему свои делишки было спокойней обделывать. Через пару часов потянулась трасса вдоль лесочка насаженного, смешанного. Порой попадались торговые центры, рынки стройматериалов. Кстати, и тут наша древесина почетом пользуется. Сосна и ель северные у них идут с накруткой.

Когда проголодались, свернули на бензоколонку. За стеклом голубое небо праздничное, ни единого облачка. Машины блестят, мужички распахнутые ходят, расплачиваются. Мы у окна пристроились. Музыка похожа на новогоднюю, с бубенчиками. Мария сидит, сосиску пилит. Лицо тайной окутано. «Ты меня, Маш, прости. Я только съезжу, проверю, как они, и обратно». Ведь не собирался ничего подобного предлагать!

Едем дальше, радио слушаем, я домики разглядываю. Срубы в основном ставят по той же нашей технологии. Сайдингом обшивают. Солнце уже низко, шторка не спасает. Вот уже и стемнело. Вокруг выросли сплошные черные лесные массивы.

Еще через пару часов с шоссе на заросший тракт свернули, а с него вдруг Маша прямо в лес руль вывернула. «Ну, – думаю, – угробить хочет. У Гаврилы не получилось, у этой получится». Могучие ели лапами по стеклу хлещут. А еще вопрос: если застрянем, кто вытянет? Ладно бы тестина «Нива» была, а на таком тазике – куда по кочкам?

Вдруг смотрю – вдали между стволами белая стена мелькнула. Откуда она здесь – посреди леса? Маша фары гасит. «Сиди тихо. Пойду проверю, дома ли хозяин».

Пока ждал, покурить вышел. Тишина мертвая. В лучах луны – липка. От корней вроде ровный ствол поднимается. Потом древесина вся в наростах, и дальше к небу уже не один ствол, а пять тянутся. Что, интересно, так на нее, родимую, воздействовало? Почва тут хорошая, глинистая. Великая тайна, почему одни, как по ниточке по жизни тянутся, а другие вот так, будто их напугало что-то. А бывает, дереву кажется оно вверх растет, а оно вбок и, видно, что при первом сильном ветре упадет, а прутики чувствуют и ручки свои к солнцу тянут. Или по какой-нибудь неизвестной причине закручинится, задумается ствол, и все волокна в нем спутаются – тогда свилеватость пойдет. Некоторые ее ценят, а по мне так брак, болезнь. Бывает, дерево гордо и одиноко стоит, все такое правильное. А бывает, рогаткой расщепленной кочевряжится, язык показывает, или трезубцем царственным среди своих сородичей возвышается; по-всякому бывает. Если по древесине читать, каждый год видно: здесь мороз ударил, тут наоборот – лето затянулось. Так что в лесу знающим людям никогда не скучно.

«Пойдем», – Маша вернулись, от мыслей меня отвлекла. «Какой же план? Для общего понимания…» – «Видно будет». Подошли к забору – метра два с половиной, если не выше. Надо в обход. Земля под листьями мокрая, ноги скользят. Вот и ворота. Железные, с решеткой копьями, как у воинской части, где Евгений служил, под Северодвинском, только выше, наверно, раза в три. На воротах надпись краской – «ОСТОРОЖНО».

Маша мне на металлическую коробку кивает: «Суй руку, вы ж близнецы». Я ладонь приложил, да как вздрогну! Из коробки голос: «Идентификация пройдена успешно, сообщите пароль». – «Песенка хороша, но слышу я плохо». Только Маша это молвила, как двери лязгнули, скрипнули, в стороны поехали. А за ними те же ели, и среди них нечто черное: гора не гора, куча не куча, – груша гигантская.

Ступили мы на территорию, пошли по дорожке. Бугрится перед нами все ближе серое, шишковатое, на нарост похожее, только больше любого известного дерева. У стен фургончик с надписью: «Несушка. Замороженные окорочка». «Ничего не напоминает?» – тихо Маша спрашивает, а сама в мой локоть вцепились и дрожит как осиновый лист, зуб на зуб не попадает. «Напоминает». – «Напоминает ему… Ты всегда так говоришь».

Вход еле нашли – простая дыра в пещеру. Внутри затхло, как у того же Женьки в погребе, и тоже картошкой тянет. Шарим на ощупь – коридор под уклон, потом еще один, ступени вниз. Маша на телефоне фонарик зажгла. Бетонные наплывы ожили, тенями заиграли. Что дальше? То в одну стену тыкнемся, то в другую. «Ничего, найдем», – Машу успокаиваю, а у самого мысли-скакуны – как бы потолок не обвалился, воздух не кончился, не запутаться бы в таком лабиринте насмерть, зарядки бы хватило. А вдали из глубины сарая сквозняк гудит, жуть наводит.

Наконец в стене коридора обнаруживаем низкий лаз в боковую келью. Заходим. Вроде пространство жилое. Фонарик выхватывает железную лежанку. Под ней горшок. На стене плакат с японским ниндзей на мотоцикле. Столик с детскими рисунками – чудища сплошные. По полу раскиданы игрушки, как Митька любил, – гоночные машины, мотоциклы, солдаты всякие. Рядом с кроватью тумбочка и книга – «Кодекс Бусидо».

«Сын, что ли?» – предполагаю. «Или любовник… Тот, который в тебя стрелял». – «Так он пидарок, получается, Гаврюша наш? Очень даже прекрасно. А почему же вещи детские? Или мы с педофилом дело имеем?!» – «Еще версии, Миша?» – «Умственно отсталый?» – «Кто его знает». Тут в голове у меня и связалось. «Слушай, Машка! А не мог Гавриил в Архангельске с моим приятелем Спиридоновым встречаться?» – «Мог, конечно». – «Ну, тогда, ясно». Человеком средней паршивости, гнилым изнутри Гавриил ведь был! Прав друг детства. И не средней, а высшей паршивости, первосортная скотина, раз гомосексуалист, любовника умственно отсталого завел, да еще и на преступление его толкал. Ладно. Будем разбираться.

Прошли комнату японскую насквозь. За ней тренажеры поблескивают. Дальше бассейн, в который я чуть было не свалился. Потом молельная со статуей золотого сидящего мужчины, перед ней кресло вальяжное. На стене картина – оранжевое пятно и колесо от телеги. «Это Будда», – пояснила Мария, чтоб я надолго не задерживался. «Знаю такого». Мы его много раз с Петровым обсуждали. Дальше гримерная. Висят костюмы на вешалках, парики, ленты с перьями. А между одеждой – картины с видами закатов. И тут же мольберт и голова скульптуры. Каждая комната в другую переходит, по типу коридора. После гримерной на склад вышли. В пятне фонаря мебель топорщится. Секретер, как у нас в Архангельске, только без посуды. Чучело верблюда – ни к селу, ни к городу. Точно, как из Ветеринарной академии. «Да, – Маша кивает. – Это оно и есть. Точнее, копия».

А ветер все сильней задувает, и в помещениях будто светлее, голубее становится. Не сразу мы поняли, что комнаты по кругу заворачивают. Чем ближе к центру, тем меньше вещей. Зато повсюду бумаги навалены – к стенам приколоты, с потолка свисают, пол слоями сизыми устилают, топорщатся. А на бумагах непонятные знаки: стрелки, ромбы, цифры, кресты да кривые линии. «Порядок бы тут навести», – говорю.

Вот наконец выходим в центральное помещение. Хочешь не хочешь, а остолбенеешь. Я такого материала в отделке никогда не встречал. Стены стеклом облицованы, причем не ровным, а пузырящимся. Похоже, как если бы бетон водой облили да заморозили. И по этой трубе ветер бумажки, как в цирке, гоняет. А далеко наверху луна синие стеклянные четки перебирает и поет: И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О- О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Я-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-Ю-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-О-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э.

Прямо под луной в центре комнаты стол дубовый, сукном крытый. На нем перья, ручки, карандаши и большой кусок кристалла, того самого, которым стены облицованы. Его хозяин в качестве пресса использовал, чтобы листы, какие ему еще нужны, не сдуло. «Нравится место?» – Маша спрашивает. «Не по себе мне тут». Вздохнула печально. «Ладно, давай, – говорит, – стол двигать. Есть у меня одно подозрение». Взялись за столешницу, охнули, перетащили. Маша на карачки встала, руками по полу возит. Нащупала паз, потянула и в подпол творило откинула. Там дыра черная. Что делать, надо лезть.

Долго мы рейки отвесной лестницы ступнями перебирали – кажется, целую вечность. А учитывая, что тут уже совсем сыростью пробирало, и вокруг простиралась полная неизвестность, то совсем не та это была вечность, про которою поют в песнях о любви.

Когда спрыгнули на пол, нашли рубильник у лестницы и свет зажгли. Тут и увидали, что находимся в большой медицинской палате. Два халатика на кафельной стенке висят, стол из нержавейки с мензурками да микроскопами, как в операционной. По центру помещения аппарат тоже железный: то ли рама, то ли кушетка, на которой мне в поликлинике рентгены делали. «Как думаешь, что это?» – Маша меня в тишине гробовой за рукав дергает. «Не знаю, Маш, голова кружится…» – «Ты только, Миш, не волнуйся. Сядь. Сейчас я тебе все расскажу…»

6. Гавриил

«Чем собираетесь заняться?» – задал я свой обычный вопрос, а что делать, не могу себе отказать в любопытстве! Клиент развел руками и застенчиво улыбнулся – как улыбается тот, кто с детства не привык подвергать сомнению собственное обаяние. Судя по всему, в хорошей родился семье, любящей. «Честно говоря, была мысль написать роман…» О как!

Когда начинал бизнес, я думал, что буду работать на высокопоставленных чиновников, миллионеров, уставших от коррупционных схем и своих слишком быстро стареющих жен, но оказалось, что богатые по-другому решают проблемы, гораздо проще и эффективней. Моей аудиторией стали такие вот впечатлительные и неуверенные мужчины с очень и очень средним уровнем дохода. «Просто не хочу расстраивать супругу», – написал в анкете Герман. Судя по вишневым штанам, он еще хорохорился, хотя затравленный взгляд, синяки, изысканно оттеняющие красноватые веки, и другие мелочи выдавали глубокое разочарование, депрессию и бессонницу – как и мелкие торопливые шажки, ему самому казавшиеся деловой походкой. Бизнесом мое занятие назвать сложно – какое состояние сколотишь из такого дряблого материала? У меня скорее социальный проект. А вот пальто у него забавное, воротник из мерлушки, я бы себе такого не позволил. «Хорошее у вас пальто». – «Спасибо».

«Кофе или что-нибудь покрепче?» – намекнул липкий вертлявый официант, встревая в наш разговор. Мы что, производим впечатление старых друзей? Один из моих принципов – свести общение, от которого потом не отмоешься, к минимуму, поэтому я стараюсь обойтись онлайн-анкетированием, но иногда встречи необходимы, чтобы запугать клиентов. У меня мягкая жестикуляция, ласковые интонации, но взгляд бывает жестким. Легко удается посмотреть на человека, как на расходный материал. В лице Германа, имя-то какое, мелькнула надежда, и я отрезал: «Кофе».

«Должен вас еще раз предупредить – вероятность того, что репринт не выживет, очень велика. Так что жену все равно придется расстроить». – «Я понимаю… но это лучше, чем если я от нее уйду». – «Вы уверены?» Герман скорбно кивнул. «Хорошо, тогда давайте финализируемся. Новое тело будет доставлено в Измайловский парк, район нам знаком, мы там уже работали, – с признаками инсульта и полной потерей памяти. На реабилитацию уйдет около недели. Вы начнете постепенно восстанавливаться, если выживете. Научитесь говорить и станете наконец любящим супругом…» Герман внимал покорно, опустив очи долу. «У вас есть шрамы на теле, татуировки, пирсинг?» Он отрицательно мотнул головой. «Крестик?» – «Увы». «Вот списки необходимых материалов и адреса врачей, делающих биопсию». Я передал Герману проверенные контакты. «Если мы не получим все вовремя, операция отменяется, деньги не возвращаются…» – «Ясное дело…» – «В указанный день вы покинете территорию России и больше не вернетесь. В ваших интересах прислать мне новые координаты, чтобы я на первое время исключил возможность пересечения с репринтом…» – «Само собой». – «Вы ведь понимаете, что мы занимаемся противозаконной деятельностью и вынуждены будем ликвидировать вас, как дубликат, если вы нарушите правила?» Герман быстро посмотрел в окно – там четким силуэтом застыла фигура мотоциклиста в кожаном комбинезоне с лицом, скрытым шлемом, – мой милый действовал на них безотказно. «Понимаю». «Тогда всего доброго». Я пожал рыхлую влажную ладонь, дернувшуюся в моей руке. «Скажите, вы ведь тоже… через это прошли?» Не выдержал птенчик, захотелось человеческого тепла, они бы писали мне письма, если бы знали адрес, но это исключено. В их жизни я присутствую как функция, гормон линьки. «До свидания, Герман». – «А хотите я вам пальто подарю, мне все равно уже не нужно! У меня в машине еще курточка есть теплая». – «Зачем вы этим занимаетесь?» – вяло попытался спорить я, но этот сумасшедший уже запихал шубу в нелепую спортивную сумку ЭнБиЭй и протягивал мне.

Когда «Опель Тигра» старшего копирайтера сорвался с места, я встал, расплатился и пошел к стойке регистрации. Мотель назывался «Медвежий угол», мы никогда еще в нем не останавливались. С дороги он производил достаточно отталкивающее впечатление, чтобы стать удачным местом сделки. Кирпичный дом под двускатной крышей из металлочерепицы с украшающим его рекламным щитом «Вкусная русская кухня», изображающим сочащееся жареное мясо, и «Сауна 24 часа» с кадкой и веником, то есть типичный притон. Встречи я всегда назначаю ночью, так страшней. В вестибюле под избушку сидела замученная селянка – волосы цвета стекловаты и бейджик «Виктория». Я, как всегда, попросил люкс. «Есть только свадебный», – с ленивым гонором отвечала богиня победы. «А давайте».

Как раз в этот момент красавчик подошел к стойке и снял шлем, улыбнувшись своей люминаровой улыбкой – зубы я ему сразу вставил искусственные, чтобы не мучился. Виктория глумливо осклабилась. «Что-то не так?» – уточнил я. «Приятного отдыха». Несмотря на манерность Ури, которую никак не удавалось из него вытравить, мы больше походили на братьев, чем на гей-пару.

В маленькой комнате, где клубничный освежитель смешался с вонью сигарет, на столе ждало теплое сладкое шампанское, два фужера и тарелка почерневших фруктов. Убранство составляла большая двуспальная кровать с золотыми шишечками, телевизор на кронштейне под потолком, а также картина с пляжем, морем и кораблем у горизонта. Произведение было выдержано в ярких тропических цветах и представляло собой жемчужину китча, из тех, какие попадаются в подобных заповедных уголках. Вечерние облака раскинули павлиний хвост, холодеющий глаз закатного солнца неестественно ядовитого цвета пялился на девушку в красном купальнике, шедшую к воде. За опущенными жалюзи шумела дорога. По замыслу организаторов, всего этого влюбленным было бы достаточно, чтобы ощутить радость надвигающейся семейной жизни.

Пока Уриил молча раздевался, я удобно расположился у столика на лоснящемся стуле с обивкой в виде королевских лилий. Золотистой ящеркой выскользнул мой Самсон из ороговелой кожи комбинезона – его тело, закаленное тренировками, было прекрасно, я знаю каждый миллиметр этой смуглой оболочки. Эксфолиация сделала эпидермис гладким и эластичным, мышцы были хорошо проработаны, в отличие от оригинальных.

Я откупорил бутылку, закурил вишневую сигарету и забросил в ротовую полость кишмиш. Перед тем как закрыть дверь в ванную, Уриил пульнул в меня бесхитростным взглядом, и я вспомнил себя на детских фотографиях. То же щенячье сочетание доверчивости и застенчивости, то же ожидание чуда и бессознательное кокетство.

Малыш растет. Сейчас у него кризис семи лет – дети в это время проявляют замкнутость, раздражительность, чрезмерное внимание к внешнему виду. Неделю назад Ури потерялся, полтора дня не выходил на связь, раньше такого не было. После формального примирения молодой человек попросил денег на новые мотокостюмы, в чем ему было отказано. Я приготовил речь, которая могла бы размазать его по стенке. «Каждая следующая копия оказывается хуже предыдущей». «Я надеялся, из тебя выйдет мужчина». «Научись быть человеком, и я отпущу тебя на все четыре стороны…». Хорошо, что хватило мудрости не перегибать палку.

Уютно зашумел душ. Я проверил телефон, и на меня лавиной хлынули сообщения от охранной системы. Она предупреждала о перемещении двух объектов по территории, сопровождая сухую информации стоп-кадрами, полученными с тепловизионных камер. На черно-белых картинках были хорошо различимы Миша и Маша, которые, держась за руки, шли по аллее. Я ждал и боялся этого всю жизнь. Они долго плутали по внешнему периметру, пока не добрались до Центральной. Далее следовала раскадровка сцены скучного секса прямо на принтере, что сложно было не прочитать как символический ответ обиженной женщины. Памятуя фригидность Маши, мне было сложно в полной мере идентифицировать себя с исполнительницей женской роли в любительской пародии на испанский темперамент. Покончив с этим, Бонни и Клайд, Лелик и Болик, Чук и Гек нашли дорогой алкоголь в гримерной Варахиила, долго барахтались в бассейне Уриила, а потом чуть не разбили Будду Рафаила. Если по поводу истинных мотивов Машеньки я не сомневался, то вот скромняге-рамщику все-таки удалось меня удивить. Настя была лучшей, базовой, и первый репринт вышел ей под стать – краеугольный камень, поддерживавший здание: спокойный и честный. Как он смог пойти против того, что было ему предначертано, а главное, зачем? Утомившаяся парочка заснула в моей спальне на втором этаже с прекрасным видом на лес. Сейчас половина первого, и, скорее всего, они еще в лаборатории, дожидаются меня.

Вода в ванной выключилась, на пол лихо шлепнулась нога моего скакуна. Вот он со скрипом протер зеркальце, чтобы получше рассмотреть свою мордашку, и посушил волосы феном. За полупрозрачным стеклом мелькали очертания, и я поймал себя на мысли, что даже немного волнуюсь перед предстоящим объяснением. Наконец дверь открылась, из клубов пара явился он.

«У нас гости», – беззаботно произнес я, когда Уриил, отшвырнув полотенце на кровать, благоуханный и влажный, как букет пионов, подошел ко мне сзади, положил подбородок на плечо и заглянул в смартфон. «Кто это?» Его мокрые пряди щекотали мне шею. «Одна знакомая… мне надо кое о чем с тобой поговорить…»

Ури устало опустился на кровать, прищурил один глаз и посмотрел в щель жалюзи. Полосы фонарного света разлиновывали его тело: знал, как эффектно сесть, подлец. На гениталиях бриллиантовой россыпью искрились капельки воды. По нашей славной традиции в моем присутствии репринт был возбужден. Первобытное онемение, соблазнительная истома, отсутствие мысли делали его фигуру величественной, как в первый день творения. Я смотрел и не узнавал себя: крупный нос, расслабленные, красиво вылепленные губы, властная линия подбородка. Кто ты? Модель? Ангел? Идиот?

«О чем думаешь?» – «Почему я не убил его…» – «Брось. Мы это уже обсудили». Подсев на диван, я положил руку на круглое плечо, затем погладил по своей груди и животу. Уриил потянулся ко мне. «Нет, мы же договаривались. Не хочу перверсий. Для меня ты ребенок». Тогда он нервно скинул мою кисть на кровать, отвернулся к стенке и, поджав под себя ноги, застыл в позе эмбриона.

«Спать лег?! Вставай! – Я сбросил с него одеяло. – Сказал же, мне надо с тобой поговорить!» Репринт транслировал пассивную агрессию: безвольно сел на кровати, как болванчик. «Хорошо». – «Только не делай мне одолжений!»

Кое-как мы выбрались из номера, прошли мимо осовелой консьержки по пластиковому коридору к кафе «Берлога», где нас встретил услужливый труп медведя с ружьем в одной лапе и подносом сушек в другой. Работала у нас в академии одна вдова, талантливая таксидермистка, – мысль о том, чтобы оставить ей шкурку, всегда щекотала мне нервы…

Несмотря на то, что кафе пустовало, я автоматически направился к столику у окна, тому же, за которым разговаривал с Германом. Прекрасно осознаю каждый свой жест – например, в данном случае сказалось нежелание перемен. За окном начался дождь, редкие машины проносились мимо в капсулах собственного света. Ури был подавлен, предчувствовал беду, я не раз обращал внимание на то, что интуиция у него развита лучше моей, что связано с детским, мифологическим сознанием. Кроме генетики и прочитанных книг, есть еще что-то, делающее нас непохожими друг на друга. Исследование напечатанных существ станет основой будущей науки о принципах биоразнообразия. Я давно понял, что открыл своеобразный полиморфизм: создавая копию отжившего себя, человек сможет двигаться дальше, ни о чем не жалея. Ури долго листал меню, не в силах сделать выбор.

Я заказал ему морковного сока и мороженого, себе взял поллитра коньяка, после работы можно. Иногда представляю, что в какой-то момент мы сможем выпить и поговорить по душам. С облегчением выложу я из переполненных закромов все, чем богат, он же раскроет передо мной благоуханные тайны своего девственного внутреннего мира.

Когда официант принес заказ, я объявил Уриилу, что все это время скрывал от него связь с женщиной, которую звали Мария. «Почему?» – спросил он, аристократично попивая сок из трубочки. С точки зрения манер копия превзошла оригинал: вытянутая шея, осанка, как у графини, пальчик на излете, печальный профиль, в общем, нечто запредельное. «Ты бы глаза мне выцарапал». – «Сколько времени?» – «Сейчас?» – «Нет, сколько времени у вас была связь?» – «Какая разница?!» – «Ну, я же задал человеческий вопрос, симаймасита, – по-блядски закатил глаза он, – неужели так сложно ответить?» – «Долго». – «Двадцать лет?» Я залпом выпил первую рюмку, свирепо навалился локтями на стол, не по-доброму, ух, не по-доброму глядя на следователя.

Он сделал вид, что вернул самоконтроль. Нежно обводил шарики, собирая верхний подтаявший слой, и медленно облизывал ложечку – где только набрался этой похабени? Узнав, что Ури смотрит японское гей-порно, я отобрал у него смартфон, но было уже поздно.

А что, если я вижу собственные жесты? При моей преимущественной гетеросексуальности многие обращали внимание на фемининность, откуда ни возьмись проскальзывающую во мне. «Мы встречались… наскоками…» – выговорил я, когда в животе потеплело. «И все это время ты скрывал ее?». «Такова правда жизни. Ури, я тебя ценю. Не хотел портить с тобой отношения». – «Трус». – «Что ты сказал?»

Репринт взял салфетку, промокнул глаза, бросил ее на стол и откинулся на спинку. Мы договаривались никогда не устраивать сцены на людях, от этого зависела наша безопасность. Я жестко наказывал за истерики, но вот, наступает возраст, когда справляться все сложней.

«И как она?» – шмыгнул носом Уриил. «Чего ты от меня хочешь?» – «Ей это нравится?» – Я улыбнулся, потому что, как мне показалось, понял причины поведения репринта. С возрастом все больше замечаешь конструкции детерминизма. За свободной волей тут и там проглядывают железные тиски, колесики и винтики обстоятельств. Он боится, что его бросят, оставят на улице. Бедняжка никогда не жил один.

«Не знаю. Я не удерживал эту женщину. В любом случае тебе нечего опасаться, ты останешься со мной». – «Я больше не верю тебе…». Лицо Уриила откровенно дрожало, он пошел некрасивыми пятнами, смотрел в сторону и вверх, часто моргал, даже не смахивая слезы. Когда тучка прольется весенним дождиком, мир предстанет снова сияющим. Жаль только, что за барной стойкой мелькала чернявая голова подглядывающего за нами официанта. Не хотелось бы ни с того ни с сего пострадать за права ЛГБТ в придорожном мотеле.

«Ури, – сказал я, используя манипулятивно-примирительные интонации. – Ничто не изменится. Мы просто поговорим. У меня нет никого, кроме тебя. Ты – это я, только лучше…» Репринт все еще молчал, прячась под ладонями, но я уже знал, что успокоил его. Когда он вернулся к соку, его мокрое лицо было сковано злющей гримасой. «Ладно». Громко всосав мякоть, Ури встал и умилительной вертлявой походкой пошкандыбал через зал к выходу. Ничего, отсидится в номере, подумает. Мое право встречаться с кем хочу, не хватало еще отчитываться перед собственными тканями! Все равно надо собраться с мыслями. Величественный момент настает, пора продумать защитную речь.

«Я родился в Архангельске, городе архангелов, как говорила моя мама то ли в шутку, то ли всерьез. Она была вечной девочкой с экзотическим именем Инга, восторженной хиппушкой, постоянно увлекавшейся разными учениями из липнувших к ней брошюр. Думаю, мама стала бы сектанткой, если бы могла ужиться в коллективе, а так она работала учительницей по рисованию в обычной школе.

Отец в моей памяти выглядит как гранитный памятник самому себе. Центробежные силы, живущие в нем, никому не ведомы, а центростремительные обеспечивают героическую притягательность облика. Судя по фотографиям, в молодости он был очень эффектным: шарф через плечо, голубые глаза и цыганская шевелюра.

Помню, как мы поехали встречать Тихона Гаркунова на Морской вокзал. По дороге купили букет цветов, похожих на лилии и орхидеи одновременно. Яркий день, сладкий вкус помады – перед выходом мама зачем-то накрасила мне губы, посмеялась и стерла. Ее легкое белое платье щекотало мои предплечья. Каблучки стучали по деревянному настилу. Меня тащили за руку, я не поспевал. Спустившись с трапа, отец сделал вид, что не знает нас, и только когда мы вышли из здания вокзала, принял букет. Всю ночь они спорили на кухне. Я подслушивал: мама рыдала и умоляла папу остаться. Он говорил, что у него есть работа, его механическое отделение. Мне было лет восемь.

Я умел проводить время один. Закрывал глаза и пытался представить во рту язык одной высокой рыжей девочки с соседней парты. Накануне заметил, как поднялись волоски на ее руке, интересно почему? Они шелковисто переливались на солнце, и тело у меня сладко онемело. Можно что-то понять, если согнуть язык и усилием воли представить, что ощущения остались только в одной половине.

В то же время во мне рано проявилось то, что мама называла «талантами отца». Я разобрал подаренную на день рождения радиоуправляемую машинку, механический железнодорожный поезд, игру «Тетрис», настенные часы, компьютер, барометр, электрический чайник, счетчики воды и странную продолговатую штуку, которую нашел в глубине шкафа с постельным бельем. Когда я остриг иголки у кактуса, чтобы понять, сможет ли он жить без них, мать сказала, что в кактусе живет дух, который меня накажет.

Мы ходили в парк, наблюдать за животными, которые «могут научить любви некоторых людей без чувств». Она брала лист бумаги, пришпиленный к картонке, акварель, кисточку и банку с водой. Голуби назывались у нас степенными горожанами, а вороны – разбойницами. Я должен был сидеть на скамейке рядом, пока мама рисовала. Она постоянно говорила о том, что страдает без отца. «Вот когда твой папа приедет, мы будем счастливы». «Он украл мою молодость, я так любила его». «Это он виноват в том, что с нами стало». И так далее.

Когда мне было лет пятнадцать, маму уволили. На уроках она пела игрушечным голосом: «Я колени преклоню, перед Богом Всемогущим, мир раскроет свою сущность, через преданность мою». К тому времени я уже сильно ее стеснялся. Инга поджидала меня у школы, покачиваясь на качелях. «Мишенька, архистратиг!» – кричала она при всех и махала рукой (думаю, мстила за отца). Последние классы меня обидно дразнили этим словом. Я и так почти ни с кем не дружил.

Отец приезжал все реже, «откупался от нас», как говорила мама. В утро моего шестнадцатилетия он появился в прихожей – до сих пор верю в его способность проходить сквозь стены. Меня напугал этот растрепанный посеревший человек. Позже я узнавал его запах в старых железнодорожных составах. Как всегда, молча, Тихон Гаркунов заглянул в спальню матери. Она не стала с ним разговаривать, и я почувствовал щемящую жалость к нему. Потом двинулся на кухню и сел рядом со мной.

Без всякого предисловия отец сказал, что мы качаемся на волнах застывающей материи. Но где-то внутри вечно рождается импульс, всплеск – единственное событие, такое же, как рождение и смерть, только более мощное. Оно имеет вневременную и внепространственную природу. Чтобы познать истину, надо идти не по видимым кругам, со всеми, а стремиться к центу, к водяной короне. Она где-то рядом, всегда здесь и сейчас. Попасть туда почти никому не удается. «Для этого нужно сверхусилие», – подытожил отец горько, поднялся и, театрально склонив голову, не оборачиваясь, вышел. Больше я его не видел.

Позже пришло извещение, что Тихон Гаркунов погиб во время шторма. Мне пришлось собирать документы и таскаться в порт, пытаясь выбить страховую компенсацию, но показания свидетелей указывали на вину потерпевшего – несоблюдение правил безопасности, возможно даже, willful act.

Тем временем Инга перестала есть, демонстрируя миру, который так и не принял ее, свое полное равнодушие. Она плотно смыкала губы, и я с трудом просовывал ложку в ее спекшийся рот. Накануне моего поступления в Ветеринарную академию психиатр сжалился надо мной, предложив хороший психоневрологический интернат. Я согласился, вначале с тяжелым чувством, а потом с огромным облегчением, и сбежал в Москву, к животным, которые могут научить любви.

Домой я возвращался регулярно. Приезжал в основном летом, на пару месяцев, навестить мать, которой до меня не было дела.

Жил на Воронина и, чтобы самому не сойти с ума, заходил к Спиридонову, соседу по лестничной клетке. Вася по кличке «Спирт» был светлый человек, беззлобный алкоголик. В детстве мы пачкали землей соседское белье, висевшее во дворе, – так и подружились. Спирт был на десять лет меня старше и, кажется, отставал в развитии. Его самоотверженность не знала предела: он соглашался на все, что я предлагал, и всегда был готов к встрече.

Мы немного заправлялись, прежде чем двинуться на Двину, навстречу приключениям. Мне нравилось вести себя странно, но так, чтобы грань странности оставалась почти незаметной. Не знаю, понимал ли Вася мой юмор, думаю, это было выше его разумения. Во всяком случае, однажды, он продемонстрировал собственный уровень, когда начал кривляться, пародируя походки прохожих и нам чуть не влетело от компании южан. Я придумывал более тонкие вещи: сидеть неподвижно много часов подряд и смотреть в одну точку, идти строго по прямой, пока не уткнешься в какое-нибудь препятствие, или лежать прямо на дороге. Мир вокруг становился прозрачным, менее материальным, и мне делалось легко; в целом на нас мало обращали внимание, это было одним из условий игры. Так продолжалось, пока не появилась Настя – возможно, она и была тайной целью нашего акционизма.

Светило солнце, сильный ветер сдул всех лишних. Двина ерепенилась, зонты шашлычных выворачивались наизнанку, всеми своими ткаными боками стремясь в небо, по которому быстро плыли обрывки облаков. По бетонным плитам набережной катились, отбивая кудрявый ритм, пивные банки. Нас со Спиридоновым несло вперед вместе с ожившими предметами – два вороха тряпок, два пустотелых кулька. То прибивало к гранитному ограждению, то наворачивало на пластиковый стул и валило вместе с ним в низкие вихри из сора и листьев. Мы не сразу заметили, что за нами увязались две девушки. Одна была одета в клетчатую рубашку и шортики из старых джинсов (то есть выглядела, как Лив Тайлер из клипа Крейзи, который тогда крутили по телевизору), а вторая… вторую я не помню, она почти сразу испарилась.

«Ну, хватит», – скомандовала Настя, как только игра ей надоела (я никогда не останавливался так быстро, видя смысл как раз в том, чтобы перейти черту). Но у этой девушки был такой подтрунивавший надо всем вид, влажные губы и большие крепкие зубы, наводившие на мысль о здоровье и сексе, как основах мироздания, что мы со Спиртом мгновенно забыли про высокий стиль, выработанный мной, и стали гоняться друг за другом, плеваться и бросаться песком. В довершение ко всему украли лодку, отъехали от берега, и я столкнул Васю в воду.

Пока сох, дрожа, под нагревателем в кафе, он успел назначить Насте свидание. Весь вечер я просидел у двери, подслушивая, что там, на площадке. Когда раздались знакомые голоса и звякнул ключ, я написал девушке, которая мне понравилась, что живу напротив, и, если ей станет скучно, она может зайти. Через полчаса раздался звонок в дверь. Со смехом Настя рассказала, что Спирт водил ее в музей свистулек, а потом на турнике показывал, как подтягивается. Тогда я и лишился девственности, – слишком поздно, скажете вы, мне было двадцать два.

Настя отдавалась процессу с первобытной страстью, и я сразу почувствовал себя гигантом, в котором дремали силы как раз для этого момента. Я просил ее не кричать слишком сильно, чтобы не услышал Спирт. Тем не менее скрыть от него ничего не удалось. Встречая нас на лестнице, он здоровался без улыбки, как с посторонними.

Спустя год я продал квартирку матери и вложил часть денег в общую с Настей жилплощадь, остальное добавили ее родители. Все, происходившее тогда, было значительным и основательным. Я устраивался в Архангельске, куда планировал окончательно переехать после учебы. В Москву меня провожали всей семьей, заворачивали в поезд теплых пирожков. Из столицы, гордый своими достижениями, я возвращался назад, к истокам. Мне нравилось жить на два города.

В Архангельске мы купались в Белом море, играли в волейбол, ходили на лыжах, собирали бруснику, морошку и грузди. Год состоял из праздников – государственных, религиозных, а также больших религиозных, то есть дней рождений. Теща Вера Игоревна следила за тем, чтобы все были в поле зрения и ощущали себя комфортно, в соответствии с отведенными им ролями. Она придумывала развлечения, не настаивая на обязательном участии, но вовлекая всех неумолимо. Разговоры за столом иногда становились по-крестьянски грубыми, и тогда тесть с напускной строгостью напоминал о правилах приличия, а теща называла его фарисеем.

Одно время Настя часто ругалась с матерью, которая не разделяла ее стремлений открыть новый уникальный логопедический центр. Я, напротив, идею поддерживал. Мы собирались развернуться в небоскребе, который должны были построить во дворе нашей пятиэтажки. Но после того, как застройщик проворовался, подростковый протест Насти стал как-то сам собой сходить на нет. Она устроилась в обычную поликлинику и, кажется, обрела гармонию.

В двадцать девять настало время остепеняться, дальше, как мне было сказано, «так продолжаться не может». Я согласился, стараясь не думать о последствиях. Свадьбу сыграли в ресторане-замке «Монарх», с колоннами, коваными люстрами и тюлем, свисающим с потолка. Все было как всегда: теща рассказывала анекдоты, тесть делал ей замечания.

После окончания академии я поступил в аспирантуру и планировал развиваться дальше. Моя научная деятельность протекала в лаборатории Маргариты Ивановны Тереховой, профессора, с которой у меня сразу установились близкие отношения. Я заинтересовался ее исследованиями в области технологии печати органических тканей, с которыми она носилась, не находя ни в ком сочувствия. Всем тема казалась фантастической, а меня как раз это и заводило. С усердием принявшись за дело, я проявил способности, и Терехова меня чуть ли не усыновила.

Мы держали дело в секрете, пока она не позвонила и не предложила взять лаборантку. «Хорошая девочка, Миша, тебе же нужна помощница, посмотри на нее». Сказано это было слишком трагическим тоном, наталкивающим на мысль о том, что научная руководительница, понимая неотвратимость законов природы, отрывает меня от груди и приносит себя в жертву. Так я познакомился с Машей.

Чтобы разгрузить себя для интеллектуальной деятельности, обучил ее некоторым прикладным вещам: вскрывать картриджи и доставать необходимые микродетали, работать с деками и приводами, держать связь с НИИ и медицинскими центрами. Мы собирали принтер из деталей, используемых в разных отраслях: от космической до комбикормовой. Это было прелестное восемнадцатилетнее создание, в котором я узнавал раннего себя. Та же болезненная стыдливость, та же невидимая вуаль, опускание ресниц, трепетная робость нераспустившегося бутона, затерянное озеро небесной чистоты. Немудрено, что однажды наши профессиональные отношения соскользнули в личную плоскость.

Вскоре я достиг неожиданных и невероятных успехов. Впервые удалось напечатать цыпленка, использовав не объемную модель на клеточной основе, а ДНК. В тот день я напился, а наутро репринт сдох. Помню, что именно тогда Маша решила предъявить на меня права. Казалось, я с самого начала дал понять: наши отношения не предполагают никаких обязательств. Девочка в тепле созрела быстрее, чем можно было предполагать, и, превратившись в женщину, взялась оттачивать характер на преподавателе. В рукавах у нее оказалось полно козырей, спор перекидывался с частных на научные вопросы. Со всех сторон мне теперь грозила опасность. Я не мог избавиться от Марии, потому что она слишком много знала. В Архангельске ждала беременная Настя. И все это надо было скрывать от удушливой Тереховой. Наверно, тогда у меня и созрел план, хотя, может быть, и раньше.

Если упрощать, разработанная нами с Маргаритой Ивановной технология совмещала преимущества клонирования и биопечати, позволяя получать идентичную оригиналу копию за считаные дни. В академии, кроме Маши, никто об экспериментах не знал. Терехова призывала покинуть страну, запатентовать изобретение за границей и «ни о чем не думать до конца своих дней». Несмотря на все свои командировки, она оставалась глубоко советским романтиком.

Рождение Мити неминуемо разрушило бы мои планы. Жена все чаще обвиняла меня в том, что я не принимаю достаточного участия в жизни, «отсутствую», как в физическом, так и в психологическом смысле. Я-то знал, что моя тайная цель оправдывает любые средства.

Мне хотелось увидеть сына, чтобы понять, какие чувства вызывает появления наследника дезоксирибонуклеиновой кислоты. Встреча произошла уже перед детской кроваткой, поскольку я по уважительным причинам опоздал к родам. Из праздничного кулька спокойно и сыто взирало нечто, дававшее понять, что я к нему больше отношения не имею.

Помню неожиданный разговор о будущем сына, состоявшийся вскоре после его рождения. Тесть считал, что мальчику нужно учиться работать руками. Я предлагал сделать упор на самостоятельности, чтении и дисциплине и убеждал в том, что лучшее образование в Германии. «Там же одни педерасты», – пошутил шурин. Это была обычная выходка в стиле тещи. Петр Ефимович в такие секунды делал «фарисейское» замечание, однако на сей раз он за меня не вступился. Я стал спорить, сильно завелся и тут вдруг заметил, что за столом повисло молчание, все сидели, уткнувшись в тарелки. Позже пришел к выводу, что в глазах родственников попытался разрушить главное – семейную грибницу, источник единого на всех сознания.

Сложно сказать, оттеснили ли меня от процесса, или я вышел из него в одностороннем порядке. Для самооправдания мной была выбрана следующая формулировка: не способен оставаться с Настей в плебейской атмосфере ее дома. На первый план выступили непреодолимые трещины в жизненных установках.

Попытка напечатать собственную копию казалась обреченной, однако я решил попробовать поставить эксперимент на себе. С Машей приходилось осторожничать. Я предвидел, какая катастрофа могла бы разразиться, случись между нами серьезный конфликт. Сейчас без нее мне уже было не справиться. Эксперимент входил в финальную стадию. Предстояла поездка в Мюнхен, где находилась единственная в мире система Нано-КТ, с помощью которой я должен был получить томографию своих тканей необходимого разрешения, чтобы создать модель для 3D-печати.

В том, что моя деятельность представляет мировой интерес, у меня никогда не было сомнений. Уверенность основывалась не только на абстрактном эмоциональном восхищении Тереховой, но и на тех практических результатах, которых удалось достичь. Кто в теме, понимает, сколько усилий нужно приложить, чтобы напечатать даже дохлого цыпленка! Однако меня интересовали гораздо более амбициозные задачи. Победа, на которую я рассчитывал, должна была быть оглушительной.

Несмотря на твердую решимость отказаться от любого места в Мюнхенском техническом университете, какое бы мне ни предложили, поскольку делить лавры со старательными рабочими лошадками от науки не хотелось, в Германию я ехал с тайным волнением. Все-таки встреча с коллегами, представителями одного из ведущих мировых научных центров, их одобрение, много значили для истосковавшегося по признанию одиночки. Однако Мюнхен обдал холодком, и, боюсь, обида, вызванная таким приемом, жива во мне до сих пор.

Я не обсуждал поездку с Тереховой – мы договорились, что мне не нужно ежемесячно оправдываться за расходование гранта, то есть отчет потребуется только по окончании значимой фазы работы. Поэтому я свободно распоряжался деньгами, на которые снял скромный номер в четырехзвездочной гостинице «Кортярд Мюних Гархинг» в двух шагах от Мюнхенской школы биоинжениринга. Едва покачиваясь в скоростном комфортном поезде, летящем над мягкими баварскими холмами, глядя то на аккуратные городишки с черепичными крышами, выглядывающие крепкими боровиками из-под зеленушки, то на господина в костюме, чье лицо, украшенное благородной резьбой морщин, было красиво освещено голубым светом ноутбука, я испытал настоящее блаженство. Жить в недрах такого покоя – неужели может быть что-то лучше для человека умственного труда?

Мои ощущения подтвердились, когда я приехал в городок Гархинг на берегу речки Изар с ее волнистыми, как и все тут, изгибами. Еще не заходя в гостиницу, я решил взглянуть на университет и был поражен: стеклянное невысокое здание с округлыми стенами идеально вписывалось в ландшафт, намекая на то, что гармония личной и научной жизни возможна, как и гармония человека и природы. В развитых странах работать уже давно принято без надрыва, не упираясь в бороду бога непокорной головой и не корпя червем в пыли разобранных картриджей. В здании было непозволительно светло, где-то раздавался чистый, как горный ручеек смех, и первое, что я увидел, был сам профессор Франц Пфайффер, скатившийся по одной из двух длинных тоннельных труб, спускавшихся с верхних этажей в самый центр просторного холла. Как ни в чем не бывало, он встал, отряхнулся и упорхнул в толпу студентов, облепивших стеклянную дверь в недра университета. Я прекрасно знал этого человека, он был одним из главных специалистов в области сверхточной рентгеновской томографии, мы с Маргаритой Ивановной переводили его труды, собственно, к нему я и приехал.

Все еще под впечатлением от встречи, я заселился в гостиницу, как бы продолжавшую тему научного ренессанса. Это было здание, выдержанное в очаровательном светло-бежевом хай-теке, с комнатой, отделанной деревом, письменным столом для работы и дубовой кроватью, над которой металлическая зеркальная панель с неизвестными научными формулами олицетворяла почтение к людям, отвечающим за прогресс.

На следующее утро, плотно позавтракав с фужером шампанского среди чинных платиновых голов, я отправился через дорогу, чтобы назначить встречу с профессором Пфайффером. С собой у меня были не только образцы собственных клеток, но и кое-какие чертежи.

Франц оказался чрезвычайно прост в общении, даже слишком для кумира, о встрече с которым я столько бредил. Мы пили кофе в университетской столовой, он куда-то бежал в своем нежно-салатовом заляпанном джемпере, согласившись уделить мне всего пятнадцать минут, и вот теперь, глотая американо и обсыпаясь крошками кукиса, быстро просматривал мои бумаги. «Зис из интрестинг, бат фор аз итс олреди комплитед стейдж, – произнес мой моложавый ровесник, улыбаясь беззаботной улыбкой счастливого состоявшегося человека. – Бат сэнк ю, энд иф ю вонт, ю куд джоин ауа тим, энд энтер ТУМ! Ду ю нид эни информэйшн он зэт?» – «Ноу», – сказал я, потому что прекрасно знал условия поступления, то есть многочисленные экзамены, которые надо сдать, чтобы быть абсорбированным их системой. «Гуд. – Пфайффер похлопал меня по плечу. – Май плэжа». Вот, собственно, и все. Я остался один среди толпы щебечущих индусских детей и тут увидел себя со стороны: мрачного русского в светлом плаще и шляпе, героя старого советского фильма про разведчиков. Быстро собрав чертежи, я отправился обратно в номер, где провел сутки и даже не вышел к завтраку.

«Для них это уже пройденный этап, – спорил я с Францем. – А то, что огромные успехи достигнуты фактически в домашних условиях, на старом оборудовании Ветеринарной академии, – разве это не имеет значения?!» Но больше всего я корил себя за то, что не осмелился рассказать о цели своего визита – необходимом мне аппарате Нано-КТ, без которого о копировании можно было забыть.

К середине следующего дня мне все-таки удалось выбраться из утешительных объятий кровати, чтобы пройтись по Гархингу. Пустой, скучный городок с гулкими улицами настороженно примолк, нарядно скурвился окошками, подведенными геранью и, перекидывая от одной штукатурки к другой, вежливо пропускал вперед непризнанного русского гения. Я зашел в бар, где был обманут видом красной физиономии, наслаждавшейся послеполуденным пивом за угловым столиком, и заказал шнапса с баварскими сосисками. Все еще испытывая иллюзию, что могу показаться со стороны довольно обаятельным в своем почтении к местным ритуалам, я пару раз улыбнулся добродушному бюргеру, но реакции не удостоился. Мужчина лет шестидесяти, плотный, высокий, в добротной куртке и клетчатой рубашке, продолжал сидеть перед своим драгоценным янтарным кубком и смотреть на меня. Не разглядывать и не поглядывать, а именно смотреть – как на вещь (в связи с чем не приходится удивляться, что отсюда, из этой сонной земли, вышло величайшее зло, утопившее в крови европейский континент: их имперское высокомерие никуда не девалось, а только спряталось и посматривает маленькими глазками на приезжих)!

Когда стемнело, я снова оказался под прозрачными стенами университета, который светился в ночи космическим кораблем, приземлившимся на некой идеальной планете. Погуляв по ухоженной территории, где протекала речка, как уже, кажется, было сказано, и росли плакучие березы, я твердо решил, что не уеду, пока не добьюсь своего: не получу модель для печати, не закончу эксперимент и не докажу Францу Пфайфферу, что он совершил величайшую ошибку, поговорив со мной, как с существом третьего сорта. Эту историческую клятву Михаил Гаркунов дал самому себе на левой скамейке, если стоять спиной ко входу в Мюнхенскую школу биоинжениринга.

Уже спустя полчаса в кафе Крейзи-Бин я подслушивал, как русский парень рассказывал по телефону о своих первых впечатлениях от уникального аппарата, позволявшего делать компьютерную томографию нанометрового разрешения. «Для подкрашивания тканей они используют эозин, мама, тот самый, который содержится в твоей розовой помаде…» Парня звали Леонид, он был студентом из Белоруссии, миниатюрным андрогином, саркастическим брюнетом. Если бы не его гомоэротические наклонности, не видать бы мне подробного 3D-изображения своего организма.

Мы провели несколько замечательных недель в Гархинге: плутали в кольцах южной европейской обсерватории, шатались по гравиевым дорожкам скучного прусского дворца Шлайсхайм, катались на лошадках в парке развлечений Эквилаланд и даже заскочили в Мюнхен, где выпили в пивной Гитлера и чуть не поцеловались. Леня писал магистерскую у Пфайффера, ему как раз нужны были образцы тканей для моделирования! Белорус называл меня старцем, задавал болезненные вопросы про личную жизнь и научные достижения. Вначале я отвечал серьезно, но под воздействием его подколок расслабился и однажды на вопрос, зачем мне все это, брякнул: «Хочу напечатать свою копию, чтобы от меня отстали». Леня подавил смешок, наморщил лоб и кивнул. Обнявшись перед отъездом, мы поклялись друг другу увидеться в Минске. «Но ты ведь не приедешь, старый говнюк». – «Может, и приеду…» – «Куда тебе».

Новый Миша формировался четыре недели. Мария должна была доставить репринт на Талажское шоссе к тому моменту, когда я инсценирую автокатастрофу. Мы приобрели подержанный фургон, в котором установили капсулу для перевозок, и я отправился на последнее свидание с семьей.

То были дни, полные тихого очарования. Пытаясь оставить по себе добрую память, я купал Митеньку, менял памперсы, часами гулял вокруг котлована – чем беспощаднее таскал коляску по кочкам, тем лучше спал сынок. Ночью исправно выполнял супружеский долг, а днем, впадая в уютный анабиоз, слушал тестя, рассказывавшего о том, почему трески становится с каждым годом все меньше (шведы переманивают шпроты). Или смотрел телевизор с тещей. Однажды даже вышел поболеть за шурина, по выходным игравшего в футбол на коробке. Хотелось запомнить лица, интонации, предметы, как перед долгим расставанием. В то же время не оставляло ощущение, что я ухожу не навсегда – вернусь, если надо будет. Окружающее воспринималось легче, не выглядело таким гнетуще материальным.

Поддавшись лирическому порыву, я даже решился навестить Спиридонова. При виде пляшущих вкривь и вкось свежевыкрашенных стоек, между которыми были натянуты хтонические бельевые веревки, мной овладели приятные воспоминания. Значит, детство прошло лучше, чем я предполагал. Дверь открыла женщина с крупными южными чертами и спелыми формами, смерившая меня заинтересованно-насмешливым взглядом, наводившим на вульгарные мысли. Я представился. Она прокричала мое имя в глубь квартиры и оттуда вылез датенький Спирт. В дом он не пригласил, как бывало раньше, и подчеркнуто официально вывел во двор.

«Как ты?» – спросил я. «Нормально, видел жену мою?» – «Красивая». – «Ага». Мы купили бутылку водки с томатным соком и расположились на врытых в землю шинах прямо за магазином: идти на Двину Вася отказался – далеко. После пары пластиковых стаканчиков Спирт спросил, как у меня с Настей. «Хорошо, ждем прибавления», – ответил я. «Молодцы, – он нежно похлопал меня по груди. – Работаешь?» Я сказал – ветеринаром в Москве. Вася устроился электриком на судне. Наливал он, не успевая допивать. К середине бутылки замолчал и нахохлился, покачиваясь на шине. «Сука ты, Миша, – произнес, глядя в землю. – А я тебя другом считал». Спросить «почему», я не успел. Спирт попытался заехать мне локтем в лицо, но упал с шины. Домой я возвращался с тяжелым чувством, которое усилилось после посещения матери.

Она лежала на своей койке и, как всегда, смотрела в потолок. Я помог ей встать, мы пошаркали в общую комнату, заклеенную снежинками и детскими новогодними гирляндами, где опустились на дряхлый диванчик. «Уезжаешь, архистратиг?» – вдруг спросила Инга, много лет не раскрывавшая рта. Ее взгляд блуждал по моему лбу. Маленькое сморщенное личико напоминало скомканное неотправленное письмо. «Нет, – сказал я, испугавшись, – почему ты так решила?» – «Так…», – вздохнула Инга, переводя взгляд на плоскость всегда работавшего телевизора, у которого скорчились несколько теней. Она с жалостью теребила мою руку, как будто пыталась оживить мертвеца.

На обратном пути мной овладела паника. Я был уверен, Маша не приедет, придется вернуться в семью и прожить свою жизнь, каждый день испытывая вину за неспособность любить, однако фургон прибыл вовремя. В лесу у шоссе мы посадили копию за руль и разбили, как бутылку о борт, «Волгу» об крепкий еловый ствол, после чего отправились в лучшую архангельскую гостиницу, где я забронировал самый дорогой номер. Во-первых, мне искренне хотелось вознаградить Машу, которая не должна была заподозрить, что ее используют и немного ненавидят. Во-вторых, нам следовало удостовериться, что репринт выживет.

В противном случае все закончилось бы трагедией. Я отдавал себе в этом отчет и заранее жалел Настю, но возвращаться было поздно. Раны последних дней жизни Михаила Гаркунова могли зарубцеваться только на Гаврииле Тихомирове (я выбрал фамилию Маши, чтобы удовлетворить ее самолюбие). Была еще одна причина, по которой подмена представлялась единственным решением. Грант, выданный Тереховой, заканчивался, и отчитаться по нему я не мог.

К счастью, в любящих руках Насти репринт ожил. Теперь мысленно я показывал кукиш Пфайфферу. По иронии судьбы, свидетелем моей победы был только один человек – Маша.

Нам удалось чудесно провести время в Архангельске. Я пыжился, покупал деликатесы, о которых бедная томская лаборантка только в книжках читала.

Вернувшись в Москву, мы сняли двухкомнатную квартиру на отшибе у железнодорожных путей. Перевезли из лаборатории принтер, планируя вести себя тихо-мирно. Я делал все, чтобы не обострять отношения и не вступать в споры, которые любила моя подруга, медом ее не корми. Испугавшая меня черта – вызванные детским комплексом неполноценности попытки обесценить мои достижения или даже присвоить их – была усыплена моей тактичностью. Я умело задавал темы, перенаправляя энергию.

Мы много обсуждали, как приспособить печатную платформу к нуждам медицины, обойдя юридические препоны. Сейчас принтер запретили бы по морально-этическим соображениям. Однако изобретение такого уровня не может долго оставаться в тени. Настанет момент, когда оно неминуемо произведет сенсацию и прославит своих создателей. Сумев отвлечь Машу перспективой, я наслаждался заслуженным отдыхом здесь и сейчас.

Ее преданность не вызывала сомнений. Бывали моменты, когда я уже видел себя пожилым ученым, прогуливающимся в вельветовом пиджаке среди сосен бутовского лесопарка. Однако природа взяла свое.

Была то ли осень, то ли зима, год не скажу, не помню. Я шатался по городу, никем не узнанный, не признанный. Немного выпив, зашел в странное местечко, которое рекламировали словами – «авторский подход к разврату» и «высокое искусство похоти». На бархатном занавесе, что мне очень понравилось, серебряными нитями была вышита корона. На сцену вышел длинноволосый режиссер и объявил, что мы вот-вот увидим экстатическую элевсинскую мистерию, с помощью которой души обретут божественные вибрации. Постановка называлась «Соломея». На героине была туника с глубочайшими вырезами, и танцевала она с такой самоотдачей, которую не встретишь в стриптиз-клубах. В небольшом зале сидело несколько ценителей, шуровавших под ширинками.

Честно говоря, я всегда побаивался брюнеток, а у этой актрисы были еще и монголоидные черты лица. После спектакля, дождавшись исполнительницу главной роли, я выговорил, что увидел темную материю со скрытой массой и рай, потерянный навеки. Позже выяснилось, что Стелла расслышала только приглашение поужинать.

Мы поехали в гостиницу «Метрополь». В такси я понял, что водяная корона на занавесе возникла не случайно. Сбрасывание шкурки имеет к ней самое прямое отношение. Именно так, погружаясь в разных женщин, мы не даем себе закоснеть. Абсолютная свобода проявляется в остром удовольствии, которое человек испытывает, играя все новые роли.

Я представился ни много ни мало Варахиилом. Имя родилось спонтанно, поражая своей дикостью и внутренней логикой. Сама собой сложилась легенда второго репринта, соблазнителя библейской соблазнительницы. Варахиил был детдомовцем, которого назвали по святцам религиозные няньки, а отсюда и полубандитом, отморозком, свихнувшимся от внезапной страсти…

Не успели мы расправиться с олениной и сибасом под фенхелем, как я буквально набросился на Стеллу. Шепнув «прости», затолкал ее в дамскую комнату, где в несвойственной мне манере потерял ум, честь и совесть, что вышло на удивление органично и даже кинематографично. Результат превзошел все ожидания. С Машей ничего подобного не получалось. Мне так и не удалось найти ее волшебную кнопку.

В результате снова пришлось юлить, а это портило весь праздник. Печатная платформа пылилась в пустой комнате квартирки в Бутове. Разве можно, начав эксперимент, останавливаться, размышлял я. Сама возможность печати копии влияет на испытуемого.

Конечно, мое исчезновение станет ударом для Маши, совсем для ударов не приспособленной, но ведь надо когда-то начинать. Слишком рано она оказалась втянута в научную деятельность, сложный путь к которой не был пройден ею в полной мере. Не успев закончить академию, Маша стала встречаться со мной. Она мало видела в жизни и была, по сути, капризной барышней, которую заботила только собственная самооценка, непосредственно зависящая от мнения окружающих. Можно ли с уверенностью сказать, что я был самым правильным выбором для нее? А если найдется кто-то, кому удастся раскрыть в полной мере ее сексуальность? В любом случае, только попав в поля бесконечного отчаяния, человек сможет сделать шаг собственными ногами.

Улучив момент, я забрал принтер. Стелла требовала многого и отдавалась сторицей. Мы гоняли на ее раздолбанной тачке по ночной Москве, врубив шансон. Никогда бы не подумал, что из меня получится актер. С другой стороны, если действие происходит не на экране, люди готовы поверить чему угодно. В новостройке у Измайловского парка я снял небольшую квартиру для принтера, а сам поселился в такой же новостройке напротив.

Прошло полгода, и Стелла переехала ко мне. К этому времени мне удалось добиться правды переживаний по Станиславскому, сузив круг обстоятельств до малого, и превратившись в бирюка, которого интересовало только потрахаться. Никто не баловал меня таким фейерверком оргазмов, как Стелла! Мы еблись везде: в гримерке театра, в туалете ресторана, в ночном зимнем парке, в припаркованной машине. Эрот мудро придумал покрывать конденсатом стекла: посреди толпы можно устроиться как в будуаре.

Однако у каждого 3D-предмета есть обратная сторона. Меня раздражала манера Стеллы не закрывать дверь в туалет, есть руками и говорить с набитый ртом. У нее было мнение обо всем на свете, особенно о том, в чем она не разбиралась. Стоило зачитать какую-нибудь новость из интернета, как тебе мгновенно объясняли ее тайный смысл, причины и следствия. Однажды мне была прочитана лекция об устройстве человеческого тела и о том, что врачи, как правило, шарлатаны. Стелла всерьез собиралась вести блог и давать советы, как лечить себя, перенаправляя потоки ци. Наконец случилось так, что ее постоянная потребность в сексе окончательно вымотала меня: я ведь был уже не мальчик. Пришло время линять. Проблема была только в том, что сбрасывать шкурку в одиночестве я боялся. Мне снова понадобилась помощь лаборантки, от которой не поступало никаких известий, из чего я сделал вывод, что она благополучно забыла меня и адаптировалась к новым условиям.

Вернувшись в квартиру у железнодорожных путей, я застал Машу в плачевном состоянии. Везде были раскиданы пустые винные бутылки: справиться с собой ей так и не удалось. На просьбу помочь лаборантка ответила отказом. Но нет худа без добра – я понял, что могу справиться и сам.

Сценарий подмены был естественным продолжением истории Варахиила. Безнадзорное дитя порока поплатилось за свое криминальное прошлое. Трогательно попрощавшись с любимой, сирота пошел прогуляться по лесу, оказавшемуся как раз рядом. Там Вару и порешили. Пришлось проткнуть свежую копию скальпелем в пяти местах.

Прижился он хорошо. Я некоторое время за ним наблюдал. Стелла тщеславно писала подробные посты о том, как выхаживает раненого: читает ему стихи, занимается с ним контактной импровизацией, рисует, показывает кино. В какой-то момент я даже позавидовал шкурке, которая заделалась творческой личностью! «Он ставил на мне свет», – хвасталась Стелла на своей страничке в Фейсбуке. Еще через год они поженились и поехали путешествовать по Азии. Посты прекратились. Я окончательно потерял связь с этой веткой.

Актерский опыт расшатал мою психику (никогда бы не подумал, что это настолько опасная профессия). Прихватив принтер, я перебрался в Петербург, город, где еще не успел наследить. Мне казалось, что в культурной столице удастся подчинить жизнь строгому графику, но вместо этого у меня начался насморк, переходящий в депрессию. Я почти не вылезал из дома, не мог заставить себя работать. Общаться тоже не хотелось. Какой смысл заводить друзей, если они никогда не узнают о тебе правды?

Был момент, когда я взял билет до Архангельска в полной уверенности, что сотру Мишу, займу его место и буду жить, как должен был изначально (это называется рецессия). Остановившись в «Пур-Наволоке», я узнал, что Гаркунов вошел в норму, работает на лесопилке, навещает мою мать и воспитывает моего сына. Живет все там же, где я его оставил, – на Жаровихе.

Час я простоял в кустах у почти заросшего котлована перед домом, сложенным из плит, похожих на школьную тетрадь в клеточку. Синее окно вело на кухню, а красное, с тюльпанами, – в гостиную. Уже почти стемнело, когда из подъезда вышел сосредоточенный человек в бушлате. Закурив, репринт хмуро уставился в низкое небо.

В кармане у меня был скальпель. Я думал представиться братом, предложить поговорить, отойти в сторонку, пырнуть Мишу, переодеться в его одежду и вернуться к своим. Раньше мне удавались, поэтому и сейчас я не сомневался в успехе.

Часто мысленно обращаюсь к тому моменту. Синеющее небо с ярко-розовой полосой заката. Призывно светятся окна нашей с Настей квартиры. Меня едва прикрывают ветки. У черной дыры подъезда фигура моей копии. В темнеющем пустом дворе плещутся звуки. Где-то на коробке во всю глотку ругается матом пацан, возможно мой сын. Слышно, как он долбит в стену мячом. Заунывные крики чаек…

Отвернувшись, я рванул к дороге, а, придя в гостиницу, взял билеты до Питера. Мне срочно нужен был кто-то, с кем я мог бы поговорить.

Пришлось обойти несколько десятков психологов, прежде чем я познакомился с Павликовской. Возможно, она была моим последним шансом. Специалист в области семейной психологии с большим стажем, кучей научных статей и приятным интеллектуальным лицом героини старого французского кино.

Хорошо помню, как шел на первый прием по Фонтанке. Была зима, снег тюремным татуировщиком тщательно выкалывал лицо. Холод продирал до костей. Я плелся вдоль гранитного ограждения, глядя на бетонного цвета лед, сминающий фольгу воды, и тут увидел себя скользнувшим тенью по подпорной стенке набережной. Вот раздается кроткий всплеск, образуется дырочка, и всё – мы уже по ту сторону, пока вы еще по эту.

В комнате Ирины было тепло и радостно. Цветными католическими витражами светилась лампа, пахло сандалом, поблескивал корешками книжный шкаф, окна были наглухо занавешены. Мне сразу понравилась эта энергичная женщина, изящная и собранная, как на службе. Таких у меня еще не было.

Конечно, я не стал рассказывать про печатный станок. Благодаря слепым пятнам моя история выглядела жутковато. Человек, росший без отца, почти не общавшийся с матерью, сбежавший от жены и любовницы, не имеющий ни работы, ни друзей, прозябает в Петербурге и подумывает о самоубийстве, – не захочешь, а разрыдаешься.

Мы углубились в детство и обнаружили, что мама не научила меня уважению к себе, а папа – пониманию социальных связей. Все мои отношения с женщинами были результатом детских травм. Они развивались по одному сценарию. Я искал в партнершах мать, а когда они предъявляли на меня свои права, мстил им. Мое маниакальное стремление к свободе было бегством жертвы, мечтавшей быть схваченной.

Ирина пыталась дать мне почувствовать, что такое телесная радость, как расслабиться и обрести покой. Таким образом я оказался в ее квартире, где библиотечные шкафы до потолка выглядели лестницей в небо, а тяжелые бархатные гардины охраняли внутренний мир от внешнего. В тишине били часы, поблескивали банки с заспиртованными мозгами – коллекция великого деда.

Я искренне восхищался всем, что видел, и не торопился уходить, глядя на хозяйку влюбленными несчастными глазами. Как бы простившись с мыслью выставить гостя, она бережно раздела меня. Ирина всегда все делала сама, напоминая больше Настю, чем Стеллу.

В позиции глубоко травмированного человека есть ряд преимуществ, особенно если встречаешься с амбициозным бездетным психологом. Мой досуг устраивали: знакомили с друзьями, водили в кино и на концерты, внимательно следили за перепадами моих настроений. Постепенно жизнь Гавриила Тихомирова замыкалась на этой женщине (на него самого в ней оставалось все меньше места).

Я не уставал повторять, насколько нуждаюсь в сеансах, и однажды высказал пожелание полностью стереть свою личность, чтобы создать ее заново. «Это ведь возможно под руководством такого опытного гипнолога, как Зисельман, и такой мудрой женщины, как Павликовская?» – «Ты все время пытаешься исчезнуть, – потрепала меня по волосам Ирина. – Отличная тема для следующей встречи». – «И все-таки ты бы взялась сложить меня заново?» В вопросе была спрятана ирония, но, несмотря на ученые степени, Ирина ее не уловила. Ею всегда руководило желание лишить меня воли. Что ж, на это у нас есть особое предложение.

Заготовленную шкурку я сбросил ночью в пустынном месте неподалеку от психиатрической больницы. Лед Пряжки стал лоном для Рафаила. В кармане бедного самоубийцы нашли листок с телефоном психоаналитика – какой вызов профессионализму госпожи Павликовской!

Как я и предполагал, она не оставила меня. Насколько удалось выяснить через милую девушку Анну, с которой мы познакомились в тиндере, Зисельман провел с репринтом большое количество сеансов, задав ему правильные установки – такие, о каких я мечтал всю жизнь. Рафаил развивался и продолжает развиваться. Много читает, склонен к анализу, у него отличная память. Еще меня обгонит.

Что касается вашего преданного навек слуги, то я вышел из приключения оснащенным новым опытом.

Приблизительно тогда я и начал свой скромный бизнес. Разместил на профи. ру объявление о том, что опытный психотерапевт-самоучка готов помочь в наиболее сложных жизненных обстоятельствах, применяя уникальный авторский метод повышенной радикальности.

Раз в неделю кто-нибудь выходил на связь, и я назначал встречу в ближайшей «Шоколаднице». Большинству приходилось отказывать. Выслушивав истории беременной вич-инфицированной лесбиянки, которую изнасиловали дальнобойщики, мужчины, потерявшего семью, потому что он вовремя не отдал долг, или человека, тайно расчленившего и съевшего свою сожительницу, я только руками разводил. Но вот случилось так, что ко мне пришел менеджер по продаже стиральных машин. Ему хотелось одного – скрыться, затаиться, начать все сначала. Я узнал свои инсайты и раскрыл тайну печатного станка. Репринт первого клиента жил дольше остальных, пару месяцев он даже торговал «Индезитом». А оригинал, отдав мне все накопления, стал бродячим художником.

Теперь я остро нуждался в нормальной лаборатории и помощнике. Это должен был быть шедевр, идеальная копия. Думаю, у меня получилось.

С энтузиазмом взявшись за воспитание Уриила, я читал мальчику вслух Кодекс Бусидо: «Взвешивать каждое слово; быть умеренным; уважать правило «ствола и ветвей», где родители и господин – ствол дерева, а дети и подчиненные – его ветви». Хотелось, чтобы он не повторял моих ошибок, стал красивым, дисциплинированным, морально устойчивым, бесстрашным. Не зная, чем порадовать пацана, я дарил ему модельки мотоциклов (всегда хотелось лететь по трассе быстрее ветра, но было страшно).

Через пару лет, когда Ури научился ходить, он стал во всех смыслах моей правой рукой. Мы завозили бетон на участок в сумрачном лесу и заливали им клети опалубки, которую по моим указаниям крепили работяги. Для меня было принципиальным создать жилище самому. Влияний я избегал, поэтому отказался от мысли привлечь профессиональных архитекторов. Мой дом должен был отражать только меня – таким, какой я есть, без примесей.

Вначале предполагалось, что это будет башня голубого стекла, символическая водяная корона. Потом стало понятно, что простая форма не функциональна и не может вобрать в себя все, чего я хочу. Стоический минимализм уступил место сентиментальному барокко. Захотелось пережить прожитое еще раз, разобраться, проанализировать жизнь в тишине. Дополнительные комнаты образовывались на башне как наросты. В их полостях я складировал предметы, которые помнил и которые удалось найти на Авито, а иногда даже создавал целые инсталляции, позволявшие войти в нужное состояние. Внешне дом напоминал Гауди и Хундертвассера.

Общая работа сблизила нас с Уриилом, хотя я никогда не посвящал его в подробности своей жизни. Тем не менее кое-что он узнал обо мне, сделался то ли другом, то ли сыном, я уже не знаю. Чтобы не травмировать его, пришлось разработать шифрованный язык, с помощью которого я фиксировал поэзию метаморфоз, из которых плелось бесценное для науки существование первого самокопирующегося хомо сапиенс.

Этот язык можно описать как систему ветвей. Поначалу он состоял из гласных, которые слышались в завываниях ветра, свободно гулявшего по голубой башне.

«И» – было изображением ровного ствола, периода непрерывного роста.

«Е» – моментом, когда приходилось пускать перпендикулярную ветвь.

«Э» – символом облома.

«У» – раздвоения.

«О» – закольцованности в пустоте и одиночестве.

«А» – точкой подхода к вершине.

Были еще странные буквы «Ю» и «Ы», олицетворявшие боковые лазы и отнорки, водокруты и водоверти. «Я» использовалась в случае, если на вершине конструкции ждал смотровой пузырь эгоизма.

Позже к этим буквам добавилось еще множество символов, понятных только мне: крестов, ромбов, стрелочек, спиралей, звезд и узловатых иероглифов, обозначавших корни. Использовать обычные слова, описывая происходившее со мной было нестерпимо недостаточно (вскользь упомяну, что, кроме указанных выше репринтов, существовали еще Салафиил, оставленный чернокожей проститутке, Иегудиил, увезенный за океан австралийским энтомологом, и Иеремиил, осевший в Мюнхине, – подарок Леониду).

Поначалу наша с Уриилом жизнь выглядела счастливой. Иногда в воспитательных целях мне приходилось запирать репринта дома и уезжать, приучая его к мысли, что я существо независимое, ничем ему не обязанное.

Оставаясь в одиночестве, Ури размышлял, грыз ржаные сухарики, учился стрелять, управляться с катаной или совершенствовал тело в тренажерном зале. Соскучившись, всегда встречал меня тише воды ниже травы. Но стоило ему вступить в семилетний кризис, как началась знакомая канитель – требования, обиды и ревность. Снова я вынужден был придумывать оправдания! Можно ли, печатая копии, вырваться из круга самоповторений? Хороший вопрос.

Мне нравилось ненадолго приезжать в город из леса, снимать гостиницу и жить пару дней. В один такой осенний или весенний московский вечер я сидел в пабе, попивая «Гиннесс» (удовольствие приходит к тому, кто умеет ждать) и смотрел на окно, как сейчас, теряясь среди огоньков, стекавших по стеклу. Вдруг в помещение вошла женщина в пальто цвета ржавчины, нервным движением стряхнула зонт и огляделась, думая, куда его поставить. Я не сразу узнал лаборантку, которую не видел много лет. А вот она меня узнала. Громко заверещав, полезла целоваться. Это было совсем не похоже на Машу, которую я знал. Глаза у этой женщины были с поволокой, губы красные от выпитого вина, движения энергичные. Она мне показалась даже красивой.

Заняла место за барной стойкой, заказала ноль пять каберне. Рассказала, что после нашего расставания работала механиком пищевого оборудования, бренд-менеджером на птицефабрике и аналитиком в банке. Да, замужем. Да, счастлива. Подперев щеку рукой, Маша томно спросила, что нового у меня.

Довольно формальный вопрос, на который и ответить можно было бы формально, но, видно, обстановка в пабе была слишком душевной, зеркала выстраивали заманчивую перспективу, деревянные панели фонили добром, в общем, меня как прорвало! Я в подробностях рассказал про жизнь после Варахиила. Слушала Маша с видом единственного человека, который в такую бесприютную ночь способен тебя понять. Так, собственно, и было.

Не успела бутылка опустеть наполовину, как мы оказались в моем номере. Наутро я обо всем пожалел, но было поздно. Маша призналась, что всегда любила и по-прежнему любит меня одного.

Мы стали созваниваться. Странная у меня всегда была уверенность, что эта женщина никуда не денется. И все-таки представить себе, что я больше не смогу тайно от всех воспользоваться печатным станком, – это было как добровольно запереться в каменном мешке!

Все развивается по одним и тем же законам. Отношения мутируют, жизнь из них уходит, партнеры начинают предъявлять друг другу претензии. Цель манипуляций Маши осталась прежней – привязать меня как можно крепче. Это не могло не вызвать обратную реакцию.

Я придумывал все новые предлоги для отказа, Маша пыталась узнать, где находится лаборатория. Пару раз она звонила пьяной и грозила покончить с собой, если я не скажу адрес. Пришлось снова исчезнуть, но ее уже было не остановить.

Она стала ездить по репринтам, пытаясь соблазнить их своими баснями о том, что они якобы имели с ней связь до амнезии. Узнав, что Миша вот-вот выйдет на Терехову, и мой тщательно налаженный жизненный уклад поползет по швам, я приказал Уриилу ликвидировать рамщика. Что касается Маши, то, долго думая над ее мотивацией, я так и не смог понять, что за паразитическая воронка, пожирая изнутри, толкала ее вперед, к разрушению моей жизни».

Я доцедил коньяк, расплатился и пошел к номеру, где собирался еще немного поработать. Собранные в мозаику воспоминания, подсвеченные алкоголем, как витражные стекла волшебной лампы, создавали сильное, если не героическое впечатление. Во мне еще бродили испанские дистилляты ставропольского разлива, гудели отголоски внутренних взаимосвязей, между которым пробивались всполохи божественного света. Брезжило вдохновение, благодаря которому я всегда молниеносно попадал в Центральную. Однако стоило открыть дверь в номер, как творческий импульс погасил вид пустой кровати. Уриил исчез!

Я метнулся к окну. Сквозь мелкий дождь, похожий на туман, в пробивающей асфальт луже светил потусторонний фонарь. Раньше возле него ждала наша «Ямаха», поблескивая стальными мышцами. Теперь стоянка пустовала. Мобильный Уриила был выключен.

Как подкошенный я упал на свадебное ложе и только тут увидел на тумбочке записку, где знакомым детским почерком было накорябано: «Прости. Но мне надо уехать с другом. На Кавасаки Ниндзя в тысячу кубов».

Кажется, Ури рассказывал, что познакомился с кем-то на бензоколонке, а может, я это выдумываю. Снова схватив телефон, я написал, не попадая в буквы: «Можешь не возвращаться». Потом сразу: «Буду ждать, пока не приедешь. Почему ты ничего не сказал?!»

Родимая тоска навалилась на меня. Неужели придется навечно остаться в этом промежутке, в грязном придорожном мотеле, куда хрен доедет Яндекс-такси? Я надел шутовское пальто Германа с мерлушковым воротником, просто чтобы перестать быть собой на время, и вышел в коридор. Долго колотил в звонок, прежде чем показалась заспанная Виктория.

«Чего?» – спросила она. «Это ты так со мной разговариваешь? – начал я, давая барина. – Ты, Вика, не понимаешь, с кем имеешь дело?!» Я смахнул на пол плошку с приветственными барбарисками. Они разлетелись по полу свадебным фейерверком, громыхнув хрустальной песней в грязной дреме ковролина. К нам медлительно подходил охранник, но что он мог сделать мне?! «Я тоже умею вести себя как быдло. Если вы работаете в сраном блядюшнике и смотрите на всех, как на говно… Только прикоснись, урод. Вызовите такси, мне надо срочно уехать отсюда!»

6. Уриил

Душа моя мрачна. Скорей, «Ямах», скорей!

Я жить хочу, а не томиться.

Отец любил дорогу, я по ней

Промчусь. Перевернуть пора страницу.

Пускай в ночи блистает катафот

И путеводной нитью станет

Мне дальний спот светодиод,

А прошлое пусть в пропасть канет.

Я с детства был обучен лишь служить

И исполнять приказы самодура.

Любил ли я, иль вынужден был полюбить,

Того не ведала моя натура.

Злым гением рожден для бытия,

Я был им в подчинение закован,

Но исподволь рождалось мое «я».

Пока на Смите (тренажере Смита)

крепла голень.

И если ты так любишь уж, отец,

Понять меня, наверно, сможешь,

Не только помнить про конец

Нам должно, но и правду сердца множить.

Катана против трусости дана.

И рабство с уважением разнятся.

Глаза открыла мне сегодня речь твоя,

На твою ложь и на твое коварство.

Меня использовал ты, знал об этом я,

Но верил, что вот-вот настанет

Меж нами царство правды, и луна

Взойдет и радостью тебя поманит.

Но ты опять потратил счастье лет

На дикую игру с собою в прятки.

И из себя я вырвать твой скелет

Хочу, чтобы не наступал ты мне на пятки.

Оставь меня. Ты недостоин скоростей,

Своей судьбы адреналина.

Ты заблудился средь ветвей

И потерял в их чаще сына.

Свой руль теперь я крепко обхвачу

И выеду на ровную дорогу.

Лечу вперед, лечу, куда хочу,

Мне нужно-то не так уж много.

«Привет, ты где? Да вот, надумал я

Поехать на край света, друг, с тобою.

Одна палатка? Что же, не беда,

Ее разделим мы, чему я рад, не скрою».

Он ждет меня у байк-поста, Сергей,

И я к нему несусь под триста где-то,

Меня назвал он крепким словом «Зверь» —

Я обогнал его в начале лета.

Вот и байк-пост. У входа славы цвет,

За стойкой с Серым пацанов немного.

«Привет, ребята, сколько долгих лет

Не пили мы хмельной настой дороги».

Ударить по рукам, похлопать по плечу,

Нехитрый ритуал родства и братства

По пиву каждому, бармен, я заплачу,

Не в деньгах измеряется богатство.

«Вот эти парни, Слон и Микки, Зверь», —

Друзей Сережа представляет милых,

«А это отмороженный, поверь,

Он не боится холода могилы.

Под Тверью мы сошлись как-то вдвоем,

Погода была адской, тьма и морось,

Он опалил меня бесстрашия огнем,

Когда не сбрасывал на поворотах скорость».

И приняли в свой круг меня они,

И обласкали взорами любовно,

И плечи крепкие узорные свои

Под мои руки подставляли робко.

Но только об одном мог думать я,

Что тут Сергей с игристыми глазами,

В которых расцветает жизнь моя

По-новому роскошными цветами.

Я в полноте молчанья пребывал,

Впервые мы вдвоем с той нашей встречи,

Когда он мне касторку заливал,

Спасая поршень в Дня Победы вечер.

Мы кубок выпили за радостный полет,

И Слон тут произнес сурово,

Что погоняться – лучший способ лед

Топить между друзьями, право слово.

Что ж, вызов брошен, честь моя со мной.

С Сережей мы переглянулись тайно.

И выведен на трассу, Юзеф, мой,

И Кава Ниндзя рядом не случайно.

Ошую грозный «Томагавк» Слона,

Недаром быстрым самым он зовется,

На восемь литров двигатель без дна

До шестиста такая тварь несется.

Подальше на «Агусту» Микки сел

Добро пожаловать, вертлявый итальянец,

Все двести страшных лошадиных сил

Скрывает под собою этот глянец.

«Хорошая компанья, – молвил Слон

Но мой конек из ваших первый номер».

Сурово «Томагавк» седлает он

И прячет бороду в карбоновый трансформер.

«Пусть так, – с собою рассуждаю я. —

Но рождены вы матерьми со страхом.

Я ж призван в мир из недр небытия

И собран на заводе, как «Ямаха»,

С одной лишь целью, чтоб отца возить,

Чтоб не давать ему скучать с самим собою,

Ведь только так он мог переносить,

Что из частей различных кем-то скроен».

Бонсай! Взревели движи мотокрыл,

Вцепились клешни, понеслась дорога,

Пусть ветер остужает плоти пыл,

Моя стратегия чиста, она от бога,

Я знаю точно, где мне тормозить

Где срезать, где сцепленье плавно выжать.

Стихия наша – ждать, хотеть, любить,

Видеть и слышать, гнать и ненавидеть.

Набрав до пары сотен, «Томагавк»

Вперед унесся, Микки прикрывает,

Но Ниндзя по-японски схватке рад,

И Серый итальянца оттесняет.

От ярости трясется стан стальной,

И вот уж впереди Слона я вижу,

Глазам не верит, дернул головой,

И что-то вдруг сверкнуло бака ниже.

Я поздно замечаю прут стальной

Змеей стал подлый Слон и больно жалит,

Но не пробита шина, мото мой

Только красивой молнией сверкает.

Подобно промедленью слово «смерть»,

Секунд святых потеряно огниво,

Лишь торопливым открывается мечеть,

И что быстрее, то сильнее живо.

Предатель в точке, но не сломлен я

И с визгом выжимаю всю гашетку:

Зачем нужна, скажите, чешуя,

Не трус я, чтоб подбрасывать монетку.

Когда внутри нет страха, то душа,

Подобно коигути сталь катаны

Судьбы приемлет. Лезвие ножа

Терпеть не будет кривизны обмана.

Там, где на трассе Петербург – Москва

Кафе есть «Перекресток» на М-10,

Догнал-таки я низкого Слона,

Чтобы ему по-справедливости ответить.

Уже зажглися в небе фонари,

И, обернувшись, Слон поднял забрало.

Мелькнули страшные клыки Они —

То демон был, известный рожей алой.

Но с детства не привык я отступать,

Иной не знаю чести, чем сраженье,

Не баловала меня лаской мать,

В чай не макала «Юбилейного» печенья.

И если есть на свете больше честь,

Чем гибель в поединке горделивом,

То мне она неведома, как жесть,

Неведома была первобойцам старинным.

В мгновенье ока прыгнув на седло,

Я вакидзаси выхватил проворно,

В ответ Они оружие свое

(в соответствии с японской мифологией – огромную дубину)

Достал и поманил меня притворно.

Мы взвились в воздух, два богатыря,

И вспышками крестьян внизу пугали,

«Дзынь-дзянь», «трах-бах», «кия-кия»,

В ту ночь как будто многие слыхали.

Окрасила всю местность темнота,

Спешили люди, прикрываяся делами,

Не ведая, откуда и куда,

Не видя страшный бой над головами.

И вот уже одолевать Они я стал,

Шипит устало грозный ада сгусток

«Не человек ты, – демон прошептал. —

Зачем ты тут, раз ты не из капусты?»

«Тебе-то не понять, обманщик-черт,

Служил я смертному открытою душою,

Я был рожден как самый горный мед,

Как свет, который светит сам собою.

Я – ангел, заточенный им во тьму,

В подвале душном молодость проведший,

Я жажда жертвы, заповедь уму,

Я Uber-Ich, так и не повзрослевший».

«Еще один, кто верует в любовь —

Расхохотался Они величаво, —

Не зная, куда деть свою морковь!

Еще один, алкающий причала!

Но почему не хочешь ты себе

Быть братом и любовником, дружище?

Зачем чужие лешие тебе,

В твоем уютном, добром домовище?»

«Служить любви – великая печаль,

Кому-то подчиняяся всечасно,

Зовет стрелу и манит слово «даль»,

Ведь не напрасно только, что напрасно.

Пусть жизнь – мгновенье, но ее прожить

Я не хотел бы, как отец, плутая.

Дерзаю лживый лабиринт пробить

И как снежинка, ниспадя, растаять».

«Ну, что ж, хозяин-барин, как хотишь,

А я тогда исчезну восвояси,

Смотрю, любитель ты поговорить, братиш,

Хоть ангел, но закованный во мясе».

Сказав так, Они был таков совсем, как дым,

Но что-то радоваться победе,

Противилось во мне – так седым

Беспутникам двум на велосипеде

Противилась бы совесть красотой

Невинности одаренной крестьянки.

Пока еще не кончен подвиг мой,

Не связаны из хвороста вязанки.

Я молча к мотоциклу подошел,

Погладил, оседлал, как делал часто.

«Где же Сергей?» – вопрос на ум пришел.

Доехать-то он должен был за час-то.

И, развернувшись на дороге вспять,

Я покатил размеренно обратно,

С тревожной жутью вглядываясь в рать

Стволов, свет трассы обступивших

жадно.

Как на карачках ползали по ней

Тупые толстопузые гиганты,

Тащили грузы разных областей,

Коленопреклоненные атланты.

Серегу отыскал в кювете я,

Километрах в пяти-шести от схватки,

В борщевике, с обломками руля.

И Ниндзя верный стыл поодаль всмятку.

Я «Яму» заглушил и подошел,

Я с головы его снял черный Айкон,

Серега выдохнул, он был еще живой,

«Ты тут, мой друг, – сказал Серега кратко.

Боялся дух я испустить,

Один, оставленный тобою,

Ведь обо мне ты мог забыть

В пылу сражения, не скрою

Твое лицо дарит мне свет,

С ним не страшусь войти я в царство,

Откуда выхода уж нет.

Какое демонов коварство…

Ведь можно было счастья нам

Рвать гроздья во степях Урала,

Сплетаясь на матрасе по волнам

Катится чистого Байкала…»

Не в силах боль переварить,

Склонился я на грудь Сереги.

«Я не смогу тебя забыть,

Пусты теперь мне все дороги…»

И лишь я это произнес,

Как в небесах раздался хохот,

Мелькнул там Микки звездолет,

А в нем Слона вертлявый хобот.

Злобы и зависти полны,

Смеялись демоны над нами,

Ведь не могли стерпеть Они

Что счастливы не только ками.

«Теперь ты в курсе, – прогремел

Слоновий бас в тиши кюветной, —

Что человеческий удел —

Канавы местности болотной.

Кого-то отнимает смерть,

Кого-то жизнь, кого-то тачки,

Кого-то просто круговерть

Вечно стирающейся прачки.

Ты должен стены возводить,

Ты должен жить самим собою,

Себя ты должен полюбить,

Ты из себя навечно скроен.

Не перекладывай себя

На плечи слабенького братца,

У каждого своя башка,

Не надо плакать и брыкаться».

Еще секунда, и Они

Исчезли в звездном небосклоне,

Серегу я прижал к груди,

Он хладен был, как падший Ронин.

И, слезы вытерев, поднял,

И, протерев от липкой грязи,

К себе Серегу примотал

Посредством крепкой перевязи.

Вы были правы всем, Они,

Акромя одного лишь пункта,

Что человеческие дни

Мне не сулила мать-капуста.

Другой я царь и господин

И раз решил, не отступлюся,

Коня седлаю не один,

Но с другом на седло сажуся.

Мой милый, первая любовь,

Тебе служить я вечно буду,

Покуда не остынет кровь

Клянусь, тебя я не забуду.

Мы вдаль несемся на заре,

Палатка с нами, все, что кроме,

Пусть ожидает на дворе,

Для нас важна погода в доме.

Победеносно вилли дав

(то есть встав на колесо),

Мы мчимся в бездну,

Я буду ехать по прямой,

А там исчезну,

Чтоб в Идзанами вдоволь мы

Сэфути сэккуса вкусили

(то есть насладились радостями любви в загробном царстве),

Я – укэ, тати будешь ты

(понятия из японской гей-культуры):

Мы кубки вечности испили.

7. Мария

Мне 35, и я одинокая женщина. Звучит страшновато, хорошо, что отчитываться уже не перед кем. Можно жить, как живешь, на съемной квартире. Место мне нравится. Было время, когда раздражало, а теперь нравится. И звуки поездов нравятся: дают какую-то перспективу. Вообще, Бутово – самый экологически чистый район Москвы. Рядом пруды и большой лесопарк. Можно гулять, греться на солнышке.

Галя недавно скинула тибетский тест. Выбираешь цвет, вкус, запах, что-то еще, и тебе рассказывают о твоем психофизическом состоянии. Результаты полностью совпали с моими ощущениями. Мне надо научиться принимать и любить себя, перестать гнаться за тем, что сама себе напридумывала. «Ноль без палочки», а ты уверена, что это твои мысли? На сегодняшний день удалось поставить точку в мучительных отношениях, длившихся половину жизни, – уже неплохо. Я понимаю это, потому что не испытываю никакой жалости. Мне все равно, что с ним. Пусть сам разгребает свои завалы.

Жаль, в квартире еще остаются его следы. Кухня в деревенском стиле с деревянными шкафчиками и коричневой плиткой. Гостиная с желтым раскладным диваном в подсолнухах и пятнистыми шторами, наспех выбранными в ИКЕА в один дождливый день. Не могу избавиться от ощущения, что все это дешевая бутафория. И надо бы выбросить, но пока нет сил.

Пару лет назад я трудоустроилась. Работаю аналитиком департамента стратегии и развития бизнеса в одном банке, который нашла случайно – по принципу близости к дому. На данный момент место полностью меня устраивает. Все самое прекрасное находится на расстоянии вытянутой руки, как учат восточные мудрецы. Нужно просто выдохнуть, чтобы начать замечать.

Вокруг коллектив, люди, у каждого свои вызовы, своя ежедневная борьба. Мы обмениваемся энергией, говорим друг другу добрые слова по утрам, и больше ничего не кажется непреодолимым.

В ближайшее время все-таки оформлю ипотеку, зарплата позволяет. Интересно попробовать пожить в собственной квартире. Если брать приличную двушку, лет за семь можно отдать. Свой дом я много раз представляла. Что-то скандинавское, с белыми стенами и мебелью пастельных цветов. При этом ни в коем случае не холодное. В двери из прихожей можно вставить разноцветные стеклышки, как в лампе, которую тот, кого я не хочу называть, утащил в свое логово. Чтобы зимним вечером, когда возвращаешься домой, сразу хотелось улыбнуться. Плюс, я обязательно заведу домашних питомцев: хоть хомячка.

Утро прекрасного теплого майского дня. Пустая дорога, радио «Релакс». В открытое окно стучится весенний ветер. Выпивать иногда можно, но не напиваться. Я чувствую себя на двадцать и могу быть счастлива.

В Ветеринарную академию поступила, потому что так хотела мать. Всю жизнь она проработала на Томской птицефабрике – то птицеводом, то упаковщицей леденцов, то технологом, то инженером, то начальником кадрового отдела. Рассказывая, почему мне надо ехать в Москву, мама говорила – так, по крайней мере, «у тебя будет в руках профессия» и «ты не пропадешь». Отличная мотивация, нечего сказать. Наверно, не могла себе представить, что в мире бывают вещи постабильнее конвейера с тушками. Или что где-то есть люди, которые стоят на ногах крепче, чем ветеринары и зоотехники.

С детства я как дура зубрила биологию. Могла подробно рассказать жизненный цикл белка. Разобралась в генетике, запомнила названия всех костей из маминого атласа. Препод у нас был страшный, сутулый и волосатый. Он меня хвалил, а мне досадно делалось. В классе его называли евреем, хотя по национальности он был армянин.

Помню, как загордилась мать, вернувшись однажды с родительского собрания. «Ты посмотри, какой у меня уникум растет в колготах, – говорила она своей подруге, тете Валентине, под рюмочку кагора. – Редкое сочетание аналитических и синтетических способностей. Встречается у двух процентов людей. Пороть только некому».

Внешне мама всегда была хрупкой женщиной, непохожий на тех, с кем работала. Ей нравилось, когда ее называли «Тоненька». Люблю ее старые фотографии. В двадцать она была одно лицо с Грейс Келли. По легенде, среди наших предков затесалась аристократка, влюбившаяся в конокрада и уехавшая за ним в Сибирь. Хотя документальных подтверждений нет. Только устный рассказ одной дальней родственницы в пересказе другой, которую никто не видел.

Об отце мама не рассказывала, сколько я ее ни просила, поэтому мне пришлось выдумать его самому. Он был великим ученым и жил в башне из голубого стекла.

Тем не менее, заходя за матерью, я вглядывалась в мужчин, проходивших мимо в перепачканных кровью халатах. Боялась, что во мне что-нибудь отзовется. Такое вот странное противоречие.

Воспитывала меня мама одна. Откладывала деньги на институт в ящик секретера, запиравшийся на ключик. Я с ней редко спорила – лишь бы не расстраивать. Каждый день Тоненька предупреждала, что скоро умрет. Жаловалось то на печень, то на почки, то на хрипы в легких. Просила не говорить громко, а то голова раскалывается. Помыть посуду – кости ломит. Внести плату за квартиру – давление скачет.

Эта печать вечного гадкого утенка на мне от матери. Она жила с сознанием, что могла бы, если бы захотела. Те, кто чего-то достиг, – лживые и продажные. А мы не такие, мы честные.

Когда пришло время, дочка-замухрышка, собрав вещички, поехала воплощать мамину мечту в Москву, где чуть не заработала язву желудка. В Ветеринарку меня взяли без проблем, а вот с коммуникацией было непросто.

В общаге моими соседками были две телки, по-другому назвать не могу. Когда они пытались со мной подружиться, я еще не привыкла к обстановке. Мама всегда говорила: «Отцепитесь от нее, дайте обнюхаться». Зато потом, стоило мне спросить о чем-нибудь или просто поздороваться, ответом был полный игнор. Даже головы не поворачивали. Я и растворилась, тем более мне было не впервой.

Спасением стал белый халат. В нем я выглядела взрослой недоступной женщиной. Напускала на себя строгий вид, просиживала в библиотеке. В столовой занимала место отдельно от остальных. Перед сном наворачивала круги вдоль институтского забора, лишь бы ни с кем не столкнуться.

Единственной моей подругой на первом курсе стала Дашка Яковенко – толстуха с нарушенным обменом веществ. Не помню, как она прибилась. Много раз видела таких в Томске среди подруг мамы. Как из сырого теста сляпанные. Когда Даша со слюнявым придыханием интересовалась, выписала ли я жизненный цикл сцифоидных медуз, у меня челюсть сводило. Страшно становилось, что Яковенко заразит своим уродством. А с другой стороны, хоть с кем-то можно было иногда поговорить.

Возвращалась я поздно. Соседки либо спали, либо тусовались. К нам ходила пара-тройка ребят, оравших песни под гитару, пока им не объявила войну вахтерша. Я кралась в комнату, закутывалась в одеяло и выла в подушку.

Потом сквозь облака пробился лучик. Интересно, во всех девичьих воспоминаниях этот день – солнечный? Куда-то я спешила по коридору, худенькая, вся в черном. Мамины подруги переживали, что у меня мужская походка, а мне нравилось. Подняла глаза, услышав голос Маргариты Ивановны и буквально напоролась.

Никто так внимательно на Машу Тихомирову не смотрел. Этот взгляд все понимал и прощал. Боль, отчаяние и одиночество, как рукой сняло. Короче, меня накрыло, и заснуть в ту ночь я не могла.

Звали незнакомца, как вы уже догадались, Михаил Тихонович Гаркунов. И работал он на кафедре технологий селекции сельскохозяйственной птицы, где заведовала Маргарита Ивановна Терехова.

Несмотря на низкий рост, она никогда не смотрела снизу вверх. Всегда прямо, под подбородок. В такие минуты хотелось уменьшится, чтобы не чувствовать себя неотесанной дылдой.

Слова Маргарита Ивановна произносила особенно, мягко – немного картавила, немного шепелявила, как будто драгоценные камушки перебирала. Носила пончо, туники или блузы. У нее было много браслетов, которые звенели, когда она пролетала мимо, оставляя шлейф дорогих духов. В общем, умная, широко образованная женщина. Таких у нас в институте больше не водилось.

Свою лекцию по биологии она начинала так: «Птенчики мои! Вы, наверно, считаете себя венцами творения. Так вот, хочу вас расстроить. Почти все определяется эволюцией, химией и жизненными обстоятельствами. Вы будете удивлены, когда узнаете, что мало отличаетесь от кур и петушков». Все мы слушали, открыв рот.

Дальше шла какая-нибудь забавная история про сына Маргариты Ивановны, Максимку. «Когда он был маленьким да умненьким, то спрашивал, зачем людям дети. И я честно отвечала, – незачем. Потому что мы являемся ошибкой эволюции».

С того момента, как я впервые ее увидела, поняла, что попробую защищаться на кафедре птицы. Может, и самонадеянно, а вдруг! Поэтому и околачивалась в том углу, где чаще всего можно было встретить Маргариту Ивановну.

С появлением Михаила Тихоновича стало понятно, что терять больше нечего. У меня радужные разводы в форме пищеварительных систем печеночных сосальщиков стояли перед глазами, когда я схватилась за ручку огромной тереховской двери и рванула на себя.

В кабинете было полутемно. В шкафчиках белели куриные скелетики. На стенах висели схемы со знакомыми наименованиями мясных и яичных пород: леггорн, тетра, русская белая. Повсюду топорщились стопки книг. В глубине у зеленых плотных штор за компьютером притаилась маленькая фигурка, строго-вопросительно глядящая через толстые очки.

Я набрала в легкие воздух и выпалила, что хотела бы… сильнее погрузиться в технологии селекции сельхозптицы. Кажется, не забыла приплести про мать и про то, что выросла на птицефабрике. Глаза в очках смягчились. Мелькнуло даже что-то похожее на жалость. «Ну, вы… цыпа. Давайте попробуем вас пристроить. Можете помочь в одном исследовании, если найдете общий язык с товарищем…»

В тот же день я была представлена Гаркунову. Этот щуплый, рассеянный человек с большим носом и тихим голосом казался погруженным в бесценные мысли. «У меня довольно сложная тема, – сказал Михаил Тихонович, избегая смотреть на меня, пока я не сводила с него глаз, – не знаю, сможете ли вы помочь».

Он повел в одно из отдельно стоящих на территории института зданий. Много раз проходила мимо этого кирпичного дома, почти у забора, за кустиками, когда гуляла перед сном. И всегда корпус выглядел нежилым. На стенах ржавые решетки, металлическая дверь, намертво прибитая к проему. Свет ни разу не горел.

Михаил Тихонович, значительный в своей белой врачебной шапочке, звякнул ключами и пригласил внутрь, через захламленную прихожую, где валялись чучела и пахло нафталином. Посреди большой комнаты с закрытыми фанерой окнами стоял металлический операционный стол, на каких обычно преподы разделывали крупных животных.

«Вот, пытаюсь собрать копировальный аппарат», – сказал Михаил Тихонович совсем просто, показывая на верстак у окна. Там, накрытый прозрачным колпаком, стоял непонятный механизм размером с кофемашину. «Такая идея родилась – печатать живой биоматериал… Об этом никто не знает пока, кроме Маргариты Ивановны. Но раз она сказала, что на вас можно положиться…» Я кивнула, не веря своим ушам. Как?! Как мне удалось попасть в самое главное место на планете, где совершается человеческий прорыв! И за что?! Неужели наглость привела меня сюда? Только бы ничем не выдать, что я ничего не умею.

«Хотите чаю?» Михаил Тихонович щелкнул электрочайником и выставил в центр комнаты два стула. Сели.

«Вообще я с детства работаю с птицей…» – начала я. Глаза у Гаркунова оказались серо-зелеными, а я после первой встречи думала, что они голубые. Ну, ничего, даже лучше, – не так по`шло.

Он вдруг взял меня за руку и пощупал пульс. Потом улыбнулся, приблизил свое лицо к моему и поцеловал.

Через секунду мы оказались на операционном столе, который потом вместе оттирали от крови. Так Гаркунов стал первым мужчиной в моей жизни.

«Надо все убрать, потому что здесь вообще должна быть полная стерильность, – приговаривал он, драя нержавейку. – Ты меня прости, я совершенно не планировал. Тебе не было больно? Мне рассказывали, что некоторые девушки мучаются, оттого что у них химен вагинаэ в довольно зрелом возрасте… Я, кстати, женат. Сюда, в принципе, никого не зову. То, что тут происходит, – это незаконная деятельность, между нами».

Подойдя к верстаку, Гаркунов показал чертежи. Идея была сумасшедшей. Я и представить себе не могла, что у кого-то хватит на такое смелости. Использовать обычные принтеры для печати биологических тканей! Как сказал Михаил Тихонович, можно и котлету напечатать, а можно и живого цыпленка. «Но живого цыпленка интересней. Хотя он все равно будет в миллион раз дороже обычного живого цыпленка».

Тем не менее, как ни странно, во всем проглядывала экономическая целесообразность. Во-первых, из-за проблемы глобального потепления, количество животных, которые продуцируют парниковый газ, неминуемо должно быть в скором будущем сокращено. Во-вторых, недавно выяснилось, что нервная система почти всех, кого мы употребляем в пищу, мало чем отличается от человеческой. Не за горами время, когда выяснится, что и у кур, не говоря о коровах и свиньях, есть сознание – такое же, как у людей. Это неминуемо приведет к революции в отношении к питанию. И вот тут выращивание мышечных волокон из миобластов могло бы стать спасением.

Однако в процессе работы Гаркунов замахнулся на еще более крутые задачи. Он и Терехова переписывались с Томасом Боландом! Тем самым, который заметил, что наименьшие клетки человека имеют размер стандартной капли чернил самого обычного принтера.

«Такая вот история», – сказал Гаркунов, когда я просмотрела его расчеты. Лишив меня химен вагинаэ, он выглядел уставшим. Пил коньяк, который прятал в стеклянном шкафчике за склянками с перекисью водорода, и курил сигару. Вдруг в нем проявилось что-то аристократическое, чего я раньше не замечала. Он как будто забыл о том, что в комнате, кроме него, кто-то еще есть.

«В целом реалистично, – нашла мужество произнести я. – Но, во-первых, можно обойтись без конструкта и печатать сразу живыми клетками. Из-за гидрогеля плотность будет ниже необходимой. А во-вторых, главная проблема биомимикрии – в отсутствии точного понимания строения и функционирования микросреды, внеклеточного матрикса и природы биологических явлений, которые возникают внутри клетки».

Ненадолго Гаркунов вышел из оцепенения и снова посмотрел на меня как на лестнице.

«Я в курсе».

В общем, мы договорились, что попробуем поработать.

Я набрала книг и журналов по гистологии, химии, клеточной биологии, инженерии, биофизике и медицине, подписалась на англоязычные научные онлайн-издания. Однажды утром соседки постучались в комнату, вошли, боязливо подпихивая друг дружку, поставили на угол стола тарелку с ломтиком шарлотки. «Йоу», – сказала одна из них. Пока я думала, как их отблагодарить, тихонько вышли. Только тут поняла, что песен под гитару давно не слыхать и куда-то делась разбросанная по ванной косметика. Что касается Даши Яковенко – не знаю, когда и при каких обстоятельствах она исчезла. Возможно, ее выгнали из института или у нее закончились деньги. С матерью, которая еще недавно названивала каждый вечер, я вторую неделю не общалась. Мы, значит, поссорились. Наверно, я сказала что-то грубое – отказалась выслушивать жалобы или восстанавливать пароль от ее почтового ящика. Тоненька обиделась, а я даже не заметила. Каждая свободная минута была посвящена работе. Утром и днем я набирала материал, пропадая на кафедре птицы. Вечерами мы с Гаркуновым обсуждали копировальный аппарат в лаборатории.

Выяснилось, что он мало знаком с последними мировыми разработками. Его теоретическая база, даже с моей точки зрения, хромала. Действовал Михаил Тихонович по наитию. Тем более невероятно, как ему удавалось добиться результатов. В частности, напечатать ткань, свойствами напоминавшую биологическую кожу ужа. Создать хрящик свиного уха. Или вполне работоспособное куриное сердце. После долгих размышлений я пришла к выводу: смелость города берет. Гаркунов был практиком и брался за эксперимент без контрольных групп, планирования или даже ясного понимания гипотезы.

Пару раз я вступала с ним в спор, призывая действовать в рамках научного метода. Ведь даже если у нас получается добиться эффектных результатов, степень валидности остается низкой. Обобщить случайные данные, построить теорию на их основе нельзя.

Маргарита Ивановна в такие минуты смотрела на меня внимательно и серьезно, забыв про свою иронию. А Гаркунов отворачивался и замыкался в себе. Иногда высказывался пренебрежительно: «Машенька, ты, главное, не заводись». И все-таки сведения, добытые мной, бывали полезны.

К концу первого курса я чувствовала себя полноценным членом команды. Далось мне это, правда, ценой подорванного здоровья. Последствия ощущаются до сих пор.

Как-то раз Терехова поймала меня в коридоре института, отвела в сторонку и шепотом спросила: «Думаешь, он сумасшедший?» Я даже не поняла сперва, о ком она говорит.

«Нет, Маргарита Ивановна. Он гений». Старушка благодарно сморгнула. Смешливые морщинки вокруг ее глаз вдруг сделались похожими на смятое белье, следы забот. А суженные веки – на створки моллюска, фильтрующего реальность. «Почему вам так показалось?» – «Не знаю. Ты умная. Раз думаешь, что все нормально, все нормально». Прошло много месяцев, прежде чем я узнала, что Терехова тратила на наши эксперименты в том числе и личные деньги.

Михаил Тихонович давал мне самые разные задания: разработать чертеж системы позиционирования печатных устройств, написать программу интеграции, приготовить биочернила, наладить связи с НИИ, которые поставляли нам запчасти. Я металась по Москве. В один день надо было заехать в институт приборостроения за специально разработанной печатной головкой. Потом успеть на вокзал, где проводница поезда Киев – Москва передавала завернутую в промасленную бумагу роборуку от старого знакомого Тереховой с украинского оборонного предприятия. А вечером я бежала за только что прибывшими контейнерами с тканевыми сфероидами. После чего мы с Гаркуновым всю ночь наносили наногидроксиапатит на свод черепа мыши.

Общими усилиями удалось создать инкубатор, необходимый для первого серьезного эксперимента – печати цыпленка. Случилось это в начале моего второго года обучения под Новый год. Несмотря на то, что я предлагала заняться отдельными органами, Гаркунов настоял печатать все сразу, целиком.

По моим прикидкам, вероятность удачи составляла не больше десятой доли процента. В ту ночь, когда цыпленок должен был созреть, мы решили не расходиться по домам. Михаил Тихонович купил дорогой коньяк, оливье, презервативы и свои любимые сигары. Как он сказал, это пригодится в любом случае. Мы встретились около девяти вечера, а в десять он уже выпил полбутылки.

В ламинар-боксе лежало замороженное тельце, внешне похожее на живое существо. Любимый не сводил с него глаз. Около трех ночи я проснулась от крика: «Он моргнул». Подлетев к боксу, увидела, что цыпленок находился в том же положении. Только теперь он полностью разморозился. Нежный желтый пушок совсем просох, открытый черный глаз уставился в непечатную неизвестность. В очередной раз я поддалась натиску, просто потому что видела, насколько Мише необходима разрядка.

Когда мы немного пришли в себя, попыталась объяснить, в чем вижу основную проблему. Необходимо доскональное понимание взаимодействия тканей репринта на клеточном уровне. Нужны репродуктивные источники клеток, которые были бы идеально совместимы. Если это возможно сделать в принципе, то точно не в одиночку. Придется задействовать опыт самых разных областей, привлечь сотни специалистов со всего мира.

Гаркунов молчал, слушал, а потом вдруг стал рассказывать про свою жену в Архангельске. Какая она прекрасная хозяйка, какие пельмени лепит и какой у них должен родиться замечательный пацан. Про ребенка я ничего не знала. Стало больно оттого, что мне это бросают между делом, как голодной собаке кость. «А что бы изменилось, если бы я раньше рассказал?! – окрысился Михаил Тихонович. – Все равно сейчас я не могу никого полюбить. И вообще, мне надо в Архангельск». Замечательно! Тут меня и прорвало! Я сказала, что надоело такое отношение! Хватит меня использовать! Требую, чтобы ко мне относились как к человеку! Гаркунов слушал-слушал, схватился за лицо, заорал и выбежал. Несколько дней мы не разговаривали.

Вначале я оправдывала его, понимая, как ему сложно во всем разобраться. Потом обиделась. Придумывала обличительные речи против мужчин, использующих женщин, и женщин, готовых на все, лишь бы не остаться в одиночестве. В какой-то момент мне казалось, что я становлюсь похожей на мать. Увидела, как беременею и устраиваюсь на птицефабрику. Бродя среди обреченных на переработку кур, развиваю собственную модель мироздания.

Нет, за отношения надо бороться. Вот, сейчас Миша комкает и кидает в переметную суму трусики, футболки и носочки. Тащится на вокзал под дождем. На мышиных волосках дрожат капли. А ведь он так похож на меня – не всегда знает, как проявить чувства. Чего стоила его фраза про ребенка, по-дурацки застрявшая в пельменях. Небось долго не мог решиться сказать! Неужели не попрощается? Разве все, пережитое нами, не стоит одного звонка?

И Миша позвонил. «В общем, уезжаю. Если хочешь проводить, пожалуйста». – «Это ты, если хочешь». – «Хочу».

По дороге я решила, ребенок – не моя проблема. Надо будет сделать что-нибудь прикольное, разрядить обстановку. Толкнуть Мишу в плечо, например, и сказать: «Да, ладно, все наладится, я подожду, если чё, а если нет – останемся в рабочих отношениях, не парься, цыпа».

Гаркунов ждал, спрятавшись за толстую колонну Ярославского вокзала. С одной стороны торчал букетик белых альстромерий, с другой – походный рюкзак. Вместо костюма на нем были джинсовая куртка и старые кроссовки. Ни дать, ни взять, студент-геолог, только гитары не хватало.

У вагона, прежде чем сесть, потешно взял меня за руку. «Думаю, нам надо использовать меня». – «Это не научно, Михаил Тихонович. Ваши ткани, конечно, срастутся, но как это поможет остальным?» – «Кому остальным?» – «Ну… человечеству». «Кура ты ипсум». Кажется, у них с Тереховой была общая иллюзия, что они умеют путать людей, не путаясь сами.

Но оказалось, что Михаил Тихонович действительно все продумал. Вернулся из Архангельска он с планом. Сказал, что нашел аппарат для нано-КТ в Мюнхене.

Снова я обратила внимание на отсутствие научной основы эксперимента. Печать собственного тела выглядела фантастично, но бессмысленно. Гораздо важнее для науки было бы обрести инструментарий для копирования отдельных органов или вывести общие законы биопринтинга.

Огромное количество вопросов оставалось нерешенным. Опыт с цыпленком провалился. Вся уверенность Гаркунова строилась на том, что, как ему показалось, птенец моргнул. Это после трехсот-то грамм Хеннесси! Кроме того, копирование Михаила Тихоновича никак не оговаривалось с нашим научным руководителем, Маргаритой Ивановной. «Пойми, если получится, это искупит всё, – плевался Гаркунов, вернувшийся из Архангельска мертвецки оживленным. – Мы это сделаем, потому что не можем не сделать! Машка, и ты Тереховой ничего не скажешь!»

Известно, маниакальные больные могут заражать своими идеями. Хотя ответственности с себя я не снимаю. Думаю, это была сверхценная идея – поставить эксперимент любой ценой. Гаркунов понимал – в случае провала, придется вернуться к жене с ребенком.

Надо было собрать двести тридцать видов клеток, из которых состоит человеческий организм. Если с эпителием и кровью еще можно было разобраться в условиях Ветакадемии, то за внутренними органами приходилось ездить по московским онкологам. Мы вместе придумывали симптомы, подделывали снимки и анализы. Я играла роль обеспокоенной девушки по прозвищу Манюня. Гаркунов говорил, что мне не надо ничего изображать, просто сидеть в углу, как обычно, – вид и так несчастный.

На некоторое время он стал заботливым и нежным. Вошел в роль больного раком жениха, у которого вот-вот родится ребенок. Много рассказывал об отце и его байках про водяную корону, о родственниках жены, своей болезненной застенчивости и невозможности «вписаться», о высокой потребности жертвовать собой, о том, сколько сил было потрачено на поступление, знакомство с Тереховой, защиту диссертации. И вот простой парень из Архангельска стоял на пороге величайшего открытия, которое не случится без меня!

Как кот Базилио и лиса Алиса, мы разводили упитанных добреньких докторов. Пару раз занимались любовью в больничных туалетах, а один раз прямо в кабинете гистологии за ширмой, когда врач ненадолго отошел. Я никогда не получала сильного удовольствия от секса, но такие контрасты меня будоражили. Сейчас стыдно вспоминать, как мы симулировали приступ, увидев бардового, по-детски надувшегося гистолога. Он вошел незаметно и тихонько сидел в углу за своим столом.

В тот день, когда у нас на руках оказалась полная коллекция клеток Гаркунова, он купил вина. Красное – полезно для крови. Вечером второго дня, похожие на вампиров, мы завалились в родной институт, чтобы поговорить обо всем начистоту с Маргаритой Ивановной. Кафедра птицы оказалась закрыта. Терехова, как правило, не задерживалась. Уверена, Гаркунов прекрасно знал об этом!

Спустя несколько дней Михаил Тихонович получил эсэмэску. Писал тесть – просил приехать, Настя родила. Сообщение застало нас в узкой лабораторной ванне. Переплетясь друг с другом, мы разглядывали острова, поднимавшиеся из пены. Заглянув в телефон, лежавший рядом на табуретке, как всегда, экраном вниз, Миша выскочил из воды, наспех обтер пену и сообщил, что едет сегодня же. Как же он забыл! Такое дело! Прямо неудобно! Я залезла в интернет и купила билет на ближайший поезд. Отсутствовал Гаркунов примерно месяц.

Со звоном мелких монеток каждый день в ненасытную свинью-копилку падали скупые слова. «Как ты там?» – «Жена родила». «Скучаю». – «Проверь, что с клетками, вернусь – начнем». Чтобы не сойти с ума, я неслась в лабораторию, проверить, как там растут сфероиды из милых сердцу клеток.

Из Архангельска Гаркунов сразу полетел в Мюнхен. «Целая вселенная у меня там», – писал он радостно, прикрепляя джипег области яичек с мириадами светящихся ядер. Через пару недель у него уже была «болванка», программа для принтера, моделирующая печать.

Помню конец октября, темный и холодный дождливый день. Зачем-то я поперлась встречать Михаила Тихоновича в аэропорт. Стояла в зале прилета среди водил и мужиков с картонками. Мимо проплывали возвращавшиеся домой пассажиры – загорелые и яркие, как экзотические фрукты, завернутые каждый в свою сеточку.

Гаркунов выкатился чуть ли не последним. Придушив меня и исколов щетиной, сказал, что жутко соскучился. Выглядел он отлично. Прикупил твидовое пальто в Германии, какие-то нобелевские брюки и вельветовый зеленый пиджак. Я всегда переживала, что российские ученые ходят как бомжи. Это от матери. Она интересно одевалась, несмотря на мизерную зарплату, – никто не должен был заподозрить, что мы хрен без соли доедаем.

В аэроэкспрессе Гаркунов не закрывал рта: рассказывал про баварские колбаски, женщин, с ног до головы увешанных пивными кружками, про огромные зарплаты немецких врачей, показывал фотографии Мюнхенского технического университета, философствовал, что дилемма «жить или исследовать жизнь», типично русская. Можно совмещать. Закидывая руку мне на плечо, посасывал виски из купленной в дьюти-фри пластиковой фляжки. Приобретем плетеный домик в Баварии с высоченными потолками. Заведем садик, будем газоны стричь. Все это вполне достижимо, надо нам только запатентовать ноу-хау. «Мы», «нас», «нами». Картина маслом.

Расчетное время печати составляло почти месяц. За этот период репринт должен был полностью сформироваться. При условии, что все печатающие устройства будут работать одновременно, каждый день, час и секунду, без перерывов.

И вот настало 20 октября. Мы запаслись продуктами, отключили мобильные и приготовились засесть в лаборатории. В институте я сказала, что поехала к матери, которой стало плохо. Михаил Тихонович волновался. Никогда я не любила больше, чем в тот миг, его птичий профиль, растрепанные волосы и безумные глаза. Принтер зашептал-зацокотал-защелкал, каретки покатились.

Мы стояли в стерилизованном боксе в белых халатах с марлевыми повязками на лицах и смотрели, как над кушеткой формируется пористая костная ткать, похожая на простейших обитателей морских глубин – полипов или губок. Шприцы капали тканью, которая моментально застывала, как мокрый песок, срывающийся с пальцев ребенка. Не думаю, что мы в полной мере осознавали происходящее.

Дежурить договорились посменно. Однажды мне не спалось, я зашла в лабораторию и застала Мишу в слезах. На кушетке лежал скелет, кое-где обвитый волокнами мышц, украшенный гранатовым кровеносным деревом, с рубиновым сердцем, пару раз затравленно сократившимся в лапах белого паука грудной клетки. Упершись локтями в стол с мониторами и подперев щеки, любимый смотрел через стекло. Я подошла, положила руку ему на спину. «Так все просто, – лепетал он. – Господи… неужели это я и есть?»

Принтер ткал серо-розовую пену легких или выстилал кружевом сосудов внутренний слой мочевого пузыря, похожего на инжир. От мыслей, что вот он, Гаркунов, организм начинал зудеть и чесаться.

В закрытом помещении стояла сплошная кромешная ночь. Встречались мы дважды в сутки – в девять утра и в девять вечера. Кто-то из нас засыпал, кто-то еще не проснулся. Молча завтракали или ужинали и расходились в разные стороны. Психологически это было тяжело, и однажды я не выдержала. «Ты меня ни разу не обнял за три недели». – «Но мы ведь работаем». – «И что? Мне можно уделить хотя бы немного внимания? Зачем я вообще ввязалась?» – «То есть тебе это все не нужно, правильно я понимаю? – подхватил Гаркунов, который выглядел последнее время каким-то полинявшим. – А кто ты вообще такая? Что ты здесь делаешь? Ты ученый или домохозяйка? Когда им нужно, они кусок изо рта вырвут, а так самые несчастненькие! Обнимите ее! Ну, так вали на все четыре стороны!»

Я кивнула и стала собираться. Себя он копирует, драгоценного. Во мне клокотал гнев. Гаркунов сидел над своими хлопьями, размазывал их по тарелке и глядел, как я пытаюсь засунуть руку в рукав, где застряла шапка. Когда я нацепила шарф, соблаговолил встать и подойти. «Маша, ну, хватит. Серьезно. Я думал, мы вместе, а ты…» – «Слушай, почему ты такой тупой?» – «Наверно, ты права…» – «Мне надоело. Никто об этом не знает. Тереховой ты ничего не рассказал. Она думает, я тут цыплят подкармливаю…» – «Слушай, – Гаркунов поморщился, как будто съел несвежее. – Мы вымотаны. Не надо истерик, пожалуйста. Все скоро закончится. Давай соберемся и доделаем. Я так не выдержу…» Он схватился за сердце и опустился обратно за стол. Я еще постояла немного в пальто. «Тереховой расскажу, обещаю», – раздался его слабый голос.

Когда принтер капнул последней клеткой эпителия на Гаркунова-второго, лежавшего обнаженным, чуть поблескивающим на кушетке, сказать, оживет он или нет, было невозможно. По мне, так нет. При этом какое-то невнятное шевеление, похожее на сердцебиение, мы зафиксировали. Но выглядело это так же безнадежно, как открытый глаз цыпленка. Оставив репринт в замороженном состоянии, мы вырубились и проспали двое суток.

Меня разбудил голос, исполненной глубокой грусти. «Кажется, он ожил». Я встала и подошла к боксу. Кардиограф фиксировал сигнал. «Невероятно», – сказала я. «Да», – отозвался Гаркунов.

Мы открыли дверь и вышли на улицу. Была торжественная ночь. На крышах, ветках и стволах лежал только что выпавший снег. Где-то лаяла собака. За бетонным забором шелестели зимними липучками легковушки, тарахтели, стуча кузовами, редкие грузовики.

Гаркунов посмотрел в небо. «А ты не верила, – произнес он, прижимая мою голову к своей груди. – Значит, я теперь могу без посторонних размножаться…» – «Только хорошо ли это?» – «Посмотрим».

Михаил Тихонович сказал, что теперь надо отвезти репринта в Архангельск к Насте. Содержать его сами мы не потянем, а понаблюдать за ним в естественных условиях необходимо.

Он собирался инсценировать автокатастрофу, подложить копию вместо себя. Полное отсутствие памяти и вообще любые возможные дефекты сойдут за последствия. Настя либо поставит, либо не поставит шкурку на ноги. Если нет, будет безумно жаль, как выразился Михаил Тихонович. Зато мы обретем свободу.

Мне доверили важную часть операции. Пока Гаркунов будет прощаться с женой и ребенком, я должна замести следы в лаборатории и привезти репринт из Москвы в Архангельск. Для этого мы заранее купили подержанный фургон-рефрижератор с надписью «Несушка. Замороженные окорочка». На взгляд Михаила Тихоновича, он вызывал меньше подозрений.

Мы сняли квартиру в Бутове у железной дороги, подальше от всех. У меня были сутки, чтобы перевезти туда копировальный аппарат. Потом я переодела синеватое тело в джинсовку и свитер Гаркунова, закатила кушетку в фургон, со всех сторон обложила репринта льдом. Пока ехала, все казалось, что он просыпается. Чудились прикосновения к шее холодной руки.

Рисковала ли я? Конечно. Если бы меня остановили, обвинения в убийстве сложно было бы избежать. Но ничего подобного не случилось. Добралась вовремя и была в условленной точке среди елового леса глубокой ночью в конце октября. Бледный Михаил Тихонович, кутаясь в немецкое пальтьецо, ходил взад-вперед между мохнатыми стволами. Мы разложили репринта у разбитой «Волги», позвонили в полицию, и только после этого Гаркунов признался, что не до конца уверен в том, правильно ли поступает.

В Архангельске Михаил Тихонович снял на мое имя люкс в гостинице «Пур-Наволок». Я никогда не видела подобной роскоши – все белое, ковры, золоченая кровать, джакузи с радио. Гаркунов заказывал в номер вино и дорогие французские сыры, трюфеля и фуа-гра, все, чего я раньше не пробовала. Водил на ужины в гостиничный ресторан с видом на Двину. Произносил тосты и благодарил за то, что я для него сделала. Пока мы экспериментировали с режимами гидромассажа просторной джакузи, делился дорогими сердцу воспоминаниями. Рассказывал, почему стал ветеринаром. Его завораживало биологическое многообразие мира, в котором кроются невероятные возможности для человека. Известны семь видов практически нестареющих многоклеточных. Если рассечь гидру надвое, то обе части регенерируют до полноценной особи. Разве это не удивительно? А малые огненные муравьи, самцы и самки которых клонируются независимо, так что генофонды полов не смешиваются? Идеальная форма общества!

Вскоре выяснилось, что для меня есть еще одно задание. Надо передать Насте «труды» Михаила Тихоновича. Там было только про цыплят, на случай, если нашей научной деятельностью заинтересуются.

После пяти великолепных дней я взяла потертый чемоданчик и вышла из гостиницы на пустую, продуваемую всеми ветрами набережную. К этому времени мы уже знали, что репринт выжил.

За окнами такси поплыла взъерошенная Двина с пляжем, похожим на лобок пожилой женщины. Вдоль забора, над которым бегали кривоногие краны, спешили, вжав головы, кургузые люди.

Такси остановилось у пятиэтажной панельки. Точь-в-точь дом при птицефабрике, где прошло мое детство! Перед окнами, как у нас, детская площадка – покосивший грибок, песочница, железная горка с длинным стертым языком. Дальше плешивый пустырь с пучками сухой травы и колтунами кустов. Футбольная коробка. Гигантская заросшая яма. Вышки, провода, пара чаек и низкое серое небо без облаков. Я достала мобильник и, ежась на ветру, набрала номер.

«Анастасия Игоревна. Добрый день. Вас беспокоят… из Ветеринарной академии… коллега вашего супруга. Меня зовут Мария Тихомирова. Мы недавно узнали о том, что произошло. Я хотела передать вам некоторые вещи и бумаги Михаила Тихоновича». «Да», – раздался глухой безжизненный голос. На заднем фоне пищал ребенок. «Я уже тут, перед вашим домом». – «Поднимайтесь, третий этаж, квартира сорок семь».

Дверь отворила крупная женщина, хрупко кутавшаяся в вязанную кофту. На заспанном лице, показавшемся мне вначале красивым, застыло строгое недоумение. Под ее взглядом я ощутила свою беспомощность и тут же поняла замысел Гаркунова: он послал меня, чтобы его бывшая жена заревновала!

«Проходите», – сказала Анастасия. Я двинулась, как на Голгофу, через обшитую вагонкой прихожую с кучей пальто. На кухне сидела похожая на гору пожилая женщина. Смотрела колко и лузгала тыквенные семечки, складывая шелуху на салфетку. «Теща», – догадалась я. У потолка на веревках сушилось белье – детские штанишки, распашонки, мужские трусы в вишенку. «Садитесь, чего вы». Что-то в лице Анастасии застыло каменное.

«Насть, достань там, чего есть», – теща аккуратно собрала в пухлую ладонь белесую шелуху. Не дождавшись ответа, сама поднялась, звякнула чашками, охнув от радикулита, открыла холодильник. В тесное помещение юркнул маленький спортивный мужчина в майке-алкоголичке, качающий на руках голого ребенка. Сменил пустую соску на полную, стоявшую под струей воды, и снова исчез.

Я старалась не смотреть на Настю, мрачно прислонившуюся к раковине, скрестив руки на груди. Теща выставляла на стол тарелки – холодец, новогодний салат, остатки каких-то пирогов. Ну, зачем же так, вертелось в голове. «А вы насколько хорошо его знали?» – твердым тоном спросила Анастасия. «Мы работали вместе. Недолго, правда». Я старалась говорить доброжелательно, но сухо, чтобы нельзя было ничего заподозрить. Анастасия сунулась в шкафчик с ободранными детскими наклейками и вытащила оттуда банку чего-то мутно-желтого. Пахнуло спиртом. «За встречу». Это была настойка на апельсиновых корках. Мы выпили прямо из чайных чашек под строгим надзором тещи. Я жалко поморщилось. И вдобавок ко всему зачем-то по-бабьи тряхнула головой.

«Ничего не хочешь рассказать?» Положив большие руки на стол, Анастасия не отрывалась от меня. Я встала, понимая, что еще секунда – и расплачусь. «Простите, мне пора». – «Да, сядь, – задушевно улыбнулась мне жена моего любовника, рукой притягивая к стулу. – Хочешь покажу его?». – «Настя, – грохнула пальцем об угол стола теща. – Вы на нее не обращайте внимание, она у нас немного с приветом…»

В этот момент хлопнула дверь, в прихожей затоптался седой, высокий мужчина в кожаной куртке и меховой шапке, какие носят охранники или водители. «Приветствую!» – крикнул он, запихивая шарф в шапку и бросая ее на вешалку. Пошел на кухню, приглаживая волосы, представился Петром Ефимовичем. «Мария, коллега Михаила Тихоновича». – «Коллега, ага», – между делом вставила Настя. Тесть сделал вид, что не слышал, а может, и правда был туговат на ухо. Схватил мою кисть, потряс, здороваясь, как с маленькой. «Вера, да что ж вы человека не накормите с дороги. Женя! Давай за стол. Я как раз захватил пару баночек…» Он поставил на стол пакет с пластиковыми судками, в которых оказалась порубленная засоленная рыба. Я снова сказала, что должна идти. Но перед тем, как отпустить, меня все-таки заставили зайти в комнату, где лежал репринт.

Он вытянулся на диване под ковром на стене, и показался мне сунутой в угол ненужной рухлядью. Голова на стопке подушек, тело под самый подбородок укутано одеялом. Глаза Гаркунова-второго бессмысленно моргали, нос вопросительно уперся в пустоту, руки неподвижно лежали вдоль тела. Работал телевизор, по которому шел футбол. За столом с разбросанными погремушками Настин брат кормил из соски ребенка. Его тихая жена кивнула мне. Она что-то вязала спицами в углу.

«Может, заберешь его, а?» – спросила Анастасия уже в дверях. Венчик ее неубранных, растрепавшихся волос, освещенный с кухни, выглядел неаккуратным, наспех сооруженным мученическим нимбом. Мне на секунду показалось, что она замахнулась, и я невольно пригнула голову. Быстро попрощавшись, отвернулась и побежала вниз по лестнице.

Машину назад не взяла, на эсэмэски Гаркунова не отвечала. Все во мне омертвело. Тело несло вперед. Вначале мимо гаражей и черных бараков, потом вдоль бесконечного забора. Я пыталась привести в порядок мысли и унять презрение к себе.

В гостиницу вернулась с сильным намерением изменить жизнь. Но в номере все как-то растворилось. Осело в кремовых ворсистых коврах, запуталось в отражениях трельяжа. Посреди гостиной в вазе на низком столике стояли белые орхидеи. От них шел тяжелый запах шикарной жизни. «Они бы тебе ничего не сделали, – смеялся Гаркунов. – Зато ты меня теперь понимаешь».

По возвращении в Москву он подмазал теток в паспортном столе. Наплел, что потерял голову от роковой страсти и теперь за ним гонятся родственники жены. «Не знаю, как у них, а в нашей стране романтические истории точно открывают любые двери», – наставлял меня учитель. Чтобы подольстится, взял мою фамилию. Теперь мы были как бы мужем и женой. Хотя я его по-прежнему называла Гаркуновым, Михаилом Тихоновичем.

По вечерам мы гуляли в парке, кормили голубей. Раз даже съездили в ИКЕА, набрали мебели. Кроме деревянных шкафов на кухню и желтого дивана с креслами, купили кучу дребедени: ящик для обуви в прихожую, три светильника, салфетки и скатерки, подвесные ведерки для вилок и ножей – все за один раз. Я выбрала дорогой матрас Кинг сайз шириной 160 сантиметров из кактусовой койры, чтобы Гаркунов лучше высыпался. Загрузили в «Несушку» и покатили домой.

Началась эра под названием «Все, как у людей». Просмотр сериалов Нетфликса и Эйчбио. Поход к железной дороге. По пути мы забегали в магазин, брали чекушку, пластиковые стаканчики, селедку. Считали поезда, как в детстве. От них пахнет отцом, говорил Михаил Тихонович.

Он нарисовал план будущего дома. Под лабораторию, куда перевезем аппарат, выделил центральное место. Сам дом должен выглядеть как башня. Материал, скорее всего, – синее стекло. Никаких запахов с кухни. Пока не кончится грант, будем совершенствовать принтер. Потом начнем выполнять частные заказы. Конечно, многие хотят исчезнуть. Бизнесмены, у которых большие долги. Проворовавшиеся чиновники. Мужья, ищущие свободы. Проблем с деньгами не будет.

А параллельно, конечно, продолжим исследования. Найдем применение печатной платформы к нуждам медицины. Гаркунов все таскался куда-то советоваться с юристами. Наше детище, без сомнения, опередило время, можно не спешить. Минуют десятилетия, прежде чем кто-то приблизится к уровню «аппарата Тихомировых».

А еще возникла шальная идея завести детей. Чем больше они будут не похожи на нас, тем лучше. Пусть хромосомы смешиваются, как пожелают.

В середине декабря позвонили из Томска и сказали, что мать при смерти. Я все реже общалась с ней, все яснее видела ее недостатки: зависимость от мнения окружающих, попытки привязать к себе, инфантильность и неприспособленность. Это скрывалось за строгостью и вечным недовольством. Пора ей научиться жить самостоятельно. Зато потом когда-нибудь мы встретимся на новом витке личностного роста. Но витка не было, была терминальная стадия.

В аэропорту Богашево, откуда я улетала много лет назад, ждала тетка Валентина, старая мамина подруга. «Как она?» – спросила я, все еще не веря в то, что случилось ужасное. «Ох, Машенька».

Мамина подруга сильно постарела. На красноватом, как осенний мятый лист, лице красовались малиновые губы. Тетя Валентина стояла в зале прилета в длинном сиреневом пуховике и нелепом берете с пером набекрень.

Одно время она метила на место замдиректора птицефабрики. После тридцати резко сменила курс, стала маникюршей, работала где-то в салоне красоты. Казалось, Валентина вот-вот уйдет в отрыв, мама ей сильно завидовала. На какое-то время эта женщина даже перестала с нами общаться. «Зазналась, и правильно сделала», – обсуждала со мной Тоненька. Ходили слухи, что маникюрша много зарабатывает, познакомилась с бизнесменом, вышла замуж.

Потом все опять наладилось. Валентина развелась, стала снова захаживать к нам на рюмочку кагора. Еще несколько раз выскакивала замуж и пропадала на пару месяцев. Но всегда это заканчивалось на кухне разговорами полушепотом.

Основные битвы маминой подруги остались позади. От ее жеманных манер – закатывать глаза, растягивать гласные, изящно выворачивать кисти рук – становилось неловко. Она выглядела как прибабахнутая бабуля. Улучив момент, пока ждали транспорт, достала телефон, стала листать суетливым пальцем с облезшим лаком. «Нравится марина?» С заляпанного экрана смотрело синее море, красное солнце, кораблик, девушка в купальнике, идущая к горизонту. Оказалось, тетя Валентина увлеклась живописью, ходит в бесплатный кружок при ДК – программа «Счастливая старость» от городской управы.

Мы сели в старый рыжий «Икар» гармошкой с морозными узорами на окнах. Я продышала дырочку. Расширила глазок варежкой. Вот, еду опять по дороге из дома в школу, замученная жизнью, гляжу на обрызганную грязью кромку снега, кардиограмму умирающего.

«Я тебе ключики передам, а сама не поеду, – ерзала Валентина. – У меня сейчас дел навалилось. Ты сама-то замужем? Нет еще. Ну, и не торопись. Пока молодая, можно… А я что-то совсем уже. Вцепился один, покоя не дает. Художник. Хочется его отшить уже… Вот, я Тоненьке тут кое-чего купила. Не знаю, что в таких случаях полагается… я ж тебе не сказала, Машунь, у меня у самой горе какое, мать болеет, сижу с ней и думаю, не дай бог вот так, в одиночестве…»

Она вышла в центре, а я поехала до конечной. Пересела на маршрутку в поселок Светлый. Как всегда, народу набилось под завязку. Только теперь не птичницы в ватниках, как в детстве, а приличная публика. Женщины в шубках. Покашливающие, как на концерте, мужчины. Думала принять душ перед больницей. Может, даже немного отдохнуть, настроиться.

Когда зашла в подъезд с рядами немых почтовых ящиков, открывших варежки в полумраке, с облезлой пальмой, украшенной мишурой, – начало темнеть. Скрипнул пропахший мочой темный лифт с панелями под дерево, прижженными зажигалкой. Потащил наверх, на девятый этаж.

Соседи до сих пор не убрали детскую коляску или это новая? Я кое-как попала в скважину ключом. Зашла в холодную квартиру. Из коридора виднелось заклеенное по трещине окно в белый двор. Тикали часы, урчал холодильник.

Забытым жестом я сбросила дубленку, прошла на кухню. Под метелью притаилась моя школа. На дверце холодильника висел навечно примагниченный рисунок – «Тоненьке с 8 Марта». Сколько мне было, когда я его нарисовала? В гостиной у застеленной кровати, где спала мать, на столике с разбросанными обезболивающими лежала моя старая книжка «Биология», заложенная закладкой.

В детской все было без изменений. Я совсем забыла этот ободок с короной, он все еще ждал меня на письменном столе. Мать не выбросила. Надеялась, что еще пригодится?

После душа из запотевшего зеркала смотрела взрослая женщина. Открыв шкафчик, я заглянула, каково оно, с изнанки. На полках толкались мамины кремы – увлажняющие и регенерирующие. В тот момент меня впервые пронзило пониманием неизбежности. Наверно, это имел в виду Гаркунов, когда говорил, что нужно пережить опыт бесконечного отчаяния?

Больница затерялась в пригороде, среди цветных необжитых многоэтажек, разбросанных, как детские кубики, по бескрайним белым пустырям. Метель стихла, схватился мороз. За проходной оказался свежий корпус с сиротливыми зеленоватыми аквариумами окон. Посаженные перед входом деревца вытянулись в линию околевшими новобранцами. В пустом вестибюле медсестра лет девятнадцати, не поднимая глаз, металлически объяснила, куда пройти.

У окна просторной палаты с веселым сине-желтым кафелем стояла единственная кушетка. В первую минуту я не узнала мать. Колхозный платок, восковое лицо, испарина. Скулы выступили, глаза провалились. Нет той улыбки, которая всегда приподнимала ее над землей.

«Привет, ма. Это от тети Вали». Я раскрыла пакет и принялась деловито выкладывать на оранжевую тумбочку апельсины. Повернув голову, мама неподвижно глядела куда-то за меня. Не хотела растрачиваться, чтобы определить мое точное местоположение в пространстве.

«Почему ты не сказала?» – выговорила я. «А то бы что? – У Тоненьки почти не осталось голоса, один шепот. – Приперлась бы?» Она сделала едва заметное нетерпеливое движение пальцами. Я испугалась, увидев ее узловатую старческую кисть. «Убери».

Я стала запихивать апельсины обратно. «Ты ведь меня никогда не любила, Маша? – медленно и с расстановкой продолжала мать. – Я не хотела, чтобы ты приезжала». – «Прости, что не отвечала. Была очень занята». – «Ты очень занятая у нас, да…» – «Представь себе…» – Меня душила обида от усталости, я совсем не так хотела вести разговор. «Всегда только себя любила…» – Мама рассматривала меня с издевательской жалостью. «То же самое могу сказать о тебе». – «Голова трещит – Тоненька устало поморщилась. – Умру сегодня. А ты приехала и надо мной издеваешься…» – «Ладно, ты не настроена общаться. Тогда я пойду». – «Давай-давай. И Валькино барахло прихвати…» Апельсины уже давно лежали в пакете. Я еще постояла, потом заставила себя наклониться и обнять тщедушное тельце. «Ты пила, что ли?» – послышался голос. Уже когда я отвернулась, собираясь уходить, донесся шепот: «Отец у тебя такой же был…» Подумала, зайду завтра, может, лучше выйдет. А ночью Тоненька и вправду умерла. Первый раз сделала как предупреждала.

Письмо я нашла в зеркальном шкафчике стенки, за сервизом, когда стала доставать его для гостей, пришедших на похороны. В юморе маме отказать было нельзя: она перевязала конверт георгиевской ленточкой. Судя по всему, это было единственное послание отцу.

«Дорогой Игорь. Жаль, что ты мне так ничего и не написал. У меня все хорошо, и спасибо тебе за рекомендованную литературу. Погода у нас по-прежнему хреновая, но мы люди привыкшие. Свидание было недолгим, но стремительным и, что самое главное, плодотворным. Благодаря тебе я взглянула новыми глазами на директора и устройство фабрики. Насчет монархии в целом я согласна. Для России – это лучшая форма правления. P.S. Надеюсь, ты все-таки дашь знать о себе. Кстати, лететь к нам, если подумать, не так уж далеко. Мы были бы рады. Чао». На конверте значилось: Игорю Веретенникову, Всесоюзный научно-исследовательский институт селекции и семеноводства овощных культур. Мать так письмо и не отправила.

В интернете нашлась диссертация этого Веретенникова – «Совершенствование технологии ввода трудносыпучего сырья в комбикорма», а также размытая черно-белая фотография. На ней мужчина в очках стоял посреди перепаханного поля. Судя по дате, мама решила написать отцу, когда мне исполнилось три месяца. Умер он лет десять назад. Был ли женат, остались ли после него дети, я так и не выяснила.

С похоронами помогала Валентина, тараторила по телефону с могильщиками, бестолково суетилась на рынке. В нашу квартиру гурьбой повалили одутловатые люди. В прихожей запахло куриным пометом, потом, перегаром и забивавшими всё крепкими женскими духами. Дамы, ворочаясь, переобувались в туфли. Мужики натягивали на лапы пакеты. Потянулись в гостиную, уселись за стол. С особым нажимом мне был представлен оплативший больницу мордатый тип из отдела маркетинга в очках, как у Познера. Он первым и поднял тост. Говорил, что до самого конца Тоненька сохраняла «благородство красоты» Все, мол, чувствовали, что она не из «этой оперы». Кто-то шепнул с незаметной издевкой: «Дворянские корни». К концу тоста мужчина странно дрогнул фиолетовыми губами, и я поняла, что у матери был бойфренд.

Коротко стриженая деловая женщина предложила повесить на птицефабрику памятную доску. Ведь немного людей проработали такой срок и с такой самоотдачей. «Да, она была хорошим человеком, очень честным, всегда всем помогала», – по-гусиному закивали гости.

Потом слово взяла Валентина. Объявила, что «Тоньке бы не понравилось, как скучно мы сидим». Хлопнула в ладоши и запела: «Я три года думала и ночами плакала, выйти мне за умного или за богатого…» К Валентине присоединились остальные.

Сквозь пелену передо мной замаячило будущее, ничем не отличавшееся от прошлого, – крашеная батарея в детсаду, теплый птичник со щебечущими бройлерами, надгробный памятник «Радуга» с цоколем «Лодочка». Так и не получилось заплакать, ни в крематории, ни здесь.

Когда гости ушли, Валентина преподнесла свой шедевр – море и парус с размашистой подписью «Valentina». Она сильно раскраснелась от кагора, тяжело дышала, но перед тем, как захлопнуть дверь, успела ляпнуть: «Ты не грусти, Машка, мать грустила, вот и заболела».

Всю ночь, надев на голову ободок с короной, я методично била сервиз. Потом ломала стулья и кусала спинку своей детской кроватки. Мне вручили почетный груз, поставили на лоб печать. Перед смертью мама свалила на меня все, с чем не справилась сама. Даже собственную смерть она использовала, чтобы унизить. Как же я ненавидела ее.

Утром, немного прибравшись, я полетела в Москву. Чтобы отвлечься, старалась думать о Гаркунове. В самолете соорудила забавные истории для него: про последнее слово Тоненьки, про ее любовника с птицефабрики и пустую новенькую больницу с девятнадцатилетней медсестрой, стеснявшейся проявить сочувствие. Про песню на похоронах. Мне пришло в голову, что наши с Мишей истории дублируют друг друга. Вам не показалось, как будто это про одного человека? Или про двух недоразвитых репринтов… Чада матерей, жаждущих недополученной любви и пропавших среди великих миссий отцов.

В аэропорту никто меня не встретил, на эсэмэски не отвечал. Я, как мазохистка, долго жала кнопку звонка, все уже понимая. Слушала трели механической птички в мировой пустыне. Потом решилась открыть. Глядя на зияющие полки, где прежде хранились вещи Гаркунова, поняла, что была счастлива, раз думала об одиночестве, как о чем-то заманчивом. Особенно подло было то, что и комната, где хранилась «Тихомировка», оказалась пуста.

Чтобы успокоиться, пришлось выпить пять таблеток маминого феназепама. Когда я проснулась, светило солнце, сильно болела голова. Я долго стояла у окна и жмурилась.

В Ветеринарке нашла Маргариту Ивановну. Намерение было рассказать все, ничего не скрывая. «Цыпа. Я все знаю. Как там Миша?» – «Нормально». – «Ты же к нему ездила?» – «Да». – «Ну, что он? Садись. Сейчас чаю сделаю». Терехова металась по заваленному барахлом кабинету в поисках чайных пакетиков. Свежих не нашла, сунула в чашку с кипятком пыльную дрянь на ниточке. Что-то она вдруг стала меня сильно раздражать. «Ничего страшного, ни о чем не жалей. Знаю, что с экспериментом не получилось. Ну, и что! Подумаешь, у многих великих ученых срывалось…» «Да, насрать мне на него, Маргарита Ивановна. Если об тебя вытирают ноги, это не очень приятно. Вы взрослая женщина… Он и вас нагрел…» Терехова наконец замерла. Потом протянула руку, погладила меня по щеке. Как будто клешни в душу запустила и там перебирала сладострастно. Сказала – знает про нашу сумасшедшую любовь. Я не стала посвящать ее в подробности. Пожалела.

Несколько недель не вылезала из кровати. Только в туалет и в магазин иногда. Лежала, как труп, под одеялом и бесконечно вела беседы сама с собой.

Тереховой заливала, что средства надо было дать мне. Пора кончать, дескать, с патриархатом. Я бы создала печатное устройство, полезное в сельском хозяйстве и медицине. Мы совершили ошибку, перепутав частное с общественным, растратили гранты, а заодно испортили человека, сломавшегося под грузом ответственности. Услышав мои аргументы, Маргарита подписывала бумаги, и я приступала к работе в чистой белой немецкой лаборатории. Возглавляла группу крупнейших ученых из разных стран.

Матери я открывала, что работаю над изобретением, которое может изменить судьбу человечества. На смертном одре она обнимала меня и с интересом разглядывала чертежи, которые я ей показывала. Взяв Тоненьку за руку, я спокойно указывала на ее ошибки. Надо было проявлять больше внимания, а не зацикливаться на себе. Тогда я бы выросла открытым, счастливым человеком. Мать вначале спорила, потом соглашалась. В палату вносили разбухший конверт – моего ребенка. А следом, обаятельный в своей застенчивости, заглядывал Гаркунов, и я представляла мужа.

Больше всего мы беседовали с ним. Не как обычно сбивчиво, а спокойно и отстраненно я говорила, что настоящей ученый – всегда гуманист. А значит, он не только в профессиональной деятельности думает об общем благе, но и в повседневной жизни придерживается принципов человеколюбия. То есть не обманывает женщин, не предает тех, кто был членом команды и отдал столько сил, чтобы эксперимент увенчался успехом. Мелочность и трусость никогда не дадут гению подняться над тщетой жизни, он так и будет ползать внизу.

Тем не менее мною принято решение. Деньги, полученные от продажи квартиры матери в Томске, я перечислю на счет Михаила Тихоновича, чтобы он потратил их на продолжение эксперимента. Да, понимаю, самой ничего не останется, придется поголодать. Но надо, чтобы дело было доведено до конца, а ты, Гаркунов, реализовался. Не давая договорить, он сотрясался в рыданиях. Становился на колени. Я тоже вставала на колени перед ним. И так далее, и тому подобное. Фиолетовые, темно-зеленые, бардовые налитые перезрелые слова валились из меня, как из рога изобилия, не давая спать.

А потом Миша на самом деле явился. Хотя мне показалось, что это был вызванный мною призрак. Почерневшая фигура занесла холод на кухню, посидела немного, поковырялась в ногтях. «Влюбился, Маша, – молвил он, – никудышный я человек». Темно-серое пальто с твидовой елочкой и седовато-грязная щетина выглядели совсем незнакомыми. А не репринт ли передо мной? «Поможешь? В последний раз». Он глядел, не доворчивая головы, настороженным птичьим взглядом. «Не смогу, к сожалению, – ответила я. – Дел по горло».

Мы еще немного помолчали на купленной в ИКЕА кухне. За окном стучали колесами, проносясь сквозь воздух, поезда. Подчеркивали нашу неподвижность и затерянность в пространстве.

Наконец Михаил Тихонович поднялся. Я все думала, в чем смысл акции. Вернулся, чтоб остаться? Поблагодарить? Объяснить, зачем забрал «Тихомировку»? Но он, не оборачиваясь, побрел к двери. Медленно спустился. Механизм лестниц и перил, вращая зубчатые колеса, погрузил в себя вырезанную из жести плоскую фигурку.

Вернувшись на кухню, я взяла пригоршню фенозепама и забросила в рот. Хорошо, что дверь после Гаркунова так и осталась приоткрытой. «Скорую» вызвала соседка. Она зашла и увидела меня лежащей на полу.

Пару недель пришлось провести в психиатрической клинике. Стесняться этого я не собираюсь. Коллектив там подобрался прекрасный. С доктором мы даже подружились. У него была замечательная черта. Когда он тебе про тебя же рассказывал, ты выглядел, как кусок прикола. И фамилия у него была смешная – Ирискин. Узнав про копировальный аппарат, Ирискин попросил сделать себе копию – чтобы сидела с беременной женой.

«С одной стороны, Маша, вы производите впечатление шизофренички с паранойальным бредом и расщеплением личности, – объяснял доктор. – С другой – ясно, что все это чистый невроз на фоне переутомления. В сочетании с прекрасно развитым воображением. Чего вы романы не пишете?»

Я пропила курс антидепрессантов и стабилизаторов. Потихоньку начала выкарабкиваться. Ирискин сказал, надо себя беречь и любить, холить и лелеять. Не делать резких движений. Соблюдать режим. Если нельзя просто отдохнуть, то на работу устроиться такую, чтобы не напрягаться.

В НЦПЗ было хорошо, выходить не хотелось. Где-то в его недрах остались ценные сведения о биопринтинге.

Впереди ждал ворох забот. За жилплощадь в Бутове надо было платить – на квартиру Тоненьки покупателей пока не находилось. Томск по-прежнему казался дном. В то же время все, связанное с институтом и большими надеждами, отзывалось тупой болью.

Я зарегистрировалась на хедхантере, стала искать среди знакомых с детства профессий и наткнулась на компанию по производству курятины. Встретили меня там с распростертыми объятиями, все-таки дипломированный специалист.

Первые полгода походила за птицей. Знакомые запахи, кормежка по часам. Я все еще была на терапии.

Потом уже перевелась бренд-менеджером несколькими этажами выше. Там не было мясников в запачканных кровью халатах, как я любила. Мирно клацали клавиатуры. Приходя домой, смотрела сериалы и гуляла, как с Гаркуновым, только без него. Представляла, что страдания прессуются в полезные ископаемые. За пару лет меня полностью отпустило. Еще пять – минули, как один день.

Раньше, глядя на спешивших по домам упаковщиц, сортировщиц, навесчиц, укладчиц, маркировщиц в меховых шапках, болотных кочках, дутых куртках и высоких сапогах, я содрогалась от ужаса. Бегут зомби по московской разбавленной тьме мужу грудок нажарить. А теперь во всем этом виделось что-то уверенное. Жалко становилось, наоборот, коллег бренд-менеджеров с масенькими татуировками птичек на закрытых местах. Или была у нас одна – с изумрудными волосами и реально в розовых очках.

К метро я ходила обычно вместе со всеми через облезлый лесок. Иду как-то раньше обычного и вижу беременную девушку с окровавленными бинтами на запястьях. Милое рыжее русское лицо с мягкими чертами и ленивыми глазами чуть навыкате. Девушка сидела на корточках и горько плакала.

Пока ждали неотложку, выяснилось, что ее выгнал жених, теперь ей негде жить. Это была вопиющая несправедливость. «Наркоманка она. Уже третий раз приезжаем», – сказал пропитой седой врач, когда сделал перевязку и раздраженно захлопнул дверь.

Как только «Скорая» уехала, девушка попросила ее проводить. Умоляла подняться, поговорить с мужем. Рука в чистом манжете бинта манила в черноту подъезда. В тот момент мне стало страшно. Ведь есть на свете абсолютное зло. Каждый день ходишь по краю. Особенно если совсем один.

В ответ на запрос из космоса прямиком в наш отдел спустили Гришу, мы учились на одном курсе, я его с трудом вспомнила, он всегда сидел на первой парте. Нам было по тридцать. При первом взгляде на него становилось спокойно. Хороший парень, домашний. Все у него ладилось. По вечерам Гриша ждал с цветами в большом плюшевом кулачке – перевести через страшный лес. Говорил без умолку. Познакомил с матерью. Сказал, что хочет не меньше троих детей. «Маш, ты вообще, знаешь, какая ты умная и красивая. Ты чего себя не ценишь?»

Самое удивительное, что Гриша был постоянно на позитиве. Доволен всем, и в плане секса тоже. Как будто не копилось у него тяжести, без которой я людей не представляла. Вначале мы встречались раз в неделю по выходным. Ходили в кино, в зоопарк. Потом стали прогуливаться по леску после работы. Съездили в Турцию и Египет. Поднялись на Синай. Через три года Гриша сделал мне предложение, и я согласилась.

К тому времени работала уже в банке. Отдыхала душой, обращаясь с цифрами. Самое интересное, что окружающие вдруг начали меня ценить: выписывать премии, хвалить на корпоративах. Повесили мое фото в рамочку лучшего сотрудника. Представили сухому и высокому австрийцу, как с картинки, из самого высшего руководства – он был загорелый и седой, волосок к волоску. Мне запомнился габардин его макинтоша, серо-голубой, с неземным отливом. Пообещал, что будет ждать в Вене, в головном офисе. Понятно, шутка, но все же.

Маму я простила. Надеюсь, и она меня тоже.

На работе сложилась компания: активная Галя, которая вечно чего-то изучала – то Таро, то искусство минета. Мы слушали рассказы про ее мужа, пропадавшего в командировках, и не желавшего разводиться любовника. Матерщинница Света любила карабкаться в горы со своим молодым человеком и была обо всем циничного мнения. Я обожала ее чувство юмора и самодостаточность. Восторженная Даша писала стихи и ждала принца, который должен был быть обязательно военным. Я жалела и защищала ее, но она плохо справлялась с работой. Для антуража на заднем плане маячило несколько молодых, симпатичных мужчин. Когда мы собирались вместе, нам становилось хорошо. И само собой получилось, что я в этой компании стала чуть ли не лидером. Никогда лидером не была, а тут стала.

Гриша успел побывать коммерческим директором в куриной компании, откуда я уволилась, но ему не понравилось, слишком нервная работа, и он вернулся в Ветеринарную академию, стал преподавателем, начальником курса. Квартиру в Томске я давно продала. Мы копили на трешку в Теплом Стане и должны были за пару лет расплатиться за нее без всякой ипотеки.

Год назад в начале зимы в том самом баре, куда мы часто заходили с Галей, я снова встретила Гаркунова. Пятница удалась, мы уже приняли и хотели продолжить. У Гали вернулся муж, пропал любовник или наоборот. Надо было обсудить.

Плешивый маленький человечек с большим носом, поджав ноги, сидел на высоком табурете и смотрел на меня через плечо немигающим птичьим взглядом. На нем был вельветовый пиджак из Мюнхена, шея обмотана шарфом, рядом лежала шляпа. Я шепнула Гале, что встретила старого знакомого. Она, значительно кивнув, исчезла с горизонта.

Гаркунов был подшофе. Настроен расхлябанно и никакого раскаяния не испытывал. Нагло полез обниматься.

Я заказала красного, осталась посмотреть, что будет. Не спрашивая, надо ли мне, Гаркунов начал изливать душу. После жены и меня через него прошли еще много «замечательных представительниц прекрасного пола». Чтобы не расставаться с ними, он подсовывал копии. Усилия заниматься чистой наукой ничем не увенчались, не хватило «душевных сил». Предполагалось, что я начну его жалеть, гладить по головке.

«Откровенно говоря, – сладко причмокивал этот сильно потрепанный жизнью неудачник с замашками мизогинного феодала, – мне даже понравилось шкурку сбрасывать. Я ради этого потом и начинал отношения, представляешь?» Он шумно выдыхал, болтал головой и смеялся самому себе, как в колодец. Потом опрокидывал «Бехеровку» и бил стопкой по стойке.

«Я сам уже испытуемый, Маша. Меня надо исследовать! Только кому я нахер сдался? Обо мне не знает никто, кроме тебя». И Гавриил снова, нахохлившись, глядел через плечо круглым глазком с вопросительной усмешкой. «Может, ты меня исследуешь, Маш?»

В ответ я ему сказала то, что давно хотела сказать. Во-первых, у меня есть муж, которого я люблю, и работа, где меня ценят. Во-вторых, «Тихомировка» сработала, во многом благодаря моим временным и интеллектуальным вложениям. Я достаточно много сделала, чтобы рассчитывать на проценты, например половину. «А насчет тебя, – продолжала я, не обращая внимания на его пренебрежительную икоту. – Не волнуйся, ничего особенного ты не представляешь, самая заурядная биография».

Напоследок зачем-то мы поднялись в его номер, посмотреть, как он устроился. Оказывается, над баром была гостиница, вход с улицы без вывески. В скучной коричневой комнате с люрексовым тюлем Гавриил разделся и, как ни в чем не бывало, лег в кровать. Попросил выключить свет. За шторой по широкой трассе внизу медленно текла река огней. Был час пробки, на берег занятого эволюцией Мирового океана вынесло два обреченных на вымирание микроорганизма. «Можешь лечь со мной просто, раз уж ты тут?» – послышался вялый вопрос. Я потушила сигарету. Посидела в тишине. Сняла платье и спряталась под одеяло. Гаркунов сильно дрожал.

Гриша ничего не знал ни о моем старом романе, ни о печатном станке. При том, что он никогда не был для меня закрытой книгой, я за годы нашего знакомства совсем не поняла его. Легко было представить, что этот человек с тем же безоблачным лицом подойдет и всадит в меня самый большой нож из купленного недавно поварского набора. Подозревая подвох в отсутствии второго дна, я подписывала приговор самой себе.

Утром на кокосовой койре бутовской квартиры сидел сосредоточенный красивый мужчина, похожий на космонавта перед запуском, мой ровесник в синем свитере, бесконечно далекий и чужой. Спросил, где была. Я сказала, встретила старого приятеля, которого когда-то любила. «А потом?» – «Мы поднялись в гостиницу и легли спать». Гриша вздохнул, рывком встал и вытащил из шкафа уже собранный чемодан. Вот у кого глаза были светлей лазури.

Перед тем как уйти, он спросил: «Ты точно решила?» Я пожала плечами – мол, ничего я не решала и почему я должна решать. В ответ Гриша прикрыл дверь. Больше мы не виделись. По почте пришло исковое заявление о расторжении брака, мне оставалось только поставить подпись в уголке.

Вначале Гаркунов с радостью соглашался встречаться в гостиницах, сдававшихся на час. Расчет оказался верен, игра без обязательств ему понравилась. Он вошел в образ зрелого, покрывшегося патиной мизантропа-философа и почувствовал вкус к разглагольствованиям. Рассказывал про дом, который свил из песен и слов, опыта и слез, обид и грез подальше от всех в дремучем лесу. А также о смерти, что ждет за поворотом.

Потом наступил следующий этап доверия, и Гаркунов заехал ко мне в Бутово. Мы провели ностальгический вечер в нашей старой доброй квартирке у железной дороги – как во сне с покойником. Узнав, что Гриша ушел, Михаил Тихонович по привычке стал считать меня своей собственностью. Без предупреждения звонил в дверь, проходил в мою комнату, рассаживался в креслах, открывал пивко.

Наконец я не выдержала. Рассказала, что пыталась покончить с собой и вот теперь все снова возвращается. Наверно, не смогу, дескать, одна. Миша резко посерьезнел. «Конечно, мы с тобой обречены на совместную жизнь до гроба». – «Не обязательно. Можешь мне ребеночка оставить и гуляй на все четыре стороны». Гость смиренно опустил глаза. «Кстати, – добивать так добивать, – мне тоже хотелось бы проведать волка-одиночку. Как он там в своей башне, воет на луну. А то ты у меня бываешь, а я у тебя нет». – «Так в следующий раз и поступим», – бодро откликнулся Гаркунов, начиная потихоньку сворачиваться. Как и следовало ожидать, трубку с тех пор он не брал.

Я прислушалась к себе. Может, где защемит? Нет, полет нормальный. Только раздраженный интерес висит, как утренний туман над полем боя. Тогда я взяла отпуск и начала поход по репринтам, про которых успела все узнать.

Идея была простая – спутать систему, пустить следы на хозяина, чтобы он посмотрелся в них, как в зеркало. Мне давно покоя не давала сценка, которую я себе часто представляла. Открывается калитка (почему-то казалось, что Гаркунов живет на даче с газоном и цветником). На дорожке один за другим появляются трое богатырей, одинаковых Михаилов Тихоновичей. Вот они обступают своего архистратига, лежащего с книжкой в гамаке, и молча смотрят. Дальше возможны варианты. Либо Гаркунов заходится в рыданиях. Либо пытается убежать. Либо набрасывается на копии с кулаками. Главное, смысл понятен. Для «ученого» наступил момент истины, встречи с собой, раскаяния и очищения. Исход всегда выглядел кровожадно, ничего не поделаешь: копии раздирали оригинал в клочья. Это соответствовало и моей художественной интуиции, и чувству справедливости, и теории Фрейда.

Первым делом я написала Варахиилу, отдыхавшему в Тайланде с актрисой, к которой ушел от меня Гаркунов, уже будучи Тихомировым. Фактически репринту было четырнадцать, хотя клоны развиваются с акселерацией. В любом случае я нарисовала себе мужа актрисы и решила, что писать надо максимально патетично. Давить на эмоции, задеть самую главную струну – ревность. Посеять зерно сомнения в том, что Стелла – заданная раз и навсегда величина. Судя по матерному ответу, это было ошибкой. Но ничего, я послала еще одно письмо, с подробным описанием биографии клона. Уверена, что он не смог его не прочесть.

Задача выходила сложнее, чем казалось. Клоны считали, что обязаны своим женам жизнью. В этом и заключался расчет их создателя. Я поняла, что действовать надо аккуратней, притворяться лучше и больше не писать писем.

В Петербурге проживал со своей женщиной-психологом двенадцатилетний Рафаил. Им Тихомиров особенно гордился. «Раф – умничка, читает, развивается, еще печатный станок изобретет, – нахваливал Гавриил свое творение. – Все-таки с кем поведешься, от того и наберешься». Это он намекал, что сделал правильный выбор с Ириной, а не со мной.

Я поехала в Питер, сняла гостиницу и отправилась к Психологическому институту. За стойкой сидела кокетливая дурочка с искусственным загаром на лоснящихся щеках. «Слушаю вас», – произнесла она обволакивающим тембром, который безотказно действует на автономную сенсорную меридиональную реакцию. Кажется, я спросила что-то про курсы, которые хотела бы прослушать. Меня смерили игривым подозрительным взглядом. Анна мгновенно узнала во мне ценителя и не закрывала рта, пока я стекала по стойке. В разговоре само собой возникло имя Рафаила Тихоновича, моего старого знакомого, и я неожиданно узнала, что в институте его за глаза с юмором называют пациентом Павликовской.

В заторможенном пухлячке, который, переминаясь с ноги на ногу, протянул мокрую ладошку, сложно было узнать Гаркунова. Лишить прошлого, значит, сделать инвалидом, даже если в этом залог счастья.

Мы договорились увидеться в кафе. Рафаил явно испытывал страх перед женой и воспринимал факт нашей встречи как измену. В тот день мне не удалось ни о чем с ним поговорить. Мы назначили еще одно свидание.

Я провела несколько дней в гостинице на Васильевском острове. Гуляла по пустынным широким улицам, среди выцветших линий. Было жаль лишать Рафаила комфорта, к которому он привык. Но как намекнуть на истину, не напугав? Вначале правильным казалось представляться клонам бывшей любовницей. Но тут это могло не сработать. Нужно, чтобы сам репринт сделал первый шаг.

Несмотря на мои попытки выглядеть безобидно, муж Ирины пришел застегнутым с ног до головы, потел, мычал и смотрел, как бычок, которого ведут в цех убоя. Единственное, что мне удалось, – приоткрыть перед ним тайну отца. Я сказала, что он работал здесь, в Петербурге, в порту. Можно найти коллег, узнать подробности.

Оставался первый клон – Михаил Тихонович. Самый старый репринт, которому должно было исполниться шестнадцать лет – столько же, сколько сыну Тихомирова. Сказать честно, я не слишком рассчитывала на успех.

При виде Двины под окнами гостиницы и этого унылого клочка песчаного пляжа, стало грустно. Нелепица какая-то. Бегаю за тенями бывшего любовника, к которому ничего не испытываю. Неужели все для того, чтобы не возвращаться в пустую квартиру?

Со слов Гаркунова я знала, что Михаил-второй работает на лесопилке, за тем самым бесконечным бетонным забором, мимо которого я плелась шестнадцать лет назад. День выдался злой, холодный и солнечный. Из проходной пружинистой походкой вышел уголовник, сплюнул сквозь зубы, закурил, поежился и поднял воротник страшной потертой куртки. Я присмотрелась. Гаркунов, только какой-то высушенный. Глубокие трещины на деревянном лице, цепкий настороженный взгляд, подростковые усики.

На сей раз я не побоялась проявить настойчивость. Выглядел Михаил-второй выносливей Рафаила – энергичный представитель рабочего класса. Согласился поговорить в «Пур-Наволоке». Мы заказали приличного вина в том самом ресторане, где сидели с Гаркуновым. Возможно, я позволила себе некоторую жестокость, но у меня есть оправдание – сработал механизм ассоциации. Месть Гаркунову была направлена на его копию. Влюбленными глазами на меня смотрел человек, который разрушил мою жизнь.

В первую встречу Настин муж проявил высокие морально-этические качества и сбежал. До конца отпуска еще оставалась неделя. Каждый день я собиралась уехать. Не могла читать, не могла сидеть спокойно, в зеркало на себя не глядела. С утра ходила туда-сюда по набережной и видела со стороны семенящую старуху Шапокляк. Мечтающую напороться на Настю, ее мать, отца и сына, по отдельности или вместе, чтобы вылить на них ушат помоев.

Наконец раздался стук в дверь. Вид у лесоруба был такой, как будто он только что вырвался из окружения. Судя по запаху, принял для храбрости. Прошел в номер, присел на кровать. Я попыталась его успокоить, а он – схватил меня за руку и полез мокрыми губами. Пришлось смотать удочки. Все равно отпуск заканчивался, не хватало еще, чтобы меня тут изнасиловали. На вокзале я купила билет до Москвы, как будто ничего и не было.

Через пару недель позвонила Терехова. Мы не общались много лет, я была уверена, что ее уже нет в живых. В трубке сонно заплетался в веревочку слабенький старческий голосок: «Маша, Мишенька приехал. Купи тортик какой-нибудь и еще, чего хочешь к чаю, что вы там любите».

Дверь открыл тот самый Максимка, которого Терехова полоскала на лекциях. Это был красивый, я бы даже не побоялась этого слова, роскошный брюнет. Таких не часто встретишь вживую на близком расстоянии. Освеженная классика: ярко-синий костюм, белая сорочка, нагрудный платок, узкие штаны и лоферы на босу ногу. В ухе – бриллиантовая сережка. Идеальная полоса пробора, волосы, поблескивающие лаком, как он называется, бриолин? Даже запонки на месте!

Максимка радостно улыбнулся, подмигнув смуглыми ямочками, и провел меня на просторную кухню. Звезда кафедры селекции сельскохозяйственной птицы в пестрой блузке с брошью, совсем обрюзгшая, сидела за старинным круглым столом. Под взглядами Максима я обняла мягкую старушку. Мы тепло приветствовали друг друга, а когда уселись за стол, Максим сказал, что не будет нам мешать, ему надо отлучиться по работе. «Жаль», – подумала я.

В интерьере интеллигентской московской квартиры с белыми стенами, на фоне которых так выгодно смотрятся цветные книжные корешки, Терехова монотонно вещала, что ее ежедневно пытаются отравить. Мол, она уже и в полицию обращалась, и своим друзьям-ученым писала, ничего сделать невозможно. Сын присвоил себе обманом патент на ее главное изобретение – печатный станок для производства искусственного мяса. И ничего поделать нельзя, потому что Максимка «стряпчий».

До позднего вечера я слушала одну и ту же пластинку – про печатный станок, патент и этого обидного «стряпчего». Миша так и не пришел. Дождавшись Максима, я тепло попрощалась с ним, пожелав удачи и терпения. Дольше, чем надо, держала в своей руке его ласковую длинную кисть.

Исчезновение репринта вызывало тревогу. Чутье подсказывало, что по своей воле не дойти Миша-второй не мог. Раз вырвался от жены, значит, сильно хотел.

Я навела справки, обзвонила морги. Наконец в одной больнице уведомили, что поступил некий Гаркунов Михаил Тихонович с пулевыми ранениями. Человек, укравший у меня годы жизни и результаты труда, испугался настолько, что был готов на преступление? Значит, я старалась не зря.

Зашла удостовериться, что это тот репринт, и познакомилась с плотной румяной сотрудницей полиции, сидевший при входе в нужный мне коридор. Презрительно улыбаясь, она слушала, как мой могущественный муж мстит любовнику, с которым я собиралась бежать в Крым. «Ну, приезжайте в пятницу и наберите по этому номеру», – женщина в бронежилете нехотя оторвала уголок от журнала, где отмечала паспортные данные посетителей, и с тем же непробиваемым выражением лица написала на нем свой телефон. Спасибо Гаркунову: романтические истории действительно открывают любые двери! В назначенный день я припарковалась на территории больницы. «Быстрей только», – кивнула моя знакомая. Когда я обернулась перед тем, как войти в палату, успела заметить, что та одернула руку, – крестила меня, что ли?

Забрав Гаркунова-второго из больницы, я перевезла его в бутовскую квартиру. Он оказался интересным собеседником. Часами мог рассказывать о том, что входит в обязанности рамщика. Какая бывает древесина и чем один дефект отличается от другого. «На работе меня называют «Прямой угол, – сообщил он с гордостью. – Имеют уважение…»

Другой темой, интересовавшей его, была социальная философия. «Почему, если человек работает честно, он не может рассчитывать на достойную зарплату? И почему одни за то же самое получают больше, а другие – меньше?» Я только пожимала плечами.

О Насте и Мите репринт говорил с меньшим энтузиазмом. Отделывался общими словами: «добрая женщина», «парень хороший».

Думаю, он мучился. Его программа – любовь к жене – дала сбой. С другой стороны, за дело взялась генетика. Как первый Гаркунов был изменником по своей сути, так и этот.

Каждый день я чувствовала себя под прицелом. Временами это было даже мило. За дверью робко мялись в ожидании ласки. Приносили чай, укутывали пледом. Многое из того, чего не хватало Гаркунову-первому, было во втором.

Я тоже не робот и часто не могу отделить одно от другого, первое от второго, да и любопытство подмывало. Глядя на тело репринта, вспоминала, как оно поблескивало на печатном станке. Ведь это было совсем недавно! Все идеально срослось, ни шва, ни подтека.

В постели второй Михаил Тихонович оказался совсем ребенком. На все просил разрешения. То есть Настя мужа не развивала. Пришлось показать пару трюков, которым меня научил мой первый мужчина. Гаркунов-второй вначале испугался, потом ходил как собачка, ерошил волосы, говорил, что все теперь в его жизни изменится.

Не скрою – у меня были мысли сделать его своим мужем. Но ученый во мне победил женщину. Наступил день, когда я рассказала придуманную заранее сказку про брата-близнеца. Учитывая уровень развития репринта, решила – чем будет проще, тем лучше.

Мне хотелось, чтобы Миша-второй сам принял решение разобраться со своим прошлым. Мы поехали к лаборатории только после того, как он сказал, что ему это надо. Фрагмент карты с геолокацией был сфотографирован с телефона Гаркунова во время одного из его последних визитов: утомившийся мыслитель вызвал такси и пошел пописать. Раньше всегда прихватывал мобильный с собой, а тут постарел, расслабился.

В тот момент, когда Гаркунов-второй приложил ладонь к считывающему устройству и ворота поползли в стороны, во мне что-то радостно сжалось. Вряд ли это был оргазм, скорее выброс отложенных эндорфинов.

Вот, значит, то место, которому Михаил Тихонович уделял столько времени и сил, куда уходил, когда замыкался. Его тайная крепость, прелесть и отрада.

Тропинка вела к кривому серому холму, освещенному единственным фонарем. Недавно построенное здание казалось потрескавшимся и заросшим сорняками. Из него, как кость из разваренного бройлера, торчал кусок чего-то поблескивающего. Неужели, это и есть та сама стеклянная башня.

Все вместе напоминало самопальный аттракцион, стан толкиенистов в Томске. Там взрослые дяди жили в раскрашенных под замки хибарах, дрались на мечах и стреляли из луков. Мама называла их дебилами.

Мы карабкались по норам без структуры и порядка. Мише все казалось, что своды рухнут и похоронят нас. Я думала о том же. Забитые хламом, вонявшие тряпками комнаты были сырыми и холодными. Я помнила слова Гаркунова – печатный станок должен находиться в центре здания.

Наконец вышли к стеклянному залу, который был просторней остальных. По нему гулял сквозняк и летали какие-то бумажки. Вместо принтера тут стоял стол, под которым я заметила замаскированный люк.

«Тихомировка» оказалась в подвале. Горшочек продолжал варить – фантазии и образы, которые, как считал Михаил Тихонович, он еще сможет на себя примерить.

Репринта была жалко, но я не могла дольше скрывать тайну его происхождения, – от ребра женщины. Он оказался не таким выносливым, как я думала, и грохнулся в обморок.

Когда Миша-второй пришел в себя, я попыталась его успокоить. Сказала, что напечатанный человек во многом превосходит натурального. Например, развивается быстрее, потому что сразу поставлен в условия выживания и должен понравиться любимой женщине. Миша поморгал, покивал. В рамках реабилитационных мер мы занялись сексом прямо на принтере. Своеобразный оммаж владельцу: я заметила повсюду камеры наблюдения.

Потом выпили то, что нашли в баре, и поплескались в бассейне. Обнаружили лесенку, которая вела на самый верх, в спальню. Здесь было тоже просторно, как и в Центральной. За единственным в здании окном в темноте тревожно покачивались кроны. На стене висела знакомая картинка с морем и кораблем, подписанная «Valentina». Когда Гаркунов успел у меня ее выкрасть? Кровать с золотыми шашечками была застелена тигровой шкурой. Перед ней стоял низкий инкрустированный столик, который очень понравился рамщику. Он присел на корточки и насчитал пятнадцать сортов древесины. Еще была японская ширма и моя любимая лампа с цветными стеклышками. В общем, в спальне был наведен уют с душой и выдумкой, предметов из ИКЕА тут не было. Сразу видны приоритеты домовладельца: не знаю, как вам, а мне не верится, что он не трахался с Уриилом.

Насколько я поняла, каждое помещение отражало пережитый нашим героем опыт. Тут повсюду были предметы, относившиеся к Насте, Ире и Стелле – только не ко мне. Миша-второй между тем отпускал хозяйственные замечания. Обстукает стенку, подергает проводку, покачает головой, вздохнет и скажет: «Ну, как так можно, господи».

Пока не вернулся хозяин, мы обследовали «дворец» и нашли несколько новых комнат. Кафе с красными стульями и полом в шашечку напоминало то, в котором мы останавливались по дороге. Репринт вспомнил, что я там ела хот-дог. Значит, у Гаркунова с этим местом тоже было что-то связано. В библиотеке с антикварными книжными шкафами за плотными шторами не оказалось окон. Миша-второй полез в шкафчик с препаратами, и когда узнал, что в банках не грузди, а церебрум, очень расстроился. Потом мы сами не поняли, как забрели в тупик, из которого в противоположные стороны вели две двери – дерматиновая и деревянная с ящиком для писем, как сейчас уже не делают. «Ёс-твою-двадцать, это же квартира Спиридонова!» – обрадовался репринт и рванул деревянную дверь, отодрав ее от стены. Зато дерматиновая вела в маленькую комнату. На диванчике под абажуром перед телевизором сидела юная Настя в красной клетчатой рубашке и маленьких джинсовых шортиках. Глаза у нее были распахнуты и подведены, рот накрашен и полуоткрыт. Ноги скрещены, как у героини известной сцены известного эротического фильма. Это была очень подробная восковая копия.

Миша-второй, ни слова не говоря, сел рядом, погладил куклу по волосам. «А я помню, как она ко мне на болотах бежала с морошкой. Как же так случилось? Это же до моего появления было». – «Фантомные воспоминания, Миша, – ответила я, ощущая себя причастной к пыткам человека. – Может, ты фотографию видел, а может, просто выдумал. Бывает такое». Он не торопился уходить. Нащупал пульт и включил телевизор, по которому шло «В мире животных» с Николаем Дроздовым, – момент наивысшего счастья, надо полагать.

По большому счету, в этом странном месте мне больше нечего было делать. Мы вернулись обратно к Центральной, и я решила, что, если Миша-первый не явится, а Второй заснет, я тихо уеду домой.

Неугомонный рамщик между тем полез в подвал. Сказал, что хочет разобраться, как устроен принтер. Неужели подумывает занять место хозяина?

«Аквариум, а в нем каретка, – заявил он бодро, вылезая из-под пола. – Наподобие у Митиного принтера, если крышку снять. Тюбики, как я понял, разные части печатают, правильно? В принципе-то, сложного ничего нет».

Было около трех ночи, когда мы услышали грохот: «Маша, Миша, где вы? Черт! Верблюд еще этот…» В одной из стен что-то гулко обвалилось. Звук усиливался эхом башни. Казалось, что перекрытия рухнули. «Мы здесь, Миша! То есть Гавриил», – поправилась я, поймав взгляд репринта. «Я разберусь, дорогая», – зачем-то успокоил меня тот, напряженно прохаживаясь по залу. Еще разборок не хватало, мне совершенно не хотелось во всем этом участвовать.

«Манюня! Ты где?!» – орал Гаркунов то из одного, то из другого угла, как бывало, когда выпивал.

И действительно, он был пьян. Кроме того, губа у него распухла, под носом запеклась кровь, на лбу кровоточила ссадина. «А-а-а, очень рад», – войдя в Центральную, Михаил Тихонович поклонился в пояс. Его странное пальто с воротником было мокрым и грязным. Разодранная пола волочилась, из дыры лезла вата. Теперь он полностью соответствовал своему жилищу.

«А что же ты не подойдешь и не обнимешь отца, Миша!» Гаркунов распахнул объятия, и я с удивлением увидела, как репринт медленно и осторожно вошел в них. Миша похлопывал его, подмигивая мне через плечо. «Вот так крепкий, а! И красивый какой! Бородку отпустил! Прямо франт!» Он разглядывал копию и упивался своей посредственной актерской игрой. «Да, что же мы стоим? И угостить вас нечем!»

Найдя два стула, Михаил Тихонович поставил их в центре комнаты, как много лет назад, когда радушно принимал меня в своей лаборатории. Сам встал, сложил руки на груди и залюбовался нами. «Успели что-нибудь осмотреть?» – «Полазили», – ответил репринт. «И как?» – «Бетон воздуха не пропускает. Надо было дерево использовать. Нормальный сруб поставили бы, и то лучше». «И то лучше, – хлопнул в ладоши Михаил Тихонович и засмеялся (не хватало только двух струек из глаз). – Ну до чего хороший парень получился! Какая же ты молодец, что привела мне Мишку!» – «Он сам захотел». – «И правильно сделал! Миша! Вы первый из репринтов, кто сюда добрался! Это же невероятно! Значит, вам больше остальных захотелось узнать о своей природе, что несомненный признак о-че-ло-ве-чи-ва-ни-я…» – «А зачем вы меня убить хотели?» – спросил Гаркунов-второй, задирая нос и по-американски закидывая ногу на ногу. «Я?!» – Продолжая фиглярствовать, Миша уткнулся пальцем себе в грудь и перевел недоуменный взгляд на меня. «Он все знает, можешь не стараться», – проинформировала я. «Интересно, по какому такому закону у нас в России разрешается печатать людей?» – перешел в наступление репринт, чувствуя поддержку. Развалившись на стуле, он тоже скрестил руки на груди и всем видом показывал, что не собирается сдавать позицию альфа-самца. «Или я подписывал договор, что хотел жениться на твоей жене и ребенка усыновить?!»

«Мы разве переходили на «ты»?» – Миша бледно улыбнулся, то есть явно спасовал. «Я перешел». – «Как скажешь. Думаю, Маша должна была тебе объяснить, что ты участвовал в уникальном научном эксперименте…» – «А с теми, кто участвует в экспериментах, тоже договора подписывают!» – «Да, что ты все с договорами, тьфу…» Гаркунов плюнул и шаркнул ногой по какому-то листку. «Я не заключил с тобой договора, потому что в момент начала эксперимента тебя еще не было! А ты, Маша, мне свинью подложила…» – «Попрошу разговаривать с моей девушкой уважительно!» – грозно выкрикнул рамщик. «С твоей девушкой?!» – Миша вскинул брови. «Да, с моей».

«Маша, ты, может быть, что-нибудь скажешь? – обратился ко мне Гаркунов и зачем-то добавил: – Я ведь любил тебя…» Это прозвучало настолько гадко, что окончательно вывело меня из себя. «Ой, Гаврюшенька, вот только этого не надо! Ты всегда был токсичным нарциссом с комплексом гения!» – «Я думал о науке». – «О члене своем ты думал». – «Дорогая, – плаксиво всплеснул руками Гаркунов. – Ну, зачем ты превращаешь финал в эту скучную бытовую сцену! Ну, я ведь этого всегда и боялся. Дворец даже себе построил. Луна, рефлексы, флюшечки. Ну, посмотрите же, красиво как, а? Ну, я как-то шел к своему предназначению. К правде! Как получалось, так и шел. Ну, зачем меня закапывать? Зачем было настраивать против меня репринтов?… Скажи. Тебе, что, они правда больше меня нравятся? Ну, посмотри ты только на него… Прямой угол, – перекинулся он на копию. – Ты зачем от жены своей уехал? Был же счастлив и ветку в бок. Ну. Маша! Он же примитив… у него же мозг не пропечатался…» – «Я тебя слушал, теперь ты меня послушай, – взял слово репринт. – Ты у нас, смотрю, шибко умный? А так, чтобы свою женщину любить да сына воспитывать – это ниже вашего уровня, да? Сбагрил семью и давай блядовать. С бабами, с мужиками, с умственно отсталыми… Ничем не гнушается! Ученый херов. Не умел ты ценить к себе хорошего отношения. Думаешь, я таких не знаю? Сидишь на шее у народа, благами пользуешься. Очко интеллигентское…» – «Отлично, – засмеялся Михаил Тихонович, опять обращаясь ко мне. – Вот, и социальность поперла. Довольна? Стравила двух петушков?» – «Ты кого петухом назвал, педофил?..»

Не успела я моргнуть, как репринт перемахнул через стол и вцепился в горло Гаркунову. Они повалились на пол и катались где-то внизу, кряхтя и пыхтя. Между ножками я наконец увидела покрасневшее лицо Михаила Тихоновича, его выпученные глаза. Второй Михаил Тихонович был явно сильнее и душил его, закрепившись сверху. Кто победит, ясно. Я видела обоих без одежды: репринт был более жилистым, сказывался физический труд на свежем воздухе. Гаркунов начинал уже страшно хрипеть. Не выдержав, я схватила большой кусок стекла со стола и ударила им по голове душившего.

«Спасибо, – закашлялся архистратиг, сбрасывая с себя тело. – Думал, выберешь другого…» Не отвечая, я быстро направилась к выходу. Сзади послышалось: «Ты куда?» – «Домой». – «Не останешься?» – «В этом убожестве? Спасибо. Наслаждайся сам». Неужели он и правда думал, что мне тут понравится?

Я пробежала насквозь комнаты и коридор – поскорее хотелось выбраться наружу. Почувствовала облегчение, когда увидела посветлевшее небо и приветливо махавшие мне деревья – здравствуй, мол, ты снова с нами. Пошла по тропинке к воротам, но не успела выйти. Сзади что-то треснуло, как будто огромный сук надломился. Я оглянулась. Здание дворца теперь было хорошо видно. Оно имело конусовидную форму и напоминало термитник. Левая стена просела и стояла немного под углом, над ней нависал пузырь спальни с окном. Оттуда посыпался песок. Вдруг стенка окончательно подогнулась, спальня осела, голубая башня стала заваливаться набок и все строение со звоном, хрустом и рокотом ухнуло вниз.

Через неделю у меня в Бутове раздался телефонный звонок. Я не сильно удивилась, когда услышала Тихомирова. «Привет. Можем встретиться?» – «Не знаю, у меня работа». – «Ну, я прошу тебя. Мне надо», – Голос у него был слишком серьезный и сиплый, как будто его мучила жажда, – заболел, что ли? Я согласилась, только ненадолго, где-нибудь на Киевском вокзале. Все равно хотела зайти в «Европейский» за новым пальто в стиле милитари обалденного цвета мокрого асфальта.

Гавриил сидел в узбекской закусочной. На нем был его старый светло-серый плащ, еще тех времен, когда я не могла жить без этого человека.

«Даже пиво не взял?» – «Я пить бросил». – «Как всегда?» – «Да, нет, – он нахмурился не в настроении шутить. – На пару дней». Я сунула бумажный пакет под стол, приготовившись слушать. «Чего купила?» – спросил он. «Пальто новое. Рыжее надоело». – «Ага… а я, вот, – он достал из-под стола спортивную сумку ЭнБиЭй и расстегнул ее. – Тебе». Там лежала лампа с цветными стеклышками в стиле Тиффани. Надо же, а у меня руки все не доходили купить. «Как трогательно. Спасибо, Гаврюша». Он тяжело вздохнул: «Может, прогуляемся?»

Мы встали и пошли под высокими сводами здания, где согласно табличке, которую я прочла, заходя, Ленин выступал перед рабочими, отъезжавшими в южные районы страны для организации советских хозяйств. В углу компания мужчин в кожаных куртках ела беляши и пила что-то из термоса. Вид у них был заговорщический. На скамейках спала разноцветная упитанная семья – непонятно, где сумки, где дети. Молодая пара влюбленных держалась за руки и слушала одни наушники на двоих.

«Я вот думаю, что мог бы кого угодно напечатать… Вопрос: почему репринты выживали только мои?» – спросил Гавриил, когда мы вышли к поездам. «Ну, это же твоя печатная машина». Он кивнул и вдруг сообщил, что поговорил с Настей. Она не слишком расстроилась, когда узнала, что он уходит. Фактически они уже давно жили каждый по себе. «У нее кто-то есть», – предположил мой меланхоличный друг. Я засмеялась и подумала, что не только у мужчин есть принтеры.

Поезд стоял в ожидании пассажиров. Мы прошли вдоль всего состава, до того места, где уходили вдаль, пересекаясь, оплавленные золотом рельсы, – прямо к пятну размывавшего все вокруг ярко-рыжего закатного солнца. Я спросила, не жалеет ли Гавриил, что не стал великим ученым. Он ответил, что жалеет, ведь из-за этого я перестала его любить. «Я любила тебя не из-за этого». – «А из-за чего тогда?» – спросил он.

Потом налетел ветер, и мы побежали по платформе обратно к вокзалу, как два вороха тряпок, как два пустотелых кулька.

Content

Антон Андреевич Бильжо
Где сходятся ветки

1. Михаил

2. Рафаил

3. Варахиил

4. Рафаил

5. Михаил

6. Гавриил

6. Уриил

7. Мария