ОЛЬГА ДРЁМОВА

Жизнь наизнанку

Танго втроём

* * *

— Скатертью дорога, как пришла, так пусть и уходит, никто о ней сокрушаться не будет. — Проставив на полях ученической тетрадки жирную красную галочку, Грязнова провела указательным пальцем по языку и, усмехнувшись, перевернула лист на другую сторону.

— И за что вы её так не любите, Тамара Борисовна? — Марина, оторвавшись от журнала, взглянула на женщину с тяжёлым блестящим пучком на затылке.

— А за что её любить-то? — искренне удивилась Грязнова, отодвинула от себя тетрадь и, сдвинув очки на самый кончик носа, смерила поверх них молоденькую «физичку» неодобрительным взглядом.

— Марья никому ничего плохого не делала.

— И ничего хорошего тоже, — авторитетно отрезала та.

— Что вы такое говорите, Тамара Борисовна, Маша как открытая книга! — Зная уникальную способность Грязновой вывернуть всё наизнанку, Марина кинулась на защиту многострадальной Марьи, которую по какой-то непонятной причине грозная математичка невзлюбила с самого первого дня её появления в школе.

— Эта открытая книга здесь уже три года, а ты о ней много знаешь? — Тамара, сделав секундную паузу, многозначительно кивнула и, не дожидаясь ответа, словно зная его наперёд, авторитетно припечатала: — Вот то-то и оно. Странная эта Кряжина, вот что я тебе скажу. — Обращаясь непосредственно к Марине, но, работая на всех зрителей одновременно, Грязнова поднесла ладони ко рту и, сложив их лодочкой, несколько раз картинно дунула на озябшие кончики пальцев.

— И чем же она странная? — с вызовом спросила Марина.

— Да так… — Словно не желая это обсуждать, Тамара Борисовна надвинула на переносицу очки.

— И всё-таки? — Секунду спустя Марина уже пожалела, что не промолчала, потому что, на радость всем присутствующим, получив карт-бланш, Грязнова откинула своё грузное тело на спинку старого массивного стула, переплела пальцы рук корзиночкой и приступила к любимому занятию — перемыванию косточек.

— Я не люблю дурно отзываться о людях, и меня, Мариночка, откровенно говоря, коробит от твоей привычки говорить о том, кто в данное время отсутствует. — Вступительное слово профессиональной сплетницы произвело эффект цыганочки «с выходом», и, отложив все дела в сторону, коллеги с интересом прислушались к происходящему. — Так во-от! — перекрыв возражения Марины хриплыми раскатистыми децибелами низкого голоса, Грязнова слегка пристукнула ладонью по парте. — Хочу тебе сказать, милочка, что Марья Николаевна и впрямь с причудами, да ещё с какими, и если бы ты обладала таким же богатым жизненным опытом, как большинство из нас, то мне бы не пришлось сейчас говорить о том, что всем прочим видно невооружённым глазом.

— Если у вас не сложились с Марьей отношения, это ещё совсем не значит, что она со странностями, и не стоит думать, что все готовы вам подпевать. — Марина, покраснев до корней волос, окинула взглядом комнату, надеясь, что на её сторону встанет хоть одна живая душа, но идти на открытый конфликт со всемогущей Грязновой никто не торопился.

— Ну, знаешь, у тебя и тон… — Расширив глаза, пожилая преподавательница выдержала продолжительную паузу, и в повисшей тишине стало отчётливо слышно потрескивание дров в печи.

— Отчего вы всё время стараетесь сказать о людях плохо?

— Я пока ещё не сказала ни одного плохого слова. — Грязнова наклонила голову, сверля Марину откровенно неприязненным взглядом, и округлая гармошка подбородков удобно улеглась на её широкой груди. — Появление этой особы в нашей глуши — факт, странный сам по себе. С каких это пор выпускники московских вузов, окончившие курс обучения с красным дипломом, распределялись на Север?

— Вы ставите ей в вину её отличные оценки? — не собираясь сдаваться, с иронией произнесла Марина.

— Никто ей в вину её отличных оценок не ставит, и нечего иронизировать, я говорю о другом: отчего это изнеженная девица, наплевав на цивилизованную жизнь, очертя голову бросается на край земли?

— Ну, допустим, Мурманск — не край земли…

— Курорт, — вытянув губы трубочкой, со вкусом проговорила математичка, и почти все рассмеялись, оценив её шутку.

— Откуда вы знаете, может быть, ей захотелось посмотреть на мир?

— Марья Николаевна приехала сюда отнюдь не за романтикой, — с сочувствием взглянув на наивную девочку, Грязнова обвела довольным взглядом присутствующих. — Как мне стало известно из конфиденциальных источников, к одной из морских баз Мурманска приписан её муж, который убежал от нашей скромной… тихой… безответной овечки без оглядки. Эта холодная, как селёдка, особа оказалась такой стервой, что, не доучившись в институте всего-навсего трёх месяцев, мужик удрал от неё под воду в надежде на то, что она не сможет его найти.

— Зачем вы лжёте?! Я знаю Марью почти три года — никакого мужа у неё нет! — Марина даже привстала на стуле, поражённая услышанным.

— Значит, говоришь, не замужем? В тихом омуте черти водятся, — не повышая голоса, жёстко произнесла Грязнова. — Прежде чем обвинять меня во всех смертных грехах, пойди и спроси свою подругу, кем ей приходится Кряжин Кирилл Савельевич.

— Зачем же далеко ходить? — незамеченная в пылу спора, в проёме двери появилась Марья. — Кряжин Кирилл Савельевич является мне законным мужем. Ещё вопросы есть?

* * *

— Зачем тебе это было нужно? Теперь это сарафанное радио, Тамара Борисовна, станет трезвонить на каждом углу и выдумывать, чего было и чего не было. — Заправив под платок выбившуюся чёлку, Марина торопливо натянула на руку толстую вязаную варежку. — Ей только дай волю, уж она, будь уверена, своего шанса не упустит.

— Мне всё равно, пусть говорит что хочет. На чужой роток не набросишь платок. — Марья переложила портфель с тетрадями в другую руку и потёрла рукавицей замёрзшие щёки.

— Как это может быть «всё равно», если тебя с головы до ног в грязи вываляли? — Прислушиваясь к скрипу жёсткого, утрамбованного снега под подошвами валенок, Марина подняла воротник и, уткнув нос в тёплую цигейку, зябко передёрнула плечами. — Если бы на меня такую напраслину возвели, уж будь уверена, я бы молчать не стала!

— И что же я, по-твоему, должна была ей сказать, если её слова от точки до точки — правда?

— Да ты что? — Не веря собственным ушам, Марина остановилась на месте, как вкопанная. — Не может этого быть!

— Может, может! — Марья, не замедляя шага, ухватила подругу за рукав и потянула за собой. — Не останавливайся, Маринка, а то мы с тобой сейчас запросто превратимся в сосульки. Чувствуешь, какая к вечеру холодина заворачивает?

На дворе, действительно, несмотря на середину марта, было очень холодно. Носясь из одного конца улицы в другой, студеный ветер изо всех сил дёргал провисшие верёвки проводов, и высоченные деревянные столбы, поскрипывая, издавали жалобное гудение. Крохотные приземистые домики поблёскивали ледяными пластинками окошек, переплетёнными частой сеткой потемневших от времени рам. Натягивая на себя тонкие толевые одеяла крыш, домишки ёжились от пронизывающего ветра, и печной дым, стелясь по самой бровке, вытягивался в одну длинную узкую полосу.

До дома, где располагалась служебная квартира Марьи, было подать рукой, но ветер был настолько сильным, что уже через несколько минут, онемев, щёки перестали чувствовать холод. Поднимая с земли жёсткие заледеневшие крупицы лежалого снега, ветер с силой швырял их в лицо, и, хлестнув по глазам обжигающей волной холода, тут же уносился прочь. Марина, послушавшись подруги, сильнее прижала воротник к лицу и, прибавив шагу, поспешила за Марьей. Конечно, только что услышанная новость была не просто потрясающей, она была сногсшибательной, но разговаривать за чашкой горячего чая, что ни говори, намного приятнее, чем на пробирающем ветру посреди пустынной улицы, в этом Марья, несомненно, права.

— Ты пока пальто не снимай, прогреется немножко, тогда разденемся. — Поднеся спичку к открытой дверке буржуйки, Марья подожгла скомканный газетный лист сразу с нескольких сторон, и огненные язычки, взметнувшись кверху, перебросились на тонкие щепки. Потом она подошла к выключателю и несколько раз щёлкнула чёрным рычажком, но её попытки успехом не увенчались. — Чёрт знает что такое: как ветер — так сиди без света. Наверное, опять где-нибудь провода оборвало.

— Наверное. — Пододвинувшись к самой печке, Марина вытянула руки вперёд и потёрла одну ладонь о другую, согревая замёрзшие пальцы. — Света нет, тетрадок — уйма, как хочешь, так и проверяй. Маш, а можно я сегодня у тебя останусь? На улице такое творится — нос неохота высовывать.

— Вот здорово! Конечно, оставайся, места хватит. — Марья взяла алюминиевый чайник за высокую ручку, встряхнула его и, убедившись, что он почти полный, поставила на керогаз. — Мы сейчас с тобой ужин состряпаем, потом чайку погоняем, заодно и поговорим. — Встав на табурет, Маша распахнула форточку и вытянула за верёвку авоську с продуктами, висящую между двойными рамами. — Жалко только, что света нет, у меня «Литературка» двухнедельной давности, могли бы почитать. А ещё сегодня «Кавказскую пленницу» грозились в кинотеатре показать…

— Какое ж теперь кино, когда во всём городе свет отключили? — Деловито развернув на столе старую газету, Марина достала из авоськи свёрток с селёдкой и, мастерски подцепив чешую, одним движением очистила рыбину от головы до хвоста. — У тебя какая-нибудь свободная тарелка есть?

— Есть. — Маша открыла дверку буфета и достала тарелку с тонким синим ободком. — Ловко у тебя это выходит, мне так ни за что не сделать.

— Я же в Мурманске с рождения, а у нас здесь рыба — это всё. — Помогая себе ножом, Марина стала выкладывать куски сельди на тарелку. — Маш, я никогда не спрашивала, мне просто в голову не приходило, а сегодня, после слов Грязновой, я подумала: а правда, у тебя же красный диплом, тогда почему ты оказалась у нас в Мурманске?

— А что, с красными дипломами сюда не пускают? — Сняв с керогаза закипевший чайник, Марья поставила на его место пустую сковороду и, бросив на неё кусок масла, положила варёный картофель. — Ты, конечно, ждёшь трогательной романтической истории о том, как я, бросив всё, очертя голову кинулась вслед за любимым на край земли? Да?

— Ну… не знаю… — Марина, неловко пожав плечами, с удивлением прислушалась к иронии, неожиданно прозвучавшей в голосе Марьи.

— На самом деле всё было совсем по-другому. — Разломав ложкой варёные картофелины на несколько частей, Марья убавила газ до минимума и накрыла сковороду крышкой. — На Кольский меня отправили совершенно случайно, насколько я понимаю, из-за личной неприязни нашего декана. Естественно, я могла бы упереться, но на тот момент Кирилл уже три месяца служил на одной из морских баз Мурманска, и, к немалому разочарованию деканши, жаждавшей моих горючих слёз, я согласилась.

— Вот так, просто взяла и согласилась? — удивлённо спросила Марина.

— Ну да. — Повернувшись к буфету, Марья достала две чистые тарелки, вилки, хлеб в полиэтиленовом пакете и, выставив всё это на стол, снова закрыла дверку. — Сказать тебе честно, это был фурор! Если бы ты только видела, как вытянулись их лица. А ту, которая старалась больше всех, и вовсе чуть удар не хватил.

— Поделом ей, злюке! — Марина поставила локти на стол, обняла ладонями щёки и мечтательно улыбнулась. — Вот видишь, а ты говоришь: никакой романтики. Наверное, твой Кирилл был просто счастлив. Представляю, какая это была приятная неожиданность: на краю земли, среди северных снегов увидеть любимую женщину… — Вообразив, как должен был обрадоваться Кирилл, Марина сложила губки бантиком и зажмурилась.

— Сначала приятная неожиданность ждала меня. — Погасив керогаз, Марья взяла в руки толстую прихватку, сняла со сковородки крышку и стала раскладывать дымящуюся картошку по тарелкам. — Сев в поезд, я обнаружила, что на морскую базу 6215 еду не одна я.

— То есть?

— В одном из соседних купе ехала женщина, увидеть которую в поезде на Мурманск я никак не ожидала. — Выдвинув ящик стола, Марья вытащила большой нож и, открыв полиэтиленовый пакет, принялась нарезать половину чёрной буханки. — Когда-то давно, ещё тогда, когда мы учились в школе, все трое: я, Кирюша и Любка Шелестова жили в одной деревне, которая называется Озерки.

— Так ты не из Москвы? — взяв кусок хлеба, Марина с удивлением посмотрела на Марью.

— Нет. Родилась я в Озерках, там же окончила школу, там же покойный отец Кирюшки, Савелий Макарович, позарившись на высокое положение моего дяди, заставил жениться Кирюшку не на Любке, а на мне, хотя чудесно знал, что сын без ума влюблён в эту стерву, Шелестову.

— Что значит, заставил? — не поверила своим ушам Марина.

— Вот то и значит, приставил к его груди обрез: либо он женится на мне, либо умрет. Не долго думая, Кряжин посватался в наш дом. Жениться-то он женился, а вот забыть Шелестову так и не сумел.

— Так это она была в поезде? — Забыв о картошке, Марина смотрела на Марью во все глаза.

— Она, а то кто же? — со вздохом проговорила Марья. — Тогда, три года назад, в августе шестьдесят шестого, их сыну Михаилу было три с половиной года, значит, в этом феврале ему уже исполнилось шесть.

— Сыну?! — будто подавившись словом, Марина отложила вилку на клеёнку и со страхом посмотрела на Марью. — Так, значит правда, она ехала к твоему Кириллу?

— Скорее, это я ехала к её Кириллу, — одними уголками губ улыбнулась Марья, и, несмотря на все её старания скрыть свои чувства, в глазах у нее промелькнула боль. — Грязнова сказала правду, устав от всех проблем, Кирюшка сбежал из Москвы, хотя ему оставалось всего каких-то три месяца до диплома.

— Я чего не могу понять, — качнув тёмными короткими кудряшками, Марина нахмурилась и посмотрела Марье в лицо, — ты говоришь, что он любит другую женщину, отчего же тогда он не разведётся с тобой и не женится на ней? Он что, до сих пор так боится своего отца? Или ему нравится сам процесс?

— Это сложно объяснить, а ещё сложнее понять: я люблю его больше всего на свете, даже больше собственной жизни. Вот и всё. Он хотел уйти к ней, но я не дала. — Марья опустила глаза и ковырнула вилкой в тарелке. — Убедив Шелестову, что я жду от него ребёнка, я спровоцировала их ссору, и Любка выгнала его вон.

— Зачем ты это сделала? Рано или поздно твой обман всё равно раскроется. Неужели ты веришь, что таким образом можешь вернуть его любовь? — потрясённая до глубины души, Марина сжала ладони в кулачки и, прижав их к груди, с сочувствием посмотрела на Марью.

— Вернуть можно только то, что когда-нибудь принадлежало тебе, а любовь Кирилла никогда не была моей. — Марья, еще ниже наклонив голову, с усилием сдерживала слёзы.

— Так эта женщина здесь?

— Нет. Когда мы приехали, оказалось, что Кряжин Кирилл Савельевич только приписан к морской базе 6215, а на самом деле служит личным переводчиком у какой-то шишки, у него же неоконченное высшее, — пояснила она. — В августе шестьдесят шестого Кирюши на базе уже не было. Я не знаю, правда это или нет, но поговаривали, будто его в составе какой-то специальной группы отправили чуть ли не в Африку. Хотя какая разница, куда, главное, что мы обе приехали напрасно. Не долго думая, Любка развернулась и уехала обратно в Москву, а я осталась.

— А за эти три года… — Боясь сделать подруге больно, Марина осеклась, но Марья поняла её вопрос и без слов.

— Нет. За всё это время я ни разу не видела Кирилла, даже издали. Несколько раз я пыталась с ним встретиться, даже ходила к его командованию, но он не захотел меня видеть.

— К командованию? Вот, значит, откуда Грязновой известна твоя эпопея, — тут же встрепенулась Марина. — На 6215 служит брат её мужа. Ты же понимаешь, город не очень большой…

— Да наплевать мне на эту Грязнову, пусть тешится, теперь мне уже всё равно, — с отчаянием выговорила Марья и вдруг неожиданно всхлипнула, и лицо её, сморщившись, стало похоже на высушенное яблоко. — Кирилл решился на развод. Если он уйдёт, мне дальше жить незачем.

* * *

— Нет, что ни говори, а Кряжин — самый настоящий лапоть. Тоже мне, нашёлся принципиальный, попёр на рожон. Молчал бы, посапывал в две дырочки, глядишь, за умного сошёл бы. — Пожав плечами, Елисеев развернул зелёную суконную скатерть и, разложив её на столе, бережно разгладил материю ладонями. — Слышь, Краюхин! Это ж надо на свет таким олухом уродиться, чтобы самому себе могилу рыть! — Он поставил на середину стола графин с водой и два стакана, отошёл на шаг и критически осмотрел получившийся натюрморт. Красный уголок уже подготовили к сегодняшнему комсомольскому собранию, но не мешало навести дополнительный лоск. — Ты прикинь: тут корячься не корячься, выше старшины всё равно не прыгнешь, а этому дуроплясу всё само в руки так и катится. И где справедливость, я тебя спрашиваю, или правда, в жизни везёт только дуракам?

Слегка шевельнув правым плечом, Краюхин незаметно покосился на свой погон, где на тёмном фоне казённой материи были выведены едва заметные желтоватые буквы «БФ» и, переведя завистливый взгляд на форму Елисеева, досадливо сглотнул. И в самом деле, затёртые простенькие буковки не шли ни в какое сравнение с двумя рельефными, отливающими золотом поперечными полосами на погонах старшины второй статьи. Переливаясь в искусственном свете ламп, парадные полосы играли всеми цветами радуги и, наглядно демонстрируя неоспоримое превосходство своего хозяина, рождали в голове матроса Краюхина разнообразные крамольные мысли, высказать которые вслух он не решился бы, пожалуй, ни за какие блага мира.

Конечно, салаге на первом году службы своего мнения иметь не полагалось, к тому же по уставу единственно верной может быть только точка зрения командира, но даже парадные полосы старшины второй статьи Елисеева блёкли и тускнели перед двумя золотыми мичманскими звёздами на погонах Кряжина. К тому же, как ни поверни, звание мичмана несло на себе печать аристократизма, причисляя своего обладателя пусть к младшему, но всё же офицерскому составу, а поперечные полоски старшины заставляли висеть Елисеева в воздухе, поскольку над простым матросом он возвышался на голову, а до офицерской элиты не дотягивался на целых две. И если учесть, что срок службы обоих военных моряков был абсолютно одинаковым, то догадаться, кто из них двоих на самом деле деревенский лапоть и дуропляс, матросу Краюхину было совсем несложно.

Боясь, что недозволительные мысли могут отразиться на его лице, Василий согнул спину колесом и принялся с удвоенным усердием полировать лежащий на коленях застеклённый портрет Генерального Секретаря со звездой Героя на груди. Краюхин склонился к самой рамке, жарко дыхнул на стекло и, быстро закрутив суконкой по часовой стрелке, почти запрыгал на скамье. Обсуждать старшего по званию было не положено, и, несмотря на то, что Елисеев разговаривал с ним запанибрата, знать его настоящих мыслей Василий не мог, а значит, учитывая, что возможна провокация, должен быть начеку и отвечать так, чтобы его слова не обернулись против него самого.

— Я говорю, и дёрнуло же парня за язык сказать, что он собирается подавать на развод. Дослужил бы себе тихо, тем паче, что остался-то всего год с небольшим, а потом и разводился себе на здоровье. Наверное, допекла она его до ручки, не иначе. — Передвинув графин со стаканами на край стола, Павел Аркадьевич снова отошёл в сторону и удовлетворённо кивнул, довольный результатом. — Это ж надо такому быть — Кряжин удрал от неё чуть ли не на полюс, а эта Маша с Уралмаша за ним следом притащилась. Ты думаешь, она его любит или так?.. — Елисеев, неопределённо покрутив в воздухе рукой, повернул голову и вопросительно посмотрел на согнувшегося в три погибели Краюхина.

— Не могу знать, товарищ старшина второй статьи! — Вскочив на ноги, Краюхин крепко прижал рамку к себе и, вытянувшись во весь рост, с готовностью ожидая приказаний командира, замер на месте.

— Ты не очень-то скачи, а то стекло разобьёшь ненароком. — При взгляде в кристально-чистые глаза Василия Павел Аркадьевич почувствовал, как внутри его поднимается волна негодования: вот ведь, салажонок, скользкий, как уж, ни с какого бока не ухватишь. К нему обращаешься по-человечески, а он от устава — ни на шаг. Ладно… — А что же ты, Краюхин, по лицу Генерального Секретаря, Героя Советского Союза, грязной тряпкой возишь? Что, на гауптвахте давно не был? Так это мы сейчас мигом организуем. — Мстительно прищурившись, Елисеев с нескрываемым удовольствием смотрел на побледневшее лицо первогодка.

— Виноват, товарищ командир! — Краюхин с бьющимся сердцем отбросил тряпку в сторону, и, часто задышав на стекло, принялся вытирать священный лик руководителя партии рукавом матроски.

— Ты что же это, паскудина такая, казённое имущество решил испортить? — каменея лицом, сквозь зубы выплюнул Елисеев.

— Никак нет! — Не зная, как поступить лучше: отложить портрет в сторону и вытянуться по швам или оставить всё как есть, Краюхин судорожно сглотнул, и Елисеев с удовольствием увидел, как губы молодого морячка задрожали.

— А ты его языко-ом, да смотри, чтоб до скрипа! — Наслаждаясь своей местью, Елисеев слащаво улыбнулся. — Ну?! — Не скрывая радости, старшина неспешно провёл языком между зубами и верхней губой и смачно причмокнул.

Не зная, как расценить слова старшины, Краюхин растерянно заморгал, и в этот момент до его слуха донесся далёкий звук шагов, направляющихся к двери Красного уголка. И Елисеев, и Краюхин, застыв на месте, оба какое-то время напряжённо прислушивались к стуку каблуков, но длинное гулкое эхо, будто издеваясь, перемешивало звуки настолько, что определить, кому принадлежали шаги, не было никакой возможности. Крепко вцепившись в портрет Леонида Ильича, Василий беззвучно молился всем святым, чтобы гулкое эхо донесло до него стук жёстких офицерских ботинок, означающий несомненное спасение, а Елисеев, перекосив рот на сторону, напротив, надеялся услышать торопливый топот простой матросской кирзы.

За несколько секунд ожидания в рыжих, коротко стриженных волосах Краюхина выступили крупные капли пота. На какой-то момент шаги совсем затихли в отдалении, и, расплываясь широким масляным блином, круглая толстая физиономия Елисеева благостно засияла, но, видно, на счастье многострадального Краюхина, за него кто-то крепко держал кулачки, потому что, помедлив всего несколько мгновений, шаги возобновились, и по их горделивой, полной внутреннего достоинства неторопливости обоим стало понятно, что с таким шиком может идти только военный офицер.

— И почему на свете везёт исключительно дуракам, ты не знаешь, Краюхин? — не отрывая взгляда от двери, негромко прошептал Елисеев.

— Никак нет, товарищ командир! — серьёзно ответил тот и, оторвав от своей груди портрет в золочёном багете, обменялся с Героем Советского Союза понимающими взглядами.

* * *

За окном вагона потихоньку плакало лето, и, рассекая густой влажный студень августовского вечера, колёса поезда выбивали коротенький однообразный мотивчик. Лёжа на верхней полке, Марья прислушивалась к этому монотонному перестуку, и, когда звук делался особенно глухим, ей казалось, что, понизив голоса до шёпота, колёса переговариваются между собой. Сплетничая, они перекидывались короткими, рублеными фразами, а иногда, рассказывая о чём-то особенно важном, выводили длинный громыхающий перебор. Дослушав очередную фразу, гадкие колёсики все, как одно, покатывались со смеху, и тогда, мелко и часто барабаня, их голоса сливались в беспорядочное грохотание, а потом они снова успокаивались и, ритмично постукивая по мокрым рельсам, несли дальше прямоугольные коробочки вагонов.

Марья, подложив согнутую в локте руку под подушку, накрыла ухо коротким, вытершимся до основы, клетчатым одеялом и, знобко вздрогнув, поджала колени к животу. Из щелей фрамуги сильно сквозило, но перекладываться головой на другую сторону не имело никакого смысла, потому что из-за подрагивающей в такт ходу поезда двери дуло нисколько не меньше.

Ровно три года назад, в августе шестьдесят шестого, когда после окончания института она ехала по распределительному откреплению в Мурманск, всё было совершенно другим: и весёлый перестук озорных колёс, и раскалённое золотое солнечное небо, и она сама, и её глупые, по-детски наивные мечты, оказавшиеся просто миражом и исчезнувшие без следа. Стараясь отогнать от себя навязчивые мысли, Марья крепко зажмурила глаза, но ни стук вагонных колёс, ни громкие споры за стеной соседнего купе не могли заглушить боли, от которой рвалась на части её настрадавшаяся, растерзанная, разбитая на мелкие осколки душа…

— …Сколько тебе нужно за то, чтобы ты забыла обо мне навсегда? Сколько?!! Говори!!! — Перекошенное лицо Кирилла было густо-малиновым, и злые навыкате глаза, пересечённые густой сеткой красных жилок, смотрели на Марью с яростью и негодованием. — Я не люблю тебя, в состоянии ты это понять или нет?! Я ненавижу тебя! Не-на-ви-жу! — по слогам выплюнул он и, со всей силы сжав кулаки, громко скрипнул зубами.

— Кирюшенька… — Не зная, куда деться от позора и страха, Марья закрыла лицо руками и стала медленно оседать на скамью. Низкий неразборчивый гул множества мужских голосов заставил её вжаться в самый угол, и, чувствуя, как под ладонями лицо полыхнуло волной обжигающего стыда, она со стоном всхлипнула.

— Что я должен сделать, чтобы ты отвязалась от меня? — Плеснувшись, крик Кряжина ударил Марью в лицо сочным плевком, и по комнате Красного уголка, ударяясь о деревянные стены, с новой силой прокатился растревоженный гул голосов.

— Мичман Кряжин! — Капитан третьего ранга Куприянов с жалостью взглянул на согнувшуюся в три погибели Марью и метнул на Кирилла враждебный взгляд.

— Эх, замордуют теперь парня! Как пить дать, за Можай загонят! — скрипучий шёпот откуда-то справа заставил Марью вздрогнуть. — И чего она сюда заявилась, скажи на милость?

— А чужими руками жар загребать всегда сподручнее. Видно, третьей лишней быть не хочется, а самой сладить с мужиком сил не хватает.

— Может, насчёт жара ты и прав, — загородив рот рукой, обладатель скрипучего голоса коротко фыркнул, — а вот насчёт всего остального ты, Митрофаныч, ошибаешься, потому как третий — не лишний, третий — запасной!

— Оно, конечно, но кому ж охота сидеть на скамейке…

— Товарищи! Попрошу тишины! — голос председателя заглушил поднявшийся было ропот. Постучав карандашом по ободку гранёного стакана, он окинул взглядом всех сидящих на скамьях, откашлялся и приготовился говорить. — Кирилл Савельевич… — словно собираясь с силами, Куприянов набрал в грудь воздуха и, помедлив, с шумом выпустил его обратно. — Кирилл! Все мы, собравшиеся сегодня в Красном уголке, знаем тебя уже без малого три года. За время своей службы ты проявил себя как человек, несомненно, порядочный, основательный и воспитанный. Все три года ты служил образцом примерного поведения и с честью носил форму офицера Военно-Морского Флота Союза Советских Социалистических Республик…

— Смотри, как складно выводит, — на этот раз шёпот справа прозвучал совсем тихо.

— Угу, будто речь на поминках читает. — Невидимый Митрофаныч едко усмехнулся, и в этот момент Марья буквально кожей ощутила на себе его обвиняющий взгляд.

— …учитывая безупречную службу и политическую подкованность мичмана Кряжина, партийным комитетом части 6215 было принято решение рекомендовать его к вступлению в ряды Коммунистической Партии Советского Союза, о чём существует официальная запись, зафиксированная в протоколе заседания от пятнадцатого февраля 1969 года… — Прокатившаяся по комнате волна шума заставила Куприянова прерваться. Достав из папки лист с протоколом, он аккуратно взял его за уголок и, вытянув перед собой руку, продемонстрировал присутствующим. — Рекомендация партийной ячейки — высокая честь и одновременно огромная ответственность…

— Ну всё, плакала Кирюшкина рекомендация кровавыми слезами, теперь ему куда ни кинь — всюду клин, по-любому петля выходит… — Прищёлкнув языком, Митрофаныч разочарованно сплюнул на половицу перед собой.

— …но в свете последних событий недостойное поведение мичмана Кряжина бросает тень на моральный облик советского офицера…

— Ну всё, Митрофаныч, покатилось колесо под гору!

— А я тебе о чём говорил? Куприянов всегда начинает за здравие, а кончает за упокой…

Слова Митрофаныча перемешивались с голосом председательствующего Куприянова и отдавались в голове Марьи непонятными скомканными звуками. Закрыв лицо ладонями, она старалась вслушаться в смысл произносимых слов, но, ускользая от её воспалённого сознания, они слипались в один сплошной ком и, закручиваясь тугим вихрем, раскалывали действительность на сотни мелких обломков, сложить которые в единое целое не было никакой возможности.

— …поступки, недостойные комсомольца…

Ячейка общества… моральный облик… Слипшиеся между собой слова делились на звуки и вкручивались в сознание Марьи, разрывая голову и разносясь по всему телу безудержным горячечным ознобом.

Заставив себя распрямиться, Марья с трудом оторвала ладони от лица и почувствовала, как неистово колотится её сердце. Разрываясь от напряжения, оно жёстко пульсировало где-то у самого горла, отказываясь качать кровь к заледеневшим пальцам рук и ног. Резкая боль в затылке отдавалась оглушительным звоном в ушах, и слова говоривших, тая маслом на раскалённой сковороде, деформировались во что-то скользкое и отвратительно тягучее…

— …Вам придётся расстаться со своим комсомольским билетом.

Смысл сказанных Куприяновым слов дошёл до Марьи не сразу. Оглушённая повисшей в комнате тишиной, ожидая ощутить на себе чужие взгляды, она беспомощно оглянулась по сторонам, но никто на неё не смотрел, потому что все лица без исключения были обращены к центру комнаты.

У края стола, застеленного зелёной суконной скатертью, стоял Куприянов, а напротив него, всего в двух шагах — бледный как полотно, осунувшийся Кирилл, в руке которого виднелась маленькая тёмно-бордовая книжечка комсомольского билета. Тяжело дыша, Кряжин, не отрываясь, смотрел на Куприянова, а по его вискам, скользя неровными дорожками, катились крупные капли холодного пота. Он нервно подёргивал крыльями ноздрей, перекатывая под смуглой кожей хрящеватые комья желваков, и в его тёмно-карих, почти чёрных глазах застыло немое отчаяние.

Расстаться с комсомольским билетом означало поставить на своей будущей жизни огромный жирный крест и забыть обо всём, что сулила удачная карьера и молодость, — беспартийного счастья не бывает. Представив себе последствия сегодняшнего решения, Кряжин внутренне похолодел и, чувствуя, как где-то внутри его зазвенели на высокой ноте и до отказа натянулись тонкие рифлёные струны нервов, лихорадочно задёргал уголками губ. Цена ошибки была настолько велика, что думать об этом не было никаких сил. Дальнейшая жизнь с ненавистной Марьей казалась Кириллу кромешным адом, но, если его исключат из комсомола, рассчитывать в своей жизни на что-то стоящее он уже никогда не сможет.

Ощущая, как невыносимая тишина наваливается на него со всех сторон, Кряжин облизнул пересохшие губы и медленно обвёл взглядом комнату. Он не останавливался ни на ком конкретно, а только выхватывал выражение глаз, малейшие движения бровей, и по тому, как, встречаясь с ним взглядами, люди опускали глаза в пол, всё больше и больше убеждался, что помощи ему ждать неоткуда. Сочувствуя и понимая, морское братство было бессильно в борьбе против коммунистического счастья.

Добравшись взглядом до последнего ряда, Кирилл несколько мгновений помедлил, а потом, будто заставляя себя совершить непосильный труд, поднял голову и посмотрел Марье прямо в глаза. Она замотала головой, внезапно осознав происходящее, как бы пытаясь отгородиться от того страшного и непоправимого, что должно было совершиться в следующее мгновение, и, пытаясь приподняться на непослушных, дрожащих ногах, невнятно забормотала:

— Нет, не надо, вы ничего не знаете… он ни в чём не виноват… это Макар Савельевич… это всё он…

Женщина, с которой его связывало семь лет жизни и которую он ненавидел всеми фибрами своей души, вдруг показалась ему совсем чужой. Длинные светлые локоны, серые, с зеленоватым отливом, почти прозрачные глаза, светло-розовые узкие губы — всё было страшно чужим и незнакомым. Посторонняя женщина смотрела на него умоляющим взглядом, и от её по-собачьи преданных глаз на душе Кирилла стало муторно и одиноко. Скрутив его жизнь в узел, она отняла всё, что было ему когда-то дорого, и вот теперь, с боязнью выглядывая из-за чьих-то спин, ждала от него последней жертвы.

— Я не хочу этого… Не нужно, слышите! Кирюшенька… — губы чужой женщины шевельнулись, и, рванувшись, натянутая струна страха внутри Кряжина со свистом лопнула, оголив живой нерв отчаяния и боли.

— Как же я тебя ненавижу… Пропади ты пропадом! — Закрыв глаза, Кирилл сжал бордовую книжечку в потной ладони и, бесшумно выдохнув, аккуратно положил её на зелёное сукно стола.

* * *

— Уважаемые посетители! Мы с вами находимся на смотровой площадке московской телевизионной башни, на высоте трёхсот тридцати семи метров. Она сооружена в одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, до этого времени все телевизионные передачи в Москве велись через Шуховскую башню. В настоящее время Останкино обеспечивает прямую передачу четырёх телевизионных программ и трёх радиовещательных каналов. Высота здания с антенной и флагом составляет пятьсот тридцать девять метров. Стоит отметить, что это самое высокое свободностоящее сооружение во всей Европе. Объём башни вместе с фундаментом — пятьдесят одна тысяча четыреста тонн, общая полезная площадь помещений — четырнадцать тысяч восемьсот пятьдесят квадратных метров…

Привычно барабаня заученный текст, экскурсовод переходила от одного оконного пролёта к другому и, улыбаясь одними губами, особенно не вдумывалась в произносимые ею слова. Повторенный сотни раз, текст лекции автоматически отлетал от её зубов, воспроизводясь почти что в автономном режиме.

— …Нижняя конусная часть телебашни до отметки шестидесяти трёх метров выполнена из обычного бетона с жёсткой арматурой, от шестидесяти трёх до трёхсот восьмидесяти четырёх метров — из металла. В телебашне расположены телевизионная станция, рассчитанная на передачу шести цветных программ, радиостанция для вещания на УКВ на шесть программ, станция радиотелефонной связи с подвижными объектами, радиорелейная станция, обеспечивающая передачу программ Центрального телевидения на территорию СССР и зарубежные страны, центральная высотная метеорологическая станция, лаборатория по изучению грозовых явлений и другие технические службы…

Подводя группу к очередному смотровому окну, женщина в тёмно-синем костюме уверенно оперировала названиями районов и улиц и, рассказывая о той или иной достопримечательности, безошибочно указывала рукой её местоположение у себя за спиной.

— Из этого окна вы можете увидеть территорию Ботанического сада Академии наук СССР. Этот уникальный объект был основан в одна тысяча девятьсот сорок пятом году. Его площадь составляет триста шестьдесят гектаров. Ботаническая коллекция сада включает в себя более десяти тысяч видов дикорастущих растений местной и инорайонной флоры, его дендрарий насчитывает более четырёх тысяч видов деревьев и кустарников, более двух тысяч сортов роз. Всего в Москве четыре Ботанических сада. Старейший из них был заложен в одна тысяча семьсот шестом году по указу царя Петра Первого как аптекарский огород Медико-хирургической академии, а уже в одна тысяча восемьсот пятом году сад был передан Московскому университету. Пройдёмте, пожалуйста, к следующей секции…

Отстав от экскурсии, Любаня остановилась у одного из окон и застыла в немом восхищении, потрясённая увиденным. Москва, опалённая горячим августовским солнцем, раскинулась разноцветным сияющим ковром где-то далеко-далеко внизу. Над городом, расчерченным тонкими золотистыми нитями, висел купол бездонной синевы и накрывал дома и аллеи едва заметной подрагивающей дымкой. Медленно, словно разноцветные круглобокие жуки, по петляющим улицам и проспектам бежали маленькие, похожие на детские машинки; жались друг к другу игрушечные коробочки смешных пятиэтажек, посверкивая иголочками телевизионных антенн на крышах. Далеко внизу, крепко взявшись за руки, на квадратике серого асфальта стояли рабочий и колхозница, но отсюда, с высоты птичьего полёта, они казались крохотной настольной статуэткой, которую можно было взять двумя пальцами и запросто переставить в какое-нибудь другое место. Круглые купола и острые шпили выставочных павильонов, расположившихся в окружении тёмной зелени газонных заплат; переливающиеся струи фонтанов — всё было странным и непривычно далёким.

— Красота-то какая! — Забыв об экскурсоводе, Люба повернула к Берестову восторженное лицо, и, окунувшись в её жёлто-зелёные кошачьи глаза, Иван Ильич почувствовал, как, коротко ёкнув, сладко забилось его сердце.

Берестову было без малого пятьдесят пять, а значит, он ещё с полным основанием мог надеяться на продолжение своей партийной карьеры, и место первого секретаря горкома партии, на котором он неожиданно для себя засиделся на целых тринадцать лет, было не последней ступенькой его звёздного пути. Пятьдесят пять позволяли рассчитывать на многое, открывая для него двери, вход в которые недоступен ни в тридцать, ни в сорок. Имея за плечами богатый жизненный опыт, Иван Ильич знал, что полвека — это самое начало, от которого начинает вести отсчёт каждый грамотный аппаратчик, но, глядя в глаза женщине, от одного присутствия которой у него кружилась голова и перехватывало дыхание, он совершенно ясно осознавал, что пятьдесят пять — это непозволительная роскошь, оплатить которую он вскоре будет не в состоянии.

Высокий, с годами слегка располневший, но всё ещё представительный и подтянутый, Берестов выглядел на свой возраст, и белые пряди седины в пышной тёмной шевелюре не портили и не красили своего обладателя, а смотрелись естественно, словно занимали по праву отведённое им место. Аккуратно причёсанный, в элегантном тёмном костюме, с крупными янтарными запонками в белоснежных накрахмаленных манжетах дорогой рубашки, Берестов выглядел очень представительно и очень дорого. Не тратя денег понапрасну, он знал, на чём можно сэкономить и где стоит ужаться, но три основных кита, на которых основывалась вся его жизнь, были незыблемы и святы: никогда, ни при каких обстоятельствах он не бросил бы семьи, не вышел из партии и не отказал бы в прихоти красивой женщине.

Вот уже три года Шелестова была любовницей Берестова, хотя о любви к этому щедрому и сильному человеку, пожалуй, речи не заходило, просто рядом с ним Любе было спокойно, а главное — удобно, и, следовательно, эта связь для неё была не самым плохим вариантом, по крайней мере, на настоящее время. Дерзкая, яркая, с роскошной фигурой и жёлто-зелёными шальными глазами, Любаня прекрасно знала себе цену, но ей было далеко не шестнадцать, и если Берестову его пятьдесят пять грозили определёнными проблемами и только, то её двадцать шесть были почти равносильны катастрофе.

Перекладывая песчинки дней с одной чаши на другую, время неуклонно и неумолимо вело Любу к тому моменту, когда, поравнявшись, обе половины весов на мгновение замрут, а потом, покатясь под гору, жизнь начнёт отнимать всё, что когда-то бездумно и несчётно бросала под ноги молодости. Время равнодушно перелистывает странички чужих жизней, даруя одной рукой и тут же забирая другой, кому-то оставляя морщины на лице, а кому-то шрамы на душе, но, всесильное в своём бесконечном беге, ни для иуды, ни для святого не может оно поворотиться вспять…

До возвращения Кирилла из армии оставалось полгода. Когда-то давно, семь лет назад, она любила его, как Бога, но, видно, на поверку божий лик оказался гнилой газетной вырезкой, и, не задумываясь, Кряжин предпочёл обменять золото её любви на медные пятаки своего спокойствия…

— …Кирюнь, когда ж мы с тобой поженимся? Мои спрашивают, что им отвечать-то? Ты говорил: по весне, а на дворе уж лист падает. — Запустив пальцы в волнистые волосы Кирилла, Любаша просительно заглянула ему в глаза.

— Свадьба… — Прикрыв ресницы, Кирилл тяжело выдохнул и, поведя плечом, заставил её убрать руку. — Понимаешь, какое дело… — Скинув обломок соломинки со щеки, Кирилл улыбнулся одной стороной рта и неловко отвёл глаза в сторону. — Понимаешь, какое дело… Похоже, свадьба у меня действительно намечается, только… не с тобой.

— Как не со мной? — Ямочки на смуглых щеках нервно дёрнулись. — Ты что такое говоришь-то, Кирюшенька? — Растянув дрожащие губы в непонимающей улыбке, она привстала на локтях. — Как это не со мной?

— А вот так! — с раздражением отрезал он.

Чувствуя, как внутри его поднимается глухая волна обиды и жалости к самому себе, Кирюша закусил зубами губы и, закрыв глаза, отвернулся. Не сказав ни слова, Люба отодвинулась в сторону, и он услышал, как в нескольких сантиметрах от него зашуршало сено. Испытывая чувство омерзения к самому себе, Кирилл изо всех сил вцепился в сухие обломки травяных стерженьков, проклиная жестокую непреклонность отца, свою трусость, Любку, одним махом разрушившую ощущение счастья и тепла, несчастную растреклятую Голубикину со всей её городской роднёй, вместе взятой. Хрустнув сухой травой, он громко и глубоко набрал воздуха в грудь и надрывно выдохнул.

— Не могу я на тебе жениться. — Слова прошлись по языку чем-то обжигающе кислым и, свернувшись в тугой неподъёмный комок, упали вниз тяжёлыми громоздкими булыжниками. — Не будет у нас с тобой свадьбы, Любань, ни по осени, ни по весне…

Семь лет назад страх за свою жизнь завязал Кряжина в узел, и, взвесив все «за» и «против», он выбрал для себя то, что считал наилучшим. Смерть отца положила конец паническому страху в душе сына, но, несмотря на своё великое чувство к Любане, уходить от Марьи Кирюша не спешил. Уходить в пустоту, а значит, обрекать себя на неудобства, было глупо, и, ненавидя и презирая себя, он без особых мучений сумел наступить на горло своей гордости, и мысли об одной женщине не помешали ему жить рядом с другой. Выгадывая, высчитывая и взвешивая, он выжидал удобного момента, чтобы совершить безболезненный для себя переход, а пока этого не произошло, принимал как должное всё, что ему предлагала жизнь.

Наверное, для того, чтобы избавиться от боли, человеку нужно вычерпать её из своего сердца до конца, до последней капельки, и только тогда будет возможно обретение самого себя. Устав от отчаяния, неизвестности и бесконечного ожидания, в какой-то момент Люба сумела простить и, отодвинув от себя боль, внезапно поняла, что научилась жить без Кирилла. Осознание этой простой истины потрясло её до глубины души, и, поднявшись над собой, она почувствовала, что свободна от прошлого. Стирая очертания и остроту, время заставило Любашу простить, но забыть предательство она так и не смогла. Обожжённая горькой обидой, её душа ещё болела, но ни ненависти, ни ожесточения в ней уже не было. Утратив способность любить, сердце научилось считать.

Кряжин, исключённый из комсомола, а значит, лишённый каких-либо перспектив на будущее, мог стать только обузой, камнем, способным утянуть за собой в глубину и её, и маленького Мишеньку. Шанс вылезти на поверхность мог дать только Берестов. Роскошный мужчина, состоятельный и щедрый, он был по-настоящему в неё влюблён, и, отогреваясь душой за долгие годы одиночества и отчаяния, Люба была благодарна ему за это чувство. И пусть в тени его всемогущества она могла исполнять партию только второй скрипки: ради того, чтобы ощущать себя желанной и защищённой это можно было пережить…

— Товарищи, не задерживайтесь, пожалуйста! — Скользнув взглядом по красивой паре, экскурсовод перешла к следующему смотровому окну. Окружавшая её плотным кольцом толпа избранных, которым посчастливилось своими глазами увидеть восьмое чудо света, двинулась следом, и уже через несколько мгновений из-за поворота снова зазвучал её голос, только немного глуше: — Широкая магистраль с многорядным транспортным движением, которую вы можете наблюдать из этого окна, — проспект Мира. Термин «проспект» появился в середине девятнадцатого века при планировке Петровского парка и создании в нём улиц-аллей, одна из которых была названа проспектом. После Октябрьской революции в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году в Москве был проложен Народный проспект в Измайловском парке…

— Ты по которому разу эту лекцию слушаешь? — видя искреннее восхищение в глазах Любы, Берестов довольно улыбнулся. — Может, сразу в ресторан?

— Кто же нас туда пустит, пока экскурсия не закончилась?

— Ты лучше спроси, кто нас туда может не пустить, — обняв Шелестову за талию, заговорщически прошептал Иван Ильич и, наклонившись, коснулся губами её виска. Он прикрыл глаза, услышав знакомый запах духов, провёл щекой по шелковистым прядям длинных вьющихся волос и ощутил, как, гулко заколотившись, птицей затрепыхалось его сердце. — Я тебя сейчас съем. — Наклонясь чуть ниже, он легко провёл губами по щеке и, развернув Любу к себе лицом, с жадностью накрыл её губы своими.

— Ты что, Вань, нас же сейчас выгонят. — Уворачиваясь от его настойчивых губ, Люба тихо засмеялась, и от хрипловатых горловых ноток её голоса по жилам Берестова пробежал электрический ток.

— И что ты со мной делаешь? — Шумно втянув в себя воздух, Иван Ильич неохотно убрал руки и огляделся по сторонам. — Хорошо, не хочешь целоваться — пойдём есть.

— Можно подумать, если бы я не отказалась, ты бы пожертвовал ради моих поцелуев обедом. — Люба улыбнулась, и на её смуглых щеках появились ямочки.

— Это вопрос или предложение? — не растерялся он. — Если бы ты только захотела, ради тебя я бы сделал всё, что угодно… Ну… или почти всё. Так мы идём?

Не отвечая, Люба взяла Берестова под руку. «Почти всё» для девочки из Озерков было слишком много, а для любимой женщины слишком мало, но требовать большего вторая скрипка не имела права.

* * *

В понедельник, первого сентября 1969 года, когда беспощадное солнце заливало улицы и аллеи Москвы слепящим зноем, посверкивая гладкими никелированными замочками новенького ранца и с удивлением поглядывая по сторонам, Михаил Кириллович Шелестов стоял на заасфальтированной площадке перед входом в школу.

Смешиваясь с гудением голосов мощной людской толпы, откуда-то сверху неслось отчаянное воробьиное чириканье, заглушаемое торжественным маршем, звучащим из расставленных у входа динамиков — огромных чёрных ящиков с круглыми сетчатыми отверстиями посередине. Пробиваясь сквозь густую листву деревьев, растущих около забора, солнечные лучи падали на землю, и каждый раз, когда слабый ветерок шевелил ветви, непоседливые, шустрые зайчики начинали бегать по асфальту.

Помня о словах матери, Миша старался не выпускать из виду незнакомую молодую женщину, державшую табличку с надписью «1-Б». Прижимая к себе правой рукой тяжеленный букет белых гладиолусов, левой он осторожно взялся за круглую крашеную палочку школьного транспаранта и, растопырив пальцы, на всякий случай придерживался за неё.

Шуршащий целлофаном букет загораживал весь обзор, перетягивая своего хозяина то в одну, то в другую сторону, и маленькому Мише очень хотелось поскорее избавиться от этой бесполезной вещи. Сначала он решил положить тяжеленный букет куда-нибудь в сторонку, на временное хранение, но потом хозяйственность и благоразумие взяли верх над усталостью, и, во избежание неприятных последствий, Михаил Кириллович заставил себя выбросить эту заманчивую мысль из головы. Конечно, проще всего было бы отдать цветы матери, но мама стояла очень далеко, вместе со всеми прочими родителями, за сетчатым забором, отсекающим асфальтовый прямоугольник площадки от пешеходной дорожки, и, по всем разумным расчётам, могла не успеть вернуть его вовремя.

Оказаться в самом хвосте класса из-за такой глупости Миша не хотел, потому что твёрдо решил занять первую парту, чего бы ему это ни стоило, но затёкшая от непривычной тяжести рука с букетом дрожала и с каждой секундой слабела. Отдаваясь микрофонным эхом, по всему школьному двору разносились торжественные слова поздравлений, а вреднючий букет, упрямо шурша прозрачным целлофаном, медленно, но неуклонно сползал вниз. Напрягаясь изо всех сил, Минечка чувствовал, как от самой шеи, между лопатками, по позвоночнику побежали едкие ручейки пота и, намертво вцепившись в деревянную палочку с табличкой «1-Б», приготовился плакать.

В тот момент, когда, пережимая горло, солёный комок подкатился совсем близко, Минечка, словно ища спасения, поднял глаза на учительницу и, случайно встретившись с ней глазами, неожиданно громко выпалил:

— Поздравляю вас с первым сентябрём! — Отпустив на мгновение спасительную палочку транспаранта, он лучезарно улыбнулся и, подхватив ненавистную обузу обеими руками, облегчённо протянул гладиолусы учительнице.

— Любань, ты смотри, какой у тебя Мишка находчивый, а мой тютя так и будет стоять, мучиться, пока ему не скажут, что он должен сделать дальше! — Лидия, соседка Шелестовых по этажу, вытягивая шею, привстала на цыпочки, пытаясь обратить на себя внимание своего Славика, но, зажатый со всех сторон толпой ребятишек, тот даже не смотрел в её сторону. — Хоть бы Минька догадался толкнуть его в бок, что ли, — расстроенно проговорила она. — Ты не знаешь, сколько будет идти линейка?

— Сказали, половина девятого — звонок. — Вскинув руку, Люба взглянула на запястье, где, поблёскивая искусственной кожей под змею, красовались новенькие часики в хромированном корпусе.

Кропоткины и Шелестовы были соседями, постоянно общались, и мальчики проводили много времени вместе. Отец Славика, Игорь, бывший комсомольский секретарь, год назад вступил в партию и, увлечённый карьерным ростом, день и ночь пропадал на работе, а Лидия, с его помощью определив свою трудовую книжку в какое-то НИИ, с удовольствием занималась домашним хозяйством и воспитанием единственного отпрыска и выходить на работу особенного желания не испытывала.

— Вот ведь тютя-матютя! — не отрывая взгляда от Славика, с тяжёлым вздохом повторила Лидия. — И как он будет учиться в школе, просто ума не приложу. Раньше хоть в началке четыре года сидели, а этим, — она кивнула головой на стоящих за сетчатым забором растерянных перваков, — этим, как назло, взяли и целый год срезали. Мало — срезали, так ещё и с шести лет в школу погнали. Я ещё понимаю — девочки, у тех к шести годам хоть что-то в голове есть, а мальчишки? Я не знаю, как твой, а мой, по-моему, вообще не понял, кто он такой и где его вещи. Представляешь, приходит сегодня с утра на кухню и говорит: «Мамочка, а можно мне в школу ведёрко с формочками взять»? — Лидия отрицательно покачала головой, словно отвечая на чей-то вопрос. — Нет, что ни говори, а в шесть лет мальчишкам самое место — в песочнице, как ты считаешь?

— Честно говоря, я тоже не знаю, что из всего этого получится, — неопределённо пожав плечами, Люба прислушалась к словам, звучавшим из динамиков. — Мише только пятнадцатого февраля исполнится семь, я хотела отдать его в школу на следующий год, как-никак, хоть один год, да наш.

— А новый букварь ты видела? — Широко раскрыв глаза, Лидия возмущённо закатила их кверху. — И кому потребовалось менять жёлтую книжку на синюю? Нет, ты мне скажи, столько народу по нашим букварям выучилось — тьма, и ничего, никто дураком не вырос, так к чему тогда было все менять?

— А я слышала, в этом году с парт уберут чернильницы-непроливайки, — вмешалась в разговор стоявшая рядом полная дама.

— Это вряд ли, — авторитетно отрезала Лидия. — Это всё только слухи. Куда же, по-вашему, дети будут перья макать на уроках чистописания?

— Как же нет, когда об этом только все и говорят? — поправив шляпу, полная дама удивлённо дёрнула бровями. — Неужели вы ничего не слышали? Школьную каллиграфию решено упростить: времена отдельных палочек с наклоном вправо прошли, теперь, начиная с самых первых дней, учащиеся будут писать безо всякого наклона, прямо. Мало того, новая метода обучения письму предполагает безотрывное выведение букв.

— Как это — безотрывное? — забыв на время о томящемся под палящим солнцем чаде, Лидия развернулась к полной даме всем корпусом. — А куда же тогда, по-вашему, денут то, что напечатано в каллиграфических тетрадках?

— Какие каллиграфические тетради, милая? — полная дама с укором посмотрела на Кропоткину. — Никаких тетрадей по каллиграфии с этого года у детей не будет! Где же вы были в мае? На родительском собрании только об этом и говорили, — удивлённо протянула она.

— Да что вы! — округлила глаза Лидия. Сознаваться в том, что майское родительское собрание она пропустила ради курортного отдыха, было как-то неловко, поэтому Кропоткина только поджала губы и скрестила пальцы рук в замок. — И что же там говорили?

— Так вот. На родительском собрании в мае…

Упитанная дама в широкополой шляпе оживлённо заморгала и, подойдя к Лидии почти вплотную, стала делиться достоверными сведениями, полученными ею из прямого источника, а Люба, прислушиваясь к разговору двух кумушек вполуха, внимательно вглядывалась в то, что происходило за забором.

Над школьным двором, в солнечной синеве сентября кружила мелодия популярной песни и, заглушая громкие людские голоса, накрывала собой все близлежащие улицы и дворы.

…Эти глаза напротив — пусть пробегут года,

Эти глаза напротив — сразу и навсегда.

Эти глаза напротив — и больше нет разлук…

Пересчитывая детвору по головам, классные руководители строили парами растерявшихся малышей и, разворачивая их лицом к выходу, готовились к окончанию линейки. Маленькая девочка с огромными бантами на голове давала первый в этом году школьный звонок и, куклой восседая на плече огромного старшеклассника, волновалась до слёз. Вцепившись в ручку звонка, украшенную алым шёлковым бантом, она безостановочно вызванивала однообразную трель, и та, смешиваясь с голосами людей и парящей над двором музыкой, наполняла сердца людей чувством необыкновенной лёгкости и счастья.

— Лид, кажется, пошли! — Встав на цыпочки, Люба старалась разглядеть Мишу среди этого людского моря, но не видела и оттого страшно нервничала.

— Мамочка! — знакомый голосок раздался неожиданно. Повернувшись в ту сторону, откуда он прозвучал, Люба стала искать сына в толпе, но среди движущейся массы человеческих тел ничего не могла разобрать. — Мамочка, я здесь, на ступеньках!

Взглянув на крыльцо, Люба увидела своего Мишеньку. Гордый и довольный, он шёл впереди класса. Крепко ухватившись за руку учительницы, он нёс табличку с надписью «1-Б» и улыбался, словно обмазанный маслом пасхальный блин. Позади него, прицепившись к другу паровозиком, шагал Кропоткин и, перепуганно глядя по сторонам, пытался отыскать глазами свою маму.

— Славик, я здесь!!! — подпрыгивая и размахивая руками, Лидия в который раз пыталась обратить на себя внимание сына, но тот растерянно глядел на гудящую толпу полными слёз глазами и никак не мог решить, что же ему делать дальше: пойти за классом или всё-таки попытаться разыскать маму. Миша взял Славика за ручку ранца и, махнув тёте Лиде на прощание, увлёк Кропоткина в открытые настежь двери школы. — Вот я и говорю — тютя! — Всхлипывая, Валентина вытерла тыльной стороной ладони выступившие от волнения слёзы и обернулась к Любе. — Ну что, пойдём или ещё постоим?

— Давай постоим минуточку, чего лезть в самую гущу, всё равно торопиться некуда. Сейчас немножечко схлынет, тогда и пойдём. — Обернувшись, Люба поискала глазами свободное место, но родители, желающие увидеть торжественное вступление своих ненаглядных чад в храм науки, стояли сплошной стеной. — Может, пока отойдём к забору?

С трудом сделав несколько шагов, Люба и Лида протиснулись к сетке и, заняв оборонительную позицию, стали ждать, когда схлынет людское море. Следом за первачками ушли вторые, потом третьи, потом четвёртые классы, и, понемногу рассеиваясь, толпа у входа начала редеть.

— Пятый «А», не задерживайте движения! Возьмитесь за руки, сейчас наша очередь! Будьте внимательны… Пошли!

От прозвучавшего за спиной голоса Любаня вздрогнула, и лицо её моментально покрылось бледностью.

— Люб, ты чего? — испугавшись за подругу, Лидия схватила Любину руку, но та, вырвав ладонь, резко обернулась к забору. — Люб, что с тобой?

— Не может этого быть! Этого просто не может быть! — вцепившись в сетку пальцами и провожая Марью долгим взглядом, Шелестова горько рассмеялась. Маленький шарик Земли повернулся вокруг своей оси, и, вопреки логике и здравому смыслу, насмехаясь над пространством и временем, в одной точке вновь сошлись две человеческие судьбы.

* * *

— Голубикина! — Упитанная телефонистка наклонилась к самому окошечку, отгороженному от общего зала толстым стеклом. Нетерпеливо передёрнув плечами, должностное лицо с ярко-рыжей от хны кучерявой копной волос чмокнуло и, видимо, для большей солидности сложило губы колечком. — Не задерживайтесь, поскорее подходите к окошку! — в голосе дежурной явственно проступили официально-начальнические нотки, к которым она сама прислушивалась с нескрываемым удовольствием.

— Ты чего кричишь? — отразившись от холодных каменных стен гулким эхом, голос Анастасии Викторовны затих где-то под самым потолком, видимо, попав в сети махровой паутины, присохшей к потемневшей извести. — Такое ощущение, что на почте тьма народу!

— Так положено, когда вызываешь посетителя. — Катерина, тряхнув огненной копной волос, снизошла до объяснений, но, вероятно, невозмутимый тон Анастасии, не обратившей на её командный тон ни малейшего внимания, подействовал на неё отрезвляюще, потому что следующую фразу она произнесла гораздо спокойнее: — Ну-ка, Настасья, какой там у твоей Марьяны номер, повтори ещё разок, а то чтой-то я никак не соединюся. Г9 — что?

— Г-9-42-97, — заглядывая для верности в листочек, повторила Голубикина.

— Сорок два — девяносто се-е-емь, — нараспев произнесла Катерина, опуская голову и сверяя цифры с теми, что были записаны раньше. — Да нет, вроде правильно. Только там никто трубку не берёт.

— Это значит, дома никого нет? — уточнила Анастасия, и лицо её приняло печальное выражение.

— Ну да, — откинув со лба постоянно падающую на глаза рыжую спиральку волос, подтвердила Катерина. — А тебе именно сегодня горит? Может, в следующий раз дозвонишься?

— Не могу я, Кать, в следующий раз, мне именно сегодня нужно.

— А чего такая спешка? — оторвавшись от бумаг, телефонистка, она же и почтальонка в одном лице, с любопытством метнула на Голубикину через стекло острый, зацепистый взгляд, и её крохотные глазки, жадные до любой, хоть мало-мальски тянущей на сенсацию новости, сверкнули камушками отполированной бирюзы.

— Да ничего особенного, — отмахнулась Анастасия.

Объяснять телефонистке Катьке срочную причину, побудившую её уже второй час дозваниваться до Москвы, Голубикиной не хотелось, и вовсе не из-за того, что она наивно полагала сохранить свою новость в тайне. В том, что, одурев от скуки, первая райцентровская сплетница станет подслушивать у трубки, Анастасия не сомневалась, просто, не питая особой любви к рыжей всклоченной скандалистке за окошком, предпочитала, как и все, держаться от неё подальше.

Особой любви к Катьке не питал никто, не только озерковские, но и жившие в соседних деревнях и территориально прикреплённые к райцентровской почте. Самодуристая и нетерпимая Катька никогда не была подарком, но в те дни, когда ей выпадало счастье развозить пенсии по отдалённым районам, её отвратительная натура вылезала наружу вся, без остатка.

Заставляя прождать себя добрую половину дня, Катерина приезжала в деревню уже тогда, когда солнце давно перекинулось через макушки тополей и начинало клониться к закату. Она ощущала себя чуть ли не благодетельницей человечества и входила в дом без стука, не сняв грязной обуви, нисколько не сомневаясь в том, что уже за одно её появление хозяева должны быть благодарны создателю до гробовой доски. Уложив объёмные студенистые телеса на стул, она доставала из синей сумки общую ведомость и, подолгу водя по ней тёмным заскорузлым пальцем с обломанным грязным ногтем, тщательно сверяла номера паспортов. Убедившись в правильности бумаг, Катерина мусолила подушечку пальца об язык и начинала отсчитывать деньги.

Считала Катька не спеша, подолгу отделяя каждую купюру от общей стопки и бесшумно шевеля толстыми колбасками малиновых губ, а сосчитав, переворачивала деньги на другую сторону и начинала проверку сызнова. Удостоверившись в том, что нет никакой ошибки, Катерина делила тощую стопочку бумажек на три неравные части и, заставив стариков расписаться в графе получения, принималась за окончательный расчёт.

Самая тоненькая и скромная стопочка, состоящая всего-навсего из одной рублёвой бумажки, предназначалась для того, чтобы донельзя обрадованные её приходом хозяева, не дай Бог, не забыли о таком прекрасном человеческом качестве, как благодарность, и облегчили свою душу добрым деянием.

Вторая и третья стопочки были приблизительно равными как по количеству купюр, так и по их номиналу, но предназначались они абсолютно для разных целей. Одна из них через несколько минут должна была перейти в полную собственность указанной в паспорте личности, а потому, подобно отрезанному ломтю, ценности не представляла, зато вторая, надёжно прикрытая могучей Катькиной дланью, и была тем камнем преткновения, из-за которого происходили все неприятности.

Дело в том, что в служебные обязанности Катерины входило не только отдать пенсию получателю, но и, по возможности, заставить его поделиться своими кровно заработанными рубликами с родным государством. Билеты государственных займов и лотерейные талончики, распределяемые среди населения в добровольно-принудительном порядке, занимали у Катьки большую половину синей сумки и являлись непременным дополнением к любой денежной выплате, независимо от того, была ли это пенсия, получение перевода на самой почте или что-либо ещё.

Заставляя проявлять гражданскую ответственность и поддерживать славный почин страны, непреклонная в своём служебном рвении, Катька взывала к уснувшей сознательности и не мытьём так катаньем впаривала облигации всем без исключения. Особо строптивые граждане и гражданки, упорствующие в своём кулацком мировоззрении и не желавшие отдавать заработанные копеечки на благо развития и процветания своей родной страны, заносились ею в специальный чёрный список. Попавшие в Катькин список не имели права на амнистию: без дальнейших уговоров и увещеваний, начиная уже со следующего месяца, непреклонная поборница социалистической системы распределения ценностей приносила долгожданную пенсию, определённая часть которой была заранее заменена на облигации государственного займа.

Упрашивать непреклонную фурию сменить гнев на милость было абсолютно бесполезно, потому что всё, что противоречило государственным принципам, отметалось ею огульно. Уверенная в собственной правоте и упоённая служением важному общественному делу, Катерина была неумолима, и, называя её за глаза не иначе как Катькой-Облигацией, никто не решался бросить обидного прозвища ей в лицо. Жаловаться государству на поборы в его же пользу было по меньшей мере глупо, и, по старой памяти боясь угодить в ещё большую беду, на радость Катьки-Облигации, обиженные граждане предпочитали молчать в тряпочку.

Лишь однажды Катькина инициатива обернулась не так, как ожидала одержимая труженица. Удачно заставив обменять облигации с истекающим сроком на лотерейные билеты аналогичной суммарной стоимости, Катерина уже праздновала очередную победу над несознательным населением, как вдруг случилось неожиданное. На один из растреклятых билетов, вопреки всем законам здравого смысла, абсолютно непредвиденно выпал богатый выигрыш, а именно велосипед. Такой поворот событий для Катьки-Облигации был страшным ударом, и, отложив все дела в дальний ящик, поборница справедливого распределения земных благ немедленно двинулась в деревню с целью уговорить счастливых обладателей волшебного билета взять выигрыш деньгами и купить на них новую партию государственных бумаг.

Но, вопреки её ожиданиям, несознательные колхозники отдавать велосипед на благо государства отказались наотрез, и, потеряв попусту время, ей пришлось вернуться восвояси с пустыми руками. Негодуя, Катька-Облигация дважды обвела в списке фамилии закоренелых кулаков, грозясь обрушить на их головы все известные ей земные кары, но, вопреки её злости и на радость всей деревне, так и не сумела ничего поделать с неблагонадежными гражданами.

— …Алё, Москва? Марья, ты, что ли? — голос Катьки разрезал тугую тишину, заполнявшую огромный пустой зал, и от неожиданности Анастасия вздрогнула. — Наконец-то, а то мы тут с твоей матерею обзвонилися тебе! Ну что ты сидишь-то, как приклеенная, беги скорее во вторую кабинку, Марьяша нашлася! — насколько возможно округлив свои крохотные сапфировые глазки, Катька-Облигация негодующе ободрала взглядом всё ещё сидящую на стуле Голубикину и нетерпеливо причмокнула.

— Вторая? — Анастасия, поняв, что на другом конце провода ждет Марья, сорвалась со стула и, подхватив сумку, бегом бросилась к кабинке.

— Что за народ пошёл? — сквозь зубы, едва слышно прошептала Катька. — То сидит, как приклеенная, не оторвёшь, то бежит, как на пожар. — Ты дверь-то поплотнее прикрой! — вдогонку крикнула она и, едва дождавшись, пока Анастасия скроется за глухой стеклянной дверью, плотно прижала ухо к трубке.

— Алло, Машенька, ты меня слышишь? Алло! — встревоженный голос Анастасии резанул Катьку по ушам, и, сморщившись, как от кислого лимона, она отодвинула трубку от уха подальше.

— Да, мамочка, я тебя слышу! Как ты? — видимо, из-за большой удалённости голосок Марьи был плохо различим, и, чертыхнувшись, вездесущая почтальонша снова приникла к аппарату. — Мамочка, что случилось? Что-то с папой?

— Нет-нет, доченька, с папой всё в порядке, — зачастила Анастасия, — за него не волнуйся, с ним всё хорошо!

— И вот несут всякую ахинею, говорили бы уж по делу, а то — как ты? что ты? — беззвучно, одними губами прошелестела Катька и, осуждающе глянув через стеклянную перегородку на Анастасию, поджав губы, недовольно дёрнула шеей.

— Алло! Машенька! Ты меня хорошо слышишь? — громко переспросила Голубикина.

— Ты когда-нибудь скажешь, в чём дело, или нет? — беззвучно возмущаясь, Катька раздула ноздри и с плохо скрываемым негодованием взглянула на нерешительно переминающуюся с ноги на ногу Анастасию.

— Мама, что случилось? — голос Марьи был очень далёким, но даже при такой ужасной слышимости в нем можно было разобрать тревожные нотки.

— Машенька! Сегодня ночью умерла мама Кирилла, тётя Анна, послезавтра похороны, если сможешь — приезжай, — видимо, думая, что Марье её слышно так же плохо, Анастасия почти прижала холодную скользкую трубку к губам. — Ты поняла меня? Алло! Маша?

— Что?

— Умерла мама Кирилла, Анна, послезавтра хороним!

— Анна?.. Это ж которая, Кряжина, что ли? — Недоверчиво бросив взгляд на переговорную кабинку с цифрой «2», Катька от удивления чмокнула прямо в трубку.

— Тётя Аня?.. — потрясённо повторив имя, на какое-то мгновение Марья затихла, а потом, с трудом заставляя себя выговаривать слова, медленно проговорила: — Мама, а Кирюша об этом знает? Ему кто-нибудь звонил?

— Дядя Ваня Смердин, сосед Шелестовых, сегодня поехал в Москву. Мы подумали, из райцентра до Мурманска не дозвониться, да и телеграмму из Москвы сподручнее отослать, быстрее дойдёт. Я пока не знаю, как он съездил, потому что назад он успеет только к вечернему автобусу, но, думаю, он всё сделает, ты ж его знаешь, какой он есть.

— Что, мамочка, я не расслышала?

— Я говорю, лучше дяди Вани с этим никто не справится! — громко крикнула Анастасия, но в этот раз Катька-Облигация, наученная горьким опытом, вовремя успела отстранить трубку от уха, и крик Голубикиной не повредил её барабанной перепонке. — Так тебя ждать, дочка?

— Да, я обязательно буду!

— Тогда до послезавтра, я тебя целую, милая!

— Я тебя тоже!

— Ну, начались муси-пуси! — Поняв, что ничего интересного больше не услышит, Катька осторожно положила трубку на рычаг.

— Сколько с меня? — выйдя из дверей кабинки, Голубикина открыла кошелёк.

— Пятьдесят восемь копеечек!

Привстав со стула, Катька-Облигация чуть ли не до половины туловища высунулась из полукруглого окошка и ждала, что с ней поделятся услышанным, но её надеждам не суждено было сбыться. Анастасия достала из кошелька три монеты по двадцать копеек, положила их на тарелочку перед окошком и со словами «без сдачи» пулей выскочила на улицу.

* * *

Заливая землю тусклым янтарём позднего сентября, словно на счастье, осень день за днём щедро бросала под ноги золотые монетки листьев тополей и осин, а по ночам, горько сожалея о своей бездумной расточительности, принималась перебирать разбросанные жёлтые кругляшки холодными пальцами и превращала несметное раздаренное богатство в жалкие тёмные медяки. Застывшие по ночи бурыми слюдяными пластинками, к полудню листья прогревались и, размякнув на земле клочками потемневшей обёрточной бумаги, наполняли воздух над деревенским кладбищем терпким запахом прели и едва уловимым ароматом подгнившей мёрзлой травы.

— Сам Един еси бессмертный, сотворивый и создавый человека: земнии убо от земли создахомся и в землю тую жде войдё-о-ом… — разластывая бархатистые нотки низкого голоса над едва колеблемой ветром кладбищенской тишиной, отец Валерий читал отходную по Анне, и его глаза, устремлённые в далёкое пространство, были наполнены какой-то торжественной пустотой, недоступной для понимания простых смертных.

— Вроде как Анна, а вроде как и не она, — едва заметно шевеля губами, тихо прошептал Шелестов и, подтолкнув локтем стоявшую рядом с ним жену, кивнул на маленькую, худенькую фигурку, едва видневшуюся из-за бортов свежеструганых досок гроба.

Сложив ручки на груди, Анна и впрямь выглядела неправдоподобно маленькой и сухой, будто лёгкая, тёмная щепочка, по случайности отколовшаяся от ствола. Закинув голову назад и устремив в небо заострённый узкий подбородок, она лежала неподвижно, но, когда по верхушкам старых, раскидистых деревьев пробегал ветер, на её бледном, словно восковом, лице мелькали замысловатые тени, и тогда казалось, что, внимательно прислушиваясь к словам батюшки, она одобрительно улыбается.

— …якоже повелел Еси, создавый мя, и рекий ми: яко земля еси и в землю отыде-э-эши… — обращаясь к Небесам, святой отец вскинул голову, длинно посмотрел сквозь просветы ветвей в сентябрьскую синь, и на какой-то миг его ярко-зелёные глаза, будто слившись с вечностью, стали почти прозрачными.

— Как подумаю, что ей всего сорок восемь было, так мороз по коже. — Стараясь не глядеть на лицо Анны, Анфиса с трудом протолкнула застрявший в горле тугой, неподдающийся ком.

— Будет тебе. — Словно прочитав мысли жены, Григорий нащупал своими шершавыми, загрубевшими пальцами руку Анфисы и, слегка сжав ладонь, понимающе выдохнул: — Ты на себя-то всякую беду не примеряй, а не то она быстро в дом зачастит.

— Так ведь я Анны на пять лет старше, — сорвавшись с шёпота, голос Анфисы дрогнул.

— И что с того? Вон, поди ж ты, Салтычихе девяносто восемь, а может, и все сто давно, никто ведь не знает, — мотнув головой назад, куда-то в сторону деревни, Григорий недовольно насупился.

— И что?

— А ничего. Живёт себе потихоньку, сопит в две дырочки и помирать не торопится.

— Так то — Салтычиха, она и двести проживёт, такое барахло разве кому требуется? — Поправив на голове чёрный платок, Анфиса качнула головой и поджала губы.

— …а можи все человецы пойдём, надгробное рыдание, творящее песнь…

— Зря наша Любанька на себя брюки нацепила, — скосив глаза на стоявшую поодаль дочь, Григорий напряжённо повёл шеей, — вон, вся деревня на неё таращится, словно на жирафа в зоопарке. Чёрт-те что и с боку бантик, уж могла бы на похороны, как положено, в юбке явиться! — Григорий, ловя осуждающие взгляды соседей в сторону Любы, низко нагнул голову, и Анфиса увидела, как под загорелой кожей на скулах мужа стали расплываться горячие пятна малиновой темноты.

— И чего ты к ней цепляешься, она же городская, у них в Москве все так ходят, — попыталась урезонить раскипятившегося мужа Анфиса.

— Машка тоже городская, однако на то, чтоб отца с матерью не позорить, ума хватило. — Сжав зубы, Шелестов заиграл желваками скул. Шурша засохшими зубчиками, плакали редкими золотыми слезами берёзы; поднимаясь к самому Богу, уносились в звонкую синь вечности слова заупокойной молитвы, а в ушах Григория, отдаваясь многократным эхом, плыли густые волны переполнявшего его стыда.

— Ты глянь, Гришка сейчас со сраму под землю ухнется! — толкая мужа в бок, многозначительно повела бровями Вера. — Ты видел, какую гадость на себя их Любка нацепила? Это же додуматься надо было!

— А ей идёт. — Архипов, сосед Шелестовых, покосившись на жену, представил свою упитанную половину в городском брючном наряде и еле удержался, чтобы не прыснуть со смеху. — А ты, Верк, сознайся, из зависти Любку чернишь? Небось сама была бы не прочь щегольнуть, да на твои окорока ни одне штаны не налазают?

— Ах ты, охальник ты эдакий! — чуть не поперхнулась от возмущения Вера. — Что ты такое говоришь? Да я бы никогда не насмелилась на похороны в портках заявиться, тем паче к свекрови!

— Какая ж она ей свекровь, когда её Кирюха на Марье женатый? — одёрнул жену Архипов.

— Да мало кто на ком женат, Любка ей внука родила, — резонно возразила та.

— Если бы не покойный Савелий, царство ему небесное, никогда бы Кирюха на Марье не женился, — вступил в разговор стоявший неподалёку Смердин.

— Кто б на ком женился, а кто — нет, — это ещё тот вопрос, — шевельнув приплюснутыми широкими ноздрями, приглашённый на похороны Филька, вдовый мужичок лет шестидесяти из соседней деревни, сипло хлюпнул носом. — Я вам так скажу: Кирюха — ещё тот жук, не позарься он на Машкино приданое, ничего б из ентой затеи с женитьбой, окромя фантиков, не вышло. Не таковский был Савелий, оглоблю ему в дышло, штоб единственного сына в распыл пустить.

— Да ты Савелия не знал, он же не отцом — волком был. Убил бы парня, как есть, убил бы и бровью не повёл, — мотнул головой Архипов.

— Коли бы схотел — взял бы Кирька шапку в охапку да со своей Любкой мотанул, куды глаза глядели. — От усердия и для большей убедительности Филька слегка согнул колени и пристукнул по замызганной линялой штанине рукой. — А он, Кирька-то, о-о-ой, хапливый! Просчитал, что вмиг, без отца, без матери, может себе капиталу нажить, а Любка от него и так никуды не девается!

— Э-эх, не знал ты, Филька, Савелия, он бы сдох, а Кирюшку из-под земли достал и мозги из него вышиб, — повысил голос Архип.

— Да тихо вы, кажись, отец Валерий читать кончил, — цыкнула на мужчин Вера и, потихоньку отделившись от общей толпы, двинулась ближе к могиле; за ней потянулись остальные.

Народу проститься с Анной собралось много. Подходя к гробу, люди наклонялись над узеньким сухеньким личиком с заострённым подбородком, целовали Анну в холодный лоб, клали в ноги цветы и, бросая сочувственные взгляды на Кирилла, отходили в сторону, уступая место следующим.

Глядя на бесконечную людскую цепь, Кирилл чувствовал, как противно дрожат его колени и как где-то у самого горла бешено колотится горячей птицей сердце, и боялся только одного: поддавшись слабости, упасть. Словно в далёком, чужом сне, он видел, как накрывали крышкой гроб, и слышал, как, разносясь по кладбищу гулкими ударами, молотки загоняли в упругую свежую древесину блестящие гвозди. Ещё полностью не осознав своего одиночества, Кирилл нетерпеливо ждал того момента, когда, распрощавшись друг с другом, эти чужие навязчивые люди со своей назойливой жалостью наконец-то разойдутся по домам и, отдав последний долг той, для которой уже не существовало ни долгов, ни обязательств, оставят его в покое.

— Кирюшенька, если что, так ты заходи, не стесняйся…

— Сиротинушка ты, сиротинушка! Хорошим человеком была Аннушка, душевным…

— Прими наши искренние соболезнования…

Закрутившись цветным хороводом, безликие слова смешались с запахом поздних астр и, замелькав, потащили Кирилла по нескончаемому кругу за собой. Будто гигантская центрифуга, с силой прижимая его к борту, они дробили воспалённое сознание на сотни мелких частичек и, захлестнув мозг горячечной, обжигающей волной, застилали действительность кровавой мутной пеленой. Накаляясь, тонкая нить звуков, доведённая до грани тишины, постепенно переходила из комариного писка в нестерпимо оглушительный грохот, разрывающий барабанные перепонки и стирающий напрочь все другие звуки.

— Кирюшенька…

— Кирилл Савельевич…

— Уходите… — Закрыв ладонями лицо, Кирилл с силой надавил пальцами на глаза, и под закрытыми веками золотистым электрическим каскадом мигом разбежались тысячи блестящих искр. — Вы! Все! Уходите!!! Уходите все! Мне никто не нужен.

* * *

Накинув на плечи широкий шерстяной платок, Люба приоткрыла дверь кряжинской избы и, незаметно выскользнув на улицу, повернула за угол. На деревне было тихо, только за дальними тополями, у автобусной остановки, перекрывая бряканье расстроенной дешёвенькой гитары, слышались чьи-то голоса, да откуда-то из-за реки доносился рваный лай собак. Закатившись в бочку с водой, малиновый блин остывающего солнца разорвался на несколько продолговатых неровных полос и, оседая на дно тонкими слоями, стал медленно растворяться в сумерках сентября. После спёртого воздуха дома, насквозь пропитавшегося ядрёным духом солёных огурцов и забористого самогона, чистая стынь улицы показалась Любе особенно холодной. Кутаясь в платок, она зябко передёрнула плечами и, оглянувшись по сторонам, с трудом отворила скрипучую дверь сарая.

Когда-то добротный, сбитый из толстых дубовых досок, после смерти Савелия сарай потемнел и, покосившись без мужского догляда, стал проседать, медленно заваливаясь на один бок. Полопавшись в нескольких местах, дранка разошлась, и через прохудившуюся крышу, в едва заметные с улицы щели внутрь стала попадать вода. Сбитая из досок дверь начала постепенно опускаться, провиснув на перекошенных петлях, и, чтобы можно было войти в сараюшку, Анне пришлось снять порожек и прокопать в земле, около самого входа, неглубокую полукруглую канавку.

Внутри сарая почти ничего не изменилось. Всё так же, посверкивая разведёнными в разные стороны зубьями, красовались висящие на гвоздях вдоль стен огромные пилы, но теперь самые острия их блестящих треугольничков покрылись налётом бугристой ржавчины. Вдоль дальней стены, поднимаясь почти до перекладин, по-прежнему возвышались сложенные крестом ровные берёзовые поленья, но в том месте, где покоробившаяся дранка давала течь, от кладки пахло кисловатой прелью сырого дерева. В ближнем углу вложенные одна в другую стояли дырявые корзины, а рядом с ними громоздились угловатой жестяной пирамидой старые, проржавевшие вёдра, годившиеся только на то, чтобы по весне защищать рассаду от ночных заморозков.

Справа от двери, занимая почти треть сарая, как и в старые времена, лежало сено, и его терпкий духмяный аромат настоявшегося солнца заполнял собой всё свободное пространство. Однажды, страшно осерчав на маленького Кирюшку, посмевшего ослушаться его слова, покойный Савелий схватил стоявшую у печки кочергу и, не разбирая дороги, выкатив пьяные, в красных прожилках глаза, с рёвом понёсся за сыном вдогонку, и, кто знает, чем бы закончилось дело, если бы не сено, в которое они с Любаней догадались тогда закопаться с головой.

Пережидая родительский гнев, Кирюша и Любанька сидели в сене тише воды, ниже травы, боясь не только говорить, но и шевелиться. Застыв в немыслимо скрюченных позах, они сидели совсем рядом, плотно прижавшись друг к другу, и именно в тот день, в душистом колючем сене Кирилл впервые осмелился её поцеловать. Пересиливая страх быть обнаруженным ревущим от ярости Савелием, Кирюша крепко прижал Любу к себе и, не открывая глаз, с рвущимся от страха и счастья сердцем, неумело ткнулся в её губы. Потом на какое-то мгновение замер, боясь быть поднятым на смех, словно ожидая ее приговора, но, не встретив сопротивления, позабыв и о грозящей опасности, и о пьяном отце, навалился на Любу всем телом и, подмяв её под себя, принялся целовать сладкие губы, умирая от удовольствия и восторга. Дотрагиваясь до тёплой нежной кожи, прикасаясь щекой к тяжёлому шёлку густых волос и вжимаясь всё сильнее в податливое, одуряюще-желанное тело, он чувствовал, как, выворачивая душу наизнанку, непривычное ощущение острой боли и бесконечного блаженства наполняет каждую клеточку его существа немыслимо хмельным счастьем…

Раздвинув руками пахучее сено, Люба уселась на хрустящую подушку из колючих сухих стебельков травы и, запрокинув голову, закрыла глаза. Перемешиваясь с сумеречной осенней стынью, горьковатый дурманящий запах уходящего лета пропитывал окружающую тишину необъяснимой ностальгией, и, поднывая, глупое сердце словно требовало боли, раз за разом пытаясь вернуться туда, куда дороги не было. Сжав ладонью сухую траву, Люба почувствовала, как острые стебельки впились в кожу. Десять лет жизни, расколовшись на дни, рассыпались по скрипучим деревянным половицам сараюшки, словно лежалые зёрна ржи, и ничего из этого прошлого ни девочке, ни мальчику исправить было не дано. Откинувшись на сено, через щель в крыше Люба смотрела на темнеющее небо и твёрдо знала, что совсем скоро, через несколько минут, дверь сарая скрипнет, и, подводя черту, жизнь заставит её сделать выбор.

* * *

— Ты смотри-ка, чего деется — рыба-то косяками пошла. — Отделив от ломтя серого ноздреватого хлеба большой кусок, Архипов несколько раз приложил его к перепачканным усам и, отправив в рот, с прищуром кивнул в сторону двери, только что закрывшейся за Марьей.

— Ты у меня, Архипушка, точно сыч — всё усмотришь. — Подкладывая мужу на тарелку нарезанное пластами нежно-розовое, с тонкими прожилками сало, Вера перехватила направление его взгляда и, выразительно поиграв бровями, прикусила нижнюю губу.

— Невелика заслуга усмотреть, коли от тебя никто не скрывается. — Смердин потянулся через стол, прицелился и ткнул вилкой в миску с солёными рыжиками, но ушлый гриб, совершив обходной маневр, ловко ускользнул и, слюняво чмокнув, плавно вернулся на своё прежнее место.

— То, что у Любки с Кирюхой всё обретено, — коту понятно. — Подхватив рукой с тарелки два куска сала, Архип старательно уложил их на хлеб и, прижав пальцами, впился в розоватую мякоть зубами. — Как только ему конец службы выйдет, он свою законную быстро по борту пустит, — да на тёпленькое место.

— Нужен он Любке! — оттопырив губу, философски заметила Вера. — Что с него взять, кроме вшей на гашнике? Шелестова — краля сытая да холёная, такую содержать — пупок развяжется.

— Нужен, не нужен, а в сарайку шмыгнула. — Устав безуспешно тыкать вилкой в рыжики, Смердин поднял миску с грибами над столом и, наклонив её, вывалил большую половину в свою тарелку.

— Сдаётся мне, Марья это дело так не оставит, она хоть и тихая, а характером в отца, от своего не отступится, — с сомнением в голосе изрекла Вера.

— Дык в Маньке гонору-то будет поболе, чем в ентих двоих голубчиках сообча. — Проведя скрюченными артритом пальцами по плешивой макушке, Филька смачно хлюпнул носом.

— А что с её гонору пользы? Подаст Кирюшка на развод — детей у них общих нет, никакого имущества — тоже, тем же днём и печать в паспорт: холостой, — попробовал возразить Архип.

— Во-о-на как: холосто-о-й? — разведя руками, Филька облизнул губы. — Да куды ж ему на раззавод подавать, коли у него этого самого имущества и впрямь нету?

— Как нет, когда после Анны ему цельный дом остался? — напомнил Иван.

— И нужон ему опосля Москвы ентот дом, как козе самокрутка! — визгляво фыркнул Филька. — В карманах — по дыре, енститутов не кончил, — не жаних, а сказка!

— Не знаю, правда ли, нет, а только люди говорят, будто его из комсомолов выгнали, — словно сообщая великую тайну, понизила голос до шепота Вера.

— За что ж ему такой позор вышел? — от удивительной новости Иван даже опустил вилку.

— Чего не знаю, того не знаю, — досадливо протянула Вера, — да только думается мне, и тут без Любки не обошлось. Как думаешь, Архипушка, может, стоит выйти на двор, посмотреть, как бы у них там чего не вышло? — Сгорая от любопытства, Вера заёрзала на скамье, обтянутой небеленым холстом, и просительно посмотрела на мужа.

— Сиди, где сидится, и не лезь, куда не просят, — коротко цыкнул он. — Хоть Кряжин и сопля, не чета покойному Савелию, а всё ж мужик, и в своих бабах разобраться должен сам, без помощников.

— Октябрь, ноябрь, декабрь, — а там — рукой подать, и я — дома, поженимся, станем жить, как люди, — сбивчиво шепча, Кирилл торопливо прикасался к шее Любы губами и в упоении, закрыв глаза, вдыхал незнакомый запах дорогих духов.

— А как живут люди? — безотрывно глядя через щель на небо, Люба неспешно застёгивала пуговки на блузке и, чувствуя на своей коже горячее дыхание Кирилла, улыбалась одними губами.

— Ну, как?.. — Кирилл, приподнявшись на локте, перевернулся на живот и, наклонившись над Любой, растерянно посмотрел ей в лицо. — Как живут другие, так и мы станем жить: Мишка в мае окончит первый класс, мы с тобой возьмём отпуск и поедем все втроём куда-нибудь на море… А ещё лучше не на море, а к нам, в Озерки. Ты напечёшь нам пирогов, накроешь стол белой скатертью, а мы будем есть и нахваливать.

— А потом?

— Потом? — Кирилл ненадолго задумался. — Потом мы вернёмся в Москву, станем работать. Я пойду на завод, обучусь какой-нибудь профессии, токаря, например, или слесаря. Ты уйдёшь из своего горкома, нечего тебе делать в этом собачнике, устроишься в какое-нибудь другое место, и заживём мы дружно и счастливо. А через годик… — уткнувшись в волосы Любы лицом, Кирилл тихо засмеялся, — через годик мы родим Мишке братика… или сестричку, это уж как получится.

— А на что мы будем жить… долго и счастливо? — От осознания ожидающей её перспективы жить на зарплату токаря, Любе стало смешно.

— Какая же ты меркантильная! — улыбнулся Кирилл и, наклонившись над Любой совсем близко, провёл языком по её губам. — Глупенькая, разве в деньгах счастье? Я же люблю тебя! Так ты согласна выйти за меня замуж?

— Ай-ай-ай! Женатый человек, а предлагает девушке такие глупости!

Вздрогнув от неожиданности, Кирилл вскочил, но, не удержав равновесия, снова повалился на сено, а Марья, принуждённо рассмеявшись, широко распахнула дверь и вошла в сарай.

— Какого чёрта ты сюда притащилась?! — Вытаращив глаза и дрожа от злости, Кирилл попытался заслонить собой Любу, но Марья, сделав полукруг, обошла сеновал и, скрестив руки на груди, остановилась прямо напротив лежащей на сене парочки.

— Извините, если не вовремя, просто за тобой, Люба, из Москвы прислали машину, вот я и решилась вас побеспокоить: не дело это, вы тут милуетесь, а шофёр за рулём, как на иголках.

— Какая, к чёрту, машина?! — в бешенстве закричал Кирилл и, чувствуя, как к его щекам приливает волна горячей крови, вскочил на ноги. — Если ты сейчас же не уберёшься с глаз моих долой, я не знаю, что я с тобой сделаю!

От нахлынувшей злобы зубы Кирилла скрипнули, и, сжав кулаки, он был уже готов броситься на Марью, когда спокойный голос Любы заставил его прирасти к месту:

— Чего ты кричишь на Машку, словно буйнопомешанный? Сядь и прекрати устраивать цирк.

От неожиданности Кирилл потерял дар речи. Широко раскрыв глаза, он несколько раз ошалело моргнул, потом перевёл взгляд с Марьи на Любу… обратно и, с трудом сглотнув, шевельнул тяжёлым языком:

— Что всё это значит?

— Это значит, что за мной прислали машину, и мне пора возвращаться в Москву. — Вычищая из волос сухие травинки, Люба неторопливо поднялась на ноги, искоса взглянула на вконец растерявшегося Кирилла и, с презрением усмехнувшись, отметила, насколько жалким и смешным выглядит её бывший избранник сердца.

— Какая ещё машина? Откуда она взялась? — Оторопело глядя перед собой, Кирилл никак не мог собраться с мыслями.

— Прости, Кирюша, но все те годы, что ты мужественно вёл борьбу с собой, нам с Минькой нужно было как-то жить.

— То, что ты говоришь, — ужасно! — Кирилл что есть силы стиснул кулаки, чувствуя, как на него волнами, постепенно, накатывает тошнота. — Это же… Это же значит, что ты продала себя за деньги!

— А разве ты поступил как-то по-другому? — встав рядом с Любашей, Марья с презрением взглянула на мужа и, пренебрежительно дрогнув губами, бесшумно и коротко выдохнула.

— Я? А причём здесь я? — От сумбура в голове перед глазами Кирюши поплыли разноцветные пятна. — Причём здесь я, я тебя спрашиваю?! — нервно повторил он.

— Как это причём? Разве не ты, поганец, погнавшись за красивой жизнью в столице, женился на партийном положении дяди Миши, бросив в Озерках беременную Любку? — спокойно спросила Марья, и от её интонации по позвоночнику Кирилла побежали ледяные мурашки.

— Что она такое говорит? — переведя взгляд на Любу, словно ища поддержки, Кирилл беспомощно захлопал длинными ресницами, и под его смуглой кожей разлилась тёмная густота.

— Правду. — Взгляд Любы был холодным, глубоким и неузнаваемо жёстким.

— Неужели ты думаешь, что сможешь таким образом меня вернуть? — Полыхнув огнём, глаза Кирилла с яростью уставились Марье в лицо. — Ты, дрянь, всю мою жизнь сломала! Я тебя ненавижу!

— Да кому ты нужен, кусок дерьма! — спокойно проговорила Марья и, обернувшись к Любе, добавила: — Там, у крыльца, тебя дожидается «Волга», так что ты не очень-то задерживайся. А с этим… — кивнув на Кирилла, Марья усмехнулась, — этим барахлом можешь распоряжаться, как хочешь, я в претензии не буду. При первой возможности я подаю на развод. — Развернувшись, Марья сделала шаг в сторону двери, но, уже взявшись за ручку, внезапно остановилась. — Да, и ещё: если в течение тех трёх дней, что ты будешь находиться в увольнении, ты не соизволишь заехать в мою московскую квартиру и забрать своё тряпьё, я выброшу его на лестничную клетку. Ещё раз извините, что помешала вашей важной встрече, — с издёвкой проговорила она и, бросив на обоих неприязненный взгляд, вышла на улицу.

— Вот сволочь! — с сердцем выдохнул он. — Обязательно ей нужно всё испортить.

— Да, в общем-то, портить было особенно и нечего. — Одёргивая пиджак, Люба приблизилась к двери. — Будь здоров, Кирюша, мне пора.

— Что значит нечего? — Шагнув вслед за Любой, Кирилл схватил её за плечи и, повернув лицом, прижал её к себе. — Как это нечего, глупая? У нас же с тобой всё решено.

— Решено? Что решено? — не пытаясь сопротивляться, но и не выказывая радости, что она находится в объятиях Кирилла, спокойно спросила Люба.

— Свадьба… — Предчувствуя нехорошее, Кирилл ослабил руки и ощутил, как от затылка к темени начала разливаться тупая свинцовая боль.

— Никакой свадьбы у нас с тобой, Кирюшенька, не будет. — Вскинув голову, Люба посмотрела на Кирилла долгим взглядом, и её глаза вызывающе сверкнули в темноте жёлто-зелёным кошачьим блеском.

— Но мы же уже всё решили! Какая же ты!.. — чувствуя, как слова, проваливаясь в темноту, с каждым мгновением отдаляют его от желанной цели, Кирилл сжал губы и глухо застонал. — Я же из-за тебя перевернул горы! Я же пожертвовал ради нашей любви всем, даже комсомольским билетом!

— Я тебя об этом не просила. — Сбросив руки Кирилла со своих плеч, Люба подошла к двери.

— Как же мне без тебя жить? — с надрывом прошептал он.

— Это вопрос не ко мне, — ровно произнесла она и, шагнув, исчезла в темноте.

* * *

— Жалко, что твой Берестов не расщедрился на отгул! — Проведя по губам алой помадой, Кропоткина поправила на горле воротник водолазки и, тряхнув копной роскошных светлых волос, с сочувствием посмотрела на подругу. — Надо же, как неудачно: Мишку со Славиком в октябрята принимают, а этот пуп земли тебе рабочую субботу вкатал!

— Ты же понимаешь, что альтернативы нет, — с огорчением развела руками Люба. — Сегодня у него в ресторане какая-то страшно важная встреча, и, разумеется, исключительно в качестве одолжения меня попросили сопровождать шефа лично.

— А если ты откажешься, тогда что? Ведь не каждый же день у единственного сыночка такое торжество? — Услышав тяжёлый вздох подруги, Лидия всё поняла без слов. — Да ладно, Люб, не переживай, я с собой фотик возьму, «Зенит» — мощная штука, это же тебе не какая-нибудь «Смена»! Всё будет в порядке. Отдадим плёночку в фотоателье, напечатаем всё в двойном экземпляре, а потом как-нибудь вечерком под рюмашечку кофейку всё это вместе посмотрим.

— Ты там за Мишенькой повнимательней присмотри, — с плохо скрываемой завистью в голосе произнесла Любаша.

— Уж могла бы и не говорить! — оценивающе оглядев себя в зеркале, Лидия поправила свисающую на глаза пушистую чёлку. — Ладно, мне пора уходить, а то опоздаю — сбор у школы в одиннадцать, а сейчас уже половина. Кстати, ты не в курсе, зачем нас так рано собирают? В музее мы должны быть в двенадцать, а от Киевской до площади Революции — рукой подать, самое большее минут десять.

— Хорошо, если вы к двенадцати на место попадёте: тридцать первоклашек — это похлеще цунами будет, — уверила её Люба и, представив рассыпавшихся, как горошины, по платформе метро перваков, невольно улыбнулась. — Интересно, ещё чьи-нибудь родители едут?

— Да кто их знает! Лариса Павловна говорила, что, кроме неё, поедет пионерская вожатая, классная руководительница параллельного класса, несколько человек от родительского комитета и ещё какая-то учительница, она в старших классах не то английский, не то французский ведёт, я толком не поняла.

— А зовут эту англичанку как? — Словно в предчувствии неладного сердце Любаши сжалось и, затрепыхавшись, с силой ухнуло под лопаткой.

— Ты думаешь, я помню? — не придавая особенного значения Любиному вопросу, Лидия щёлкнула никелированным замочком кожаной сумочки и, торжественно улыбаясь, достала из неё свёрнутые бумажки. — Чуть не забыла, смотри, что я купила: праздничный тираж! — Расправив билетики «Спортлото», она поискала глазами ручку. — Где тут у тебя что-нибудь, чем можно написать?

— Вот не думала, что ты такая наивная, да ведь все лотереи — сплошное надувательство. Играть в азартные игры с государством против самого государства? Бред какой-то! — Выдвинув ящик, Люба протянула подруге карандаш. Ты кого-нибудь знаешь, кто выиграл в эту галиматью больше рубля?

— А бабка с первого этажа? Тамара… ну, как же её? — Лидия вопросительно посмотрела на Любу, повернув голову по-птичьи, набок, и щёлкнула в воздухе пальцами. — Ну, бабка, которая все время за всеми из-за шторы подглядывает: кто с кем пришёл, чего в сумке принёс… Тьфу ты, как всегда, вылетела фамилия из головы! Да и фамилия-то простая… Стой… Груздева… нет… Гвоздева! Вспомнила: Тамара Капитоновна Гвоздева! — обрадованно проговорила Лидия, и её лицо просияло. — Наверное, с месяц или чуть больше, в конце августа, как только в газетах вышли результаты последнего летнего тиража, выяснилось, что эта старая клюка выиграла двести рублей. Да ты что, разве не помнишь, она же каждому встречному-поперечному трезвонила, сколько ей счастья привалило? — Видя, что воспоминания Любани ей реанимировать не удаётся, Лидия безнадежно махнула рукой и принялась пояснять: — Получила эта грымза в Сберкассе двести рубликов — и давай по магазинам носиться, холодильник добывать! Целую неделю подошвы стирала, и, только представь себе, — нашла! В самом начале сентября у нас в «Свете» выбросили в свободную продажу «Юрюзань», правда, не предел мечтаний, но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят — хорошо хоть такой смогла отхватить. Нет, ты скажи, с чего это некоторым так везёт? Прошлый год на ДОСААФовский билет ей радиоприёмник выпал, сейчас — холодильник хапнула. Ты, часом, не знаешь, зачем одинокой бабке второй холодильник, она что, к войне готовится?

— Ты чего обстоналась, словно Богом обиженная? Тебе что, хлеба под икру не хватает? Дался тебе этот холодильник! — В досаде на то, что легкомысленная Лидка вместо нужной информации вытряхивает на её голову всякую чушь, Люба была готова вспылить, но вовремя заставила себя остановиться. — Отстань ты от бабки, ты ж не бедствуешь, тебе эта «Юрюзань» и даром не нужна, даже и со знаком качества, верно?

— Дело не в «Юрюзани», а в справедливости. У нас в стране что? Социализм. А значит, все трудящиеся должны получать равное количество материальных благ, — упрямо проговорила Лидия.

— Ты сама-то слышишь, чего говоришь, трудящаяся ты моя? — невольно рассмеялась Люба. — Знаешь что, давай отмечай номера и ступай к школе, а то и впрямь опоздаешь.

— Тогда не тяни резину. — Свято веря в то, что в конце концов ей обязательно должно повезти, Лидия поднесла карандаш к бумаге. — Диктуй.

— Два, шестнадцать, девятнадцать, двадцать восемь, тридцать четыре, — скороговоркой наобум брякнула Люба и, дождавшись, когда подруга проставит в пустых клеточках билетов заветные крестики, поспешно выдернула из её руки карандаш. — Ну всё? Готова?

— А как же? — Повязав вокруг шеи шёлковый платок, Лидия набросила на плечи плащ. — Ой, чуть не забыла, а фотик-то? — Цепляя носком пятку, она скинула туфли и бегом бросилась в комнату. — Вот сейчас бы номер был! — Бросив взгляд на часы, охая и причитая, Лидия завертелась в прихожей юлой.

— Да не суетись ты, они ещё всё равно в школе, в актовом зале, по сто первому разу монтаж прогоняют. Лариса Павловна сказала, что раньше одиннадцати они с места не тронутся, а сейчас — без четверти, так что можешь особенно не бежать, — успокоила подругу Люба. — Всё взяла?

— Да вроде всё. — Остановившись на секундочку в дверях, Лидия сосредоточенно задумалась, перебирая в уме, не забыла ли она в спешке чего-то важного. — Ключи, деньги на проезд… — скороговоркой зашептала она, — фотик, салфетки, носовой платок… Любань, вспомнила! — Остановившись в самых дверях, Лидия обернулась, и лицо её озарилось счастливой улыбкой.

— Чего ты вспомнила? — Зажав пальцем собачку замка, Люба с недоумением посмотрела на сияющее лицо подруги.

— Я вспомнила, как зовут англичанку, про которую ты спрашивала.

— И как же? — Дёрнувшись, сердце Любы пропустило удар.

— Её зовут Марья Николаевна! — Боясь опоздать, Лидия решила не дожидаться лифта и застучала каблуками по ступеням. — Марья Николаевна… Кружина…

— Кряжина, — машинально поправила Люба.

— Точно!.. — удаляясь, голос Лидии прозвучал этажом ниже и затих.

— Точнее не бывает… — Горько усмехнувшись, Люба тряхнула волосами и отпустила металлическую собачку дверного замка.

* * *

Щёлкнув замком, Любаня тяжело вздохнула: ничего хорошего в том, что в школе, где учился Мишенька, внезапно объявилась жена Кирилла, не было. И в том, что английский изучался не с первого класса, а только с четвёртого, утешительного тоже мало. С одной стороны, переводить ребёнка в другое место только из-за того, что Машке вздумалось устроиться на работу именно сюда, а не куда-нибудь ещё, было не с руки, тем более что районная школа, куда начал ходить Минечка, была чуть ли не во дворе их дома, но с другой — постоянная жизнь на вулкане, что ни говори, — дело малоприятное.

В том, что рано или поздно Марья натолкнётся на фамилию Шелестов, Люба не сомневалась ни на минуту, вопрос в другом: хватит ли у Машки выдержки и порядочности, чтобы не использовать мальчика в качестве оружия, с помощью которого можно будет снова подобраться к Кириллу. В вызывающе дерзкие слова этой серой мыши Люба не верила: даже если бы мир треснул пополам, Машка и то не согласилась бы выпустить из своих цепких коготков того, что она считала своей собственностью. Ровно через полгода должен был демобилизоваться Кирилл, и то, что, вернувшись в Москву, он непременно попытается встретиться со своим сыном, Марья наверняка уже давным-давно просчитала.

Относительное затишье могло длиться еще шесть месяцев, и за это время Машке, без сомнения, представится случай вычислить Мишу, это было ясно, как дважды два. Каких-то провокаций со стороны Голубикиной по отношению к себе Люба не опасалась, а вот отзывчивого и впечатлительного Мишу, трепетно хранящего память о своём погибшем на войне псевдоотце и ни сном ни духом не ведающего об отце настоящем, ничего не стоило привести в состояние паники. До возвращения Кирилла из Мурманска в Москву, хотелось того или нет, этот вопрос надо было как-то решить, независимо от того, вычислит Машка Мишеньку сейчас или месяцем позже. Тянуть со всем этим больше не имело смысла…

Почувствовав, что от всех этих неприятных, муторных мыслей у неё раскалывается голова, Люба приложила прохладные кончики пальцев к вискам: в конце концов, до того времени, как ей волей-неволей придётся разрубать этот гордиев узел, оставалось по крайней мере несколько месяцев, и доводить себя до головной боли именно сегодня, за час до важной встречи, где она должна выглядеть конфеткой, было попросту неумно.

Раскрыв свою сумочку, Любаня в последний раз проверила, на месте ли носовой платок, пудреница, губная помада и прочие необходимо важные женские атрибуты. Удостоверившись, что ничего не забыто, она защёлкнула замок и, посмотрев на своё отражение в зеркале, с удовольствием констатировала, что в свои двадцать семь выглядит не просто как конфетка, а как дорогая конфетка.

Вздёрнув подбородок, Любаня улыбнулась, и от этого её лицо сердечком озарилось тёплым матовым светом. Прищурив по-кошачьи блестящие жёлто-зелёные глаза, она чуть-чуть склонила голову набок и, хлопнув пушистыми, подкрашенными густой чёрной тушью ресницами, придала лицу неуловимо-наивное и по-женски очаровательно-беззащитное выражение, устоять перед которым не был в состоянии ни один мужчина.

Наклонившись над полочкой трюмо, где ровным рядком стояли баночки с кремами и флаконы с дорогими духами, Любаня выгнула спину и оценила открывшуюся в расстёгнутом вырезе блузки панораму. Повиснув на тонкой цепочке, небольшой золотой кулон оттенял смуглую кожу груди; в распахнутый вырез кофточки был виден лишь её тёплый соблазнительный тон да самый верх глубокой ложбинки, уходящей под блузку. Прикоснувшись к застёжке, Люба несколько секунд помедлила, а потом, легко двигая пальцами, стала неторопливо расстёгивать кругленькие пуговки трикотажной блузки до тех пор, пока в вырезе не показался край чёрного, отделанного дорогим кружевом импортного бюстгальтера. Теперь косоглазие всем мужчинам, присутствующим за столом, обеспечено. Люба распрямилась и, поправив рукой кулон, потянулась за своими любимыми «Клима», когда в прихожей раздался звонок.

— Вот что значит собираться второпях! — Решив, что за дверью стоит Лида, явно позабывшая в спешке что-нибудь важное, Люба наскоро подушилась и, поставив флакон с духами обратно на полку, поспешила в прихожую. — Сейчас, Лидусь, одну секундочку! — Дважды повернув вертушку замка против часовой стрелки, Люба распахнула дверь, но, увидев стоявшего за порогом человека, невольно отпрянула и попыталась её захлопнуть.

— Не стоит. — Ловко просунув ботинок в образовавшуюся щель, Кирилл нажал плечом на дверь и, без труда открыв её, не спросясь, шагнул через порог.

— Что тебе здесь надо? — Люба отступила на несколько шагов, растерявшись от неожиданности, и окинула долговязую фигуру Кирилла неприязненным взглядом.

— Ну, во-первых, здравствуй, — подтолкнув дверь локтем, Кирилл дождался, пока за его спиной раздастся щелчок замка, и, подняв глаза, смерил Любу непривычно холодным взглядом.

— Откуда ты взялся? Почему ты в Москве, а не в Мурманске? — Глядя в непроницаемо-твёрдое, похожее на маску лицо Кирилла, Люба почувствовала, как под ложечкой у неё неприятно засосало. — Зачем ты пришёл, я же тебе, по-моему, вполне ясно сказала, что не хочу иметь с тобой ничего общего и чтобы ты, наконец, оставил меня в покое? — Словно стараясь отгородиться от незваного гостя, Люба скрестила руки на груди и воинственно вскинула подбородок.

— По вполне объяснимым физиологическим причинам не иметь ничего общего у нас с тобой, к сожалению, уже не получится. — Кирилл искривил губы в улыбке, глядя сверху вниз на растерявшуюся Любаню, но его глаза были по-прежнему холодны, и от всей его фигуры веяло какой-то искусственностью и злым морозцем, от которого Любе всё сильнее и сильнее становилось не по себе. — Если ты вообразила, что я пришёл вымаливать у тебя любовь, то советую оставить эти глупые иллюзии при себе. После нашего объяснения в Озерках я сам больше не хочу тебя видеть и ничего не хочу о тебе знать, так что, если бы дело касалось тебя одной, не сомневайся, моей ноги в этом доме больше бы не было, — безразлично бросил он, и Люба ощутила, как, противясь услышанному, помимо её воли и вопреки здравому смыслу, с самого донышка её души начала подниматься глухая обида.

— Тогда какого чёрта ты сюда заявился? — Стараясь не копаться в охвативших её чувствах, Любаша со злостью царапнула взглядом по лицу Кирилла.

— Я пришёл не к тебе, а к своему сыну, — удовлетворенно ухмыльнулся Кирилл, всматриваясь в рассерженное лицо Любы. — А ты думала, я пришёл покуситься на твою бесценную девственность?

— Что?! — Не веря своим ушам, Люба опустила руки и с негодованием взглянула на Кряжина. Расслабленно привалившись к косяку и склонив голову набок, он наблюдал за ней, как кот за мышью, и в его глазах прыгали весёлые огоньки.

— Если ты не расслышала, мне не сложно повторить ещё раз: твоё достояние не представляет для меня никакой ценности, то есть не стоит ни гроша, — нагло ухмыляясь, неторопливо пояснил он, и Люба почувствовала, как от его несусветного нахальства у неё уходит из-под ног земля.

Перед её глазами поплыли разноцветные круги. Она набрала в рот побольше воздуха и, возмущённо выдохнув, стала медленно заливаться малиновой краской. Прыгая, круги лопались мыльными пузырями и, разлетаясь на тысячи мельчайших капелек, вздрагивали сине-жёлтыми электрическими искрами. Дрожащие искры скатывались вниз и гасли, а в затылке, заливая голову нестерпимым кипятком, растекалась горячечная муть.

— Где мой сын? — перекрывая глухой стук молоточков в ушах, голос Кирилла вторгся в сознание Любы и отдался в её голове нестерпимой болью. Кирилл отодвинул Любу рукой, словно ненужный предмет, сделал два шага вперёд, заглянул в пустую комнату и, повернувшись к Любаше лицом, остановился в проёме двери. — Я тебя спрашиваю: отвечай, где Михаил?

— Его нет, — от чудовищной головной боли её начало мутить. Она с трудом сглотнула и ощутила, как, распирая стенки гортани, вниз ухнул неподатливый тяжёлый ком.

— Вижу, что нет. Где он? — Обдирая Любу жёстким взглядом, Кирилл приблизился к ней вплотную и демонстративно медленно опустил глаза к чёрному кружеву белья.

— Зачем ты приехал? Испортить мне жизнь? — Под взглядом глаз цвета горького шоколада её сердце начало давать сбои. Люба попятилась и коснулась спиной косяка двери.

— С определённого времени твоя жизнь меня не интересует, хотя ты и относишься к тем женщинам, которые: есть — убил бы, нет — купил бы. — Глядя на то, как трясущимися пальцами Люба безуспешно пытается пропихнуть крохотные перламутровые пуговки в тонкие шёлковые петельки, Кряжин открыто усмехнулся. — Тебе помочь?

— Обойдусь, — огрызнулась она, но пальцы, подрагивая, раз за разом соскальзывали с круглой поверхности пластмассовых шариков, и непослушные пуговки пролетали мимо петелек.

— Напрасно, — оскорбительно ухмыльнувшись, Кряжин ободрал взглядом точеную фигуру Любы. — Так где сын? — По взгляду, брошенному Кириллом на наручные часы, Люба поняла, что времени у него в обрез.

— Миша на дне рождения у друга, сегодня же суббота, — не моргнув глазом, соврала она.

— И во сколько тебе за ним идти? — Несмотря на все попытки скрыть свои чувства, Кирилл выглядел разочарованным.

— Я сейчас должна уехать по делам, раньше восьми мне не обернуться, но, если ты можешь подождать… — Теперь она знала наверняка, что Кирилла поджимает время и, закусив удила, уверенно гнула свою линию.

— Твоя щедрость не знает предела. К сожалению, куковать на лестничной клетке до ночи мне не позволяют обстоятельства. — Ещё раз бросив взгляд на наручные часы, Кирилл едва заметно нахмурился. — Надеюсь, ты сказала мне правду, и Миша действительно веселится на детском празднике, иначе…

— Иначе что? — придя в себя, Люба расправила плечи, и в её глазах полыхнул огонь.

— А иначе… — Кирилл, сделав резкий шаг вперёд, схватил Любу обеими руками за шею и, не спеша, наслаждаясь её растерянностью, провёл пальцами по смуглой коже шеи сверху вниз и обратно.

— Иначе что? — Почувствовав у себя на лице его горячее дыхание, Люба прикрыла ресницы, и по всему её телу разлилась горячая волна желания. Откинув голову назад, она ощутила, как крупно и часто бьётся её сердце и, облизнув губы, расслабленно выдохнула.

— Если, не дай Бог, ты меня обманула, — его пальцы, лаская, снова прошлись по нежной коже шеи, — если только ты посмела сказать мне неправду… я узнаю об этом и найду тебя из-под земли! — Оттолкнув от себя Любу, Кряжин презрительно изогнул губы и, проведя ладонями по брюкам, будто вытирая испачканные в грязи руки, взялся за ручку двери.

* * *

— Октябрята — будущие пионеры! — зазвенев, голос маленькой первоклассницы восторженно дрогнул.

— Октябрята — прилежные ребята, любят школу, уважают старших! — звонко выкрикнув свою строчку, маленький розовощёкий толстячок в сером форменном пиджачке искоса взглянул на учительницу и, заметив её одобрительный кивок, облегчённо выдохнул.

— Октябрята — правдивые и смелые, ловкие и умелые! — с надрывом в голосе прочла наизусть девчушка, стоящая в первом ряду, огромный бант которой, привязанный на самой макушке, застилал всю панораму стоявшему позади неё худенькому светлому мальчику. Вытягивая шею, словно гусь, тот вставал на цыпочки, но белое облако капроновых лент надёжно укрывало от него и причудливые витые вазы за стеклом, и фотографии на стендах, и гордый профиль великого вождя на картине.

— Октябрята — дружные ребята, читают и рисуют, играют и поют — весело живут! — чувствуя, что от восторга его сердце готово разлететься на сто кусочков, Мишаня высоко вскинул голову, и, передавая почётную вахту другу, с чувством исполненного долга сжал Славкину ладонь.

Кропоткин, растерянно моргнув, повернул голову к Шелестову, и в его глазах отразилось полное недоумение. В том, что пришла его очередь читать, не было никакого сомнения, но, как на грех, простая и ясная, десятки раз повторенная под сводами родного актового зала коварная строчка в самый нужный момент напрочь вылетела из Славкиной головы. Подавленно сглотнув, он прислушался к недоброй тишине, нависшей над его бестолковой головой дамокловым мечом, но, бессильный что-либо исправить, уловил только мелкое и частое постукивание своих собственных зубов.

— Только тех…

Шёпот Ларисы Павловны, казалось, был слышен на другом конце длиннющего парадного зала, но на застывшего в столбняке Славку её слова не произвели ни малейшего эффекта. Оторопело моргая, он облизывал дрожащие губы, но вместо заученной строчки, которую ещё час назад знал лучше собственной биографии, в его сознание, растекаясь липким страхом, вползала оглушительно немая пустота. Славик безотрывно глядел на портрет всемогущего вождя всех народов и леденел от предчувствия непоправимой беды, но по-прежнему не мог произнести ни звука. Слабо шевельнув заледеневшими от страха пальцами, он беспомощно задёргал лицом, и его глаза стали постепенно наполняться слезами.

— Кропоткин! Только тех… — пытаясь выкрутиться из неловкой ситуации, Лариса Павловна отбросила условности и перешла с шёпота на нормальный голос. — Только тех…

Противная липкая тишина, нарушаемая слабым гудением люминесцентных ламп под потолком, окутала Кропоткина со всех сторон. Раздавленный её тяжестью и ощущением собственного ничтожества, сгорая от отчаяния и стыда, Славка стоял в строю, и, чувствуя, как, будто ошпаренные, полыхают его оттопыренные уши, всё ниже и ниже опускал голову под укоризненным взглядом Ильича в алых знамёнах.

— Только тех, кто любит труд!.. — неожиданно голос Мишани разрезал студенистую тишину вокруг друга, и, рухнув на алую дорожку ковра, она разлетелась десятками звонких, как колокольчики, детских голосов:

— Октябрятами зовут!

Остановившись перед ковровой дорожкой, родители, вожатые и учителя выстроили детей парами и, замкнув группу, начали медленно подниматься по ступеням Мавзолея.

— Господи, хоть бы тут всё прошло без сучка без задоринки! — Вспоминая неловкую заминку в монтаже, Лариса Павловна поискала взглядом непутёвого Кропоткина, но тот, благополучно миновав ступени, уже успел скрыться в тёмном проёме входа. — Хорошо хоть Миша Шелестов вовремя сообразил, что надо делать, а то был бы мне от начальства нагоняй по первое число. Надо же, как в жизни бывает, — обернувшись к Марье, учительница слегка качнула головой, — такие разные мальчики, а друзья — водой не разольёшь. Вот тебе и без отца! — назидательно добавила она и, замолчав, шагнула в тёмный холодный провал огромных дверей.

— Шелестов?.. Миша?!.

Завертевшись цветным калейдоскопом, разрозненные кусочки сами собой стали складываться в одну чёткую картинку, и внезапно Марья ощутила, как к горлу подступило что-то тошнотворно-солоноватое. Утонув в тягучих звуках траурного марша, она машинально перебирала ногами, а её мысли, сталкиваясь, цепляясь друг за друга, носились в сознании беспорядочным роем. …Вот тебе и без отца… Вот тебе и без отца… Слова учительницы, раздваиваясь, бились где-то в подкорке и, отдаваясь звенящим эхом, разламывали голову на части. Всё верно, всё сходится: смуглый, высокий, с тёмно-карими, как у Кирюши, глазами… Дом на Набережной, в середине февраля тому мальчику исполнилось бы семь, возраст подходящий, всё верно… Верно… Как же она сразу не смогла догадаться?..

Пересекаясь в одной точке, пронзительные лучи прожекторов выхватывали из темноты высокий постамент, на котором стоял гроб с телом великого Ленина. Минька, слыша гулкие удары своего сердца, до рези в глазах всматривался в знакомые черты, и по его телу пробегал озноб восторга и бесконечной, какой-то высокой и пронзительно-звонкой гордости. Стараясь не растерять из этой незабываемой, одновременно страшной и величественной картины ни одной крупицы, Минька жадно перебегал глазами с вишнёвого бархата высокой подушки на серебрящиеся зеленовато-голубые драпировки у изголовья и, сражённый увиденным воочию чудом, не слышал и не видел ничего вокруг себя.

Незаметно расстегнув пуговицу пальто, он просунул за пазуху ладонь и, нащупав пальцами пятиконечную звёздочку с золотистым портретом маленького мальчика в центре, провёл пальцем по всем пяти лучам поочерёдно. Стараясь продлить волшебный миг сопричастности с великим человеком, он едва шевелил ногами, но бездушная в своей непреклонности толпа шаг за шагом увлекала его за собой, к дверям, и от этой вселенской несправедливости у Мишани на глаза наворачивались слёзы. Миша истово повторял про себя клятву октябрёнка, зажав ладошкой маленькое пятиконечное счастье и свято веря в то, что сможет прожить свою жизнь, как завещал великий Ленин, — по совести. Так, как прожил свою погибший на неведомой войне отец и как живёт хранящая о нём память мать.

* * *

— Как сказал великий классик марксизма, от каждого — по способностям, каждому — по потребностям, прошу! — небрежно указав на тяжёлые стеклянные двери «Славянского базара», Берестов слегка склонил голову и на короткий миг прикрыл ресницы, но почти сразу же распрямился, и в этом элегантном жесте было столько изящества и уверенности, что, казалось, он приглашает гостей не в государственный ресторан, а в собственные апартаменты.

— Иван Ильич, какая радость!

Углядев Берестова через двойные стёкла, пожилой швейцар в вишнёвой униформе с золотыми галунами на рукавах и фуражке торопливо распахнул дверь перед желанным гостем, и его лицо осветилось счастливой улыбкой. Он всем телом подался вперёд, преданно глядя в глаза и согнувшись ровно настолько, чтобы обозначить, что его уважительный поклон — много больше, чем простое приветствие, но не настолько, чтобы начисто позабыть о чувстве достоинства, приличествующем швейцару столь респектабельного заведения.

— Здравствуй, Фёдор, — покровительственно кивнув, Берестов достал из кармана сложенный четвертной и привычным жестом отправил его в нагрудный карман швейцара.

— Благодарю покорно. — Дармовой четвертной заставил Фёдора заметно изменить угол наклона, и, словно притянутый к полу весом всего того, что можно купить на эти двадцать пять рублей, он согнулся в глубоком поклоне.

— Ну-ну, будет, — Берестов покровительственно похлопал Фёдора по плечу, и, восприняв этот жест как знак того, что показательную часть можно считать оконченной, швейцар разогнулся.

— Здравствуйте, прошу вас, проходите. — Фёдор приветственно улыбнулся всем вошедшим и, символически коснувшись локтя Любы, словно передавая ей почётных гостей с рук на руки, указал на гардероб. — Александр Викентьевич, будьте так любезны!

— Иван Ильич! — Быстро, но без суеты Александр Викентьевич отворил низенькую дверку гардероба и сделал несколько коротеньких шажков навстречу дорогим гостям. — Сколько лет, сколько зим! А я всё думаю, что-то давно к нам Иван Ильич не жалует, уж не обиделся ли на что?

Профессионально изобразив на лице испуг, он широко раскрыл глаза, слегка развёл руки в стороны и на короткий миг замер, по внешним, уловимым только для него одного признакам пытаясь определить, насколько важны для Берестова приглашённые им люди, и, следовательно, безошибочно установить очерёдность, в которой он должен был обслужить присутствующих в компании дам. По каким признакам ему удавалось об этом догадаться, тем более за такой короткий срок, было абсолютно не ясно, но на памяти Берестова интуиция не подвела Александра Викентьевича ни разу, хотя подобная возможность (уж стоит поверить на слово) предоставлялась ему неоднократно.

— Мадам разрешит? — Гардеробщик метнул в сторону Берестова молниеносный взгляд и сделал шаг в сторону незнакомой женщины в длинном приталенном пальто. Увидев, что уголки губ Ивана Ильича одобрительно дёрнулись, он облегчённо выдохнул.

Конечно, на первый взгляд могло показаться, что радужный четвертачок швейцара выглядел намного привлекательнее красненького червончика гардеробщика, но это только на первый взгляд. Фёдору полагались чаевые за саму возможность проникнуть в ресторан, причём такса не зависела от числа вошедших, тогда как в гардеробе каждый воспитанный кавалер, желая оставить благоприятное впечатление, платил за свою даму отдельно. Разумеется, платили далеко не все и далеко не всегда, но если приплюсовать корпоративные банкеты и тех, кто заказывал кабинеты на втором этаже, то спорить с очевидностью было трудно: набегавшие за день чаевые гардеробщика, уютно сидящего в тепле и покое, в несколько раз перекрывали ту сумму, которую получал швейцар, часами выстаивая между дверьми на ногах и ежедневно подвергая себя возможности простудиться.

— Любовь Григорьевна, пожалуйте плащик. — Не скрывая своего восхищения, Александр Викентьевич окинул взглядом роскошную фигуру Шелестовой, рядом с которой худенькая блондиночка с остреньким носиком и маленькими, как у ребёнка, ручками выглядела захудалой серенькой мышкой.

— Спасибо, Саша, как всегда, в точку, — едва слышно кинул довольный Берестов. На правах хозяина, пропуская гостей перед собой, он задержался в дверях зала. Потом запустил руку вовнутрь дорогого английского пиджака, зажал между указательным и средним пальцем две десятирублёвые бумажки и, достав их, небрежным жестом сунул в карман обслуги. — И откуда, скажи мне на милость, у тебя такой собачий чуй? — Не соизволив дождаться ответа, Берестов одобрительно хмыкнул и, на ходу проведя частой расчёской по волосам, прошёл в зал.

За последние четыре года Люба часто бывала в «Славянском», но каждый раз, приезжая сюда, не уставала восхищаться. Здесь, на Никольской, ей нравилось без исключения всё: и длинная улица, похожая на реку, закованную в гранитные берега, и величественные колонны у входа, и кружевная канитель фронтонов. Смешное старинное «мадам» и вишнёвая ливрея швейцара, полумрак длинного зала с тёмными гнутыми перекрытиями потолка и пузатый граммофон на столике у стены, небольшой фонтан с живыми черепахами возле сцены и белые скатерти, стоящие колом от крахмала. Все — от небольших гравюр на стенах до запаха натёртых до блеска паркетных полов — было пропитано аурой старой Москвы, уютной, доброй и неповторимо прекрасной.

— Что будем заказывать? — Взглянув на Любу поверх папки с меню, Берестов сдержанно улыбнулся, вспомнив о том, как в одно из первых посещений этого ресторана он предложил своей спутнице попробовать исключительно сытный и редкий суп из свежей черепахи и её бурную реакцию, неожиданно последовавшую за его мирной инициативой. — Может быть, начнём с чего-нибудь лёгкого, с какой-нибудь фирменной закусочки?

— Я, признаться, здесь раньше не бывал, — отложив папку на стол, Аркадий Дмитриевич Кристалинский, высокий представительный блондин лет сорока пяти, с прозрачными, светло-голубыми, как речная вода, глазами обезоруживающе улыбнулся, — так что отдаю сегодняшнее меню вам на откуп: что закажете.

— У дам какие-нибудь пожелания будут? — Любезно улыбнувшись, Иван Ильич посмотрел на блондинку напротив, и по её короткому взгляду, а вернее, по её быстро опущенным ресницам Люба каким-то седьмым чувством поняла, что вальяжный Берестов произвёл на неё неотразимое впечатление.

— Полностью полагаюсь на ваш вкус, — скромно потупила глазки та, и внутри Любы всё перевернулось от возмущения. Ах ты, мышь белая! Положила глаз на чужого мужика и строит из себя ангела во плоти!

— Будьте добры, — щёлкнув пальцами, Берестов подозвал официанта, — для начала нам яблочек, фаршированных селёдочным омлетом, и борща с уткой и черносливом. — Вопросительно обведя взглядом сидящих за столом, словно ожидая возражений, он немного помолчал.

— Всё в четырёх экземплярах? — Молодой человек с белоснежной салфеткой, переброшенной через левую руку, сделал в маленьком блокнотике какие-то пометки.

— В четырёх, — не дождавшись возражений от спутников, подтвердил Берестов.

— Что будете заказывать на горячее? — Лицо и поза молодого официанта выражали предельную сосредоточенность и готовность угодить.

— Пожалуй, принесите нам телячьи мозги в сухарях, жульен, ушное из баранины и проследите, чтобы вместо хлеба нам подали пирожков.

— С чем желаете пирожки? — Ручка официанта застыла над листом блокнота.

— А с чем есть?

— С мясом, с грибами, с яйцом и зеленью, с утиной печенью, с капустой, яблоками…

— Давайте всяких, — махнул рукой Иван Ильич.

— Из спиртного что-нибудь будете брать?

— Может быть, для начала графинчик холодной водочки, как вы на это смотрите? — обратился Берестов к Кристалинскому.

— Отчего бы и нет? — кивнул тот. — Только пусть к водке принесут на закуску чёрной икры, а дамам…

— А дамы будут красное вино, — очаровательно улыбнувшись, Люба повернула лицо к Ивану Ильичу, краем глаза наблюдая за Кристалинским и с удовольствием отмечая, что тот не сводит с неё глаз.

Вот и славненько: раз Ивану нужно, чтобы она была полюбезнее с этим гусаком, она не против, пусть млеет, от того, что она пару раз состроит ему глазки, ни от кого не убудет, разве что только от белой мыши напротив. Интересно, если бы она знала, что, кроме кошелька, в комплект к вальяжному секретарю требуется прикладывать домкрат, так ли уж благосклонна была бы её улыбочка?

— Значит, яблоки с селёдочным омлетом, борщ с уткой и черносливом, телячьи мозги в сухарях, жульен, ушное из баранины, графин водки, бутылку вина и пирожков? Это всё? — заглядывая в записи, педантично перечислил официант.

— Пока — да, — неопределённо махнув рукой, Берестов отпустил мальчика собирать заказ. — Аркадий Дмитриевич, как долго вы пробудете в Москве?

— Я думаю, неделю — дней десять.

— О, тогда у нас ещё масса времени, — обрадовался он. — Сейчас в Большом идёт «Спартак» Хачатуряна, танцуют Васильев и Лиепа, зрелище — сказочное, очень советовал бы вам посмотреть. Вы когда-нибудь бывали в Большом?

— К сожалению, нет, — виновато улыбаясь, словно оправдываясь за своё невольное прегрешение, Аркадий картинно развёл руками. — Во-первых, в Москве я бываю не так уж и часто, а во-вторых, попасть в Большой — проблема даже для меня, если только по случаю…

— Тогда, может быть, вы с Наташей не откажетесь принять наше приглашение на завтрашний вечер? — не моргнув глазом, моментально сориентировался Берестов. В том, что на данный момент на руках Ивана Ильича не было никаких билетов, Люба была уверена абсолютно, как, впрочем, и в том, что к вечеру сегодняшнего дня, самое позднее к завтрашнему утру, у него будут места в партере.

— Мне, право, неловко, — напросился… — бросая неуверенный взгляд на свою спутницу, с заминкой произнёс Кристалинский. — Да и к тому же у нас уже есть приглашение в Ефремовский МХАТ…

— Аркаша, это же на послезавтра, а завтрашний вечер у нас абсолютно свободен. — По всей вероятности, в расчеты белой мыши не входило упускать шанс бесплатно побывать в Большом.

— Я даже не знаю… — Приглашение на «Спартака» было весьма заманчивым, поистине царским, но, на своём опыте зная, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке, Кристалинский одалживаться не спешил.

* * *

— Ваш заказ, — неожиданно появившийся официант прервал неловкую паузу. Сняв с подноса запотевший пузатый графинчик из хрусталя, он поставил его в центр стола, а рядом с ним неглубокое фарфоровое блюдо, состоящее из треугольных ячеек, доверху наполненных чёрной и красной икрой, и по своей форме напоминающее нарезанный на кусочки торт. — Разрешите. — Прижав к себе локтем пустой поднос, он обернул бутылку с вином салфеткой, обошёл Любу со спины и, налив в её фужер совсем немного, замер в ожидании. Дождавшись, когда, пригубив вино, Шелестова одобрительно кивнула головой, он наполнил оба фужера до золотистой каймы, промокнул бутылку салфеткой и, поставив её на стол, мгновенно исчез.

— Что ж, попробуем, чем нас решили попотчевать. — Берестов, слегка хлопнув в ладоши, потёр их одна о другую и потянулся за графином. — Махнём по первой, Аркадий Дмитриевич? — с широкой улыбкой предложил он.

— С удовольствием, — отозвался тот и, воспользовавшись тем, что Берестов отвлекся, бросил красноречивый взгляд на Любу.

— Так как же с завтрашним вечером? — поставив рюмку на стол, Иван Ильич размазал кончиком ножа красную икру по пирогу и перевёл взгляд на Кристалинского. — Аркадий Дмитриевич, мы с Любой были бы счастливы, если бы вы согласились принять наше предложение, ведь так, Любонька? — мягко улыбнувшись, он повернулся к Любе, и в этот момент она почувствовала, как ботинок Берестова весьма ощутимо надавил на её правую туфельку.

— Конечно, Аркадий Дмитриевич, пойдёмте, — обворожительно улыбнувшись, Люба вскинула на Кристалинского свои кошачьи глаза и по огню, полыхнувшему в ответ на самом дне его глаз, поняла, что крепость сдалась на милость победителя без боя.

— Так как, Аркадий Дмитриевич, Наташенька, мы можем рассчитывать на ваше общество? — Увидев подёрнувшиеся масленой плёночкой глаза Кристалинского и боясь рассмеяться, Берестов прикусил нижнюю губу, и его ботинок нехотя соскользнул с туфельки Любы.

…Покроется небо пылинками звёзд,

И выгнутся ветви упруго.

Тебя я услышу за тысячу вёрст…

— А вы смотрели «Три тополя на Плющихе»? — наклонив голову, Кристалинский как бы невзначай коснулся губами виска Любы.

— Смотрела, — Любаша отвела голову немного в сторону, — мне очень нравится Доронина, особенно эта её манера — говорить на глубоком выдохе.

— Ваша манера говорить ничуть не менее привлекательна, по крайней мере для меня, — в голосе Кристалинского появилась подкупающе-проникновенная хрипотца, и Люба почувствовала, как его ладони едва уловимо передвинулись по спине вниз.

Бросив взгляд в полумрак зала, она увидела, что столик, за которым оставались сидеть Берестов с Наташей, пуст. Пробежав глазами по залу, она обнаружила, что сладкая парочка танцует у самой сцены, около фонтана. Наташа тесно прижалась к Ивану Ильичу, обвила руками его шею и, прикрыв глаза, тихо тёрлась щекой о дорогую шерсть английского костюма.

— Люба, как вы смотрите на то, чтобы нам познакомиться поближе? — Горячее дыхание Аркадия вновь коснулось виска Шелестовой.

— Что в вашем понимании означает «поближе»? — Не поднимая головы, Люба продолжала наблюдать за парочкой у фонтана.

— Поближе… ну, как бы вам сказать… — Почувствовав себя не совсем ловко, Кристалинский нервно дёрнул ртом.

— Если я правильно поняла, с учётом того, что в Москве вы будете еще дней семь — десять, наше сближение должно произойти архибыстро?

— А вы не только красивы, но ещё и умеете кусаться, — с восхищением прищёлкнул языком Кристалинский, неприлично крепко прижимая Любу к себе. Чувствуя его напрягшееся тело, Любаня безразлично подумала о том, что если бы Аркадию не мешали рамки благопристойности, то он был бы не прочь овладеть ею прямо здесь, на паркетном полу «Славянского базара».

Кристалинский замолчал, коснувшись щекой её волос, а Любаша, благодарная ему за молчание, вслушивалась в звенящую чистоту наивных слов песни, вспоминала, как смуглые пальцы Кирилла сошлись у неё на шее, и от пьянящего ощущения его неожиданной близости по всему её телу побежали дрожащие дорожки восторга. Теряя опору, глупое сердце раз за разом падало в бездонную пропасть, и, зажмурив глаза, Любаша каждый раз бросалась вслед за ним. Сладкая боль переполняла её до краёв, разламывая плечи, но ненасытная душа требовала новых мучений, и, проступая откуда-то из далёкого далека, образ Кирилла снова появлялся перед ней.

Прошлой ночью ей привиделся очень странный сон, который, бог знает почему, она не могла выбросить из головы: уже под самое утро, когда за окнами густую синьку облаков стали прорезать косые малиновые полосы, похожие на след кошачьей лапы, ей приснились родные Озерки, но не родительский дом, а изба матери Кирилла, покойной тёти Анны. Заброшенный, с заколоченными крест-накрест окнами, дом выглядел угрюмым и неприютным, и лишь сквозь щели закрытых ставней горницы был виден слабенький огонёк мерцающей свечи.

Поднявшись на ступени, Люба открыла дверь, и её протяжный скрип отозвался в тёмных сенях глухим тягучим стоном. Нащупывая босыми ногами половицы, она прошла по неосвещённому коридору и уже хотела взяться за ручку двери, как та внезапно отворилась и с громким хлопком, похожим на выстрел, ударилась о стену. Люба, не чуя под собой ног и слыша колотящееся в ушах сердце, ощупью миновала тёмный коридор и в нерешительности остановилась, увидев, что из-под двери горницы льётся мягкий желтоватый свет.

Идти вперёд не было никаких сил. Отказываясь повиноваться, сведённые судорогой ноги буквально приросли к полу, а по вискам, прочерчивая кривые влажные дорожки, медленно ползли крупные капли холодного страха. Сгустившаяся до студня тишина легла на плечи Любаши неподъёмной стопудовой ношей и, вызванивая тоненькую комариную трель, билась в её мозгу. Придавив к полу, тишина без спроса заползала за воротник, и от ощущения липкой жижи, заполнявшей собой каждый сантиметр вокруг, Любе было отчаянно, безысходно и безнадежно страшно.

— Что же ты, дочка, стоишь — заходи, — шёпот Анны раздался откуда-то из-за спины, но оглянуться у Любы не хватило смелости. Ощутив, как, рванувшись вниз, сердце сделало огромный скачок, она протянула руку и открыла заветную дверь.

В горнице ничего не было, только голые бревенчатые стены да крепкий дубовый стул с высокой спинкой, стоящий ровно посередине. Задуваемый сквозняком маленький огонёк выплясывал под резными серебряными окладами старых икон и, подрагивая, освещал этот нелепый интерьер неверным рвущимся светом. Там, куда не дотягивался свет огонька, кривлялись рваные лохмотья дёргающихся теней, и в плывущей тишине горницы стоял густой аромат ладана, едва отдающий запахом свежеструганого дерева.

— Что я должна сделать? — Скрипнув половицами, Люба подошла к стулу и положила руку на его крепкую дубовую спинку.

— Узнать правду, — оброненные за её спиной слова были похожи на шелест падающих листьев.

— Какую правду? — Напряжённо вслушиваясь в тишину, Люба ждала ответа, но, кроме потрескивания огонька под образами, больше не слышала ничего.

— Что я должна сделать? — стараясь разогнать темноту, громко повторила Люба, но вокруг по-прежнему царила полная тишина. Тогда, преодолевая страх, она обошла стул кругом и, осторожно держась за него руками, села на высокое твёрдое сиденье.

Несколько томительно долгих минут с ней ничего не происходило, и в её голову уже закралась мысль, что она зря прошла через весь этот страх, когда, внезапно хрустнув, стул под ней начал разламываться надвое. Не в силах стать на ватные ноги, Любаша вцепилась руками в упругую дубовую древесину, но, потрескивая и отдаляясь одна от другой, половинки стула продолжали упорно разъезжаться в разные стороны.

— Это и есть ваша правда?! — не владея голосом, в панике прохрипела Люба. — Тогда она мне не нужна!

— Чужая правда никому не нужна, — отозвалась за спиной невидимая тень, и не успела Люба что-либо ответить, как задутый сквозняком огонёк лампадки дрогнул, и, не удержавшись на двух половинках стула, она провалилась в темноту.

* * *

— Ты хоть понимаешь, что это конец всему?.. — Просунув пальцы между шеей и глухим накрахмаленным воротником рубашки, Берестов с усилием покрутил головой из стороны в сторону и, проведя языком по губам, упёрся в лицо жены незрячими от страха глазами. — Да ты хоть представляешь себе, какую кашу ты и твой инфантильный сыночек заварили у меня за спиной? Как ты могла такое допустить, ты, моя жена?!

— Не может быть, ты наконец-то удосужился вспомнить о том, что у тебя есть жена, — бесцветным голосом констатировала Валентина, и её губы, изогнувшись ломаным полукругом, стали похожи на кривую лошадиную подкову.

— Прекрати пороть чушь! — Сжав ладонь в кулак, Иван Ильич мелко застучал им по цветастой клеёнке кухонного стола. — Кто дал тебе право говорить обо мне такое?

— Мог бы хоть передо мной не разыгрывать из себя святошу, — с обидой произнесла Валентина, но тут же, испугавшись собственной смелости, замолкла на полуслове, опустила глаза и принялась водить пальцем по клеёнчатому узору, повторяя контуры напечатанного кружева.

— Что ты несёшь?! — Потрясённый тем, что беспрекословная и немая, как тень, Валентина посмела ему противоречить, Берестов изумлённо посмотрел на жену. — Вон как, оказывается, ты запела, птичка… — Сузив глаза в узкие режущие щели, Берестов полоснул по Валентине взглядом, в котором одновременно смешались и ненависть, и презрение, и что-то отвратительно унизительное, чему она не могла подобрать названия и что заставляло её без малого тридцать лет чувствовать себя чёрно-белой копией цветного оригинала.

— Ты на меня, Иван, глазами не сверкай. У тебя что ни день — то новая жена, лишь бы мордочка посмазливее у соплюшки была да юбка покороче. — Валя, собравшись с духом, подняла голову и, преодолевая привычный многолетний страх, нашла в себе силы посмотреть Ивану Ильичу в лицо.

— Причём здесь юбка?! — Обычно сдержанный, непроницаемо-высокомерный, Иван Ильич почувствовал, что близок к тому, чтобы вцепиться в обесцвеченные перманентные завитушки своей пустоголовой половины. — Ты понимаешь, что, эмигрировав из Союза, Юрка подставил меня под неминуемый удар? Это ты в состоянии понять, или твои заплывшие салом мозги атрофировались окончательно?! — Не в силах выразить бушующее в нём негодование, Берестов сжал кулаки и, багровея лицом, затряс ими перед собой. — Я ещё смог бы понять, если бы такая блажь пришла в голову кому-нибудь другому, но сыну первого секретаря горкома партии!.. Чем ему не жилось здесь, скажи мне на милость? — Вскочив, Иван Ильич сделал по кухне круг и, остановившись у окна, шумно выпихнул ноздрями воздух. — Чего этому говнюку недоставало здесь, зачем нужно было тащить семью в Штаты? Квартиру я им сделал, машина есть, да не какая-нибудь, а «Волга» — пойди, достань, а я посмотрю, как у тебя это получится… и посмеюсь! — Берестов, нервно плюясь мелкой слюной, перечислял материальные радости, брошенные им под ноги неблагодарного сына, и глаза его горели лихорадочным огнём. — Нет, ты мне скажи, много таких семей, которые, что ни год, каждое лето по путёвке то на Золотые пески, то в Карловы Вары, то ещё куда-нибудь? Раз-два — и обчёлся! А у них с Юлькой всё было! Всё! Так какого ж чёрта вы из меня сделали мальчика для битья? Ты представляешь, что теперь будет, когда все узнают, что единственный сын Берестова эмигрировал за кордон?.. — Слушая, как крупно и часто колотится его сердце, Иван Ильич запустил ладонь под пиджак, и его лицо скривила судорога. — Неужели Советский Союз хуже, чем загнивающий Запад?

— Может, Запад и загнивает, да только пахнет он намного лучше, чем наш развитой социализм. — Забросив ногу на ногу, Валентина с вызовом посмотрела на мужа, и от неожиданного выпада жены Берестову стало по-настоящему дурно. — Юра уехал и правильно сделал, сейчас только глупец остался в стране, где никто и никогда не знает, что нужно делать дальше, но зато всегда всем прекрасно известно, кто виноват.

— Ты что, окончательно рехнулась? — Глядя на жену широко раскрытыми от изумления глазами, Берестов ощутил, что ноги стали ватными и перестали удерживать его вес. Он ухватился обеими руками за спинку тяжёлого дубового стула, боясь упасть на пол. — Господи, позор-то какой: бежать из страны, словно какой-то последний нищий жидёнок…

— К чему такие крайности? Князья Шаховские никогда не были нищими, по крайней мере ни одному из Шаховских на паперти с протянутой рукой стоять не довелось, да и последними их никто бы назвать не смог. — Вскинув подбородок, Валентина едва заметно усмехнулась, и, к величайшему изумлению Берестова, в её лице проступило что-то, отдалённо напоминающее высокомерие.

— Что ты всем этим хочешь сказать? — Странное поведение жены, её слова, явно имеющие какой-то двойной смысл, и непонятные намёки беспокоили Ивана Ильича всё сильнее.

— Я хочу сказать, что моя бабка была княгиней Шаховской.

— Этого не может быть, ты же по паспорту русская… — Не веря своим ушам, Берестов застыл на месте и услышал, как в голове, звеня по-комариному тоненько и противно, зазвучали назойливые нотки надвигающейся паники. — Это что же, значит, мой Юрка…

— Это значит, что по матери он — князь Шаховской, независимо от того, нравится тебе это или нет, — не скрывая гордости, твёрдо припечатала она.

— Только этого мне недоставало… — Берестов, обойдя вокруг стула, тяжело плюхнулся на его кожаное сиденье и, наклонившись над столом, приблизил своё лицо к лицу жены. — Что же ты все тридцать лет молчала о своём происхождении, словно бревно… княгиня? — с издёвкой проговорил он.

— Да как-то к слову не приходилось, — расслабившись и потеряв бдительность, с легкомысленной улыбочкой брякнула она, но тут же пожалела о своём тоне.

— Ах, не приходилось?! — Размахнувшись, Иван влупил ей тяжеленную оплеуху, и тут же левая щека Валентины, расплываясь кривыми малиновыми пятнами, заполыхала огнём. — А с пингвинами тебе жить приходилось? Да ты хоть понимаешь, что теперь, благодаря твоим и Юркиным стараниям, вся эта княжеская муть со дна всплывёт на поверхность? Да меня же теперь только ленивый не сковырнёт! — Злясь на себя за то, что впервые в жизни, не удержавшись, он поднял руку на женщину, Берестов с ненавистью полоснул глазами по Валентине и, набирая обороты, взвился с новой силой: — Каким местом вы с Юркой думали, когда за моей спиной всю эту мерзость проворачивали?! — Берестов скрипнул зубами, и в глазах его потемнело.

От ощущения полной беспомощности и невозможности что-либо исправить он готов был кричать в голос, но, понимая, что это не поможет, лишь глухо постанывал и со злостью подёргивал ноздрями. Всё, к чему он стремился долгих полвека, было растоптано, всё летело в тартарары, перечёркивая его жизнь.

— А знаешь, я даже рада, что всё так обернулось, — потирая ладонью горящую щёку, Валентина посмотрела в лицо Ивану Ильичу, и внезапно он понял, что жена говорит правду.

— Но почему? Почему так? — С силой проведя кончиками пальцев по лбу, Берестов непонимающе посмотрел на Валентину.

— Через месяц я навсегда уезжаю вслед за Юрой в Штаты, потому что там — моя семья, — голос Валентины звучал приглушённо, и, для того чтобы разобрать её слова, Берестову приходилось напрягать слух. — Мой сын и моя внучка любят меня и нуждаются во мне, и счастье любить и быть любимой, поверь, стоит дороже тех денег, что были выплачены тобой за тридцать лет моего одиночества.

— Что значит уезжаю? — Не в силах осознать происходящее, Берестов сомкнул брови на переносице, и его широкий лоб прорезала глубокая вертикальная складка. — Ну ты даё-о-ошь! — нарастят проговорил он и натужно улыбнулся одной половиной рта. — Как ты со мной лихо разобралась! Значит, пока я был в силе, ты была готова мириться с безысходным одиночеством обманутой жены, а когда на горизонте замаячила пенсия, ты вдруг осознала, что существует другая жизнь, в которой есть место только для одного из нас, а точнее, для тебя, я правильно понял? — презрительно скривив рот и подняв одну бровь, Иван Ильич язвительно хмыкнул.

— Иван, не нужно выворачивать мои слова наизнанку…

— Хорошо, внучка Наденька, сыночек Юрочка и прочие прелести жизни, — стараясь спрятать обиду под маской безразличия, Иван Ильич картинно пожал плечами, — я всё понимаю, но ты уж меня прости за такую прозу, а кто вас будет кормить в этих самых Штатах? Или моё святое семейство рассчитывает, что, преисполненный альтруизма, я буду содержать всех вас до конца своих дней? Так вы же сами подпилили сук, на котором сидели. Через месяц, два в лучшем случае меня с почестями торжественно проводят на пенсию с формулировкой «по состоянию здоровья», а в худшем — ушлют в такой медвежий угол, из которого я выберусь только ногами вперёд. Или за тридцать лет ты успела насобирать порядочную сумму, чтобы всю оставшуюся жизнь безбедно существовать на проценты? — Наклонив голову набок, Берестов изучающе посмотрел на сжавшуюся в комок жену и холодно сверкнул глазами. — Да уж, наверное, успела, иначе бы откуда такая прыть — любовь на бутерброд не намажешь… — Глаза Берестова, сверкнув голубыми кристаллами, подёрнулись мутноватой дымкой. — А вот интересно, что станет делать Юрий Иванович Шаховской, князь в третьем поколении, если его драгоценная мамочка по какой-нибудь причине не сможет приехать к нему на выручку? Голодать? Или вернётся под крылышко к папочке и станет дважды заслуженным евреем Советского Союза?

— Ваня, опомнись, ты говоришь о своём сыне!

— Сыне?! — с нажимом произнёс Берестов. — Каком сыне? Ты что-то перепутала, у нас с тобой нет никакого сына.

— Иван, ты меня не понял. У нас с Юрой всё решено: через месяц я уже уеду из СССР…

— Кто тебе такое сказал? Плюнь ему в лицо, ни в какие Штаты ты не поедешь, это я тебе обещаю, — растягивая губы и стекленея глазами, холодно отрезал он. — А вот медвежий угол в моей компании я тебе обеспечить берусь: удобства на улице, углы с тараканами и масса внимательных узкоглазых слушателей в оленьих шкурах — чем не экзотика?

— Но мы с Юрой планировали… — Уже жалея о вырвавшемся раньше времени признании, Валентина подняла на мужа полные отчаяния глаза. — Ваня, ты же не можешь…

— Если ты хочешь рассмешить Господа, расскажи ему о своих планах, — с ухмылкой посоветовал Берестов и, хищно царапнув Валентину холодными голубыми кристаллами глаз, вышел из кухни вон.

* * *

— Ох, Поля-Полечка, дорого же папочке обходятся твои прихоти! — Укоризненно качнув густой серебряной шевелюрой, генерал Горлов снисходительно улыбнулся, но в длинной складке его красиво очерченных губ проступила невольная горечь. — Если бы была жива твоя мама, мне кажется, она не была бы в восторге от всего того, что ты вытворяешь.

Высокий, слегка сутулый, с проницательными серо-болотными глазами и широкими дугами длинных бровей, для своих шестидесяти Артемий Николаевич был очень красив. Огромная грива седых волнистых волос и проскальзывающая в движениях по-кошачьи медлительная грация делали его похожим на большого сонного льва, но это представление было ошибочным. Жёсткий, хваткий, неумолимо педантичный, он обладал чрезвычайно острым умом и безошибочной цепкостью, позволившей ему ещё десять лет назад, в августе шестьдесят первого, к своему пятидесятилетию, примерить китель генерал-майора с объёмной звездой на золотой вязи погон. Беспощадный к врагам и настороженно относившийся к любому проявлению дружеских чувств, он был бы, пожалуй, неуязвим, если бы не единственная ахиллесова пята — двадцатилетняя дочь по имени Полина.

Случилось так, что в августе шестьдесят первого любимая жена Ларочка собственноручно пришила к его кителю долгожданные генеральские регалии, а в декабре того же года её не стало. То, что у неё был рак лёгких, врачи выяснили слишком поздно, да и никакой панацеи от этой напасти всё равно найти было невозможно, и страшной болезни понадобилось всего-навсего три месяца, чтобы отнять у него то, что составляло смысл его существования.

Любивший свою Ларису до умопомрачения, на какое-то время Горлов практически выпал из жизни, потеряв интерес ко всему, и лишь маленькие ладошки десятилетней дочки, доверчиво обвивавшиеся вокруг его шеи, не дали ему сойти с ума или наложить на себя руки. Точная копия матери, такая же золотисто-русая, с голубыми, как озёра, глазами, Полиночка сумела сделать то, что было не под силу самой природе: она спасла его от одиночества и научила заново любить жизнь. Горлов, серьёзный и строгий со всеми остальными, был не способен отказать дочери даже в малейшей прихоти, и она без зазрения совести вила из седовласого генерала верёвки.

К проделкам своего избалованного ангелочка Горлов относился спокойно и, предпочитая не трепать нервы ребёнку, смотрел сквозь пальцы на любые выдумки Полины, но на этот раз обожаемое чадо слишком далеко зашло в своих капризах, и их последствия грозили вылиться в катастрофу вселенского масштаба.

Дело в том, что несколько месяцев назад, в самом конце мая Полина познакомилась с каким-то молодым человеком по имени Кирилл, причём самым что ни на есть банальным образом, а именно, у киоска мороженого. Что уж там произошло и отчего дочь генерала остановила свой выбор на таком странном объекте, как этот «юноша», на тот момент Артемию Николаевичу выяснять было не с руки, потому что в одной из подведомственных ему военных частей произошёл вопиющий случай, разобраться в котором требовалось чрезвычайно быстро.

Суть происшествия состояла в том, что рядовой погранзаставы открыл огонь на поражение, да не в кого-нибудь, а в непосредственного начальника, который с тяжелейшим ранением лёгкого был немедленно госпитализирован в ближайшую городскую больницу.

Требовалось немедленно разобраться, что побудило отличника боевой и политической подготовки поступить столь диким образом. Потому что, во-первых, история могла получить широкую огласку и повредить не только начальству самой заставы, но и тем, кто находился на вышестоящих постах, в том числе и самому Горлову, что было крайне нежелательно. Во-вторых, горе-стрелок, о котором шла речь, был не просто мальчик с улицы, а не кто иной, как сын одного из высокопоставленных чинов армии. От того, выживет ли раненый сержант и удастся ли демобилизовать его досрочно под каким-нибудь благовидным предлогом, ни в коем случае не связанным напрямую с произошедшим, зависела не одна карьера. И, наконец, самым срочным образом требовалось вывести из-под удара глупого мальчишку, своим диким поступком спутавшего карты многим уважаемым людям.

Самым простым решением вопроса было бы отослать салажонка из Союза, по крайней мере, на тот срок, пока рябь на воде окончательно не уляжется. В конце концов, дослужить свои положенные два года мальчишка сможет и за пределами СССР, где-нибудь на тёпленьком местечке, например в Потсдаме, лишь бы удалось поставить на ноги злополучного сержанта и замять эту неприятную историю без лишнего шума.

Между тем события принимали скверный оборот: мало того, что ранение оказалось очень серьёзным, несмотря на стремление скрыть происходящее, известие о случившемся на погранзаставе каким-то невероятным образом докатилось до самой Москвы. Отодвинув все дела на задний план, генерал-лейтенант Горлов был вынужден срочно выехать на место происшествия лично и, закрутившись в водовороте неотложных дел, попросту не придал значения брошенной вскользь фразе дочери о своём новом увлечении.

Когда же через полтора месяца, чудом выскользнув из неминуемой петли, Артемий Николаевич наконец-то смог вернуться в Москву, его поджидал такой сюрприз, от которого впору было самому накинуть на шею верёвку. Мало того, что любимая Полюшка без его ведома подала заявление в загс, решив выйти замуж за человека, о котором Горлову не было известно ничего, кроме имени, так ещё и выяснилось, что этот прыткий голодранец является типичным представителем пролетариата, не имеющим ничего, кроме своих цепей.

Убедить Полину в неразумности этой идеи — нацепить на пальчик колечко, выйдя замуж за первого встречного проходимца, — Артемию Николаевичу не удалось: в точности унаследовав характер отца, дочь генерала никогда не меняла принятого решения. Все доводы о легкомысленности необдуманного поступка разбивались о железный нрав юной леди, как волны о волнорез, и, не желая портить отношений с дочерью, Артемий Николаевич был вынужден уступить. Поставленный перед необходимостью принять поспешное замужество дочери как данность, убелённый сединами генерал дал своё согласие на неравный брак, но разузнать о свалившемся как снег на голову зяте всё же не мешало, и, запросив досье на неожиданного претендента в близкие родственники, Горлов занялся подробным изучением его славной биографии.

То, что будущий муж Полины был старше её восемью годами, Артемия Николаевича нисколько не смутило, наоборот, подобная разница в возрасте устраивала его абсолютно: двадцатилетний юнец с ветром в голове был намного менее удачной кандидатурой в мужья его ненаглядной доченьке. Однако на этой мажорной ноте достоинства Полиного избранника оканчивались, и, открывая длинный список маленьких и больших «но», начинались несомненные недостатки.

Отсутствие московской прописки и определённой профессии не стало для Горлова откровением, к чему-нибудь подобному, честно признаться, он был внутренне готов. То, что неизвестный Артемию Николаевичу Кирилл по каким-то своим причинам отправился в армию в двадцать четыре, а не как все нормальные люди, в восемнадцать, особенной роли не играло. И даже то, что оный юноша, избравший довольно экзотическое для мужчины поприще школьного учителя, не удосужился окончить вуз, забрав документы за три месяца до защиты дипломной работы, было тоже не самым страшным: в конце концов, при желании все эти маленькие глупости, ну, или почти все, можно было без труда исправить за несколько месяцев.

Если бы дело ограничилось всеми перечисленными мелочами, Горлов, пожалуй, ещё как-то мог бы скрепя сердце если не одобрить, то хотя бы не противиться открыто странному выбору единственной и неповторимой доченьки. Но помимо всей этой малозначимой шелухи будущий избранник ненаглядной Полюшки имел за плечами такое, о чём было не принято не то что говорить вслух, но даже и думать. Поверить в то, что, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, человек может добровольно выложить на стол свой комсомольский билет, да ещё и имея рекомендацию в партию, было сложно, почти невозможно, но этот абсурдный факт налицо, и как можно оспаривать то, что написано чёрным по белому.

Уже с тем багажом, что был за плечами у Полиного жениха, молодому человеку можно было завидовать участи тургеневской Му-Му, и, негодуя на вёрткого проныру, сумевшего обманом втереться в доверие к бедной девочке, генерал готов был метать громы и молнии. Но главное открытие, которое заставило его буквально схватиться за голову, было ещё впереди. В свои двадцать восемь Кирилл Савельевич Кряжин был не только разведён, но и имел внебрачного сына, о чём не обмолвился своей будущей жене ни единым словом.

Устало выдохнув, Горлов захлопнул папку, на какой-то миг прикрыл глаза и, машинально завязав тесёмки, откинулся на спинку кресла. Хуже выбора Полина не смогла бы сделать при всём старании, потому что хуже уже было некуда. От перспективы породниться с таким выдающимся экземпляром по спине Артемия Николаевича пробежал холодок. По сравнению с тем, что ожидало его в самом ближайшем будущем, все остальные неприятности, прошедшие и грядущие, вместе взятые, показались ему просто детской забавой.

В том, что генеральский зять должен выглядеть иначе, у Артемия Николаевича не было никаких сомнений, в противном случае каждый сможет трепать доброе имя его ненаглядной Полечки. Для того чтобы этого не произошло, за ближайшие полтора месяца, к началу сентября семьдесят первого, зять генерала Горлова, независимо от того, хочется ему этого или нет, должен стать чист, как Белоснежка, и безупречен, как Дева Мария.

* * *

Одиннадцатое сентября семидесятого выдалось солнечным и по-летнему жарким. Сияя треугольничками окошек над парадным входом, Грибоедовский дворец бракосочетаний ждал своих именитых гостей, и, хотя церемония была заявлена на полдень, к одиннадцати утра почти все приглашённые были уже в сборе. Посверкивая новенькими никелированными фарами, у бордюра выстроились в ряд представительные чёрные «Волги» и модные, только что сошедшие с конвейера жигулёвские «копейки». Ожидая генеральский кортеж, гости курили и негромко переговаривались между собой, прижимая к себе тяжёлые букеты гладиолусов и роз.

— Интересно всё же посмотреть на этого счастливчика. Надо же, три месяца назад о его существовании никто даже не подозревал, а через какой-то час он уже станет зятем самого Артемия Николаевича, — выпустив в сторону острую струю сигаретного дыма, худая дама весьма средних лет улыбнулась одними губами. — А вы, случайно, не в курсе, откуда взялся этот мальчик?

— Я бы не рискнул назвать его уж совсем мальчиком. — С трудом расстегнув под галстуком верхнюю пуговицу рубашки, невысокий плотный мужчина лет сорока с обвисшими, словно у бульдога, брылями достал из кармана клетчатый носовой платок и принялся короткими движениями промокать взмокшие виски и лоб. — Откуда он взялся, я, честно признаться, знаю не больше вашего, но что мне известно доподлинно, так это то, что ему около тридцати и что за его плечами служба во флоте.

— Какая прелесть, он ещё и моряк! — Жеманно улыбаясь, стареющая дама осторожно поправила светлый локон дорогого модного парика, в нескольких местах прикреплённого к настоящим волосам узкими ребристыми заколками-невидимками.

— Он не просто моряк, а капитан третьего ранга, — подняв вверх толстый, похожий на перетянутую сосиску палец, мужчина многозначительно наклонил голову вперёд, и от этого движения воротник его рубашки плотно врезался в студенистую массу тройного подбородка.

— А я слышал, что он дослужился до капитана второго ранга, — вставил сутулый худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, затушив окурок подошвой остроносого кожаного ботинка.

— Да что вы, это всё одни разговоры, — вступил в беседу мужчина, рядом с которым стояла молодая симпатичная девочка лет двадцати двух — двадцати трёх, судя по всему, его дочь. — Спросите у кого хотите, вам почти каждый расскажет, это вовсе не секрет: Кирилл Савельевич служил несколько лет на одном из кораблей Черноморского флота и вышел в отставку в звании капитана третьего ранга.

— А кто его родители, их здесь нет? — Прищурив глаза, дама жеманно обвела взглядом многочисленных гостей, стоявших группками у лазурно-голубого фасада Грибоедовского.

— С родителями Кириллу не повезло, Артемий Николаевич как-то обмолвился, что его будущий зять — сирота, — вмешался мужчина, одетый в парадную военную форму.

— Может, ему и не повезло, а вот нашей Полиночке — так очень: выйти замуж за сироту — это просто подарок судьбы. — Желая остаться центром внимания, дама в парике широко растянула губы и слегка наклонила голову набок.

— У Полины Артемьевны тоже нет матери, — попытался вставить слово мужчина с собачьими брылями.

— Зато у неё есть отец, и этим всё сказано. — Дама резко взмахнула перед собой рукой, отсекая последние сомнения, которые могли возникнуть у окружающих.

— Так молодой человек — военный? — в голосе майора, парившегося чуть ли не при тридцатиградусной жаре в шерстяной форме, послышались одобрительные нотки.

— Не совсем так. — Вновь достав из кармана носовой платок, коренастый толстячок замученно улыбнулся и в очередной раз вытер пот с лица. — Говорят, в своё время Кирилл Савельевич окончил военную академию, но работать устроился переводчиком при какой-то высокопоставленной особе. — Он коротко вскинул глаза вверх и назидательно кивнул. — Артемий Николаевич говорил, что два года назад его будущий зять ездил со своим начальником в Африку, куда-то на границу между Ливией и Египтом.

— Не могу ручаться за то, что это правда, но от кого-то я слышала, что Полечкин избранник… как бы это помягче выразиться… — не совсем москвич, — понизила голос отчаянно молодящаяся дама.

— Зачем вы распускаете слухи? — Стоявший неподалёку мужчина лет тридцати пяти отделился от своей спутницы, в руках которой был небольшой изысканный букет белых роз. — Не знаю, как там насчёт Африки и всего прочего, но по роду своей деятельности мне не так давно довелось держать в руках документы Кирилла Савельевича.

— И что же, у нашего блестящего молодого человека есть прописка в Москве? — прикусив губу, дама выдавила из себя принуждённую улыбку, задним числом сожалея о том, что позволила себе быть на людях столь неосторожной.

— Представьте себе — есть! — Жеманное кокетство престарелой пастушки вызвало у паспортиста отвращение на чисто инстинктивном уровне, к тому же слабый ветерок доносил до него аромат духов «Фиджи», смешавшийся из-за жары с терпким запахом человеческого пота, чего он просто не переносил.

— К чему так много экспрессии? — Игриво расправив на плече бант, женщина омерзительно хихикнула, и злость ответственного паспортиста, рванувшись неудержимой волной, неожиданно выплеснулась наружу.

— А к тому, что такие, как вы, распространяют нелепые слухи, не имеющие под собой никакой основы! — сверкнул глазами он.

— Да помилуйте, что же я такого сказала… — Почувствовав в голосе рьяного поборника ущемлённых прав генеральского зятя недобрые нотки, вальяжная дама стала на глазах терять лоск.

Видя, как из холёной штучки присмиревшая сплетница потихоньку превращается в старую ощипанную курицу, паспортист бросил в её сторону уничижительный взгляд.

— Да будет вам известно, что Кряжин Кирилл Савельевич — коренной москвич и прописан он не где-нибудь, а в Сокольниках, — в тоне паспортиста появились начальственные нотки, по всей видимости, употребляемые им в разговоре с униженными просителями у казённых дверей его уважаемого государственного учреждения. — Для того чтобы предупредить дальнейшие кривотолки и нечистоплотные домыслы со стороны таких, как вы, — для создания надлежащего эффекта он выдержал полагающуюся паузу, — требуется расставить все точки над «i»: будущий зять Артемия Николаевича — партийный, по национальности — русский, детей не имел и до сегодняшнего дня в браке не состоял.

— Подумать только, такая выгодная партия! Отчего же, если он такой расчудесный, как вы нам его тут расписываете, он до тридцати лет ходил неприкаянным бобылём? — Из последних сил стараясь сохранить своё реноме, дама в парике изобразила на лице жалкие потуги на улыбку.

— Есть такие люди, которые не привыкли размениваться на мелочи. Насколько я понимаю, зять генерала Горлова относится именно к таким, — в голосе паспортиста послышалась уважительная торжественность. — Ради такой девушки, как Полина Артемьевна, не грех было и подождать, — тяжеловесно подытожил он и обвёл глазами притихшую компанию. — Ещё вопросы есть?

Больше вопросов не было.

* * *

— Ничего на свете лучше не-е-е-ту, чем бродить друзьям по белу све-е-е-ту! — Сняв с пылесоса насадку, Минька с превеликим удовольствием несколько раз подряд громыхнул по выступающей гармошке батареи и, выставив гудящую трубу перед собой, уверенно приблизил её к тюлевой шторе. Прозрачная материя, задрожав, дёрнулась навстречу всасывающему потоку и, перекрыв кислород ненасытной алюминиевой трубке, заставила пылесос завыть не своим голосом.

— Минька, прекрати рвать шторы!

— Те-ем, кто дру-жен, не страшны трево-ги…

— Минька!!!

— Нам любые дороги доро-о-ги!

Вой ошалевшего от неслыханной удачи пылесоса заглушал не только доносившийся из прихожей голос матери, но и бдительность, необходимую любому разумному существу при совершении подобного правонарушения. Внезапно надрывная песнь верного пылесоса оборвалась на самой высокой ноте: неохотно выплюнув драгоценнейшую из добыч, тот жалобно вздохнул и, обделённый, сиротливо поник головой.

— Так-так… Значит, убираемся? — Сдвинутые брови Любы образовали на лбу продольную складку, явно не сулившую ничего хорошего, и по этому верному признаку сообразительный Минечка понял, что сейчас начнется разбор полёта.

Решив не дожидаться критического момента, а именно, когда мамочка начнёт озвучивать вслух всё то, что она пока что держит при себе, он покаянно опустил голову, всем своим видом показывая, что уже осознал свой проступок, а потому задушевная беседа, отягощённая карательными мерами, в данном случае абсолютно неуместна.

— Миш, какой же ты непослушный! — По миролюбивым ноткам, едва различимым за строгими интонациями, Минечка понял, что гроза миновала и, облегчённо вздохнув, почти без опаски поднял повинную голову. — Погоди, а это ещё что такое?

Сняв со спинки стула школьный пиджак сына, Люба встряхнула его за плечики и с удивлением обнаружила такое, что заставило её моментально позабыть о вопиющем факте с пылесосом. На левой стороне пиджачка, на уровне груди, рядом с алюминиевой звёздочкой, принадлежащей Михаилу, красовалась ещё одна, но не металлическая, а новомодная, пластмассовая, с фотографическим портретом маленького Володи Ульянова в центре.

— Минь, — растерянно моргнув, Люба перевела удивлённый взгляд с пиджака на лицо сына, — ты мне можешь объяснить, что это значит? Отчего у всех нормальных детей по одной звёздочке, а у тебя целых две?

— Тебе тоже нравится? — Видя неподдельное удивление мамы, Миша испытал чувство гордости за свою неординарную идею.

— Подожди, нравится мне или нет, — второй вопрос, — остановила его Люба, — ты мне, пожалуйста, скажи, кто тебя надоумил приколоть второй значок?

— А что в этом такого? — По тому, с каким нажимом мама произнесла слово «надоумил», Миша сделал вывод, что его замечательная идея ей в корне не приглянулась, и обиженно насупился. — У нас в классе над доской висит портрет Леонида Ильича Брежнева, и, между прочим, у него на пиджаке тоже две звездочки.

— Но ты же взрослый человек и понимаешь, что звёздочки на портрете — это не значки, купленные в магазине, а настоящие награды, которые выдаются человеку за определённые заслуги, — убедительно проговорила Люба.

— Как медали на войне? — тоненьким голосочком уточнил Миша.

— Да, как медали.

— Значит, когда я совершу какие-нибудь заслуги и мне дадут медали, я смогу носить их на школьной форме все сразу?

— Определённо, — кивнула головой Люба. — Кстати, Миш, а откуда у тебя взялась вторая звёздочка, я тебе такой не покупала.

— А мне её папа подарил.

— Кто?! — Если бы Люба вовремя не ухватилась за спинку стула, то она бы непременно упала. — Какой ещё папа? — Проведя похолодевшими пальцами по лбу, она оторопело сглотнула: как же она могла не подумать о том, что Кирилл не станет ждать её разрешения на встречу с сыном?

— А разве пап может быть несколько? — помедлив, не по-детски спросил Миша. Справившись с тугим замочком лишнего значка, он неохотно положил звёздочку на стол и, прижав к себе обеими руками серый форменный пиджачок, поднял глаза на мать.

— Что он успел тебе наговорить? — Отрицать существование Кирилла было уже бессмысленно.

— Он велел попросить тебя рассказать мне какую-то правду, — негромко проговорил Минечка, не отрывая взгляда от маминого лица.

— И это всё? — Чувствуя, как по груди разливается отвратительный холодок дурного предчувствия, Люба с силой вцепилась ладонью в деревянную спинку стула. — Больше он ничего не просил передать? Когда он обещал встретиться с тобой ещё раз?

— Он сказал, что приедет ко мне в следующую субботу.

— А чего ж не в эту? — стараясь собрать разбредающиеся мысли, небрежно произнесла Люба и сделала глубокий вдох.

— В эту он не может, потому что выходит замуж, — деловито сообщил Мишенька, и в этот момент Люба почувствовала, как её всю, с головы до ног, прошил раскалённый железный стержень, и нестерпимая боль стала рвать её на куски острыми зубами обиды и ревности.

— Говоришь, замуж? — натужно хохотнула она и вдруг, всхлипнув, закрыла лицо руками, и впервые за всю свою долгую восьмилетнюю жизнь Миша увидел, как между пальцами мамы, расчерчивая щёки тонкими кривыми бороздками, побежали прозрачные ручейки слёз.

Глядя на неё полными испуга глазами, он растерянно стоял посреди комнаты, не решаясь подойти и прижимая к себе, словно спасательный круг, серый школьный пиджачок, а Любаша, сотрясаясь от отчаянных рыданий, оплакивала свою дурацкую жизнь, в которой о том, что счастье было рядом с тобой, можно догадаться только тогда, когда потеряешь его безвозвратно.

* * *

Сказав, что папа выходит замуж, маленький Миня был недалёк от истины: в полдень субботы, одиннадцатого сентября тысяча девятьсот семидесятого года в Грибоедовском Дворце бракосочетаний № 1 Кряжин Кирилл Савельевич действительно выходил замуж за единственную дочь генерала Артемия Николаевича Горлова — Полину.

Оберегая девочку от косых взглядов и злых пересудов, Горлов вынужден был ради дочки слепить из будущего зятя конфетку в блестящей обёртке, за полтора месяца дав ему то, на что иным не хватает порой целой жизни. И вот теперь, когда до сакраментального «да» оставалось чуть меньше получаса, Артемий Николаевич пытался договориться с этим неприятным мальчиком, так некстати свалившимся ему на голову, принять по-барски щедрый откуп и, пока ещё не стало поздно, разойтись с миром. Если бы ещё несколько месяцев назад кто-нибудь сказал ему, что он будет торговаться с мальчишкой, без его, Артемия Николаевича, покровительства не представляющим из себя ровным счётом ничего, то он, наверное, поднял бы шутника на смех, но теперь ему было не до смеха: счастье Полюшки было превыше всего, и сумма отступного, который требовалось заплатить за то, чтобы Кирилл оставил девочку в покое, значения не имела.

До встречи с Кириллом Горлов нисколько не сомневался, что способен без особых усилий разглядеть любого человека насквозь. Но сейчас он никак не мог взять в толк, зачем Кряжину потребовалось жениться на его Полиночке, если ни она сама, ни материальные блага, получаемые молодым человеком от этого мезальянса, Кирилла, если уж быть до конца откровенным, особенно не интересовали? Всё, чего требовал его новый статус генеральского зятя, Кряжин исполнял досконально, хотя по поводу сыпавшейся на него с неба манны особенного восторга не выказывал. Зная человеческую сущность, Горлов ни на йоту не сомневался, что поведение мальчишки — пустая рисовка, блеф и что при определённых обстоятельствах он непременно пойдёт на компромисс и отступится, вопрос заключался в другом: сколько?

— Так сколько ты хочешь? — Наклонившись над низеньким журнальным столиком, Горлов почти вплотную приблизил своё лицо к лицу Кирилла, и его острый, как железный крюк, взгляд зацепился за будущего зятя.

— В смысле, «сколько»? — Не переходя грани скромной уважительности, Кирилл недоумённо улыбнулся и так внимательно, как только был способен, посмотрел в глаза будущего родителя. — Артемий Николаевич, я что-то не пойму, вы о чём?

— Всё ты понимаешь. — Искренне позавидовав выдержке мальчишки, Горлов со вздохом откинулся в мягкое кресло и, обведя глазами пустую комнату для гостей, с раздражением подумал, что этого скользкого ужа взять голыми руками не получится. — Скажи, Кирилл, только честно, зачем тебе моя Полина?

— Я её люблю, — не моргнув глазом, без раздумий выдал Кирилл, и от ощущения фальши в словах Кряжина по шее и ногам генерала забегали мелкие злые мураши.

— Мы оба знаем, что это не так. — Горлов, не отрывая взгляда от лица Кирилла, сложил пальцы в замок и сжал их с такой силой, что выступающие костяшки побелели.

— Очень интересно было услышать ваше мнение, жаль только, что оно полностью расходится с моим. — Сделав движение вперёд, Кирилл собрался встать, когда ледяной голос Артемия Николаевича буквально пригвоздил его к креслу.

— Сидеть! — Хрустнув суставами, генерал нервно дёрнул широкими крыльями ноздрей и, в несколько заходов, прерывисто сглотнул. — В то, что ты любишь Полиночку, я не верю, — ты об этом знай, как, впрочем, и в то, что ты выбросил из своей памяти ту, другую. Если бы можно было расколотить твою паршивую черепушку и посмотреть, что там у тебя внутри, — не сомневайся, я бы так и поступил, — тяжело уронил он, — но, к сожалению, проделать такое я не в силах.

Прикусив губу, Горлов медленно провёл по ней зубами и, внимательно всматриваясь в выражение лица Кряжина, сузил глаза до щёлок.

— Через полчаса твоя жизнь замкнётся в кольцо и исправить что-либо будет уже невозможно, поэтому сейчас… пока ещё есть время… я прошу тебя: отступись от Полины и назови свою цену, — с трудом выдавил из себя Артемий Николаевич, чётко проговаривая слова, и, словно совершив тяжёлый труд, громко выдохнул. — Не нужно ничего объяснять. Просто скажи, сколько, и исчезни из нашей жизни навсегда.

— Видел бы меня сейчас покойный Савелий Макарович, — убил бы насмерть, не раздумывая. — Опустив уголки губ, Кирилл усмехнулся. — Надо же, такой шанс разбогатеть на дармовщину — и так бездарно упустить!

— Учти, после того как ты наденешь Полине на палец обручальное кольцо, назад дорожки уже не будет, — не то угрожающе, не то предупреждающе негромко проговорил Горлов.

— А не пошёл бы ты… отец родной! — Рывком встав на ноги, Кирилл полоснул взглядом по онемевшему от неожиданности генералу. — Если ты думаешь, что своими подачками заткнул мне рот и теперь я буду до конца своих дней посапывать в тряпочку, — глубоко заблуждаешься: не будет этого! Что касается Полинки, знай: я любовь на тугрики не размениваю, а что до твоих денег… — Кирилл на мгновение замялся, — хочешь совет? Оклей ими уборную, и пусть они тебе каждый день напоминают о твоей глупости… папа.

Кряжин смерил генерала взглядом, развернулся и, не прощаясь, вышел вон. Глядя на захлопнувшуюся дверь, Артемий Николаевич какое-то время сидел неподвижно, но потом его губы дрогнули, и от уголков глаз к вискам побежали узкие тёмные морщинки.

— А ты ничего… сынок… — довольно пробурчал он, — конечно, Полинка дура, что связалась с таким, как ты, но в чём-то я её понять, кажется, могу.

* * *

Оглашая улицу серебристыми переливами разноголосых колокольчиков, чудо-часы на новом здании Театра кукол Образцова вызванивали «Во саду ли, в огороде», а внизу, на асфальтовой полоске тротуара, задрав головы и разинув рты от восхищения, стоял второй «Б» и, затаив дыхание, следил за волшебством, разворачивающимся прямо на глазах.

Распахнув лазурно-голубые створки, открылись одновременно двенадцать сказочных теремков, и чудесный городок ожил, придя в движение. Истошно голосил и бил железными крыльями петух; занося нож, скалил зубы кровожадный волк; наклонял голову упрямый баран, и его рога, закрученные в тугие кольца, выглядели по-настоящему устрашающе. Едва заметное, слабенькое и тусклое декабрьское солнышко чуть золотило длинные узкие лучи центрального циферблата; фигурки знакомых с детства зверюшек, кланяясь и танцуя, развлекали своих маленьких гостей, а над кукольной многоэтажкой, словно сдавая ее на милость победителя, развевалось белое полотнище игрушечного знамени. Редкие, похожие на гагачий пух хлопья снега окутывали странный городишко полупрозрачной пеленой, и от этой махровой движущейся завесы, казавшейся с земли невесомым сказочным тюлем, диковинные часы выглядели особенно таинственно.

— Уважаемые родители! Сейчас двенадцать, представление рассчитано на полтора часа. С учётом антракта и очереди в гардероб… — кинув взгляд на наручные часы, Лариса Павловна на секунду задумалась, — я попрошу вас быть у входа в театр без четверти два, не позже. Договорились? — Учительница обвела взглядом нескольких родителей, добровольно вызвавшихся сопровождать класс в транспорте, и взяла за руку девочку, стоящую в первой паре. — Ребятки, все готовы? Тогда пошли!

Растянувшись длинным хвостом, возбуждённо галдящая колонна юных театралов двинулась к дверям, а оставшиеся не у дел родители, дождавшись, пока их чада окончательно исчезнут из поля зрения, разбрелись парами в разные стороны.

У Любы пары не было: свалившись с гриппом почти перед самым Новым годом, Лидуся лежала дома под тремя одеялами и, безотрывно сморкаясь в огромный клетчатый платок мужа, по пятому разу читала «Мастера и Маргариту». Рассчитывать на Кропоткина было бесполезно: раньше одиннадцати вечера он дома никогда не появлялся, а уж о том, чтобы сводить мальчишек в театр посреди белого дня, нечего было и думать. Поэтому, уговорив Берестова подписать ей отгул на двадцать второе, Любаша взяла Миньку и Славика за руки и отправилась исполнять свой родительский долг.

Тихо падавший на землю снег выглядел поистине сказочным, но разгуливать отмеренные Ларисой Павловной час сорок пять под таким красивым снегом было, что ни говори, прохладно, тем более что по Садовому, по обыкновению, гулял ветер. Поёживаясь, Любаша подняла воротник и надела перчатки. Наверное, зря она не заказала ещё одного билета, сейчас бы сидела себе в зрительном зале вместе с Минькой и в ус не дула, хотя кто знал, подпишет ли Берестов отгул или наотрез откажет.

За последние несколько месяцев Иван Ильич очень изменился и, увы, не в лучшую сторону. Утратив былой блеск и вальяжность, он как-то весь осунулся, пожелтел, разом постарел, и в его взгляде пропала та спокойная уверенность, которая когда-то выделяла хозяина жизни из толпы простых смертных человечков.

На первый взгляд в жизни ответственного партийного работника пока ничего не изменилось: всё так же, сигналя у окон, каждое утро к его дому подъезжала личная «Волга», и так же, как и всегда, к одиннадцати тридцати на его рабочий стол ложилась папка с документами, на обложке которой крупными печатными буквами было выведено: «На подпись». Но что-то, незримо витавшее в воздухе, необъяснимое и опасное, легло на его плечи и, коснувшись тенью своих крыльев, вычеркнуло из списка тех, кто может жить надеждой на удачу. Встречаясь с теми, кто ещё так недавно откровенно заискивал перед ним и жаждал его покровительства, Иван Ильич ощущал то, что было неподвластно никакому объяснению: они знали, они видели тень от рокового крыла, распростёршегося над его головой, и были готовы к его падению…

Задумавшись, Любаша несколько минут постояла на месте, глядя, как по Садовому кольцу, гудя от натуги, бегут разноцветные коробочки автомобилей. Странное место для детского театра: смердящая дымом дорога, наполовину заглушающая прекрасную мелодию серебряных колокольчиков игрушечного городишки; безликая бежевая четырёхэтажная коробка здания, ничем, кроме диковинных часов, не отличающаяся от сотен похожих; редкие чахлые деревца, усохшие от гари и выхлопных газов машин, — пейзажик ещё тот…

Поправив на голове невесомый, тонкий, как паутинка, пуховый платок, Люба не спеша двинулась по Садовому. Что ж, если возвращаться на Бережковскую не имело никакого смысла, то уж расхаживать на холодном ветру — тем более. Достав из сумочки кошелёк, она на ходу заглянула в отделение для купюр и, убедившись, что денег с собой прихватила достаточно, решила пройтись по магазинам. Старое, проверенное средство убить время — зависнуть у какой-нибудь витрины — ещё не подводило её ни разу, теперь главное — не забыть, что полтора часа — это не так уж и много. Положив кошелёк обратно, Любаша защёлкнула замочек сумки и, передёрнув плечами от зябкого ветра, прибавила шагу.

— Люба!

Раздавшийся за спиной женский голос был незнакомым, и, подумав, что обращаются не к ней, Любаша решила не оборачиваться.

— Люба, Шелестова! Подождите!

Услышав торопливые удары каблучков о припорошённую снегом мостовую, она замедлила шаги и обернулась: конечно, Люб в Москве предостаточно, но не каждый же день по полупустой улице бродят однофамильцы, да одновременно ещё и тёзки.

— Извините, это вы мне? — Черты лица низенькой женщины в огромной лисьей шапке, опущенной до самых бровей, показались Любе чем-то знакомыми, но, сколько она ни напрягала свою память, вспомнить, где они встречались, так и не смогла. В том, что эти мутновато-голубые, почти бесцветные щёлочки опухших глаз она видит не впервые, сомнений быть не могло, но вот где…

— Наверное, вы меня не помните… мы встречались с вами… только один раз, да и то больше двух лет назад… — торопливо зачастив, женщина растерянно выдохнула, и по её сбивчивой речи Люба догадалась, что она страшно волнуется. — Тогда я выглядела немножко иначе. Вот это всё, — указав дрожащей рукой на мохнатую шапку и огромный пушистый воротник, она приложила ладонь к виноватому излому губ и с трудом сглотнула, — всё это мешает… но… В общем, это сейчас не важно. — Стараясь уложить слова хоть в какое-то подобие порядка, она на мгновение замялась, а потом, видимо, испугавшись того, что, не дослушав её безумного обрывистого бреда, Шелестова может развернуться и уйти прочь, набрала в грудь воздуха и, побледнев, решительно выдохнула главное: — Меня зовут Валентина. Берестова Валентина. Теперь вспомнили?

— Вспомнила. — Ощутив, что сердце пропустило удар, Люба почувствовала, как, заливая лицо горячей волной, в голову бросилась кровь.

Два с половиной года назад, в июне шестьдесят девятого, когда Иван повёл её в обувной магазин за отличными итальянскими шузами, оставленными специально для неё на его фамилию, они и встретились. Стоя рядом с мужем, Валентина смотрела ему в глаза и, не требуя никаких объяснений, просто молчала, а пристроившаяся на краешке банкетки Люба глядела на свои ноги, обутые в разные туфли, и чувствовала, что готова провалиться сквозь землю со стыда.

— Как вы меня нашли? — Понимая, что встреча на Садовом — не случайность, Люба заставила себя отогнать прочь неприятные воспоминания и посмотреть Валентине в лицо.

— Это не важно, поверьте. — Прикоснувшись к шапке варежкой, она немного сдвинула её со лба наверх.

— Зачем вы преследуете меня? — Люба напряглась, приготовившись дать отпор, но маленькая женщина вдруг мелко затрясла головой и на глазах её появились слёзы.

— Пожалуйста, поговорите со мной, я прошу вас, Люба, — сбивчиво затараторила она и, будто стараясь удержать Шелестову на месте, прикоснулась к её рукаву, но тут же резко отдёрнула руку, испугавшись своего жеста.

— Что вы от меня хотите? — Поведение жены Берестова не укладывалось ни в какие рамки, и, сбитая с толку её по-собачьи жалобными глазами, Люба с непониманием смотрела на эту нескладную карикатурную фигуру, с которой ещё минуту назад приготовилась воевать насмерть. — Вы пришли требовать, чтобы я оставила Ивана Ильича? — Воротник Любиного пальто отклонился, и холодный ветер, залезая за шиворот, пощипывал её шею, но в такой напряженный момент она не обратила на это внимания.

— Нет-нет! Н-нет… — заикаясь от волнения, Валентина снова затрясла головой.

— Тогда зачем вы меня искали? — Скрывать удивление становилось всё сложнее, и, глядя на странную женщину, бледную и растерянную ничуть не меньше самой Любы, Шелестова изумленно вскинула длинные стрелки тёмных бровей.

— Вы меня не так поняли, Люба. — Видя, что та не собирается убегать, Валентина вздохнула спокойнее и попыталась взять себя в руки. — Наверное, мои слова покажутся вам странными, а возможно, даже и дикими, но мне бы хотелось, чтобы вы вышли замуж за Ивана, и как можно скорее. После нашего развода, конечно. — Увидев широко раскрытые глаза Любы, Валентина закивала головой, как бы подтверждая, что всё сказанное ею — не бред сумасшедшего.

— Что вы сказали? — На какой-то короткий миг в сознании Любы промелькнула мысль, что женщина, стоящая перед ней, не совсем адекватна.

— Объяснять всё, что произошло, слишком долго, да, наверное, это и не нужно, — замялась Валентина, но, поймав недоверчивый блеск в глазах Любы, мгновенно изменила решение. — Дело в том, что несколько месяцев назад наш сын, Юрий, уехал вместе со своей семьёй жить в Соединённые Штаты, — уже довольно связно заговорила она, — уехал он насовсем, со всеми вытекающими отсюда для Ивана последствиями. О его отъезде я знала, мало того, я сделала всё, что было в моих силах, чтобы его ускорить. — Тяжело вздохнув, видимо переживая всю эту страшную историю заново, Валентина опустила голову и, глядя себе под ноги, медленно двинулась вперёд.

Непроизвольно подстраиваясь под её шаг, Люба последовала за ней.

— Когда Иван узнал, что произошло, он страшно разозлился, — прикрыв на миг ресницы, Валентина невольно вздрогнула, — ну, да вы знаете не хуже моего, каков Ваня в гневе, — без всякой задней мысли просто проговорила она, — а когда он понял, что организатором всего этого являюсь я… — Не окончив фразы, она качнула головой и подняла глаза на Любу.

— Но как же вы могли так поступить? Ведь после того, что случилось, Ивана Ильича могут снять с занимаемой должности первого секретаря, и вообще… Вы понимаете, что теперь с ним может произойти всё что угодно? — После слов Валентины для Любы всё стало ясным, как белый день: и раздражительность Берестова, и его худоба, и недоверчивый блеск глаз — всё, всё до мельчайших подробностей сложилось в одну живую картинку, раскрашенную только чёрным и серым.

— Отчего всё вышло так, а не иначе, я рассказывать вам не стану, — в тоне Берестовой послышались нотки когда-то гордой, но затерявшейся среди бесконечного унижения, исстрадавшейся женской души, и Люба внезапно поняла то, что осталось недосказанным. — Через месяц, а может быть, и быстрее, Ваню отправляют на «повышение», — в голосе Валентины что-то хрустнуло, и Любе показалось, что та засмеялась, но, бросив косой взгляд в сторону маленькой фигурки, она убедилась, что ошиблась: лицо Берестовой оставалось серьёзным.

— Что значит на повышение? — Чувствуя, что от слов, которые сейчас должны сорваться с губ её соперницы, зависит вся её дальнейшая жизнь, Люба сжалась в комок, и в её висках болезненно запульсировало.

— В этом году отмечали громкий юбилей — две тысячи пятьсот лет самому старому городу СССР — Самарканду, вы, наверное, слышали об этом? Конечно, вы не могли не слышать, одно время об этом только и говорили, — отвечая самостоятельно на свой вопрос, уверенно добавила Валентина. — Так вот, Ваню отправляют в Самарканд.

— Разве это так уж плохо? — удивилась Люба. — Узбекистан больше, чем крохотная Москва.

— Да, но в Узбекистан он едет вторым секретарём, а не первым, и потом, как бы ни был огромен Узбекистан, он — не Москва, и мы с вами обе понимаем это, — с нажимом проговорила Валентина.

— Я всё понимаю и, поверьте, даже сочувствую вам, но зачем вам потребовалось разыскивать меня? Какая вам будет польза от того, что я… — Люба запнулась, — что мы с Иваном… поженимся? — с трудом произнесла она.

— Если он будет уверен, что вы поедете за ним в Узбекистан, он отпустит меня к сыну, и тогда я стану самой счастливой женщиной на свете, — не скрывая своих карт, ответила Валентина.

— А если я откажусь?

— Вы не можете отказаться. Если вы откажетесь, Ваня сделает так, чтобы меня не выпустили из Союза ни при каком условии, на это у него сил хватит при любом раскладе: останется ли он у кормушки или скатится по наклонной вниз. — Решив дожать Любу окончательно, она закусила губы и на глазах у неё появились слёзы. — Если такое произойдёт… я наложу на себя руки.

Вздрогнув от последних слов Валентины, как от удара, Любаша остановилась.

— Так что вы скажете, Люба?

— Замуж? Я? — заколебавшись, Люба на какое-то мгновение задумалась, но потом её губы тронула улыбка. — Валечка, таких, как я, замуж не берут, такие всю жизнь ходят только в любовницах.

— Значит, нет? — сбросив маску жалкой просительницы, Берестова обожгла Любашу ненавидящим взглядом.

— Нет, — твёрдо ответила она. И вдруг своими глазами, словно наяву, увидела, как под образами, в пустой избе покойной Анны загорелся погасший много лет назад крохотный огонёк надежды.

* * *

— Откуда у тебя это? — Удерживая кончики пальцев Полины в своей руке, Кирилл с удивлением посмотрел на золотой ободок кольца, усыпанный мелкой бриллиантовой крошкой.

— Правда, красиво? — высвободив руку, Полина вытянула её перед собой и, залюбовавшись игрой света, преломляющегося в гранях прозрачных камушков, довольно улыбнулась.

— Это тоже подарок папы? — Кирилл, слегка дрогнув ресницами, очень внимательно посмотрел на жену, полностью поглощённую созерцанием дорогой побрякушки, и под смуглой кожей его скул что-то неуловимо дёрнулось.

— Конечно, — не отрывая глаз от новой игрушки, Полина самодовольно кивнула.

— И в честь чего же Артемий Николаевич тебе его подарил?

Если бы Полина была поосмотрительнее, то, несомненно, обратила бы внимание и на недобрый проблеск, на какое-то мгновение мелькнувший в глазах мужа, и на чрезмерно спокойные, размеренно безразличные интонации его голоса. Но, уверенная в своей неуязвимости и безнаказанности, генеральская дочь не считала нужным тратить своё драгоценное внимание ни на изучение мимики своего благоверного, ни на разглядывание его примитивной физиономии, за два года совместной жизни успевшей ей окончательно опротиветь.

— Разве для того, чтобы сделать дочери приятное, обязательно нужен какой-нибудь повод? — Налюбовавшись игрой камней вволю, Полина опустила руку и, нахально ухмыльнувшись, одарила мужа презрительной улыбкой.

Конечно, папочка был здесь абсолютно ни при чём, и посверкивающее на пальчике колечко не было даром слепой родительской любви. Две незабываемые недели, проведённые ею на отдыхе в Приэльбрусье, оставили неизгладимые впечатления не только в виде модного зимнего загара, но двухметровому тюте, стоявшему перед ней чуть ли не навытяжку и пожиравшему её беспокойным взглядом, знать об этом было абсолютно ни к чему.

— И когда же, позволь поинтересоваться, Артемий Николаевич тебе его подарил? — в тоне Кирилла прозвучало недоверие, и от мысли, что этот инфантильный бычок-переросток посмел усомниться в её словах, Полину тотчас же охватил приступ плохо скрываемого бешенства.

— Это что, допрос? — изогнув губы неправильным полукругом, Горлова полоснула мужа неприязненным взглядом, и в её голосе явственно послышались металлические нотки.

— И всё же? — Кирилл, взяв руку Полины, несколько раз с нажимом провёл пальцем по шероховатой поверхности камней.

— Если для тебя это принципиально, то позавчера. — Пытаясь вырвать руку, она потянула её на себя, но Кирилл, крепко сжав её пальцы, продолжал с сомнением смотреть на золотое колечко. — Да в чём дело?! — тряхнув светлой копной волнистых волос, Полина негодующе фыркнула.

— Значит, говоришь, позавчера… — недобро выдохнул он и, вдруг с силой нажав на тонкую полоску блестящего металла, резко потянул кольцо вниз.

Ахнув от неожиданной боли, Полина уже собралась устроить истерику и вдруг почувствовала, как внутри её что-то оборвалось: под кольцом, белея девственной чистотой, отчётливо выделялась нетронутая загаром узкая полоса, явно свидетельствующая о том, что вся история с позавчерашним подарком щедрого батюшки — откровенное враньё.

— Как прикажешь тебя понимать? — Не выпуская руки жены из своей, Кирилл нажал на острый край металлического ободка и от сознания того, что причиняет этой завравшейся нахалке физическую боль, испытал необъяснимую радость.

— Пошёл к чёрту, Кряжин! — Полина изловчилась и сумела выдернуть руку и, непроизвольно пятясь назад, принялась растирать покрасневшую и нывшую от боли фалангу безымянного пальца.

Цепляясь одна за другую, широченные клешеные джинсы тёрлись о высокую негнущуюся платформу новых босоножек и, позвякивая каймой из загнутых напополам трёхкопеечных монет, волочились по отциклёванному паркету прихожей.

— Откуда у тебя эта вещь? — в безжалостно-равнодушном голосе Кирилла прорезались незнакомые металлические нотки, и Полина почувствовала, как, парализованное страхом и злостью одновременно, её сердце болезненно задёргалось.

— Не твоё дело! — Продолжая пятиться, Горлова растянула губы в принуждённой улыбке, но, не подчиняясь её воле, словно назло, они мелко-мелко затряслись, и судорожная нервная дрожь, исказившая лицо белокурого ангела с ясными голубыми глазами, перекинулась на скулы и подбородок.

— Ах ты мелкая дрянь! — перед глазами Кирилла запрыгали огненные точки искр, и жирные запятушки нескладных огурцов, оттиснутые на ткани пёстрой рубашки Полины, стали медленно стекать вниз.

— Не смей, ты, урод! — Коснувшись спиной стены, Полина выставила руки вперёд. — Не подходи ко мне, а то заору! — сквозь зубы прошипела она, едва шевеля губами, и лицо её исказилось кривой гримасой.

— Шлюха! — Испытывая острое желание удавить её на месте, Кирилл сжал кулаки, и, выворачиваясь мудрёными узлами, под смуглой кожей его скул забегали жёсткие желваки.

— Даже не думай! — Полина, поняв, что сегодня перешла все мыслимые и немыслимые границы дозволенного, покосилась на сжатые кулаки мужа и, увидев, что костяшки его огромных рук стали белыми, впервые по-настоящему испугалась. — Ты, жалкая побирушка, только тронь меня! — пытаясь заглушить собственный страх, в сердцах бросила она, и по тому, как неистово полыхнули глаза Кряжина, поняла, что её удар попал точно в цель.

— Что-о-о?! — задохнулся Кряжин, вздрогнув, как от оплеухи, и, поражённый неслыханной наглостью вконец распустившейся девчонки, почувствовал, как горячечной волной ударила в голову кровь.

— Что слышал! — Полина смерила мужа презрительным взглядом, и её глаза загорелись торжеством. — Ты — перекати-поле, пародия на мужчину, жалкая тряпка, слюнтяй, готовый вылизывать руку любому, кто будет держать сахарную косточку! — срываясь на крик, голос Полины истерически перепрыгивал с высоких тонов на низкие и, дрожа от негодования, расслаивался на кривые вибрирующие пласты раздражения и отчаянной злобы.

— Замолчи! — Расплываясь линялыми пятнами, окружающая действительность давила Кириллу на виски, и, сдерживая себя из последних сил, он прижимал к гудящей голове покрытые испариной горячие ладони.

— Ну уж не-ет! — Горлова, закусив удила, упёрлась вызывающим взглядом в лицо Кирилла. — Я рада, что могу сказать тебе это в глаза: ты — гадкая пиявка, приклеившаяся к нашей семье! Да, мне подарил это кольцо другой мужчина, сильный и красивый, но тебе этого никогда не понять, потому что ты — ничтожество и трусливый альфонс, всю свою жизнь прячущийся за юбку женщины и живущий за её счёт!

— Да что ты можешь знать о моей жизни?! — Чувствуя в ладонях нестерпимый зуд и боясь опуститься до рукоприкладства, Кирилл отвёл руки за спину и сцепил их в замок.

— Больше, чем ты думаешь. — Видя, что Кирилл не предпринимает никаких активных попыток посчитаться с ней за её хамство, Горлова понемногу начала приходить в себя, и нагловатый апломб, покинувший её на короткое время, стал постепенно возвращаться.

— И что же такого ты обо мне можешь знать?

— Всё! — громко выпалила она, и от показной бравады маленькой дурочки Кириллу стало необычайно смешно.

— Как содержательно! Может, поделишься? — едко усмехнулся он и, развернувшись, демонстративно её игнорируя, направился в комнату.

— Ты думаешь, я не знаю, для каких целей ты женился на своей бывшей? — презрительный тон мужа задел Полину за живое, и, оттолкнувшись рукой о стены, она последовала за ним. — Женщину можно обмануть в любви, но не в деньгах, заруби себе это на носу! — кинула она ему в спину. — В шестьдесят втором ты был дорогостоящим альфонсом, уцепившимся за возможность перебраться из своей захудалой деревеньки к нам в столицу, а сейчас, спустя ровно десять лет, ты превратился в банальную содержанку!

— Всё? — Усевшись в кресло, Кирилл забросил ногу на ногу и спокойно посмотрел на жену. — А теперь послушай, что я тебе скажу. Два года назад, когда я имел глупость на тебе жениться, ты была ангелом во плоти, белокурым херувимчиком с наивным личиком.

— Неужели за два года я сумела превратиться в дьявола? — в голосе Полины послышались демонические нотки.

— Нет, не в дьявола, — отрицательно покачал головой Кряжин.

— А в кого?

— В набитую дуру.

На какое-то мгновение в комнате повисло гробовое молчание, прерываемое только мерным ходом настенных часов.

— Если я дура, то кто же тогда ты? — после короткой паузы спросила Полина.

— Если отталкиваться от реальных фактов, то муж дуры. — Глядя в недовольно нахмуренное лицо своей половины, Кирилл испытал чувство, чем-то отдалённо напоминающее непосредственную детскую радость.

— Неужели тебе самому не противно быть половой тряпкой? — презрительно сузила глаза Горлова. — За последние полчаса я вылила на твою голову столько помоев, что любой мужик бежал бы от меня без оглядки.

— Мы же с тобой уже выяснили, что я не мужик, так что твоя патетика совершенно неуместна. — Полностью успокоившись, Кряжин расслабленно откинулся на мягкую спинку широкого кресла, и уголки его губ иронично вздрогнули.

— И когда я только от тебя отделаюсь! — с ненавистью вглядываясь в знакомые черты человека, от одного внешнего вида которого к её горлу подступала тошнота, Полина сморщилась.

— Если ты помнишь, два года назад я женился, но только не на тебе, а на генерале Горлове, с которым у нас, между прочим, до сегодняшнего дня никаких трений не возникало. Ты же, моя милая, на тот момент выступала в качестве обязательной нагрузки, так сказать, паршивенького бесплатного приложения, отказаться от которого, к сожалению, не было никакой возможности, — цедя по капле оскорбительные слова, Кряжин с удовольствием вглядывался в потемневшее от злости лицо своей ненаглядной жёнушки и ощущал, как, разливаясь по телу сладчайшим нектаром, его переполняет желанное умиротворение. — Ты можешь выпускать когти и шипеть, как драная помойная кошка, но хорошенько запомни одно: ни сейчас, ни позже на развод я подавать не намерен, потому что выглядеть в глазах тестя виновной стороной — непозволительная глупость, которая может мне обойтись слишком дорого. И потом, я уже не в том возрасте, чтобы, не задумываясь, платить по чужим счетам.

* * *

— С этой «химией» одна беда, — притронувшись руками к толстому колпаку, надетому на голову поверх накрученных на коклюшки волос, дама среднего возраста недовольно изогнула тоненькие ниточки выщипанных бровей. — Первые несколько дней — красота, ходишь человек человеком, но как только голову под кран сунешь — всё, караул, хоть не мойся! И чем они таким волосы мажут, чтобы они не слипались?

— И не говорите, первые две-три недели голова, как сибирский валенок, пока эта завивка разойдётся — половины волос лишишься! — скопировав, словно исправное зеркало, трагический излом бровей собеседницы, пожилая женщина с крупными решетчатыми бигуди сцепила руки в замок и, вытянув губы продолговатым руликом, приготовилась перемывать косточки работников парикмахерских услуг.

— Уж чего только я не перепробовала: и на пиво накручивалась, и луком ополаскивала, и желтком яичным мазала — эх!.. — Глубоко вздохнув, дама в толстым колпаке с безнадёжностью махнула рукой. — Вот что я вам скажу: пока завивка сама не уляжется, ты хоть через голову прыгни, всё равно лучше не станет. И так — плохо, и эдак, а без причёски тоже ходить не будешь. Им-то что, — кивнув на стену, за которой располагался женский зал, дама недовольно цокнула языком, — их дело маленькое: накрутил, постриг, денежки получил — и к стороне. Хочешь прилично выглядеть, — делай укладку, а цены-то кусаются, каждую неделю не находишься.

— Ваша правда, десять рублей на причёску найдётся не у каждого, — со знанием дела закивала пожилая дама. — Да если бы ещё за эти десять рублей была гарантия, что тебе всё сделают как полагается, тогда б ещё полбеды, а то такое сотворят с волосами, — лучше бы и вообще к ним не ходить. Вот недели три назад, а может, и с месяц, точно не скажу, одна моя знакомая пошла в парикмахерскую, только не в эту, а в ту, которая за угловым магазином, недалеко от метро, ну, да вы, наверное, знаете… — Растопырив пальцы, дама с бигуди выставила перед собой руку ладонью кверху и, выжидательно застыв, посмотрела на собеседницу.

— Ну как же, знаю, конечно, — предчувствуя интересный поворот событий, та мелко закивала.

— Так вот, отправилась она туда делать шестимесячную завивку, наводить красоту, значит, — авторитетно уточнила она. — Пришла, а там как всегда: народу — тьма, в общем, предпраздничное настроение… Вспомнила! — Лицо в бигуди широко улыбнулось. — Под Восьмое марта это было. Ну, да это не так важно. — Боясь потерять нить рассуждений, пожилая дама решительно взмахнула рукой, словно отсекая от рассказа всё второстепенное, и продолжала: — Прежде чем Вера попала к мастеру, прошло часа два, а может, и все три, не меньше. Наконец подошла её очередь, вызывает ее симпатичная женщина, говорит: проходите, кто по очереди. Со слов Верочки, ещё в самый первый момент ей вдруг отчего-то не захотелось идти к этой особе, так, что-то такое… — покрутив рукой в воздухе, дама неопределённо пожала плечами, — но сами знаете: стоит только замешкаться, как тут же найдётся какая-нибудь нахалка и вперёд тебя проскочит, бессовестных-то полно!

— Да уж, конечно. — Дама под колпаком метнула беспокойный взгляд на часы, висящие на стене «сушилки»: отмеренные мастером двадцать минут, положенные для воздействия химиката на волосы, уже истекали, а, судя по всему, сейчас начиналось самое интересное.

— Так вот, чтобы не оказаться у разбитого корыта, Верочка была вынуждена встать и пройти в зал, в конце-то концов, предчувствия предчувствиями, но что ж она, зря столько часов в очереди прокуковала? Чем ей эта девица не приглянулась, сказать сложно: вроде и одета чистенько, и причёсана аккуратно, а вот не легла душа — и всё тут! — наклонив по-куриному голову набок, дама в бигуди сожалеюще вздохнула.

— И что же, эту вашу знакомую плохо постригли? — Взглянув ещё раз на часы, обладательница ватного колпака, покрытого замызганным полиэтиленом, уже собиралась встать и вернуться в общий зал, когда слова накрученной на бигуди собеседницы заставили её изменить решение.

— Как бы не так — плохо постригли! — Сжав узкие губы, рассказчица бросила на соседку негодующий взгляд, будто часть вины за то, что случилось с неведомой Верочкой, лежала непосредственно на ней. — Да после этой треклятой парикмахерской на Вериной голове не осталось ни одной волосины!

— Боже мой! — Приложив кончики пальцев к губам, дама в колпаке страшно округлила глаза.

— Верьте мне, голубушка, так оно и было. — Довольная произведённым эффектом, рассказчица слегка откинулась назад, и на её щеках загорелись два тёмно-малиновых пятна величиной с пятикопеечную монету.

— Да как же это?! — в голосе околпаченной дамы послышалось непритворное сочувствие незнакомой Верочке, ставшей жертвой обстоятельств, в которых мог оказаться любой, в том числе и она сама.

— На самом деле всё произошло крайне быстро и неожиданно, — чтобы лучше владеть ситуацией, рассказчица до минимума убавила мощность сушилки, — накрутила эта свистушка мою Веруню на коклюшки, налила «Локона», одела вот такой же самый колпак и велела ждать двадцать пять минут, а сама куда-то отошла. Уж не знаю, то ли раствор был слишком сильный, то ли у Верунчика после прошлой «химии» ещё волосы не отошли как следует, а может, надо было меньше держать, — кто его знает? Да только в тот момент, когда Вера наклонилась над раковиной, чтобы смыть состав, волосы у неё на голове ещё были, а когда она глаза перед зеркалом открыла… — не найдя слов для описания многострадальной головы подруги, дама в бигуди безмолвно развела руками.

— Сожгли?.. — простосердечно охнув, женщина в колпаке с ужасом представила покрасневшую лысую голову, покрытую редкими пушинками былой роскоши.

— Начисто, — длинно выдохнув, рассказчица отключила сушилку, и в комнате стало тихо.

— И что же ваша подруга? — Женщина в колпаке замерла на месте, забыв о времени и рискуя повторить путь неведомой страдалицы.

— А что — подруга? Вызвали заведующую, как водится, та — «ох, да как же это», «ох, да что же это», только разве охами да ахами волосы назад приставишь? Начали они всей сменой вокруг Веруни прыгать, видимо, испугались, что она жалобную книгу попросит — тогда ведь премия ухнется, — назидательно заметила она, — вот и засуетились. Давайте, говорят, мы с вас денег не возьмём. А что деньги? С одной стороны, конечно, волосы — не зубы, рано или поздно отрастут, но это ещё когда случится!

— Подумать только, а я столько раз делала в угловой парикмахерской завивку! — На минуточку представив, что на месте пострадавшей Веры могла бы оказаться она сама, дама в колпаке вскинула вверх брови, и её лицо стало напоминать мордочку возмущённого хорька.

— Представляете состояние Веры? С тех пор как она получила квартиру в этом районе, — а это с шестидесятого, а может, и с пятьдесят восьмого, — она каждые полгода делала себе в этой парикмахерской шестимесячную завивку, а тут — на тебе, попала на новенькую, и та враз оставила её без волос. Эту парикмахершу Танькой зовут. Если, тьфу-тьфу-тьфу, вам когда-нибудь доведётся попасть в парикмахерскую за углом, ради собственной безопасности при имени Таня просто бегите без оглядки…

Приняв к сведению информацию, нахимиченная дама торопливо кивнула и, тонко постукивая каблучками, поспешно засеменила в общий зал, а рассказчица, шумно вытолкнув из груди воздух, перевела взгляд на молодую женщину, сидящую на банкетке около окна. Она сидела, прикрыв глаза, видимо, ожидая, пока волосы поддадутся окраске, думала о чём-то своём и не выказывала ни малейшего желания принять участие в общем разговоре.

Молча глядеть в узкое окошечко на полупустую улицу даме с решётчатыми бигуди было откровенно скучно, но завязать беседу с человеком, явно показывающим, что он полностью ушёл в себя и не слышал ни единого слова из произнесенного над самым его ухом, было ещё сложнее. Бросив в сторону симпатичной женщины косой взгляд, дама в бигуди несколько раз громко кашлянула, но, видя, что её уловка не сработала, решилась изменить тактику.

— Вы случайно не в курсе, парикмахерская закрыта на все майские или один день у них всё-таки рабочий? — рассчитывая на то, что любой воспитанный человек не сможет уйти от прямого вопроса, словоохотливая дама приятно улыбнулась и заранее одарила незнакомую женщину ласковой улыбкой.

— Я не знаю, — не открывая глаз, та отрицательно качнула головой.

— Интересное дело, уже середина апреля, а у них на дверях ни объявления, ни какой-нибудь бумажки: думайте, что хотите. Это же безобразие, всё делают в последний момент! — В провокационной реплике пожилой женщины было слышно явное приглашение к разговору, но, несмотря на все её усилия, сидящая у окна не открыла глаз, и дама в бигуди, оскорбившись проявленным к её миролюбивым попыткам откровенным пренебрежением, недовольно замолкла.

В наступившей тишине комнаты было отчётливо слышно, как за стеной, в общем зале, перекрикивая жужжание фенов, громко переговаривались между собой мастера, обсуждая размеры капроновых колгот, выброшенных позавчера на прилавок галантереи, и непослушные вихры на затылке заведующего соседнего продовольственного «самбери», через которого вся парикмахерская братия второй год отоваривалась дефицитной колбасой и мясом первой свежести.

Краем уха прислушиваясь к болтовне о новомодном увлечении бадминтоном и о странном нововведении почты — индексе на конвертах, — Люба сидела на банкетке у окна с закрытыми глазами и думала.

С тех пор как Берестов уехал в Самарканд, прошло почти полтора года, и единственное, что изменилось в её жизни, так это то, что из приемной первого она плавно переместилась ко второму секретарю горкома, сидящему этажом ниже.

О том, что она отказалась выйти замуж за Берестова и уехать вместе с ним в Узбекистан, Люба не жалела. Когда-то давно, когда Мишеньке было от силы пять, она страстно хотела этого брака, рассчитывая каким-то чудом на партию первой скрипки, всеми уважаемой, богатой и респектабельной жены самого важного человека в горкоме. В предвкушении этого момента она предавалась самым несбыточным мечтам и втихую, когда во всём доме уже был погашен свет, под абажуром кухонной настольной лампы старательно выводила на клетчатом листке блокнота мудрёные вензеля, укладывая заглавные буквы собственного имени и фамилии Ивана Ильича в замысловатые конфигурации, одной из которых предстояло занять место на первой странице её нового паспорта.

Но дни шли за днями, и шуршащие дорожки рыжей осени вновь засыпало белым сахаром снега. Наполнив воздух головокружительным ароматом, сирень и черёмуха расшивали канву земли разноцветными мулине, и снова, в который раз, невенчанные берёзы роняли по сентябрю золотые слёзы опадавшего листа. Постукивая колёсиками, трудолюбивый паровозик Любиной жизни торопливо бежал по укатанным рельсам, оставляя с каждым прожитым днём всё меньше времени на размышления и мечты, и забытый на кухонной полке блокнот с причудливыми закорючками всё дальше и дальше уходил в прошлое, возврата к которому уже не было.

Когда пришло осознание, когда она смирилась со своей ролью вечно второй скрипки, Люба сказать не могла. Может быть, тогда, устав бороться с собственной тенью, она перестала ждать от жизни несбыточного чуда, а может быть, поняла, что поставила не на ту карту и проиграла всё, что имела. Но, как бы то ни было, когда наступил момент, которого она ждала столько долгих лет, кроме бездонного одиночества и страшной пустоты внутри, она не ощутила ничего. Услышав своё собственное «нет», она не испытала ни боли, ни желания что-либо изменить, а только лёгкий холодок обидного разочарования бездарно прожитых дней.

Осознав, что бежать по кругу больше не имеет смысла, Люба заставила себя остановиться и посмотреть правде в глаза: всё, что окружало её все эти годы, было чужим и насквозь лживым, всё, кроме трёх вещей, которые не смогли отнять у неё ни время, ни расстояние: любви к родителям, сыну и человеку, бывшему его отцом. Осознание этой простой истины пришло неожиданно, очищая душу от скверны и ржавого нагара долгой лжи, и заставило Любу переосмыслить многое. Мстя за причинённую боль, она долгие годы прикрывалась своей непомерной гордыней, словно щитом, способным уберечь её от беды, и, нагромождая обиду на ожесточение, обеими руками изо всех сил отталкивала от себя человека, без которого её жизнь не имела никакого смысла.

Объяснить, отчего она не стала дожидаться возвращения Кирилла на базу и, развернувшись, в тот же день уехала из Мурманска обратно в Москву, было не так уж и сложно. Окажись он на месте, возможно, всё бы сложилось совершенно иначе, но тогда, по молодости или по глупости, а может, и от того и от другого сразу, ей хотелось красивой жизни, которую на тот момент Кирилл дать ей не мог. Да, испытанное десять лет назад унижение в родных Озерках всё ещё жгло её огнём, но разве, предпочтя любви Кирилла поклонение богатого Берестова, она поступила как-то иначе?

Вспоминая последнюю встречу с Кириллом у себя на квартире, она испытывала чувство острого сожаления от того, что не захотела его удержать, и ощущала на губах вяжущую горечь запоздалого раскаяния. Если бы он только согласился дать ей один-единственный шанс, она была бы готова пойти за ним босиком по раскалённым углям на край земли… Но, встречаясь с сыном, Кряжин избегал Шелестовой, как огня. Надеясь на чудо, она мучительно ждала появления Кирилла долгих полтора года, но, видимо, перепутав адреса, счастье вновь незаметно проскользнуло мимо её окон, оставив о себе на память лишь тонкую серебристую прядку на виске. Просачиваясь водой сквозь песок, ускользающее время было неумолимо, и Шелестова, отчаявшись ждать, поняла, что если она не хочет потерять Кирилла навсегда, то первый шаг навстречу придётся делать ей самой.

* * *

Обжигая землю горячечным дыханием, август семьдесят второго гнал на Москву горький дым горящих торфяников, и, не тронутый даже дуновением ветерка, город задыхался в мутной пелене, опустившейся толстым слоем ваты на дворы и скверы. Обдирая горло сухим наждаком едкой гари, раскалённый воздух затекал в лёгкие и, полоснув внутренности кипящей горечью, жарко вырывался обратно. Истончившиеся от жарищи и дыма листья тополей и ясеней висели на ветвях безжизненными мятыми лоскутками вылинявшей материи; высохнув, зашуршала раньше времени пожелтевшая трава, и даже накалившийся диск усталого солнца, затуманенного и одуревшего, сквозь драные лохмотья дыма был едва-едва виден.

Несмотря на приоткрытые стёкла, в «Волге» было невыносимо душно. Тёплый пот липкими струйками скатывался из-под волос на лицо, и, время от времени проводя языком по верхней губе, Кирилл чувствовал его неприятный солоноватый привкус. Сняв галстук и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, Кряжин то и дело прикладывал ко лбу и вискам большой клетчатый платок, сложенный в несколько раз, и с уважением поглядывал на тестя, как всегда подтянутого, предельно аккуратного, невозмутимого и застёгнутого на все пуговицы форменного мундира. Казалось, отступив перед железной волей несгибаемого генерала, жара предпочитала обходить его стороной, и только по его затруднённому дыханию можно было понять, что это не так.

Дорога до дачного участка, расположенного по Горьковскому направлению, при хорошем раскладе занимала минут тридцать, но то ли из-за усталости шофера, то ли из-за того, что при жаре асфальтовое полотно, покачиваясь, буквально уплывало из-под колёс, машина двигалась медленнее обыкновенного. Плавно изламываясь, окружающие предметы перетекали с одного места на другое, и, подобно пустынным миражам, расплываясь на отдельные фрагменты, медленно перемещались в мареве горького дыма.

С точки зрения Кирилла, было глупо ехать на дачу, вокруг которой кольцом полыхали лесные пожары, остаться на выходные в Москве было бы куда разумнее, но неожиданно для всех Артемий Николаевич не на шутку заартачился, и Кириллу с Полиной, потерявшим надежду уломать несговорчивого генерала, не оставалось ничего другого, как подчиниться его капризу и отправиться на выходные в самое пекло.

Предполагалось, что Полина приедет на дачу своим ходом ближе к вечеру. С чем это было связано, — неизвестно, но в самый последний момент, буквально за час до выезда, она заявила, что у неё появились неотложные дела, требующие немедленного разрешения, и, к величайшей досаде, составить компанию своим мужчинам она не сможет. Чем конкретно собрался заняться белокурый ангел, оставалось тайной за семью печатями, пожалуй что, только для генерала. Кирилл сразу разобрался, что это за срочные субботние дела, но, не желая искать на свою голову неприятностей, благоразумно промолчал, предоставляя всему идти своим чередом.

Ощущая, как синтетическая ткань рубашки лижет горячими языками его липкое от пота тело, он лениво поглядывал в окно и, стараясь не упустить нить беседы, заинтересовавшей Горлова, предавался приятным мечтам о холодной колодезной воде и маленькой рубленой баньке в глубине сада, служившей в жару душем.

— Да нет, Кирилл, даже если в закрома нашей необъятной родины этой осенью не попадёт ни одного зерна нового урожая, голода всё равно не будет, ты уж мне поверь, я знаю, о чём говорю.

— Как же не будет? Дефицит зерна мгновенно приведёт к его подорожанию, а увеличение цен на хлеб неминуемо вызовет панику среди населения. — Кирилл едва заметно передёрнул плечами и провёл носовым платком, собирая выступивший на лбу пот. — Страх перед возможным голодом заставит людей покупать хлеб впрок и пускать его на сухари. Разве подобного в нашей стране никогда не было?

— Я понял твои опасения, но, прежде чем их рассеять, позволь мне спросить тебя: что ты знаешь о такой системе, как «продовольственная безопасность страны»?

— Продовольственная безопасность? — Разморённый нещадной жарой, Кирилл нахмурил лоб и попытался совершить над собой интеллектуальное усилие.

— Н-да, — бросив на зятя короткий взгляд, Горлов усмехнулся. — Судя по твоему выражению лица, с этим понятием тебе приходится сталкиваться впервые. Ну что ж, давай плясать от печки. На первый взгляд ситуацию, сложившуюся в стране этим летом, иначе как катастрофичной назвать нельзя. Семьдесят дней без дождя — не шутка, а если к этому прибавить полыхающие по всему Подмосковью лесные пожары и вспомнить, насколько бесснежной и холодной была зима, то сразу становится понятным, почему восьмого августа на заседании ЦК положение с урожаем было названо критическим. Не секрет, что средний урожай зерна этой осенью по Центральной России составит едва ли центнер с гектара, а то и половину центнера. Что касается картошки, то её удастся сохранить исключительно на поливных участках. Учитывая эти факторы, может создаться представление, что всё говорит за то, что голода избежать не удастся, так? — прервав собственную речь, Горлов внимательно посмотрел на Кирилла.

— Выходит, что так.

— А я бы не спешил делать подобные выводы, и вот почему. — Заметно приободрившись, будто услышав именно то, на что рассчитывал, Горлов улыбнулся. — В результате невидимых усилий государственной машины климатическая катастрофа этого года может привести только к повышению цен на рыночный картофель. Ни хлеб, ни цены на магазинный картофель изменены не будут, он так и останется по десять копеек за килограмм.

— Но по всем законам такого просто не может быть, не станет же государство торговать себе в убыток? — В словах тестя Кирилл уловил какую-то недоговорённость и, заинтересованный поворотом разговора, оторвал голову от подушки сиденья и посмотрел на генерала внимательнее.

— За счёт чего же природный катаклизм пройдёт для страны практически незаметно? — Увидев, что во взгляде Кряжина появилась заинтересованность, Горлов тряхнул седой гривой волос, и его глаза довольно заблестели. — Во-первых, это наличие стратегических запасов продовольствия, рассчитанных, в том числе, и на мировую ядерную войну. Во-вторых, крупные валютно-финансовые резервы, в частности золотой запас страны. И в-третьих, на мой взгляд, самое важное — полный контроль государства за производством, движением и распределением продовольствия, включая жёсткий контроль цен.

— По-вашему, выходит, не уроди земля хоть десять лет подряд, на экономическое и политическое положение страны это не будет иметь никакого влияния? — недоверчиво проговорил Кирилл.

— Я думаю, да, хотя за десять лет неурожая кряду поручиться крайне сложно, — серьёзно ответил Горлов, — а вот что касается конкретной ситуации этого года, — тут я уверен наверняка.

— Но любым запасам когда-нибудь приходит конец, — не сдавался Кирилл.

— Именно для того, чтобы страна не оказалась в такой ситуации, государственные запасы ежегодно обновляются и пополняются!

В пылу спора ни Горлов, ни Кирилл не заметили, как машина свернула с шоссе на боковое ответвление, и лишь тогда, когда, зашуршав колёсами по мелкому гравию подъездной дорожки, «Волга» остановилась, они умолкли и одновременно посмотрели в окна.

— Артемий Николаевич, приехали! — повернув ключ в замке зажигания, шофёр привычным движением поставил машину на скорость и посмотрел в зеркало заднего вида на начальника. — Я сейчас открою ворота и загоню машину в гараж.

— Добро, Петруша, — кивнув, Горлов надел фуражку, приоткрыл дверку и повернулся к Кириллу. — Ну что, прибыли?

— Да вроде бы. — Щёлкнув замком, Кирилл толкнул свою дверку машины и сразу же почувствовал, как, нарушая разогретую затхлость салона, в кабину хлынул поток горьковатого от дыма воздуха.

Выйдя из машины, Кряжин развёл в стороны руки и с удовольствием хрустнул затёкшими суставами. Насквозь пропитанный гарью, дачный воздух мало чем отличался от московского, только к острому запаху белесоватого дыма примешивался тяжёлый дух горящего где-то поблизости болота.

— А что, жив ещё домик-то! — Обойдя «Волгу» сзади, Горлов приблизился к Кириллу и, с удовольствием глядя на двухэтажный деревянный особняк с резными наличниками и скошенной на одну сторону крышей, по-детски радостно улыбнулся.

— Так вы на разведку?

— Да кто его знает, сегодня здесь горит, завтра — там, — неопределённо протянул генерал, но в его голосе Кирилл уловил явственные нотки облегчения.

— Дым-то какой, соседнего леса почти не видать! — шелестя гравием под ногами, Петруша обогнул машину спереди и, погладив её, как живую, по капоту, кивнул на дальнюю кромку тёмного поля, занавешенную плотной пеленой болотной гари. — Артемий Николаевич, мне завтра машину к какому часу готовить?

— Как всегда, Петруша, я думаю, часам к одиннадцати…

Последние слова Горлов произнёс почти шёпотом. Внезапно его глаза округлились и лицо покрыла мертвенная бледность. Одновременно повернувшись в ту сторону, куда был обращён взгляд генерала, Кирилл и Пётр увидели, как, отделясь от кустов, из плотной дымовой завесы появилась фигура незнакомого мужчины. Между кустами, из — за которых неожиданно вынырнул человек, и генеральской «Волгой» было метров тридцать — тридцать пять, и в плывущем мареве густого дыма различить черты его лица было практически невозможно, но даже с такого расстояния было хорошо видно, что неизвестный приближается быстро, почти бегом, и в его правой руке зажат пистолет.

Как бы ни была густа дымовая завеса, отделяющая Горлова от приближающегося мужчины, Артемий Николаевич узнал его сразу и практически сразу понял, отчего тот не бежал быстрее: очевидно, недавнее ранение лёгкого не позволяло ему прибавить хода. В июне семидесятого он, Артемий Горлов, прикрыл своими крылышками того, кто изломал жизнь этого несчастного мальчишки, и вот теперь, спустя два года, тот пришёл поквитаться со своим обидчиком.

Застыв на месте каменным изваянием, Горлов тупо смотрел на выступающую из дымной пелены фигуру, и его сердце трепыхалось в унисон шагам, с каждой секундой всё больше и больше отсекающим его от живых. Да, по всем человеческим и божеским законам выброшенное им в мир зло так или иначе должно было вернуться обратно, но не сейчас, не сегодня, не в этом горьком мареве задыхающегося в пожаре августовского дня!

Чувствуя, как противная мелкая дрожь сотрясает всё его тело, Артемий Горлов смотрел на бегущего и, не в силах шевельнуться, отсчитывал оставшиеся ему мгновения жизни. Не чувствуя под собой ног, ставших вдруг непослушно-ватными, он видел, как, прицеливаясь, мальчишка на какое-то мгновение остановился.

— Стой! — крик шофёра раздался одновременно с первым выстрелом.

Рванувшись вперёд, Петруша пригнулся и, петляя заячьими зигзагами, бросился навстречу бежавшему, и в это мгновение Горлов, придавленный весом Кирилла, рухнул на острый щебень дороги.

Второй выстрел прозвучал сразу вслед за первым; вздрогнув, Кирилл издал какой-то странный горловой звук и затих, и Артемий Николаевич ощутил, как расслабленное тело Кряжина, став неподъёмно-тяжёлым, прижало его к земле с удвоенной силой.

— Кирюшка! — Рванувшись из груди, сердце седого генерала полоснуло огнем по горлу. — Кирюшка-а-а!!! — С трудом перевалив ставшее неподъёмным тело, Артемий Николаевич перекатился на спину и шумно вдохнул пропахший гарью воздух.

— Артемий Николаевич, я его взял!

Горлов с бешено бьющимся сердцем ухватился за открытую дверку машины и заставил себя встать на ноги. Посмотрев в ту сторону, откуда раздавались выстрелы, он увидел, что совсем недалеко, метрах в пятнадцати от машины, лежал мальчишка, прижатый щекой к щебню, с заломленной за спину рукой, а верхом на нём восседал красный от пережитого волнения, сосредоточенно-нахмуренный Петруша.

— Кирюша! — Одним взглядом оценив ситуацию, Горлов понял, что несколько минут Пётр сможет продержаться самостоятельно.

Опустившись на колени перед недвижимым распростёртым телом, Артемий Николаевич прижал свои ладони к помертвевшим щекам Кирилла, и его лицо болезненно перекосилось. — Кирюша, сынок, что же я наделал! — Старый генерал, закрыв глаза, наклонился над неподвижной фигурой Кряжина. — Что же я наделал… — едва слышно повторил он, и по его щеке, оставляя изломанную солёную дорожку, медленно покатилась прозрачная капля.

* * *

Щёлкнув дверным замком, Полина сладко потянулась и, взглянув на себя в зеркало, поправила кружевную оборку комбинации на груди. Нет, что ни говори, а интрижка на стороне — милое дело. В сравнении с мужем, этим двухметровым недоразумением, Пашечка явно выигрывал, причём разница между Кряжиным и им была настолько существенной, что, пройди хоть сто лет, у этого убожества — официального мужа — не появится ни единого шанса на выигрыш.

Лёгким движением приподняв чёлку, Полина с восхищением взглянула на отражавшегося в зеркале белокурого херувима с ясными, как июльское небо, глазками, и по её лицу скользнула мимолётная тень. И как у неё хватило ума выскочить замуж за эту карикатуру на мужчину?

Сейчас, задним числом, она осознала, что совершила великую глупость, и очень сожалела, что не послушалась увещеваний мудрого папеньки, изо всех сил уговаривавшего её не торопиться со свадьбой. Засев в её жизни огромной занозой, чёртов муженёк был похлеще любой зубной боли. Кроме штампа в паспорте и статуса положительной замужней женщины брак с Кряжиным не принёс ей ничего, кроме неприятностей.

Высматривая, вынюхивая и подглядывая, эта баба в штанах фиксировала каждый её шаг, и, честно сказать, узнай она, что этот соглядатай ведёт ежедневные записи её прегрешений, она бы не особенно удивилась. Муж, тихонько посапывая в две дырочки, что ни день, прибирал к рукам какую-нибудь очередную привилегию, жалкие объедки, упавшие с барского пиршественного стола. Не гнушаясь копаться в чужом грязном белье, этот проныра до поры до времени хранил молчание и ни разу в присутствии тестя не сказал о молодой жене худого слова, но она, постоянно ощущая на себе его тяжёлый, выжидательный взгляд, прекрасно осознавала, что его молчание — это фарс, который закончится в тот момент, когда Кряжину представится возможность ударить наверняка.

— Вот сволочь! — Мысли о любимом муже, по обыкновению, привели Полиночку в дурное настроение, и, злобно перекосив лицо, она с ожесточением фыркнула. — Если бы только я могла тебя прижать к ногтю, как вонючего клопа, то я бы… — Но что бы в таком случае произошло, поведать своему двойнику в зеркале она так и не успела, потому что на галошнице зазвонил телефон, отрывая хозяйку от дурных помыслов. — Это ещё что? — Забыв о сладкой кровавой расправе над ненавистным супругом, она с удивлением уставилась на дребезжащий аппарат.

Первым побуждением Полины было затаиться и не брать трубку, но потом её мысли приняли другое направление. А в честь чего это она должна трястись, как осиновый лист, в своём собственном доме? Прервав сиплую трель телефонного звонка, она протянула руку к трубке и, упрямо изломав правую бровь, с ожесточением взглянула на себя в зеркало.

— Алло! — придав голосу официально-строгие нотки, Поля увидела в зеркале свое взъерошенное отражение и невольно усмехнулась своим мыслям.

Если Кряжин думает, что заставит её прятаться по углам собственной квартиры, то ошибается. Даже если это его контрольный звонок, вывернись он наизнанку, ему ни за что не догадаться, в каком она виде и чья голова последние полтора часа лежала на его драгоценной подушке.

— Полина Артемьевна, это Пётр… — В трубке нещадно трещало и похрустывало на все лады, и в первое мгновение Полина даже не могла сообразить, с кем разговаривает.

— Пётр? Какой ещё Пётр? — оторвавшись от созерцания прекрасного ангела в зеркале, Полина нахмурилась и прижала трубку к уху.

— Пётр… — трубка зашуршала снова, — …Артемий Николаевич…

— Что же это такое! — Отстранив трубку от уха, Полина несколько раз ударила по ней ладонью, но это не помогло. — Петруша, это ты?! Я ничего не слышу, тут такой шум, словно ты звонишь из-под земли! Что случилось?

— Полина Артемьевна! Час назад… — Телефон, подло зашипев, перешёл на беспрерывные щелчки.

— Да что там у вас случилось?! — Дёргая за провод, Полина пыталась хоть как-то наладить связь, но безобразные звуки уходить не хотели.

— Час назад стреляли в вашего отца! — внезапно прорвавшийся голос Петра прозвучал над самым ухом Полины и заставил её задрожать с головы до ног.

— Как — стреляли?!! — Чувствуя, что к горлу подкатывает тошнота, она сделала шаг назад и ухватилась рукой за косяк двери. — Петя, что ты такое плетёшь?!

— …две пули… одна из них попала… — Из-за громкого шуршания половину слов Полина уловить не могла, но общий смысл сказанного Петром медленно, но верно вырисовывался.

— Он жив? — Почувствовав, как её сердце падает в глубокую тёмную яму, она облизнула пересохшие губы.

— …сейчас без сознания, увезли в операционную.

— Что говорят врачи?! — От волнения злосчастная трубка прыгала около уха с такой силой, что, боясь её выронить, Полине пришлось вцепиться в неё обеими руками.

— Я не знаю… из автомата… — издеваясь, наглый аппарат начал заглатывать слова целыми фразами, — …операция…

— Где вы сейчас? — Зажав трубку ухом, Полина потянулась за ручкой и блокнотом.

— Институт С… ского… площадь, дом три…

— Какой институт, Сербского?! — При упоминании Центрального института судебной психиатрии глаза Полины округлились.

— Нет, Склифосовского!

— Склиф? — уточнила она. — Это на Колхозной?

— Колхозная, три, — голос Петра на мгновение прорвался сквозь адское шипение телефонного аппарата и тут же пропал, а в трубке запикали частые гудки отбоя.

— Папочка! — Опустившись на пол, Полина прижала гудящую трубку к груди, и по её нежно-розовым щекам побежали быстрые ручейки слёз. — Папочка! Не умирай, папулечка! Как же я без тебя стану жить? — Хлюпая носом, она то и дело проводила по щекам тыльной стороной ладони, но, катясь из глаз безудержным потоком, слезы тотчас же появлялись снова.

Она уронила злосчастную трубку на пол, прижала голову к согнутым коленям и внезапно почувствовала, как её охватывает волной неожиданной жалости к себе, огромной, горячей, неподъёмно-тяжёлой волной, выскользнуть из цепких объятий которой самостоятельно ей будет не под силу. Прерывисто втянув ноздрями воздух, она на какое-то мгновение затихла, а потом, протяжно и жалобно, словно больной щенок, тихонечко заскулила. Осознание непоправимой несправедливости, накрыв с головой, разлилось внутри обжигающе-кислой волной, и намертво затягивая душу узлом, заставило её зажмуриться.

— А как же теперь я? Как жить мне? — шепча трясущимися губами, она прижимала ладони к лицу и чувствовала, как между пальцами просачиваются тёплые ручейки незаслуженной обиды.

Представить своё дальнейшее существование без отца она не могла. Увидев со стороны себя, жалкую, свернувшуюся на полу беспомощным дрожащим комочком, Полина плакала по своей безоблачной жизни и, захлёбываясь от обиды и боли, не желала хоронить то, что составляло смысл её бытия на этой дурацкой земле.

Неожиданно она замолчала, и в квартире наступила полная тишина, прерываемая лишь тиканьем массивных часов на стене да короткими, прерывистыми гудками, доносившимися из телефонной трубки. Прижав кончики пальцев к дёргающимся вискам, Полина открыла глаза, и, словно дожидаясь этого момента, по лбу прокатилась обжигающая тяжёлая волна острой боли. Опоясав голову огненным обручем, боль скатилась по затылку к шее, нависла над переносицей и стала медленно разливаться над бровями.

Представив себе бледное, без единой кровинки лицо умирающего в операционной отца и смуглую, довольно-ухмыляющуюся физиономию мужа, Полина сжала ладони в кулаки и, ударив ими по лакированным дощечкам наборного паркета, извлекла из горла звук, похожий на сиплый свист проколотой автомобильной шины. Конечно, смерть генерала Горлова устраивала эту тварюгу, Кряжина, полностью, развязывая ему руки и делая безоговорочным хозяином всего, что он успел нахапать при жизни генерала. Теперь, когда папа перекочует на тот свет, муженьку станет некого стесняться, и, отбросив лишние церемонии, он без промедлений подаст на развод.

То, что старинная дача Горловых и квартира, в которой она была прописана с самого рождения, не подпадали под раздел собственности при разводе, так как по закону не являлись совместно нажитым имуществом бывших супругов, несомненно, грело, но не очень. Два года назад, оформляя прописку Кирилла в Сокольниках, блаженный папенька поступил крайне недальновидно, и вот теперь, вспоминая проставленную в паспорте Кряжина дату шестьдесят какого-то лохматого года, Полина ясно понимала, что отсудить жилплощадь у этого ловкого пройдохи, увы, не получится.

При мысли о такой несправедливости Полина перестала лить слёзы и, забыв на время о чудовищной головной боли и умирающем на больничной койке отце, резво вскочила на ноги. Пытаясь припомнить всё, что было когда-то подарено или куплено наивным папенькой этому хитроумному интригану, она бросилась к откидной столешнице бюро и, распахнув её, принялась истово рыться в бумагах, разложенных по отдельным полочкам. То, что этого тарантула не удастся выбросить из квартиры на помойку, было обидно, но мысль о том, что не в меру щедрый генерал мог отдать в собственность прощелыге-зятю что-то ещё, была попросту невыносимой. Вглядываясь в первые строчки документа и убеждаясь, что он не имеет никакого отношения к праву на кряжинскую собственность, Полина отбрасывала ненужную бумаженцию в сторону и продолжала поиск.

Понимая, что сложившиеся обстоятельства требуют бросить всё к чертям собачьим и без промедления мчаться в больницу, Полина то и дело оборачивалась и нервно посматривала на часы, минутная стрелка которых, словно заколдованная, бежала по кругу быстрее обычного, но неведомая сила, буквально приковавшая её к полу, не давала сделать ни шагу. Покрываясь холодным липким потом, слыша за своей спиной мерное тиканье часового механизма, она покусывала розовые, как у котёнка, губки и, перетряхивая документы, прислушивалась к учащённому биению своего сердца.

— Что ж ты, папочка, оказываешь своей дочурке такую медвежью услугу — помираешь в самое неподходящее время? — Небрежно кидая бумаги, Полина всматривалась в каждый лист, и глаза её лихорадочно блестели. — Придётся тебе с этим немножечко обождать… Холодильник «Харьков»… радиоприёмник переносной «Селга»… машинка стиральная «ЗВИ»… телевизор «Рекорд» — нет, это всё не то, это всё общак, а должно быть что-то такое, что бы принадлежало конкретно этому хорьку. Не может того быть, чтобы он стал стелиться перед тестем даром! — Внезапно, перестав копаться в бумагах, она выпрямилась и, закатив глаза к потолку, громко патетически провозгласила: — Какая же ты, Горлова, дура!!! И как только ты могла подумать, что этот вонючий угорь станет держать важные для него документы в секретере? — Скользнув безразличным взглядом по вороху ненужных бумаг, валяющихся на полу, Поля одним рывком сорвала с себя комбинацию и схватилась за разложенные на диване клешёные джинсы. — Только бы он не отбросил копыта, пока я всё у него не разузнаю! — с тревогой процедила сквозь зубы она.

Рывком застегнув молнию на джинсах, Поля схватила с вешалки первую попавшуюся блузку и, на ходу застёгивая пуговицы, ринулась в прихожую. Она впихнула ноги в польские сабо на высокой платформе и, бросив на дно сумки кошелёк и ключи, опрометью выскочила из дому, жалея о потраченном впустую времени.

* * *

Накинув на плечи накрахмаленный белый халат, Поля почти бегом миновала последний лестничный пролёт и, с ходу распахнув двери, широким солдатским шагом ворвалась в коридор.

— Полина Артемьевна, несчастье-то какое! — увидев дочь генерала, Петруша сделал ей навстречу несколько торопливых шагов. — Да как же это? — Моргнув, он закусил нижнюю губу, и, глядя на его дрожащие щёки, Полина вдруг с брезгливостью подумала, что он удивительно похож на молоденького слюнявого телёнка с деревенской фермы.

— Он ещё жив? — Втянув ноздрями воздух, словно проверяя, не воняет ли и впрямь от этого разнюнившегося недопёска навозом, Горлова остановилась в нескольких шагах от Петра и, поправив на плече сбившийся от быстрой ходьбы халат, не считая нужным терять время на всякую сентиментальную чушь, сразу приступила к делу.

— Да, он в операционной, уже минут тридцать пять — сорок… а может, меньше. Я не знаю, — голос Петра звучал глухо и как-то неуверенно-квёло.

Прислушавшись и убедившись, что на этаже не слышно никаких посторонних звуков, Полина бросила на Петра испытующий взгляд и, окинув с ног до головы этого высокого черноволосого парня, напоминающего сейчас жалкую тряпичную куклу, неплотно набитую ватой, неожиданно одарила его обволакивающей многообещающей улыбкой.

— Петрушенька… что говорят врачи: сколько у меня есть времени до того, как он протянет ноги? — Полина бесшумно приблизилась к нему почти вплотную и, прикоснувшись к его руке, почувствовала, как задрожали его пальцы.

— Полина Артемьевна… — Изменившись в лице, Пётр невольно отшатнулся и попытался высвободить руку.

— Зачем же так официально, для тебя — просто Поля. — Качнувшись за ним тенью, она провела кончиками пальцев по его волосам и, жарко полыхнув бездонными озёрами голубых глаз, издала непонятный гортанный звук, похожий на хриплый смех, от которого по всему телу Петра побежали неприятные крупные мурашки. — Чего ты испугался, дурашка, кроме нас с тобой, здесь никого нет, или, кроме того, как обнимать баранку, ты ни на что не годишься?

— Артемий Николаевич… он — там, — махнув рукой в ту сторону, где коридор делал поворот к операционной, Пётр принуждённо улыбнулся одной стороной рта и, пятясь, словно рак, сделал несколько неуверенных шагов назад.

— Давай на время забудем об этом бренном теле. — Полностью уверенная в том, что отец находится за двумя дверьми, да к тому же ещё в состоянии наркоза, а значит, услышать её слов не может при всём желании, она убрала из голоса соблазнительно-бархатистые переливы и, не видя необходимости от кого-то что-то скрывать, неожиданно легко переключила жаркий соблазнительный шепот на обыкновенный тембр голоса: — Скажи мне, Петруша, если бы я тебя попросила об одной незначительной услуге, ты бы не отказался мне помочь? — Тратить своё обаяние на эту выжатую морковину, пожалуй что, и впрямь не имело никакого смысла.

— Услугу? — Довольный тем, что скользкий момент нежелательного сближения с дочерью своего непосредственного начальника удалось так легко обойти, Пётр облегчённо улыбнулся. — Полина Артемьевна, да я с превеликим удовольствием, вы только скажите, что нужно сделать, а я — мигом.

— Вот и хорошо, вот и славно. — Глядя на глупого мальчика, не сумевшего оценить плывущего в его руки почти бесплатного счастья, Поля с презрением улыбнулась, и уголки её нежно-розовых губ опустились книзу. — То, о чём я хочу тебя попросить, на первый взгляд может показаться несколько странным и, больше того, — в какой-то мере, ну… противоестественным, что ли, — замялась она, — но, прежде чем отказываться или соглашаться, я попрошу тебя как следует всё обдумать и уразуметь, в чём твоя выгода.

— Выгода? Какая выгода? — Круглое краснощёкое лицо Петра дрогнуло, широкие тёмные дуги блестящих бровей удивлённо поползли кверху.

Не желая выпускать из своих рук инициативу, Поля многозначительно кивнула и, не оставляя Петру времени на ненужные размышления, дерзко ринулась в лобовую атаку.

— Наверное, моё предложение тебя удивит, но обратиться с подобной просьбой мне больше не к кому, — мелодично начала она. — Всё дело в том, что мой муж, Кирилл Савельевич, — страшный человек, два года назад втёршийся в нашу семью обманом и заставивший поверить меня, наивную маленькую дурочку, в то, что он влюблён в меня без памяти. Поверить в это сложно, но это именно так, — глядя в расширившиеся от изумления глаза Петра, торопливо добавила она.

— Ради бога, Полина Артемьевна!.. — От мысли, что, вероятнее всего, генерал, стоящий буквально в трёх метрах от них, сразу за поворотом коридора, отчётливо слышит каждое произносимое дочерью слово, Пётр ужаснулся. — Полина Артемьевна…

— Ты мне не веришь? — Брови Поли сошлись над переносицей углом, и в её взгляде появилось раздражение.

— Нет, отчего же… — растерянно топчась на месте, нерешительно проговорил Пётр, — отчего же… я вам верю, но только мне кажется, не стоит рассказывать о таких вещах чужому человеку, тем более в тот момент, когда Кирилл Савельевич…

— Какой же ты чужой, Петенька? — не дослушав его слов, возбуждённо перебила она.

— Может быть, вам лучше поговорить не со мной, а с Артемием Николаевичем?

Найдя оптимальный выход из ситуации, Пётр облегчённо улыбнулся и уже повернул голову вправо, туда, где за изгибом коридора находился генерал Горлов, но, боясь, что мягкотелая добыча сумеет выскользнуть из её цепких коготков, Полина не стала дослушивать его немыслимые доводы.

— С кем ты мне предлагаешь поговорить? — округлила глаза Полина, представив себе папу, полутрупом лежащего в состоянии наркоза. И чего только мужики не способны удумать, лишь бы их оставили в покое! — Петрушенька, миленький, какой папа? Какой, к чёрту, папа?! — возмущённо повысила голос она. — Да моему папе уже давно на кладбище прогулы за неявку ставят, а ты всё туда же — к папе!

— Да что вы такое говорите, Полина Артемьевна, Артемию Николаевичу всего шестьдесят… — Поражённый услышанным, Пётр вытаращил глаза, и его нижняя губа отвисла, приоткрыв ряд ровных белых зубов.

— Сейчас речь не об Артемии Николаевиче, а о моём муже, будь он трижды неладен, о Кирилле! — Глядя на поглупевшую физиономию шофёра, Полина шумно выдохнула и уже пожалела, что завела столь важный разговор с этой бестолочью, но выхода не было, доступ ко всем бумагам генерала был только у этого огородного пугала. — Петенька, миленький, помоги мне, ну пожалуйста! Кряжин — бессовестный лгун и обманщик, он ненавидит моего отца так же сильно, как и меня, и единственная цель этого страшного человека — вытянуть из папы как можно больше, а потом, перешагнув через наши бездыханные трупы, — патетически повысила голос она, — найти следующую жертву своей безграничной алчности!

— Зачем вы наговариваете на такого прекрасного человека, как Кирилл Савельевич? — не выдержал рамок субординации Пётр. — Он готов отдать жизнь за Артемия Николаевича, а вы…

— Да чтоб он подох, сволочь! Да чтоб вы все трое сдохли! — Понимая, что сейф с генеральскими секретами начал постепенно удаляться от неё, Полина резанула Петра злобным взглядом. — Какой же ты тупой, если не можешь понять, что Кряжин — самый обыкновенный авантюрист и вымогатель? Найти двадцатилетнюю дуру — не проблема, но ведь он нашел дурака в погонах, которому уже, слава богу, шестьдесят, и доит его, как дойную корову на выпасе! Кто знает, сколько протянет мой наивный до глупости папаша? Ты знаешь? А если через месяц его не станет? А если не через месяц, а сегодня, сейчас? Мне нужны документы из его сейфа, мне нужны эти бумаги, слышишь, ты, тупица недоделанный! Я имею право знать, на что я могу рассчитывать после того, как он отправится к праотцам!

— Ни на что, — три коротеньких слова, тихо произнесённых генералом, неожиданно появившимся из-за угла, упали на потёртый линолеум больничного пола, и в тот же миг Полина почувствовала, как, разверзаясь оскаленной огнедышащей трещиной, между ней и отцом пролегла глубокая бездна, навсегда отсекающая для неё дорогу назад.

* * *

В переполненном вагоне пригородной электрички было душно и шумно. Покачиваясь в такт ритмичному бормотанию колёс, поезд натужно преодолевал последние километры пути, а за окном, утопая в сероватой пелене августовского дыма, мелькали какие-то нереальные пейзажи, то растворяющиеся вдалеке, то подступающие к прокопчённым, испачканным окнам вагона чуть ли не вплотную. В душной затхлости узкого помещения пахло дешёвым мужским одеколоном, потом и чем-то сладковато-терпким, похожим на запах растаявшего шоколада. Присоединяясь к гудению взрослых голосов, в дальнем конце прохода, почти у самых дверей, заливался плачем маленький ребёнок; в тамбуре, усевшись сверху рюкзаков, брошенных прямо на грязный от пыли пол, бренчали струнами расстроенной дешёвенькой гитары студенты.

Устав от страшной духоты, нудной тряски на деревянной скамейке и отвратительного запаха курева, тянущегося откуда-то из тамбура, Марья прижалась головой к стене и, прикрыв глаза, впала в состояние, близкое к оцепенению. Её сознание, растекаясь плавленым сырком от нестерпимой духоты, услужливо рисовало странные, причудливые картины, похожие не то на сон, не то на бред, но полностью не отключалось и выхватывало из окружавшей реальности отдельные слова и фразы.

— А вот, значит, насчёт неотапливаемых домиков, — голос женщины, сидящей напротив, по всей видимости, обращался к соседке Марьи, полной гражданке пенсионного возраста, вошедшей в вагон на той же остановке, что и она сама. — Значит, у меня дочка с зятем в запрошлом годе купили участок на шести сотках, на сто первом километре, почти у самой станции.

— Уж больно на сто первом-то нехорошо, там же ведь одне ворюги живут, которых после тюрьмы на выселки определили, там ведь честного народу и не сыскать, — по голосу пожилой соседки было понятно, что она не одобряет выбора молодых.

— И что народ попусту языками чешет, такие же точно люди, как мы с вами, с утра до ночи руки в земле перепачканные, — оскорбилась та на возведённую напраслину. — Ну, да дело не в этом. Купили оне, значит, эти шесть соток, поставили каркасец, обтянули плёночкой — под помидорчики парник, значит; грядки, два куста смородины, куст крыжовника, три яблоньки посадили и такой у-узенькой бровочкой, в один рядочек, под самыми окошками тюльпанчики. Как положено по уставу садового товарищества, построили сараюшку для струмента; помещеньице, значит, для удобств — восемьдесят на восемьдесят, еле развернёшься, и домик для житья, щитовой. Так что с этим домиком вышло… — Рассказчица выдержала эффектную паузу. — Построили оне, значит, одноэтажный домик — в два этажа-то, сами знаете, нельзя, — а детёв-то у них двое, да и растут как на дрожжах, так вот оне и придумали: чтобы маленечко выгадать местечка — с задней стороны пристроить терраску, только не глухую, а со стёклами: вроде как и сараюшка, а вроде как и жилая комнатка вышла.

— Надо же, какие башковитые! — одобрительно вскинулась соседка Марьи. — А мы вот третий год так двумя семьями в тесноте и ютимся…

— Да лучше бы уж мои ютилися в тесноте! — возглас женщины напротив был подобен крику души. — Кто его знает, кто на них нажалился, теперя разве разберёшься? Да только запрошлый месяц нагрянули на участок две комиссии и ну давай мерить: с рулетками туда-сюда шастают, в бумажки ихние, значит, что-то всё пишут, а у самих лица злые-презлые. И-их! — горестно выдохнула она. — Денег, что ли, ждали? Да откуда ж их взять, денег-то? И длина-то им не такая, и ширина-то больше положенного, в общем, постановили так: или к концу лета Марина с Павлушей приводят размеры дома к положенным стандартам, или, значит, готовьтесь к сносу насовсем. Вот какая комедия выходит: не положено…

Вполуха прислушиваясь к разговору соседок, Марья представила себе родительский дом в Озерках, поле за огородом, сплошь засаженное огромными желтоголовыми подсолнухами, попав в которое злая комиссия с рулеткой могла бы попросту потеряться. Огромное чёрно-жёлтое поле, полыхающее на закате в сто солнц одновременно, пахло сладким маслом и цветочной пыльцой, а стебли подсолнухов были двухметровой длины, толстыми и шершавыми на ощупь…

— А в прошлые выходные мы на автобусе ездили в Москву за продуктами, — грубый раскатистый тембр мужчины вывел Марью из сладкого подсолнечного оцепенения. — Накупили — жуть, чуть автобус пополам не треснул: и сыра, и колбасы, и мяса, и сгущенного молока в банках, а Красновой, это соседка моя, и вовсе повезло: напала на майонез. Правда, в мясе костей была тьма-тьмущая, но какой же суп без костей, верно? Москвичи, ити их, ругаются, в спину сто раз лимитой обозвали: и сумочники мы, и авосечники, и саранча поганая, и не знаю, кто ещё. А как жить, если всю колбасу в Москву да Питер везут?

— Правда ваша, — подхватил наболевшую тему угрюмый низкий голос какого-то мужчины постарше, — чего нужно, в сельмаг ни в жисть не привезут, а чего не нужно, — нате, пожалста. Вот в прошлом году завезли к нам французские мужские костюмы — тройки. Честно скажу, красота, а не костюмы: пуговка к пуговке, подкладка ладная, с искоркой, — с восторгом причмокнул он губами. — Только куда ж я с этой искоркой пойду? Коровам хвосты крутить или под трактор — коленвал менять? И потом, может, я бы и купил, в клуб одеть или ещё куда, да только триста рубликов отдать, чтоб один раз при параде выглядеть? Нет, не про нас эти самые костюмы.

— И что ж, так всё они и висят, с прошлого года-то?

— Да нет, зачем висят? Нынче весной к нам Зинки Красновой зять на «Жигулях» приезжал, чуть не потоп, насилу из грязи вытолкали, вот он их и купил, один для себя, а один для товарища евонного.

— Интересное кино вытанцовывается, — в тоне оптового покупателя колбасы появились визгливо-истеричные нотки. — Вот они, москвичи то есть, обзывают честных тружеников села налётчиками и смотрят на нас так, будто мы татарское иго какое, а нашу пшеничку есть не стесняются, да и от молочка с маслицем ни один не отказывается! — раздражённый жарой и обидным прозвищем, он провокационно повысил голос, ожидая хоть какой-нибудь реакции на своё пламенное выступление, но, измотанные длинной дорогой и душной толчеёй, люди переговаривались друг с другом, не обращая внимания на разгорячённого представителя сельского населения, и, пробубнив себе под нос что-то о равнодушии и преступном безразличии, оскорблённый в лучших чувствах оратор постепенно затих.

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Москва-пассажирская», — словно с набитой кашей ртом, скороговоркой пробормотал машинист, и, громко зашипев, двери захлопнулись.

Вздрогнув, электричка на какое-то мгновение застыла, а потом, издавая скрежещущие страдальческие звуки, стала медленно разгоняться. Пассажиры, засуетившись, потянулись за авоськами и тюками. Громко переговариваясь, люди снимали с полок свою бесценную поклажу, заранее передвигая коробки и сумки на колёсиках поближе к проходу.

— Петь, ты ведро со смородиной не забудешь?

— Вика, крепко держи папу за руку, чтобы от него — ни на шаг!

— Надежда Фёдоровна, я здесь, у задней двери, продвигайтесь ко мне!

Марья вставать с места не спешила, решив не участвовать в общей давке. Стряхнув с себя последние остатки сна, она выдвинула из-под сиденья большую хозяйственную сумку, собранную для неё родителями, и, приподняв её от пола, тяжело вздохнула. Конечно, наполняя сумку банками со свежим вареньем, родители хотели её побаловать, но такая тяжесть по сорокоградусной жаре могла свалить с ног кого угодно. Марья горестно посмотрела на неподъёмную сумку, и из её груди вырвался громкий вздох.

— От чего будем избавляться вначале: от соленья или варенья? — совершенно неожиданно прозвучало у Марьи над ухом. Обернувшись, она увидела, что за её спиной, у соседней лавочки, стоит симпатичный кареглазый мужчина лет сорока и, весело улыбаясь, смотрит на её неподъёмную ношу.

— Первым делом избавляться будем от вас, — сурово посмотрев на незнакомца, Марья сдвинула брови.

— А мне почему-то кажется, что я вам ещё пригожусь. — Мужчина, не долго думая, встал ногой на лавочку, и не успела Марья ойкнуть, как он, ловко перекинув своё тело через деревянную перегородку спинки, переместился в её отсек.

— Что вам от меня нужно, я не знакомлюсь с посторонними мужчинами в общественном транспорте. — Ощущая неловкость, Марья незаметно осмотрелась по сторонам.

— Вообще-то в мои планы не входило с вами знакомиться, но если вы так настаиваете, извольте: меня зовут Семёном, хотя для вас — просто Сёмушка. — С лёгкостью подхватив тяжёлую сумку Марьи, он лучезарно улыбнулся. — Где мы живём?

— Мы?! — опешив от такой неожиданной атаки, Марья попыталась нахмуриться, но, вопреки самой себе, почему-то улыбнулась. — А почему вы так уверены, что я стану называть вас Сёмушкой?

— Потому что сорок лет назад это имя мне дали мои родители, и, согласитесь, сейчас что-либо менять, даже ради такой красивой девушки, как вы, явно поздно, — непосредственно улыбнулся он.

Заскрипев тормозами, поезд остановился, и динамик, издавая нечленораздельно-хриплые звуки, сообщил о прибытии на конечную станцию.

— Так куда мы везём сумку? И как нас зовут? — переспросил Сёмушка, и в его глазах запрыгали смеющиеся зайчики.

— Сумку… Сумку мы везём на «Киевскую», а зовут нас Марьей, — неожиданно для себя произнесла она, и впервые за последние несколько лет на её лице появилась беззаботная и по-детски светлая улыбка.

* * *

— Любочка, на месте?

— Да, Вадим Олегович.

— Будь любезна, вэц-цамое, два кофе, один со сливками и, если можно, поскорее. — Щёлкнув, селектор умолк, и в секретарской наступила тишина.

— И поскорее, — машинально повторила Люба, копируя гнусавую интонацию шефа, и, отодвинув стул, встала из-за стола.

Обращение босса «Любочка» раздражало её до предела, но открыто высказывать своё неудовольствие она не решалась. Возможно, для ее тридцати «Любовь Григорьевна» и впрямь звучало бы несколько помпезно и не по возрасту, но она уж, как ни поверни, заслужила, чтобы ее называли просто Любой.

Две недели назад Вадиму Олеговичу исполнилось сорок восемь, он был моложе Берестова ровно на десять лет, но в свои почти шестьдесят Иван Ильич мог дать этому «юнцу» любую фору и всё равно обойти на финише. Зарайский был невысок, сухощав, с намечающейся лысиной и маленькими бегающими глазками неопределённо-мутного цвета. Чтобы скрыть свой небольшой рост и сутулость, он старался носить ботинки на высоком наборном каблуке и ходить в костюмах, сшитых специально по его фигуре в ателье; но ни дорогие пиджаки, ни стильные туфли не могли придать ему той роскошной неотразимости и кошачьей грации, которая была заложена в Берестове от рождения.

Обладая хорошей жизненной хваткой и острым умом, Зарайский медленно, но неуклонно двигался наверх, без мучений и колебаний перешагивая через головы и врагов, и друзей. Расчётливый, холодный и откровенно жадный, каждый пятилетний юбилей своей жизни он отмечал в новом кресле, никогда не жалея о сделанном и никогда не считая себя хоть в чём-то неправым.

Наблюдая за каплями, просачивавшимися сквозь потемневшее сито кофеварки, Люба вдыхала горьковатый запах «Арабики» и вспоминала годы, проведённые под начальством Берестова. Конечно, у Ивана Ильича были свои недостатки, но ни мелочностью, ни тем более скупостью он никогда не страдал. Требуя от людей порядочности и добросовестного отношения к своим обязанностям, он не изводил подчинённых по пустякам и не заставлял, подобно Вадиму Олеговичу, на каждый вдох и выдох писать объяснительные записки и заявления.

— Любочка, что там у нас с кофе? Я же, вэц-цамое, просил побыстрее, — голос босса был явно недовольным.

— Сейчас будет готово, Вадим Олегович, — мелодично произнесла Люба и тут же услышала щелчок — отключилась селекторная связь.

Да провались ты, в самом деле! Ну как можно приготовить кофе быстрее? Сесть на кофеварку сверху? Он же просил, подумать только! Раздражённо брякнув чашкой о блюдце, Люба бросила негодующий взгляд в сторону начальнической двери, обитой вишнёвым дерматином.

Признаться честно, несмотря на стремление относиться к новому шефу хотя бы нейтрально, в Зарайском её раздражало практически всё: чего только стоила его дурацкая манера говорить, нараспев растягивая слова и при каждом нужном и ненужном случае вставляя идиотскую присказку «это самое». Ладно бы ещё, если бы он хотя бы брал себе за труд проговаривать буквы набившей оскомину фразы, так ведь нет: едва-едва шевеля губами, Зарайский склеивал все звуки в одно нечленораздельное мычание и усиленно вытягивал «ц», будто скользил на ровном месте, когда, сдвигая узкие брови углом, через слово сообщал: «Вэц-цамое».

— Вадим Олегович, кофе, — приоткрыв дверь кабинета шефа, Люба очаровательно улыбнулась.

— Вэц-цамое, спасибо, Любочка, пока можешь быть свободна, если ты мне понадобишься, то я, вэц-цамое, тебя вызову. — Постучав по столешнице пред собой, будто подсказывая, куда можно поставить поднос с дымящимися чашками, Зарайский махнул ей рукой в сторону двери.

— Хорошо, Вадим Олегович. — Люба, бесшумно выскользнув, плотно прижала дерматиновую дверь рукой и, подражая мычащей манере начальника, сдвинула брови углом: — Вэц-цамое!

Мычащая манера шефа говорить раздражала Любу до крайности, и если бы этим странные закидоны начальника ограничивались, то, скорее всего, она легко бы притерпелась к подобной причуде. Но неприятная особенность растягивать и коверкать слова была самым безобидным изъяном в общем наборе черт характера и привычек, выделенных Зарайскому природой. Обращаться к нему с какой-либо внештатной просьбой было делом не только унизительным, но, что самое главное, абсолютно бесполезным. Нет, конечно, он мог посодействовать в каком-то несущественном вопросе, но с двумя заметными оговорками: во-первых, он готов был помочь, если, кроме росчерка пера, никаких усилий больше прилагать не требовалось, и, во-вторых, если просимое не переходило в область незаконного.

Заправив лист бумаги в пишущую машинку, Шелестова пододвинула к себе приказ, набросанный боссом в черновике, и, думая о своём, принялась за дело. Барабаня по клавишам, Люба посматривала на дверь кабинета второго, а мысли её были далеко, в родных Озерках, где на летних каникулах гостил у бабушки с дедушкой Минька.

Два месяца всё шло благополучно, а неделю назад, с первых чисел августа он вдруг начал подкашливать. Сначала ничего не предвещало беды. Напоив внука сладким чаем с малиной, старики закутали его, словно куколку, в огромное ватное одеяло и, пожелав доброй ночи, уложили спать. Но на следующий день кашель усилился, и, несмотря на все старания Григория и Анфисы, к вечеру у Миньки поднялась температура.

Пока ртутный столбик держался на тридцати восьми и одной, Шелестовы списывали плохое самочувствие мальчика на простуду, но когда серебристая полоска перекинулась через тридцать девять, они обеспокоились всерьёз. Ни малина, ни мёд, ни проверенный годами безотказный анальгин не помогали: отвоёвывая одно деление за другим, ртуть поднималась всё выше, и к ночи, наводя на Шелестовых настоящую панику, она перешла через отметку сорок.

Закрыв глаза, Минька лежал пластом, беспомощно вытянув вдоль тела загорелые руки, и из его груди, перемешиваясь с глухим хриплым кашлем, вырывалось неровное горячечное дыхание. Абажур старенькой настольной лампы, верой и правдой служившей ещё Любане, был прикрыт газетой, и на лицо мальчика падал рассеянный, слабый свет. Разбавив водку водой, Анфиса обтирала его горящее тело, а Григорий, посматривая на часы и что-то бормоча себе под нос, подобно маятнику, метался по горнице из угла в угол. К утру температура начала спадать, и Григорий, дождавшись шестичасового автобуса, поехал в город за врачом, а к двенадцати дня Шелестовы уже знали точно: у внука двустороннее воспаление легких. Наскоро перекусив, в тот же день на часовом автобусе Шелестов снова поехал в райцентр, только уже не за врачом, а на почту звонить дочери…

— Любочка, вэц-цамое, можешь забрать из кабинета чашки, — придерживая гостя под локоть, словно больного, Вадим Олегович мельком взглянул на Любу и, покровительственно кивнув, снова сосредоточил своё внимание на важном посетителе. — Значит, вэц-цамое, Борис Евгеньевич, как договаривались: на торжественном вечере, посвящённом пятидесятилетию образования СССР, вы, вэц-цамое, выступаете с речью, а уж мы постараемся украсить зал, вэц-цамое, и всё такое, чтобы при полном параде.

— Да, уж вы проследите за всем этим лично: чтобы явка была стопроцентная и чтобы всё празднично, — закивал головой тот.

— Да-к что ж, вэц-цамое, мы лицом в грязь не ударим, — заверил его Зарайский. — Я, вэц-цамое, дам задание, профком нарисует плакаты: «Наша Родина — СССР», «Русский, вэц-цамое, — язык межнационального общения». — Откинув корпус назад, Вадим Олегович провёл по воздуху ладонью, разглаживая пока еще несуществующий плакат на стене, и, широко улыбнувшись, взялся за ручку двери приёмной. — Так мы, вэц-цамое, можем рассчитывать на ваше выступление?

— Непременно. До встречи. — Протянув руку, Борис Евгеньевич задержался у дверей и, дождавшись горячего рукопожатия Зарайского, боком вышел из кабинета.

— Ф-ф-у-у, — проведя рукой по лбу, Зарайский повернулся к Любе. — Давай, вэц-цамое, по чайку, что ли, умотал он меня, окаянный.

— Одну минуту, Вадим Олегович. — Люба проверила уровень воды над электроспиралью и воткнула вилку чайника в розетку.

— Когда будет готов, занеси. — Обойдясь на этот раз без своей любимой присказки, Зарайский ослабил узел галстука и, уверенный в том, что его приказание будет немедленно исполнено, сделал несколько шагов по направлению к своему кабинету.

— Вадим Олегович, — голос Любы остановил его на полпути, — крайне неловко просить вас об одолжении, но мне необходимо взять следующую неделю за свой счёт.

— Что? — Не дойдя до дверей кабинета нескольких шагов, Зарайский остановился. — Как это, за свой счёт? А как же, простите, работа?

— У меня тяжёлые семейные обстоятельства. — В узких маленьких щёлочках глаз босса плеснулось что-то, похожее на удивление, и, осёкшись на полуслове, Люба замолчала.

— Милочка, вэц-цамое, а кому сейчас легко? — Прищурив мутные крохотные глазки, Зарайский внимательно посмотрел на секретаршу, и его нижняя губа, оттопырившись, почти полностью закрыла верхнюю. — Сейчас всей стране тяжело, такое, вэц-цамое, лето выдалось, ничего не поделаешь.

— Вадим Олегович, у меня болен сын, и мне необходимо уехать из Москвы хотя бы на неделю.

— Любочка, все дети имеют тенденцию болеть, — улыбаясь одними губами, авторитетно резюмировал он, — но это совсем не значит, что, вэц-цамое, вся страна должна взять неделю за свой счёт.

— Вадим Олегович, у Миши воспаление лёгких, — стараясь не взорваться и ни в коем случае не показать, что она на взводе, Люба изобразила на лице тёплую улыбку и придала голосу мягкое просительное выражение.

Если бы было возможно, то она, наверное, не медля ни секунды, вцепилась бы ногтями в эту непроницаемо-сухую, гадкую физиономию, но от Зарайского сейчас зависело, сможет ли она уехать сегодня же вечером к больному ребёнку, и, заставляя молчать своё самолюбие, Люба продолжала заискивающе улыбаться.

— Вэц-цамое, ребёнок что, один? У него есть родственники: бабка, дед. — Представив себе недельное отсутствие секретарши, Вадим Олегович недовольно скатал губы руликом. — А, кстати, вэц-цамое, почему ты не хочешь взять больничный лист по уходу?

— Как же я возьму больничный, если ребёнка нет в Москве? — Впившись ногтями в ладони, Люба продолжала робко улыбаться, но чувствовала, что её терпение на исходе.

— Ах да, вэц-цамое, он же в деревне, — важно кивнул тот. — Любочка, я понимаю твоё беспокойство, но неделю дать тебе всё же не могу: подумай, вэц-цамое, горком партии — и вдруг в приёмной второго секретаря неделю никого нет. Это непорядок, вэц-цамое, и больше ничего. А знаешь, что я тебе предложу? Езжай-ка ты сегодня в свои Озерки пораньше, допустим, вэц-цамое, с обеда, завтра всё равно суббота. Осмотрись, что там да как, может, не так страшен чёрт, как его малюют.

— Спасибо, Вадим Олегович. — Оценив щедрость начальника по достоинству, Люба глубоко вздохнула и, сжав зубы, с трудом заставила себя удержаться от того, чтобы не высказать своих мыслей вслух. — Большое человеческое спасибо.

— Не за что, Любочка, мы же свои люди, — не замечая или делая вид, что он не заметил иронии, проскользнувшей в словах секретарши, Зарайский лучезарно улыбнулся. — В конце-то концов, друг друга надо выручать, а пропавшие сегодня четыре часа ты сможешь отработать в любой другой день. Вэц-цамое, правильно я говорю? — Дружески кивнув, он взялся за ручку двери. — Так как закипит, не забудь про чаёк, пока ты ещё на месте.

* * *

Самым замечательным днём в году для Полины было двадцатое августа, и с чего бы ни началось это долгожданное утро: с проливного ли дождя или с утомительного, обжигающего зноя — ничто не в силах было отравить ей радости предвкушения изумительного праздника — дня её рождения. К этому замечательному событию она начинала готовиться чуть ли не за два месяца. Тщательно продумывая, что и кому стоит заказать в подарок, она исподволь присматривалась к предметам, лежащим за стёклами больших магазинов и, примеряя на себя ту или иную вещь, не забывала поинтересоваться её стоимостью.

Дешёвых подарков Полина не любила. Убогие розочки на открытке с дежурными «поздравляю» и «желаю» вызывали в ней чувство глухого раздражения, доводящее до трясучки. Кому, спрашивается, нужна эта аляпистая макулатура? Неужели и впрямь есть такие люди, у которых от вида расставленных на полке серванта глупых картинок повышается настроение? Да враньё это всё, никому эти бумажки не нужны, просто одни могут себе позволить сказать об этом вслух, а другие, изобразив на лице крайнюю степень радости, растягивают губы в признательной улыбке, а сами готовы удавиться от досады. Подарки должны приносить удовольствие, и только полные дураки радуются всякой дряни, преподнесённой с единственной целью: отдариться и сбагрить ненужный хлам, которому не нашлось применения в хозяйстве.

Сами по себе открыточки и коробочки с конфетками, начиненными цитрусовой гадостью, особого вреда не представляли, в конце концов, никто не может заставить тащить всё это к себе домой — на любом углу стоит урна. Но со всеми этими бумажками и немыслимыми капроновыми бантиками был связан один неприятный момент, доставлявший массу отрицательных эмоций: те, кто щедро делился с ней всей этой дешёвой пакостью, явно рассчитывали на ответные шаги с её стороны.

Нет, семнадцати копеек на картонное барахло Поле было не жалко, это не те деньги, из-за которых стоило бы лить слёзы, но, если бы можно было обойтись без этого ритуального двуличия, она бы с радостью отдала и больше, лишь бы только не высасывать из пальца сентиментальные словеса. Мало того, что рафинадные пожелания были плюс-минус все на одно лицо, но эту слащавую муть требовалось вручить в определённый день, который, ко всему прочему, нужно было ещё и помнить. Чужие дни рождения и наивные коллективные праздники Полину раздражали, потому что были постоянным источником всяческих проблем и неувязок, но сегодня было двадцатое августа, а значит, как ни поверни, впереди её ждал замечательный день с положительными эмоциями и дорогими подарками.

В том, что папа дорогой расщедрится и сделает дочке приятное, Полечка не сомневалась. Куда же он денется, если она — единственная радость его закатывающейся жизни? Конечно, неделю назад в «Склифе» ляп она допустила приличный, но кто же знал, что наркозом наслаждается не папуля, а это ничтожество? Ну да ладно, и на старуху бывает проруха: что Бог ни делает, всё к лучшему, по крайней мере, теперь папа в курсе их с Кириллом отношений, и, поскольку в любой ситуации он всегда принимает её сторону, ещё неизвестно, во что всё это выльется Кряжину. Подумав хорошенько, пошевелив извилинами, папуся должен допереть, что дыма без огня не бывает, и прийти к выводу, что если милая дочурка так ненавидит своего муженька, значит, для этого есть веские основания. А что, может, всё не так уж и плохо сложилось! Пожаловаться на судьбу — плёвое дело, навыдумывать можно такого, чего было и чего не было, а там — пойди разберись, докажи, кто из них прав, а кто виноват.

Конечно, жаль, что этот паршивец не отдал Богу душу на операционном столе, но с таким ранением ему это и не грозило. Надо же, артист, да по нему «Щепка» плачет, как по родному: войти в роль так, чтобы потерять сознание от царапины — это надо уметь! Мало того, что пуля не повредила ни одного жизненно важного органа, она даже не задела кости: так, одна кровища, но зато на белой рубашке — эффектно! Папенька чуть с ума не сошёл, носился вокруг этого афериста, как угорелый, даже на крышу «Волги» мигалку выставил, до того торопился его к врачу доставить!

А этот — и рад стараться: глаза закатил, лежит — еле дышит, ну, прямо умирающий лебедь! Ему по хорошему счёту нужно было бы царапину йодом прижечь да пластырем заклеить — и коленом под зад из «Склифа», так нет, папусик выбил ему одноместную палату и каждый день к нему после работы мотается — еду истощённому герою возит, того гляди, ещё и орден для него пробьёт! Да, чертовски жаль, что этот недоделок родился в рубашке, траурные одежды вдовы героя придали бы её чертам благородную бледность, но — увы, мало того, что Кряжин оказался живучим, он ещё и сумел на халяву забронировать себе пожизненные лавры.

Хотя, пожалуй, и неплохо, что он не попрощался с жизнью так скоропостижно: вот уж не факт, что папенька так же миролюбиво отреагировал бы на её выходку, если бы неделю назад героический зять сыграл в ящик! Да, вовремя Кряжин подсуетился, нечего сказать — купил папу со всеми потрохами. Ну да ладно, худа без добра не бывает: узнав о том, что прохиндею ничего не грозит, папик сменил гнев на милость и малость оттаял.

На самом деле, очень вовремя, а то бы у него не хватило времени купить те золотые часики из «Берёзки», о которых она ему говорила в июне, а они стоили того, чтобы ими заинтересоваться. Маленькие, аккуратненькие, обтекаемо-ромбовидной формы, украшенные по всему корпусу мелкими бриллиантиками, они были просто великолепны. Делающий два полных оборота вокруг кисти чешуйчатый браслет был похож на спящую змею, свернувшуюся крупными кольцами, а ограненный рубин, укреплённый острыми маленькими зубчиками напротив цифры двенадцать, напоминал горящий глаз какой-нибудь сказочной царицы-анаконды.

Когда Полина увидела сумму чеков, требуемую в уплату за сказочный браслетик, то почувствовала, как под ложечкой у неё коротенько ёкнуло, и, разливаясь благодатным теплом мечты, до которой можно дотянуться руками, сладко отозвалось где-то на самом дне желудка. При мысли о том, что всего через два месяца она сможет стать обладательницей этого чуда, дыхание её участилось, и, рванувшись тёплой птицей, сердце жарко затрепыхалось в груди.

В том, что чудо-часики ждали именно её, у Полечки сомнений не было, теперь для исполнения её страстного желания требовалась самая малость: чтобы сомнений не возникло и у папы. Откуда он возьмёт такую прорву денег на чеки, Полю не интересовало, как не интересовало и то, есть ли у отца возможность купить дочери такую дорогую вещь. Она хотела этот браслетик, она жаждала его всем своим существом, каждой клеточкой души и тела, — и только это имело значение, а всё остальное было неважно.

Приступая к делу, Полина не рассчитывала на скорую победу: слишком уж высока была назначенная за чудо-часики цена, но дело того стоило, и две недели, кинутые на то, чтобы уговорить родителя поднатужиться, она не считала выброшенными впустую. Сначала, узнав о безумной цене безделушки, Горлов, не принимая слов дочери всерьёз, только снисходительно улыбнулся, но когда до него наконец-то дошло, что просьба белокурого ангелочка — не шутка и что для удовлетворения Полечкиной мечты на самом деле потребуется сумма, равная стоимости автомобиля средней руки, откровенно опешил.

Извиваясь ужом, Полина ластилась к отцу, как могла, наивно моргая голубыми, как горные озёра, глазками, и к концу второй недели железный генерал сломался. И вот теперь, двадцатого августа, Полина с нетерпением ожидала результатов своего демарша, на который положила столько сил и труда. К слову сказать, Павел тоже грозился преподнести ей что-то необыкновенное, но, как бы он ни усердствовал, его подарок в любом случае не мог составить конкуренцию отцовскому. Что же касается Кирилла, на его щедрость она особенно не рассчитывала, к тому же толщина кряжинского кошелька оставляла желать лучшего, да и больничные стены автоматически оправдывали отсутствие подарка, что, по твёрдому убеждению Полины, скупердяю Кряжину было исключительно на руку.

Первый телефонный звонок раздался в квартире Поли в половине девятого утра. Взглянув на часы и убедившись, что в такую рань может позвонить только папа дорогой, Полюшка самодовольно улыбнулась и, прикусив нижнюю губу, удовлетворенно хмыкнула: и никуда-то он, старый пень, не делся, приполз на пузике, виляя хвостом, как миленький, а сколько гонору было!

— Аль-лё! — Опустившись на низенький пуфик, обитый цветастым коричневым плюшем, Полечка кокетливо опустила реснички и приготовилась выслушивать дифирамбы своей ненаглядной персоне.

— Полина? — голос Артемия Николаевича прозвучал совсем близко, настолько близко, будто он находился с дочерью рядом. — Здравствуй.

— Здравствуй, папа, — понимающе кивнув, Полечка картинно передёрнула бровями и усмехнулась. Вот и поделом тебе, старый дурак, наломал дров, рассорился с единственной дочкой, а теперь не знает, с какой стороны подступиться…

— Полина, я звоню поздравить тебя с днём рождения, — с трудом выговаривая слова, будто наступая самому себе на горло, Артемий Николаевич сделал паузу, — и пожелать тебе здоровья, счастья и исполнения всех твоих желаний.

«Что касается желаний, то это напрямую зависит от тебя», — чуть не выпалила Полина, но вовремя удержалась. В голосе отца было что-то странное, непривычное, что-то отстранённо-чужое, чего никогда не бывало раньше.

— Папа, во сколько тебя сегодня ждать? — решив на всякий случай перестраховаться, Полина благоразумно оставила свои комментарии при себе. Конечно, стоило бы поучить папеньку вежливости основательно, в конце концов, он должен думать, что он говорит и кому, но сводить счёты именно сегодня было попросту неблагоразумно. Передвинув воспитательные меры на неопределённое время, она добавила в голос самую толику благожелательности, давая отцу понять, что перемирие, в принципе, возможно, но, понятное дело, теперь уже исключительно на её условиях.

— Сожалею, Полина, но сегодня тебе придётся праздновать без меня, — спокойный голос генерала обескуражил Полю до крайности.

— Как это — без тебя? — Нехорошее предчувствие провело по затрепыхавшемуся сердечку Полечки своими острыми коготками. — Ты что, занят? У тебя неотложные дела, да?

— Нет, я абсолютно свободен.

Чувствуя, как в ушах тоненько зазвенело, Поля облизнула губы, и по её горлу прокатился короткий спазм подступающей паники.

— Ты болен? Мне к тебе приехать? — в голосе Полины послышалось неподдельное беспокойство.

— Я совершенно здоров. — Несмотря на хорошую слышимость, Поля никак не могла уловить, что скрывается за ровным тембром голоса отца. Чёрт, что всё это значит? Еще недавно он блеял, как овца, а теперь говорит с ней так, будто его звонок — манна небесная, за которую она должна ему быть благодарной по гроб жизни.

— Папа, я что-то ничего не могу понять, — с растерянностью проговорила она. — Что происходит? — Скользнув по гортани, к сердцу съехал шлепок отчаянно холодного страха. Он что, хочет сказать, что её надежды на анаконду с рубином во лбу — мираж, пустые мечты? От такой мысли Поле стало нехорошо. — Я не поняла, ты что, хочешь сказать, что мы с тобой сегодня не встретимся?

— Я хочу сказать, что в наших дальнейших встречах больше нет никакого смысла, — слова генерала обрушились на Полину неподъёмной каменной глыбой, и, сверкнув золотой чешуёй, анаконда стала явно удаляться.

— Но как же так, ты же обещал мне… ты же говорил, что я могу рассчитывать… — коротко втянув ноздрями воздух, Полина громко сглотнула и замолкла на полуслове.

— Я, по-моему, ясно сказал тебе, что с определённого времени ты не можешь рассчитывать ни на что, — глухо уронил он. — Если по какой-то причине ты плохо расслышала мои слова, я могу повторить их тебе ещё раз.

— Тогда какого чёрта ты мне звонишь?! — Чувствуя, как от резких пульсирующих ударов в виски по всей голове прокатилась полоса острой, обжигающей боли, Полина изо всех сил сжала зубы.

— Я звоню тебе в память о твоей матери… — негромко проговорил Горлов, но, сжавшись в комок от злости, Полина не захотела дослушивать его душещипательную сагу о великой неземной любви.

— Да пошёл ты! — лицо ее передёрнулось, она с силой опустила трубку на рычаг и, размахнувшись, ударила по диску телефона кулаком. Судорожно вздрогнув, телефон обиженно звякнул. — Старая ненужная коряга! Провались ты пропадом! — Она размахнулась и ещё раз ударила в центр диска, но в это время в дверях неожиданно раздался звонок.

— Кто там? — Вспомнив о визите Павла, Полина бросила взгляд в зеркало прихожей и, увидев своё отражение с безумными, расширенными зрачками, пришла в ужас.

— Полиночка, это я, открывай! — За дверью и вправду стоял Павел, но встречать его в таком виде Полине не хотелось.

— Паша, ты? Сейчас открою, секундочку! — Намеренно затягивая время, Горлова бросилась к полочке у зеркала и, открыв помаду, наскоро провела ею по губам. Пригладив ладонями волосы, она оправила на блузке широкий воротник и, несколько раз заставив себя вдохнуть и выдохнуть, отправилась к дверям. Хорошо хоть, что у неё есть Павлуша, если бы не он, от таких мужиков, как муж и папенька, можно было бы застрелиться.

— Happy birthday to you, happy birthday to you, с днём рожденья, Полина, поздравляю тебя!

В первый момент Полина не поняла, что происходит: на пороге её двери стоял огромный, в человеческий рост мохнатый коричневый медведь из искусственного меха и, прижимая к себе лапами необъятный букет малиновых роз, неторопливо раскачивался из стороны в сторону. Сзади плюшевого чуда стоял Паша и, улыбаясь во всё лицо, смотрел на свою избранницу влюблёнными глазами. Чуть наклонившись, он помогал медвежонку удержать в своих нескладных коротких лапах тяжеленный букет и, довольный своей затеей, ожидал реакции Поли.

— Это что за гадость? — от возмущения, на которое уже не хватало слов, лицо Полины стало густо-малиновым.

— Полюшка, мы с мишкой поздравляем тебя с днём рождения… — начал Павел, но, по-видимому, терпению Поли наступил предел.

— Зачем ты припёр ко мне в квартиру это набитое чучело? — Чувствуя, как от негодования у неё внутри дрожит каждый нерв, Полина скрипнула зубами, и лицо её передёрнулось.

— Полиночка… — оторопев от такого приёма, Павел растерянно хлопнул глазами. — Тебе не понравилось?

— А что мне может понравиться в этом пыле-сборнике, скажи на милость? — теряя над собой контроль, громко выкрикнула она. — Да что ж вы все такие тупые! Неужели к двадцати двум годам я заслужила только эту плюшевую дрянь, из которой мне предстоит пожизненно выбивать пыль, и охапку колючек, которые завянут уже к сегодняшнему вечеру?

— Поля, я же от всей души! — в голосе Павла зазвучала обида, но Полина, поглощённая собственными несчастьями, свалившимися на её бедную голову в таком количестве, этого не заметила.

— Ну и странная же у тебя душа, если она считает, что любимой женщине, словно детсадовской девочке из песочницы, можно подарить плюшевого уродца! — сорвалась на крик она. — Что-то твоя душа не очень спешит раскошеливаться! — Отвернувшись от Павла, Полина вжала голову в плечи и, закрыв глаза, с отчаянием затрясла сжатыми кулаками. — Вместо того чтобы дарить женщине золотые украшения и шубы, твоя душа предпочитает найти что-нибудь подешевле! Милое дело — купил игрушечного дурачка, сунул ему в зубы веник — и в сторону! Да что же за мужики мне достались, один жаднее другого! Папочка выжил из ума, любовник попёрся за подарком в «Детский мир», а муж и вовсе спрятался за больничными стенами! Молодцы! Сэкономили! — голос Полины сорвался на высокой ноте.

Резко развернувшись, она хотела бросить Павлу в лицо ещё что-нибудь обидное и злое, но внезапно осеклась и замолчала. Там, где ещё минуту назад стоял Павел, темнел пустой прямоугольник входной двери, перепутавшись и образовав одну неприглядную кучу, у порога валялись разбросанные в беспорядке малиновые розы, а рядом с ними, прислонившись лбом к деревянной перекладине косяка, незрячими стеклянными пуговками одиноко смотрел в пустое пространство брошенный всеми лупоглазый мишка.

* * *

До начала нового учебного года оставалось всего ничего, когда, наконец, выкроив свободный день, Люба смогла добраться до «Детского мира». Если бы не болезнь Минечки, она, несомненно, озаботилась бы этим раньше, потому что к концу августа желающих приобрести новую форму, кеды для физкультуры, ранцы, козьи ножки, тетрадки с промокашками и прочую школьную атрибутику было больше, чем достаточно.

Но Минька и впрямь болел серьёзно: в течение трёх недель каждые выходные Люба уезжала в Озерки, и только когда он поправился окончательно, она смогла выбраться в магазин. Сев вечером за стол и взяв в руки карандаш, Люба набросала список того, что нужно было купить в первую очередь, и вот теперь, сжимая в руках листок с мерками Миши, она стояла у вешалки со школьной формой и пыталась сообразить, как ей лучше поступить.

Дело в том, что брюки протирались гораздо быстрее пиджака, а купить отдельно запасные не было никакой возможности. Короткие, заутюженные до блеска, с вытянутыми коленями, к концу года они смотрелись просто безобразно. Можно, конечно, было раздобыть дополнительный талончик на покупку формы и взять два комплекта сразу: один побольше, на вырост, другой поменьше, но два пиджака, как ни крути, Мише были тоже ни к чему. Приложив к боковому шву брюк сантиметровую ленту, Любаша стала прикидывать, на сколько придётся подгибать штанины. И почему наша лёгкая промышленность не выпускает школьных брюк отдельно от пиджаков? Неужели это так сложно? Что у них там, наверху, ни у кого сына нет, одни дочери? Хотя, судя по веселенькому цвету девичьей формы, девочек у них тоже нет.

Напоминая растревоженный гудящий улей, толпа осаждала прилавки отдела, сметая на своём пути всё, что ещё не было раскуплено. Чувствуя, что от духоты и постоянного шума её начинает мутить, Любаша перекинула вешалку с одеждой через руку и, достав талон, поспешно двинулась к кассе. Ладно, нечего ломать голову, не ходить же ребёнку пугалом только из-за того, что мать решила сэкономить на покупке формы! Сейчас у Миши тридцать восьмой размер, вот и надо брать форму тридцать восьмого, а когда вырастет или износит, сходим в ателье и закажем подходящие по цвету и фактуре ткани вторые брюки.

Расплатившись, Люба с трудом дождалась, когда покупку завернут в толстые серые листы обёрточной бумаги и, перевязав верёвкой, отдадут ей в руки. Дышать было абсолютно нечем; с трудом протиснувшись сквозь толпу, Шелестова отошла в сторонку и, достав из кошелька список и коротенький карандашик, вычеркнула слово «форма».

Три часа хождения по «Детскому миру» уменьшили список почти втрое, и, по большому счёту, из крупных вещей Любаше оставалось купить только сменную обувь и фотоаппарат, который она обещала подарить сыну на первое сентября. С фотоаппаратом проблем не было, дорогую модель покупать девятилетнему ребёнку не имело смысла, а пятнадцатирублёвая «Смена» свободно лежала на полке, но вот со сменкой могла выйти неприятность.

Тридцать седьмой размер обуви был просто заколдованным: на полках в детском магазине он появлялся крайне редко, можно сказать, его почти что не было, а в обувном для взрослых все мужские туфли начинались, как минимум, с тридцать восьмого, а то и с тридцать девятого. Заглянув в обувной отдел и убедившись, что Мишиного размера на полках нет, Люба от расстройства чуть было не купила чёрные чешки, но вовремя остановилась: во-первых, у «чешек» скользкая подошва, во-вторых, в школе на каменных полах элементарно холодно, и потом, отутюженные стрелочки новеньких шерстяных брюк смотрелись бы с этой обувью, мягко говоря, дико.

Жаль, конечно, что нужной обуви не нашлось, но, признаться честно, на такой удачный исход событий Люба особенно и не рассчитывала. Ну что ж, в конце концов, четвёртый класс — не десятый, если ничего приличного до первого сентября найти не удастся, наденет те ботиночки, которые она купила для себя: они без каблука, спереди — на шнурочках, правда, не чёрные, а тёмно-вишнёвые, но какая разница, кто там будет разглядывать его сменку? Главное — кожаные, лёгкие, а перекрасить их можно в любой момент: возьми щётку и несколько раз почисть чёрным гуталином. Конечно, если Минька узнает, что ботинки женские, — ни в жизнь не согласится ходить в них в школу, но только кто ж ему об этом станет рассказывать?

Немного успокоившись относительно обуви, Любаша вздохнула свободнее и, перекинув сумку из правой руки в левую, двинулась в «фототовары». Несмотря на то, что в «Детском мире» народу была тьма-тьмущая, в закутке с фотоаппаратами особого ажиотажа не наблюдалось. На большой площади, отведённой под фотопродукцию, было всего человек двадцать покупателей. Низко наклонясь над стеклянными поверхностями витрин, они рассматривали коробочки и пакетики с какими-то циферками, обозначавшими, по всей видимости, что-то крайне важное, но все эти значки были для Любы китайской грамотой.

Искренне пожалев, что Минька находится в деревне, Любаша обвела взглядом прилавок у стены, но с первого раза фотоаппаратов не увидела. Поблёскивая линзами окуляров, на стеллаже стояло несколько громоздких увеличителей; удобно устроившись одна в другой, возвышались многоэтажными пирамидками розовые и белые ванночки для химических реактивов; сложенные в аккуратные стопочки, белели конвертики фотобумаги. Дешёвые деревянные рамки, пинцеты, машинки для обрезания фигурного края карточек — на полке было всё, кроме самих фотоаппаратов.

Люба, перекинув сумки в другую руку, наклонилась над стеклянной витриной пониже и, слегка прищурившись, стала внимательно разглядывать надписи на ценниках. Медленно двигаясь вдоль прилавка, она смотрела на безумные каракули, написанные шариковой ручкой на крошечных квадратиках серо-голубых ценников, и внутри неё поднималось раздражение. Нет, это надо же, мало того, что ценники слепые, так продавцы ещё и пишут, как курица лапой. Понаставят палочек и крючочков, а ты ходи разбирайся, что у них и почём. И что за манера такая, неужели на всю секцию нет ни одного человека, у кого по чистописанию в детстве была хотя бы слабая тройка?

— Девушка, вы мне не поможете? — отчаявшись разобраться в рукописной тарабарщине, Люба подошла к самому прилавку и взглянула на молоденькую продавщицу, состроившую при её словах кислую мину.

— Что вам непонятно? — неохотно оторвавшись от стула, худосочная девица с длинными чёрными стрелками на веках медлительно моргнула, сложила губы продолговатой трубочкой и смерила Шелестову недовольным взглядом.

— Мне непонятно, что написано у вас на ценниках. — Кольнув ответным взглядом надменную соплюшку, Любаша поставила сумки на прилавок.

— А что тут непонятного? — взглянув на Любашу из-под накрашенных ресниц, девица ещё больше вытянула трубочку губ и критически взглянула на покупательницу. Мало того, что из-за этой тётки с авоськами ей пришлось оторваться от табуретки, так теперь эта тетеря ещё и претензии выдвигает.

— Мне нужен фотоаппарат «Смена», у вас такой есть? — Нахальный, измазанный всеми цветами радуги блин лица дерзкой продавщицы, наверняка практиканточки, вызывал в Любе чувство резкой антипатии, но обратиться с вопросом было больше не к кому.

— Сме-ена? — растягивая слово, будто жевательную резинку, деваха снова медлительно хлопнула ресницами и, лениво махнув рукой куда-то назад, проговорила: — В углу, на второй полке, слева, пятнадцать рублей. Будете брать?

— Я хотела бы его посмотреть. — Устремив взгляд в тёмный угол, Люба разглядела небольшой фотоаппарат в чёрном пластмассовом корпусе.

— Цтх! — соплюшка издала какой-то презрительный нечленораздельный звук и, втянув щёки, манерно закатила глаза под потолок. Эта эффектная тётка ей откровенно не нравилась. То её не устраивают ценники, то лезь ради неё на дальнюю полку…

Внезапно мышиное личико продавщицы просветлело, и узкая трубочка вытянутых губ начала стремительно разглаживаться. Наивно заморгав узкими глазками с раскосыми стрелками, девица умильно опустила густо залитые тушью склеенные ресницы, и глаз её совсем не стало видно.

— Здравствуйте, девушка! У нас в продаже плёночка имеется? — бархатистый мужской голос, из-за которого, по всей вероятности, и произошли столь странные метаморфозы, невольно заставил Любу оглянуться.

— Плёночка? А как же! — Напрочь забыв о присутствии Любы, молоденькая нахалка мигом нырнула под прилавок и, кокетливо касаясь кончиком указательного пальца обесцвеченной гидроперитом чёлки, тут же появилась вновь. — Вам одну или парочку?

— Кирюша, возьмём одну или как? — Качнув серебристой шевелюрой, похожей на роскошную гриву льва, генерал, в свою очередь, тоже обернулся назад, и Люба почувствовала, что падает в пропасть.

— Артемий Николаевич, как вы решите, так и… Люба? — замолкнув на полуслове, Кирилл впился взглядом в лицо Любаши, и на какой-то миг на дне его глаз жарко полыхнуло.

— Кирюша… — Растерявшись от того, что долгожданная встреча произошла так внезапно, Люба неловко улыбнулась. После трёхчасового мотания по очередям, с авоськами и кульками в руках, она, должно быть, выглядела на редкость отвратительно.

— Любаша! Сколько лет, сколько зим! Сколько ж лет мы с тобой не виделись? — Переведя взгляд с Любы на генерала, Кирилл на какую-то долю секунды замялся и, заставив себя улыбнуться, довольно ровно произнёс: — Знакомьтесь: это Люба, Люба Шелестова — моя одноклассница, подруга детства, — старательно изображая радость от встречи, с подъёмом проговорил он.

— Очень приятно, — с достоинством кивнул старый генерал, слегка наклонив голову.

— А это… Артемий Николаевич… — не сводя глаз с Любы, Кирилл чуть дрогнул ресницами.

— Очень приятно познакомиться, Люба. — Метнув на Кирилла короткий проницательный взгляд, генерал едва заметно усмехнулся. — Вот, значит, какие у моего зятя одноклассницы — красавицы, да и только, — с улыбкой произнёс он.

— Зятя? — Чувствуя, что пол под её ногами качнулся, Любаша крепче вцепилась в плетёные ручки капроновой сумки.

— Так плёнку будете брать или мне её обратно нести? — оказавшись не у дел, практикантка заметно посуровела лицом. Да что же это за день такой сегодня: в отделе полторы калеки, да и те дальше пакетиков с фиксаторами не видят. В кои-то веки нагрянули два приличных мужичка, так эта Фрося с авоськами увела обоих! — Я говорю, с плёнкой что будем делать? — громко прогудела она, и её губы стали опять вытягиваться трубочкой.

— Пробейте две коробочки. — Потянувшись к карману, генерал полез за кошельком.

— Артемий Николаевич, я сам заплачу!

— Брось ты, Кирюш, когда я ещё в магазин попаду? Ты знаешь что, поговори с одноклассницей, а я пока за девушкой приударю. Можно? — шутливо спросил он, подходя к прилавку вплотную.

— Для вас — всегда пожалуйста, — в голосе практикантки послышались счастливые нотки, словно она и вправду в неравном бою отбила у врага удивительно ценный трофей.

— И как же зовут такую красавицу?

Осыпая гидроперитовую крыску комплиментами, Горлов исподтишка, боковым зрением наблюдал за парочкой «друзей детства», и от уголков его глаз разбегались веером узкие длинные полоски морщин.

— Вот, купила Мишеньке новую школьную форму, он из старой вырос: за лето вытянулся, — не зная, что еще сказать, Люба махнула свёртком, несколько раз перевязанным бечевкой. — Почти час в очереди стояла.

— Как он? — Ощущая неловкость, Кирилл скованно дёрнул одной стороной рта. — Ему нравится в наших Озерках?

— Ты знаешь, он совсем недавно очень сильно болел: воспаление лёгких. Мать с отцом испугались не на шутку, папа даже поехал в город за врачом. Но потом — ничего, пошёл на поправку, послезавтра его привезут обратно в Москву.

— Это хорошо, — кивнув, Кирилл замолчал.

Господи, как же всё глупо и безумно нелепо! Стоя рядом с Кириллом, Люба говорила о чём угодно: о неуродившейся в это лето картошке и сломавшейся водонапорной башне на другом конце Озерков, об очередной почётной грамоте, врученной папиному сменщику дяде Ване Смердину, и о рыжем телёнке, которого Минечка половину лета выкармливал из соски. Разрываясь на части, её сердце умоляло о любви, но она ничего не могла с собой поделать: приветливо улыбаясь, она несла всякую чушь, зная, что второго шанса рассказать Кириллу о своей любви у неё может не быть.

— Кирилл, а этот генерал — он и вправду… — споткнувшись на слове, Люба сжала губы и замолчала.

— Правда. Артемий Николаевич — мой тесть, а его дочь Полина — моя жена, — закончил за Любу Кирилл.

— И ты… ты её любишь? — Зазвенев, окружающая действительность оказалась за гранью очерченного круга, в центре которого остались только двое: Кирилл и Любаша.

— Люблю. — Сердце Любани, расколовшись, упало на гранитный пол, истоптанный сотнями ног, и вокруг неё повисла ватная тишина.

— Ну что, друзья, плёнку я купил, — голос генерала донёсся до Любаши издалека, словно из-за толстого стекла. — У меня есть предложение: а не пойти ли нам всем вместе в кафе, как вы смотрите? Тут, за углом, есть такое чудесное заведеньице!

— Извините меня, Артемий Николаевич, спасибо за приглашение, но я никак не могу, может быть, в следующий раз. — Люба посмотрела в лицо приветливому генералу и улыбнулась одними губами. — Ко мне послезавтра сына привозят с отдыха, нужно всё приготовить к его приезду, и потом… дел много, так что вы уж как-нибудь без меня. Ну что ж, Кирилл, будь счастлив. — Отведя глаза в сторону, Люба развернулась и, не оглядываясь, пошла к выходу из секции.

Проводив Любу взглядом, Горлов вскинул широкие дуги бровей, и его серо-болотные глаза остановились на лице Кирилла.

— Это она?

— Кто — «она»? — от неожиданного вопроса Кирилл невольно вздрогнул.

— Это твоя «подруга детства» — мать твоего сына, Михаила, — не то утвердительно, не то вопросительно проговорил генерал, и его глаза подёрнулись тоненькой плёночкой едва заметной горькой зависти. — Ты её сильно любишь?

— Больше жизни. — Приготовившись к сопротивлению, Кирилл вскинул глаза и посмотрел на генерала в упор.

— Она того стоит, — неожиданно улыбнувшись, Горлов заиграл лучиками длинных узких морщин. — И знаешь что, если бы я был помоложе, у тебя не было бы ни единого шанса, это я тебе говорю.

* * *

— Точно, чудные эти взрослые. — Вытянув шею, Славик скосил глаза в Мишкину тетрадь, и его ручка проворно забегала по строчкам. — Вот ты говоришь, твои мама с папой, как маленькие, всё никак не могут понять, что пора им уже жить вместе, а мои — ещё хуже: жить-то они вместе живут, а что толку? Папы почти всегда дома нет, приходит поздно-поздно. Его мама спрашивает, где он был, а он: занимался в личной библиотеке у какого-то там друга. Миш, ты сам посуди: какая библиотека в двенадцать часов ночи? Они же в это время уже все закрыты. А знаешь, мама почему-то уверена, что эта библиотека принадлежит не другу, а подруге папы. Она так и говорит: «Эта твоя библиотекарша…»

— Наверное, твоя мама права, — пальцем прижав к странице угольник, Миша провёл аккуратную линию под столбиком сложения, — в библиотеках всегда тётеньки работают, я ещё не видел ни одного дяденьки-библиотекаря.

— Да какая разница: тётенька, дяденька, — перехватив треугольник, Кропоткин поискал глазами свой карандаш, но, не найдя его, потянулся за Мишкиным, — дело вовсе не в дяденьке.

— А в чём? — Старательно выписывая цифры под итоговой чертой, Минька бросил короткий взгляд на Славика.

— А в том, что чуть ли не каждый день они говорят друг другу столько гадостей, что лучше бы уж ничего не говорили. Когда «Спокойной ночи, малыши» заканчиваются, мама отправляет меня умываться и спать, только ведь кто же уснёт в восемь часов вечера? — На миг оторвавшись от писанины, Славик вскинул вверх карандаш.

— А мне мама разрешает играть до девяти, — не поднимая голову от тетради, отозвался Миша. — Иногда мы с ней вместе кино до «Времени» смотрим, а иногда, когда кино неинтересное или взрослое, я просто так играю или книжку читаю.

— Да я бы тоже почитал, только мама, когда скоро вечер, почему-то начинает злиться, если я не ложусь в восемь, она ругается и всё время на дверь смотрит. Раньше я никак не мог понять, чего я делаю не так, а потом додумался: она же папу с работы ждёт, а я ей мешаю. Минь, а откуда это у тебя вместо пятёрки шесть взялось? — Славик ткнул ручкой в итоговую цифру под чертой. — Смотри, тут — двойка, а тут — тройка, а под чертой — шесть, это как?

— А то, что ты из предыдущей колонки должен был единичку перенести, забыл? — деловито осведомился Миша.

— Забыл, — не стал отпираться Кропоткин. — Ну вот, ложусь я в восемь, — продолжил он прерванный на середине рассказ, — кручусь, кручусь — никак не могу уснуть. Тогда я встаю, подхожу к окну и начинаю думать.

— И долго ты так стоишь? — Отложив ручку в сторону, Минечка с сочувствием посмотрел на друга.

— Долго: когда два часа, а когда и больше.

— А чего же ты не поиграешь во что-нибудь, если не спишь?

— Это же надо свет зажигать, а мама папу с работы ждёт и думает, что я уже сплю. Чего я её буду расстраивать, ей и без меня тошно, — негромко произнёс Славик и тоже отложил в сторону карандаш. — Иногда его нет очень долго, а иногда, когда он приходит и я слышу, что он говорит маме, мне хочется выйти из комнаты и убить его. — Дёрнув ноздрями, Славик поджал губы и, проведя рукой под носом, влажно шмыгнул. — Они думают, я уже сплю, а я всё слышу. Они, конечно, сначала стараются говорить потише, чтобы меня не разбудить, а потом начинают обзываться и забывают про всё на свете.

Тяжело. — По-взрослому вздохнув, Минька представил себе одинокого худенького Кропоткина, каждый вечер стоящего в одних трусах у тёмного окна, и ему стало его очень жалко.

— Слав, а из-за чего они у тебя всё время ссорятся?

— Кто ж их разберёт? — хрипло ответил тот, и Миньке показалось, что ещё немного, и Славка расплачется, но тот, хлюпнув ещё несколько раз носом, неожиданно широко улыбнулся. — А ты знаешь, я позавчера такое сделал — папа до сих пор как бешеный ходит! Представляешь у нас в прихожей на двери собачку? Ну, такую твёрдую серебристую железку с ладонь длиной и прорезью посередине?

— А, это чтобы, в случае чего, никто чужой не вошёл? — уточнил Миша.

— Ну да, — закивал головой Славка. — Так вот вчера, когда мультик закончился и мама погнала меня умываться, я нашу входную дверь на эту железяку потихонечку закрыл, а ей ничего не сказал и улёгся спать. Не знаю, во сколько вернулся папа, но только мама ждала его, ждала, да и уснула. Папа приходит, а дверь закрыта. Он тыр-пыр — собачка ни с места. Тогда он давай звонить, а мы с мамой спим, как убитые, представляешь? — Вспомнив лицо отца, когда наконец-то, перебудив не только своих домашних, но и всех соседей по лестничной площадке, он попал в дом, Кропоткин мелко захихикал, но его смех оборвался так же неожиданно, как и начался. — Знаешь, Минь, иногда мне кажется, что я его люблю, а иногда — ненавижу. Я этого никому не говорил, а тебе скажу, потому что ты мой друг. — Тяжело сглотнув, Славик опустил глаза и, не глядя на Мишку, прерывающимся голосом произнёс: — Один раз, когда они ругались, я из-за угла заглянул на кухню, а папа в этот момент поднял руку… и с размаху ударил маму по лицу. — Скрипнув зубами, Славка затих, а по спине Миньки побежали холодные мурашки.

— Дядя Игорь ударил тётю Лиду? А ты ничего не перепутал? — не сразу поверил он.

— Я же тебе говорю, что видел это своими собственными глазами. — Три последних слова Славик произнёс с нажимом. — Я видел это, понимаешь ты или нет?!

— И что же ты сделал? — Напрягшись, Миша сжал кулачки, и его лицо приняло упрямое выражение.

— Ничего. Спать пошёл, — хмуро отозвался тот и, видя недоумение, проступившее на лице друга, с обидой проговорил: — Ты, наверное, думаешь, что я струсил? Ничего я не струсил! Что, по-твоему, я должен был сделать — выбежать из-за угла и начать бить папу? — Лицо его скривилось. — Конечно, можно было бы и выбежать, да только что толку? Ты думаешь, маме стало бы легче, если бы она поняла, что я обо всём знаю?

— А я не трус, я бы вышел, — упрямо повторил Миша.

— Легко тебе говорить, это ж не твои мама с папой. — Вздохнув, Славик взял ручку и снова склонился над домашней по математике. — Посмотрел бы я на тебя, если бы это были тётя Люба и дядя Кирилл.

Некоторое время друзья писали молча. Первым не выдержал Минька.

— Слав, а Слав, не сердись на меня, я не хотел тебя обидеть!

— Я тебе — как другу, а ты… — не поднимая глаз, с укором проговорил Кропоткин.

— Слав, а за что твой папа так не любит твою маму?

— Да нет, Минь, он её очень любит, только почему-то всё время боится, что она найдёт себе другого, вот и делает всякие глупости, наверное, для того, чтобы у неё не было времени подыскать себе кого-нибудь ещё.

— Боится, что она найдёт другого? — неожиданно Миша замолчал, и его лицо стало серьёзным.

— Миш, ты чего?

— Я думаю. — Уперев локти в стол, Шелестов обхватил ладонями лицо и, размышляя о чём-то своём, сосредоточенно уставился в пустое пространство. — Слушай, Слав, а что, если моему папе дать понять, что за мамой стал ухаживать кто-то другой, может быть, это тоже сработает?

— Ты что, хочешь, чтобы он её тоже побил? — Серые глаза Кропоткина расширились и стали огромными.

— Нет, зачем же драться? — удивился недогадливости Кропоткина Миша. — Достаточно того, чтобы он начал ревновать. Поревнует-поревнует, а потом, может, и договорятся до чего.

— Это ты что же, собрался наврать отцу про маму? — Поражённый до самой крайней степени, Славик даже приоткрыл рот.

— Почему сразу наврать? — возмутился Шелестов. — Враньё — это когда кому-то от твоих слов становится плохо, а кому будет плохо, если они поженятся?

— Так ведь у твоего папы уже есть жена, — резонно напомнил Славик.

— Жена?.. — Непредусмотренное препятствие в виде папиной жены заставило Мишу на какое-то время призадуматься. — Ну и что, что жена, она же не настоящая жена, поэтому что о ней попусту говорить?

— Почему это она не настоящая? — заинтересовавшись странной логикой Миньки, Славик отодвинул от себя тетрадь.

— Как же она может быть настоящей женой папы, она же не моя мама, — уверенно заявил Миша. — Помнишь, в прошлом году, мы тогда ещё учились в малышовке, наша Лариса Павловна на целый месяц заболела? — усиленно нажимая на слово «малышовка», Шелестов многозначительно вскинул брови, своим видом ясно давая понять, что этот малоприглядный этап своей жизни он уже оставил позади.

— Ну, помню, — не видя связи между болезнью бывшей учительницы и женой дяди Кирилла, неохотно протянул Славка.

— А ты не нукай, а лучше скажи: когда наша настоящая учительница поправилась, куда девалась та, другая?

— Не всамделишная? — Сведя брови, Кропоткин секунду-другую подумал, а потом глубокомысленно изрёк: — Пошла заменять кого-нибудь ещё.

— Так, значит, и папина жена тоже может уйти заменять кого-нибудь ещё. — Предположение Шелестова звучало странно, до сегодняшнего дня Славик ещё ни разу не слышал ни об одной временной жене, но всё сказанное Мишей было логичным, тем более, что, поболев, Лариса Павловна и впрямь вернулась в класс, без особенного труда потеснив свою временную преемницу.

— А вдруг твоя мама не захочет возвращаться на своё законное место? — Безобразная сцена между родителями, подсмотренная Кропоткиным ночью на кухне, до сих пор стояла у него перед глазами яркой картинкой, и, подумав о том, что тётя Люба может запросто не пустить к себе домой Минькиного отца, он неуверенно пожал плечами.

— Захочет ли этого мама — вопрос второй, — решительно произнёс Миша, — сейчас речь не об этом.

— А о чём? — удивлённо моргнул Славик.

— Как сделать так, чтобы этого захотел папа, — простодушно сообщил он, и его лицо озарилось довольной улыбкой. Как осуществится его великолепная идея, было пока не совсем ясно, но вот с чего нужно начинать, Миша уже знал наверняка.

* * *

За свои неполные десять лет в цирке на Цветном бульваре Минечка успел побывать уже трижды: два раза с мамой и один раз, прошлой весной, с классом, а вот в новом цирке на Ленинских горах ему ещё бывать не доводилось.

По телевизору маленькое зданьице с рифлёной панамкой напоминало забавную игрушку, но здесь, вблизи, оно выглядело совершенно иначе. Массивные прямоугольники толстых стекол и бетонный навес с резными краями смотрелись вполне внушительно и солидно, и даже маленький кругляшок, расположенный на самом верху крыши и похожий с экрана на шляпную пуговицу, в действительности оказался огромным кольцом, весящим, наверное, не одну тонну.

Не скрывая своего восхищения, Минечка смотрел по сторонам, и всё, что представало перед его взором, казалось ему необыкновенно чудесным и замечательным: и сам цирк, и огромная, похожая на ковровую дорожку, аллея перед ним, и белые круглоголовые фонари по краям дороги, и высоченные шпили далёкого университета, уходящие чуть ли не в самое небо. Прибитая к тротуару ночным дождём, скользкая ржавчина прелой октябрьской листвы липла к подошвам; серая стынь позднего осеннего утра была наполнена густым ароматом подгнивающей травы, но ничего этого Минька не замечал. Он крутил головой по сторонам, шлёпая по мокрой асфальтовой аллее, и в его глазах было неподдельное восхищение.

Войдя в круговое фойе цирка, Минечка замер и почти перестал дышать: блестящие светлые плиты мрамора отражали свет сотен ламп, и яркие лучи, пересекаясь между собой, разламывались на длинные полосы, ложащиеся на зеркально ровную поверхность стен и пола разноцветными веерами радуг. Приглушённый гул голосов, гнусавое гудение свистулек и трубочек, серебристые крючки парадной вешалки, огромные, разрезанные на узкие ровные полосочки растопыренные листья каких-то незнакомых деревьев в кадках — всё слилось для маленького Миньки в одну пёструю картинку, не прекращавшую мелькать и переливаться сотнями разноцветных огней даже тогда, когда в зале грянула торжественная музыка и началось представление.

На самом деле, идея отвести Мишу в новый цирк пришла в голову не Кириллу, а, как ни странно, его тестю, Артемию Николаевичу. Достать билеты на Ленинские горы было крайне сложно, почти невозможно, потому что новый цирк открылся всего чуть больше года назад, а желающих его посетить было предостаточно, но, оказывается, генералу Горлову абсолютно неожиданно подарили два билета, да ещё и на утренний сеанс, считавшийся детским. По удачному стечению обстоятельств именно в эту субботу в рабочем графике Кирилла значился выходной. Сопоставить ряд счастливых случайностей для Кряжина не составило никакого труда, тем более что драгоценные билетики лежали в конверте, на обратной стороне которого простым карандашом было ясно и понятно написано: Оставить для ген. Горлова — 2 шт.

Сидя рядом с сыном, Кирилл искоса поглядывал на взволнованное лицо Миши и улыбался. Минька, держа в каждой руке по мороженому, в одной шоколадное, в другой ванильное, по очереди облизывал сладкие шарики и с упоением смеялся над забавной антрепризой нескладных клоунов. Катаясь по арене, лохматые толстячки с красными поролоновыми носами и кудлатыми жёлтыми париками несли уморительную чушь, а Мишаня, замирая от восхищения, следил за их выкрутасами с раскрытым ртом, и глаза его светились неподдельным восторгом.

Вслед за потешными клоунами на арену вышли воздушные гимнасты, и, погрузившись в темноту, зал потрясённо затих. Ярко-голубой луч прожектора выхватывал из полной темноты ровный круг, плавно скользящий почти у самого купола, светящегося жёлто-белыми точками искусственных звёзд. Плывущая над ареной музыка заливала каждый уголок зрительного зала, и, подчиняясь её переливам, маленькие фигурки летали и кувыркались на головокружительной высоте, заставляя замирать сердца сидящих внизу.

На самом деле воздушные гимнасты нравились Мишке не особенно: сидеть на кресле с запрокинутой головой в полной темноте и смотреть на маленьких людей, кувыркающихся на подвесных качелях, — не самое интересное занятие. Куда увлекательнее следить за работой укротителей тигров или за наездниками, нарезавшими круги по арене на лошадках совсем рядом, да ещё и при полном освещении.

Ожидая конца затянувшегося номера, Минька опустил голову и, отправив в рот остатки вафельных стаканчиков, насквозь пропитавшихся растаявшим мороженым, посмотрел на свои перемазанные руки.

— Пап, а у тебя случайно с собой носового платка нет? — наклонившись к креслу отца, громким шёпотом спросил он.

— Случайно есть. — Кирилл опустил руку в карман брюк, извлёк оттуда сложенный в несколько раз, отутюженный носовой платок и, развернув его, хотел вытереть пальцы Миши.

— Я сам. — Минька взял платок у отца и, старательно проводя тканью по пальцам, искоса бросил на Кирилла короткий оценивающий взгляд. Решив, что время вполне подходящее, он скомкал хлопковый квадратик с тёмной каёмкой по краю и, зажав его в руке, невинно проговорил: — А у дяди Андрея платок точно такой же, с полосочками, только он пахнет другим одеколоном.

— У какого ещё дяди Андрея?

Боковым зрением Минечке было видно, как вытянувшееся от изумления лицо Кирилла приобрело странную форму, чем-то напоминавшую овальную туркменскую дыню с рынка.

— Как у какого? У нашего дяди Андрея, маминого знакомого, — не отрывая глаз от маленьких фигурок под куполом, негромко пояснил он.

— И давно этот дядя Андрей знаком с твоей мамой? — Кирилл, вцепившись в ручки кресла, напряжённо замер, не спуская глаз с лица сына, и почувствовал, как в области висков больно запульсировало.

— Дядя Андрей? Да я точно не помню… Пап, смотри, а она не упадёт? — показав пальцем на гимнастку, выполнявшую очередное сальто, Минечка как бы невзначай бросил взгляд на отца и от счастья чуть не завопил на весь зрительный зал: Кирилл, сосредоточенно сдвинув брови, размышлял над его словами, совершенно точно приняв их за чистую монету.

— Не волнуйся, не упадёт, она же на страховочном тросе, — автоматически проговорил он и, секунду помолчав, стараясь не показать своей заинтересованности, как бы между делом, задал новый вопрос: — И часто к вам с мамой этот дяденька приходит?

— Нет, не очень, всего раз в неделю, — зажмурившись от яркого луча прожектора, скользнувшего по их ряду, Минечка откинулся в кресле, — зато, когда он приходит в воскресенье, он нас всегда ведёт в какое-нибудь интересное место.

— И в какие же интересные места вас водит этот дядя? — как ни старался Кирилл сдерживаться, в его голосе Миня легко уловил плохо скрываемую досаду.

— Да в разные, разве всё упомнишь!

Взорвавшись внезапными аплодисментами, зрительный зал наполнился шумом.

— А всё-таки?

— Ну, например, две недели назад мы были с ним в Планетарии. Знаешь, как там интересно. — Чувствуя взгляд отца на своём лице, Минечка картинно расширил глаза и принялся перечислять всё то, что почерпнул из экскурсии в Планетарий, совершённой им со свои третьим «Б» прошлой зимой: — Там такое большое-большое небо, всё в звёздах, а по нему летают разные космические аппараты. Они совсем как настоящие, мы даже со Славкой поспорили: он говорил, что это уменьшенные макеты, а я — что это такое кино.

— А что, дядя Андрей брал с собой и Славу? — мгновенно отреагировал отец.

Обругав себя последним дураком, Минька едва слышно досадливо выдохнул. Это же надо было проколоться на такой ерунде! И зачем он только упомянул про Кропоткина? Вот всегда так, каким бы боком дело не коснулось Славки, — жди неприятностей.

— Да, Славик с нами тоже ходил. — Подыскивая подходящий ответ, Минька на какое-то время умолк.

Удовольствие сидеть с разинутым ртом и запрокинутой назад головой весьма сомнительное, но, по крайней мере, кругом темно, а врать в темноте как-то всегда сподручнее. Конечно, придумать жалостливую историю о том, по какой причине бедняга Кропоткин остался дома один и был взят вместе с ним мифическим дядей Андреем, Миньке ничего не стоило, но, честно говоря, по вранью Минечка был специалистом исключительно никудышным и, боясь запутаться в собственных выдумках, решил далеко в дебри не забираться.

— Это я попросил дядю Андрея взять с собой Славку, с ним веселее, а то они всегда вдвоём, а я один — скучно. — Довольный тем, что сумел выкрутиться из неловкой ситуации, Минька облегчённо вздохнул и с радостью увидел, что под громкие рукоплескания зала гимнасты наконец-то стали медленно спускаться на своих качелях вниз, на алый бархат арены.

— Значит, вместе… — слова Кирилла заглушили аплодисменты и торжественные звуки победных фанфар, означавшие окончание скучного номера.

— А ещё дядя Андрей водил нас с мамой в ресторан. — Хлопая в ладоши изо всех сил, Минька вытянул шею и чуть привстал на своём месте. — Ты когда-нибудь был в «Балатоне»? Там ещё кинотеатр и такой огромный-огромный магазин, где всё есть, — повернув лицо к отцу, он улыбнулся и наивно захлопал ресницами. В «Балатоне» они действительно с матерью были, но только очень давно, и, опасаясь подробных расспросов, способных вывести его на чистую воду и провалить воспитательное мероприятие в целом, Миня поспешно свернул разговор на другое: — Пап, а что там дальше по программе, дрессированные медведи или фокусы?

— Ан-нтракт! — голос конферансье опередил ответ Кирилла.

— Значит, говоришь, по воскресеньям… — задумчиво произнёс он.

— Что по воскресеньям? — В лучистых глазах Минечки отразилось наивное удивление.

— Ну, да… — отвечая на свои мысли, бросил Кирилл. — Так тебе больше понравилось ванильное или шоколадное?

— Знаешь, пап, они были такими маленькими, что я так и не сумел как следует распробовать, какое из них лучше. — Прищурив глаза, Минечка бросил на отца хитрый взгляд. — Может быть, стоит попробовать ещё раз?

— Ты знаешь, я тоже думаю, что стоит попробовать ещё раз, — думая о чём-то своём, но явно не о мороженом, многозначительно произнёс Кирилл и, протянув сыну руку, стал пробираться к выходу из зрительного зала.

* * *

— Понимаешь, пап, тут такое дело… — смущённо потупив глаза, Минька прижал указательный палец к цветастой клеёнке, покрывающей столик кафе-мороженого, и, выписывая на ней замысловатые вензеля, сосредоточенно нахмурился. — Понимаешь, в общем… — Не зная, с какого края подступиться к деликатному вопросу, заставившему его назначить отцу экстренную встречу, он шумно втянул носом воздух и, помедлив секунду, так же шумно выдохнул. — Пап, скажи мне, пожалуйста, если бы мне потребовалась твоя помощь в одном серьёзном деле, ты бы мне не отказал? — Найдя относительно нейтральную форму для начала своей важной речи, Миня заметно приободрился.

— Судя по всему, такой момент настал? — Кирилл, старательно пряча улыбку, поднёс к губам чашечку с кофе.

— Мне кажется, да. — Подняв глаза, Минечка деловито сдвинул бровки и приступил к самому главному: — Вчера в школе почему-то не было училки по рисованию, и вместо её урока нашему классу поставили ещё одну музыку, дополнительную. Нет, ты не подумай, вообще-то к музыке я отношусь очень даже положительно, — убедительно пояснил он, — но вчера на Елену Владимировну что-то нашло: мало того, что первые пол-урока мы писали в специальных тетрадках про какую-то там «могучую кучку», так вторую половину она заставила нас слушать пластинку, которая ни в какую не хотела заканчиваться.

— Так уж и ни в какую? — усмехнулся Кирилл.

— Ну да, — с жаром подтвердил Миня. — Уж мы с Кропоткиным ждали-ждали, пока всё это прекратится, а оно — никак: понимаешь, громыхнёт, как будто всё, а потом начинает снова пиликать, так тихонечко-тихонечко, — тоненьким голоском пожаловался он. — В общем, умотались мы с этой «кучкой», но дело даже не в ней. Когда прозвенел звонок, Елена Владимировна всех выгнала в коридор и сама ушла, потому что она должна была ходить по этажу и следить за порядком, а мы со Славкой, как дежурные по классу, остались. Сначала всё шло хорошо: Кропоткин намочил тряпки, мы вытерли доску, потом поставили ровно стулья, а потом, когда мы всё это переделали, нам стало скучно. Понимаешь, все ребята по коридору в «колдунчики» носятся, а мы должны в пустом классе сидеть и друг на друга смотреть — ведь обидно, правда? — Приглашая отца войти в его бедственное положение, Минька просительно заглянул Кириллу в глаза.

— Да, дежурство — штука ответственная, — серьёзно согласился тот.

— Сели мы со Славиком за первую парту: сидим, слушаем, как наши за дверью вопят, — Минька обиженно выставил вперёд нижнюю губу, входя в образ, — и, понимаешь, такая обида берёт! Им-то весело, а нам — тоска смертная, да ещё как подумаешь, что следующий урок опять с этой «кучкой» воевать придётся, так хоть совсем помирай, — артистично дрогнув бровями, жалостливо подытожил он.

— И вы что-то придумали, чтобы вам тоже не было скучно? — выдвинул предположение Кирилл.

— Вот то-то и оно! — довольный догадливостью отца, радостно просиял Миня. — Сидели мы со Славиком, сидели, а потом решили устроить соревнование и выяснить, кто из нас двоих более меткий. Понимаешь, времени до звонка было ещё много, да и в класс никто не должен был войти, вот мы и решили… — замявшись, Миша опустил глаза и слегка втянул голову в плечи, — кто, не сходя с места, первым доплюнет до пластинки, тот и победил.

— Что? — Не веря своим ушам, Кирилл отставил в сторону чашку.

— Ты не думай, к приходу музычки мы бы всё привели в порядок, она бы даже и не заметила: мы бы и пластинку вытерли, и крышку у проигрывателя опустили, — с беспокойством глядя в изумлённое лицо отца, зачастил Миша, — только кто же мог предположить, что она войдёт в класс раньше звонка?

— И как результаты? Кто из вас двоих оказался ворошиловским стрелком, выяснили? — Представив немую сцену с учительницей, Кирилл сочувственно взглянул на сына.

— Да в том-то всё и дело, что мы ничего не успели выяснить, — раздосадованно сообщил Миша. Загадочное слово «ворошиловский» было ему незнакомо, но, судя по соседнему — «стрелки», они с отцом говорили об одном и том же. — До прихода Елены Владимировны мы успели со Славиком только прицелиться, то есть плюнуть всего по одному разочку, — деловито уточнил он. — Поскольку Кропоткин начинал первым, то, когда она появилась, была его очередь делать повторный выстрел, уже с учётом поправки, разумеется, а я пока копил слюни для ответного удара. Появись она чуточку раньше или позже, ничего бы такого не произошло, — горячо заверил он, — но её угораздило войти как раз в тот момент, когда Славка делал вторую попытку. Понимаешь, пап, по всем расчётам Кропоткин должен был промахнуться, он же в нашем классе — первейший мазила, никогда мячом в баскетбольную сетку не может попасть, а тут — не корзина, а какая-то маленькая пластиночка, так нет, попал, да ещё и в самый центр!

— Значит, в яблочко? — сочувственно подковырнул Кирилл.

— В него, — с горечью уронил Миня.

— Наверное, ваша Елена Владимировна за него очень порадовалась и поспешила поздравить с победой.

От странной гипотезы отца глазёнки Мини мгновенно расширились.

— Кто тебе сказал, что он победил? У меня же тоже была вторая попытка! — с жаром воскликнул он. — И я выстрелил не хуже, можешь быть уверен!

— Значит, Елена Владимировна порадовалась за вас обоих, — оптимистично констатировал Кирилл. — Она вас сразу повела к директору или сначала всё-таки заставила вытереть пластинку, а потом повела?

— У меня неприятности, а тебе смешно, — голосок Мини обиженно дрогнул. — Ни к какому директору Елена Владимировна нас не повела.

— Уже хорошо, — облегчённо выдохнул Кирилл.

— Но до завуча мы всё-таки дошли, — голос Мини трагично дрогнул. — Мы думали, Марья Николаевна будет ругать нас на все корки, а она даже голоса не повысила.

— Видишь, как вам повезло. — Протянув руку, Кирилл потрепал по волосам сына, лицо которого выражало полнейшее отчаяние.

— Повезло-то повезло, но только не очень. — Набравшись храбрости, Миня посмотрел Кириллу прямо в глаза. — Пап, Марья Николаевна просит родителей в эту субботу прийти в школу. Сделай доброе дело, выручи меня, а? Я так не хочу говорить обо всей этой истории маме!.. А у Славика и того хуже: если его отец узнает о том, что произошло, он его изобьёт солдатским ремнём с железной бляхой. Ну, ты скажи честно, стоит эта старая пластинка того, чтобы человека били?

— Нет, не стоит. — Просьба сына застала Кирилла врасплох. — Только скажи мне, милый человек, как ты объяснишь завучу, почему вместо матери пришёл я?

— Почему это «вместо»? Разве ты не родитель? — по той поспешности, с которой Миня выпалил эту фразу, Кирилл понял, что сын воспользовался домашней заготовкой, и невольно улыбнулся его находчивости.

— Ну хорошо, допустим, от тебя приду я, а кто же будет от Славы?

— Со Славиком мы решили так: к субботе, хочешь не хочешь, ему придётся заболеть. Дядя Игорь целыми днями на работе, а тёте Лиде ничего не останется, как сидеть с больным ребёнком дома, так что в школу идти будет некому. Неделю Кропоткин проволынит, а там, глядишь, всё само собой позабудется: что, у Марьи Николаевны других дел, что ли, нет, кроме как его родителей вылавливать?

— Значит, сынок, бросаешь папу на амбразуру? — с серьёзностью в голосе подытожил Кирилл.

— Ну, я бы так не сказал… — Вильнув взглядом, Миня сконфуженно улыбнулся и принялся внимательно рассматривать детали окружающего интерьера. — Конечно, если тебе очень не хочется… — не закончив фразы, Миша шмыгнул носом и выжидательно затих.

— Ты знаешь, если для тебя это так важно, я, пожалуй, схожу познакомиться с вашим завучем, — подумав, согласился Кирилл. — Но! — увидев, что Минечка собирается захлопать от радости в ладоши, Кряжин предостерегающе поднял палец. — Давай договоримся с тобой так: мать ни о чём не узнает, но впредь, прежде чем что-то сделать, подумай, не будет ли тебе потом за это очень стыдно. По рукам?

Торжественно кивнув, Минька с уважением посмотрел на отца, героически согласившегося ради него принять весь удар на себя. Хороший он всё-таки человек, его папа, надёжный, и, придя на субботнюю встречу в кабинет к Марье Николаевне, мама, наверное, будет очень рада, что она не одна.

* * *

— Ты в своём уме? — Чувствуя, как, мелко подрагивая, колени наполняются противным горячим гудением, Лидия опустилась в мягкое кресло с широким подлокотником. — Ты соображаешь, что говоришь или нет? — Уронив руки на колени, она растерянно заморгала и подняла на стоящего у окна Игоря изумлённый взгляд.

— А что уж такого необыкновенного я тебе сказал? — одними губами улыбнулся Кропоткин, стараясь побороть напряжение. — Другие же как-то с жёнами договариваются. Так почему бы и нам с тобой не прийти к разумному соглашению? Тем более что я поступил порядочно, не бегал и не петлял, как заяц, а пришёл и всё честно выложил: так, мол, и так, — пытаясь говорить как можно беспечнее, Игорь коротенько хохотнул и потянулся в карман за сигаретами.

— Не кури в комнате, потолки зажелтишь — белить придётся, — уловив знакомый жест мужа, механически заметила Лидия, но тут же, напрочь забыв и о потолках, и о возможном досрочном ремонте квартиры, вскинула голову и, резко втянув ноздрями воздух, остановила на лице мужа недобрый взгляд.

— Хорошо-хорошо, не буду. — Надеясь, что гневная реакция жены вызвана исключительно его неуместной инициативой подымить в гостиной, Кропоткин мгновенно отдёрнул руку от кармана и, желая разрядить явно накаляющуюся атмосферу, примирительно произнёс: — Извини, забылся.

— То, что ты забылся, я уже поняла, — коротко отрезала Лидия, не желая вслушиваться в дипломатические интонации законной половины, и, понемногу приходя в себя от первого потрясения, распрямилась в кресле и смерила горе-супруга колючим взглядом.

— Нет, ну, так я и знал, — глядя на холодное выражение лица жены, явно не сулящее быстрого и безболезненного разрешения вопроса, Кропоткин разочарованно цокнул языком. — Скажи мне, почему ты никогда не можешь принять какое-то свершившееся событие как данность? Неужели хоть раз в жизни нельзя обойтись без скандала? И что ты за человек такой? Что уж такого особенно страшного в моих словах?! — Распаляя самого себя, Кропоткин возмущённо дёрнул ноздрями и почувствовал, как откуда-то из глубины поднимается долгожданная горячая волна раздражения. — Да, я полюбил другую женщину, ну и что в этом такого? Ты что же, и вправду считаешь, что, поставив в паспорте чернильный штамп, ты застраховала себя на всю оставшуюся жизнь?!

— А ты считаешь, то, что происходит, в порядке вещей? — сузила глаза Лидия и немедленно почувствовала, как, полоснув огненной плетью, где-то у самого горла плеснулся крутой кипяток обиды.

— Да причём тут это?! — зло огрызнулся Кропоткин. — Я тебе про Фому — ты мне про Ерёму! Лида, давай же наконец поговорим как взрослые люди! Что случилось, то случилось, и нечего прятать голову в песок и делать вид, что ничего не произошло. Давай называть всё своими словами. Я полюбил другую женщину и хочу, чтобы ты меня отпустила.

— Кто тебя держит? Вот тебе Бог, а вот — порог, — не поворачивая головы, Лидия махнула рукой в сторону дверей. — Что где лежит, ты знаешь, бери всё, что тебе нужно, и уходи с глаз моих долой, чтобы я тебя больше никогда не видела.

— Значит, я могу рассчитывать на то, что мы с тобой сможем договориться, я правильно понял? — Не веря своему счастью, Игорь перестал дышать.

— Не о чем нам с тобой договариваться. — Еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, Лидия с силой закусила нижнюю губу. — Катись к чёртовой бабушке — вот и весь сказ, нам со Славкой такое барахло, как ты, не нужно.

— Как часто я смогу видеть сына?

Во избежание накладок в будущем Кропоткин вытащил из нагрудного кармана пиджака плоскую металлическую коробочку, оказавшуюся сувенирной записной книжкой, и, приготовившись фиксировать условия их договорённости, отстегнул от корпуса миниатюрной игрушки коротенькую ручку, похожую на позолоченный карандашик. Щёлкнув замком, коробочка открылась, и расписная обложка с гравюрой Бородинской башни Кремля отскочила в сторону.

— Будь моя воля, я бы запретила тебе подходить к Славке на пистолетный выстрел. — С отвращением глядя на длинные, как у музыканта, тонкие пальцы мужа, бережно поглаживающие дорогую игрушку, Лидия ощутила острое желание ударить по его холёным рукам так, чтобы блестящая коробочка, кувыркнувшись на пол, разлетелась на куски. Представив, как, оторвавшись от петелек, дверка металлической книжечки запрыгает по паркету, Лидия довольно улыбнулась, и на её лице проступило мстительное выражение.

— Подожди, я что-то не возьму в толк, что значит, будь твоя воля? — Подчеркнув верхнюю строку, судя по всему, заголовок списка льгот и привилегий, на которые он мог бы рассчитывать в будущем, Кропоткин недоумённо вскинул брови.

— Если судом будет назначен день для твоих свиданий с сыном, я подчинюсь этому решению, хотя, признаться, с величайшим трудом, если же этот вопрос будет отдан на моё усмотрение, — не видать тебе Славки, как своих ушей. Теперь понял? — громко выговаривая каждое слово, пояснила Лидия.

— Каким ещё судом?!! — Нависнув над женой, словно каменная глыба, Кропоткин со злостью выкатил глаза. — Овца ты и есть овца, другого слова нет! — посмотрев на светлые завитушки волос, обрамлявшие узкое личико Лидии и делавшие её похожей на херувима, Игорь возмущённо выдохнул. — Говорю же тебе, мне не нужна огласка, я готов выплачивать тебе ежемесячное содержание до конца своих дней, если ты согласишься не мутить воду.

— И ты считаешь, что я соглашусь лезть в эту грязь? — Брезгливо поморщившись, Лидия слегка оттопырила нижнюю губу. — Да за кого ты меня принимаешь?

— Послушай, Лида, так мы никогда с тобой ни до чего не договоримся. — Кропоткин, хлопнув книжечкой, вставил золочёный карандашик в гнездо и убрал игрушку обратно в карман, демонстрируя свои мирные намерения. — Я понимаю, насколько тебе сейчас тяжело и неприятно, но другого выхода разрубить этот узел у нас просто нет.

— Если ты думаешь, что я отпущу тебя без шума, то ты глубоко заблуждаешься, — тщательно подбирая слова, негромко проговорила Лидия. — За последние пять лет твоей партийной карьеры ты выпил из меня всю кровь, а теперь хочешь, чтобы я со стыда не могла на людей глаз поднять? Ладно — я, а о сыне ты подумал? Каково ему будет, когда ему каждый начнёт в спину пальцем тыкать?

— Да что ж за дикость такая, в самом деле? — с тоской в голосе произнёс Игорь. — Сколько семей живут врозь, и никто никому пальцем в спину не тычет! Подумаешь — дело муж из семьи ушёл! Да если бы не эта канитель с разводом, стоял бы я сейчас здесь! Я же хотел всё уладить по-хорошему, как-то договориться. Ну что теперь делать, если у нас с тобой семейная жизнь не заладилась, тащить лямку всю свою оставшуюся жизнь, только чтобы не портить себе карьеры?

— О, конечно, твоя драгоценная карьера!.. — Брови Лидии сошлись на переносице уголком. — Как же я об этом могла позабыть?

— Перестань ёрничать, это серьёзный вопрос! — мгновенно ощетинился Кропоткин. — В скором времени в партии будет производиться обмен билетов, и все эти штучки-дрючки с разводами мне абсолютно ни к чему. Если бы ты была поумнее, то поняла бы, что не стоит пилить сук, на котором сидишь.

— Интересно, а если ты не захочешь жить со своей второй женой, ты ей тоже предложишь пожизненное содержание или всё-таки будешь жать на одноразовую выплату? — насмешливо проговорила Лидия.

— Послушай, ты что, издеваешься надо мной? — Чувствуя, как его начинает мелко трясти, Кропоткин сжал руки в кулаки и, уговаривая себя не нервничать, несколько раз глубоко вдохнул. — Я хотел по-человечески, а ты упёрлась рогом — и ни в какую! Ну зачем, скажи на милость, все эти крайности, когда дело можно решить полюбовно? Послушай, Лида. — Не зная, как расценить молчание жены, Игорь зацепил ногой стул и, подтянув его к себе, уселся на нём верхом. — То, что наш брак распался, ещё вовсе не означает, что мы должны бить друг друга наотмашь, разве я не прав? В жизни бывает всякое, и поверь, я не хотел причинять тебе боль намеренно, просто так вышло, что я встретил Наташу и пропал. Она не лучше тебя и не хуже, и, возможно, я ещё не раз пожалею о своём поступке, но то, что происходит, — выше меня. Я не знаю, как это объяснить, но по-другому я просто не могу, я должен быть рядом с ней, вот и всё.

— Ты хочешь, чтобы я прониклась сочувствием к трогательной истории твоей внезапной любви? — Лидия повернула к мужу лицо, и в её светло-голубых глазах плеснулась боль. — Тогда ты ошибся дверью, здесь не подают.

— Не нужно казаться злее, чем ты есть на самом деле, — каким-то шестым чувством ощутив, что Лидины силы на пределе, Кропоткин добавил в свой голос проникновенности и, едва касаясь кожи, провёл кончиками пальцев по её руке. — Давай не будем портить друг другу жизнь. Я постараюсь сделать так, чтобы вы со Славой не знали ни в чём отказа. Если всё так сложилось, давай будем вести себя как разумные люди, а не как разобиженные дети, старающиеся ударить друг друга побольнее. Поверь, мне тяжело не меньше твоего, для меня это тоже стресс, хотя, конечно, я не могу не понимать, каким ударом вся эта история явилась для тебя.

Чувствуя, что в своём порыве откровенности он зашёл дальше положенного, Кропоткин слегка похлопал жену по руке, и на его лице появилась улыбка, содержащая гремучую смесь виноватости, очарования и неподдельной жалости к самому себе, оказавшемуся в неприятном положении.

— Было бы большой ошибкой, Лида, чтобы между нами оставалась какая-то недоговоренность: Наташенька — милый, добрый и светлый человечек, и мне бы не хотелось, чтобы ты думала о ней плохо. Наверное, во всём, что произошло… — на мгновение задумавшись, Кропоткин сделал едва заметную паузу, — наверное, в том, что с нами произошло, виноватых нет, — найдя обтекаемую формулировку для оправдания случившегося, он облегчённо вздохнул, и его лицо просветлело.

— Кто бы сомневался, — улыбнувшись одними губами, заметила Лидия, — было бы странно, если бы вдруг виноватым оказался ты.

— Я понимаю, сейчас в тебе говорит обида, но пройдёт время, и ты сможешь по достоинству оценить мою порядочность. — Игорь, взглянув на себя со стороны глазами Лидии, проникся к себе неподдельным уважением, и к его горлу подступила волнующе-горячая волна гордости за свой прямой и честный поступок, выжимая скупую мужскую слезу.

— Тебя послушать, так на таких, как ты, гуляк и проходимцев, нужно денно и нощно молиться, не жалея лба своего, — обрезала разглагольствования мужа Лидия. — Короче, хватит патетики. Сколько ты предлагаешь взамен своей свободы, порядочный ты мой?

— Сколько — чего? — еще не спустившийся с небес на грешную землю, Кропоткин удивлённо вытаращил глаза. — Рублей?

— Нет, юаней.

— Пятьсот на тебя и двести на мальчика, итого — семьсот, — быстро сориентировался Кропоткин.

— Не пойдёт. Мало, — коротко отрезала она, — свобода нынче дороже будет.

— Семьсот пятьдесят, — повысил ставку он.

— Мало.

— В месяц? — брови Кропоткина описали удивленную кривую и возвратились в прежнее положение. — Хорошо, восемьсот, и покончим на этом.

— У тебя один костюм на тысячу тянет. — Протянув руку, Лидия потрогала борт пиджака мужа. — Не иначе как из ателье?

— Большего тебе не предложит никто, — взывая к сознательности бывшей половины, упёрся он. — Лидочка, зачем тебе такие деньги, ты их что, собралась закручивать в банки вместо огурцов?

— Не твоё дело, — жёстко оборвала она.

— А ты, оказывается, умеешь торговаться, — поразился он. — Не замечал… Откуда в тебе это?

— Это твоя последняя цена? — не отвлекаясь от существа вопроса, Лидия упёрлась в Игоря взглядом, и её глаза насмешливо сверкнули.

— Последняя, — решительно кивнув, он рассёк рукой воздух. — Как хочешь, но на большее ты рассчитывать не вправе. Я и так с тобой достаточно щедр. Средняя заработная плата государственного служащего — сто десять — сто двадцать рэ, считай, что каждый месяц на тебя и сына будут работать семеро. Разве за то, чтобы просто-напросто числиться моей официальной супругой, тебе недостаточно этих денег? Подумай, Лида, как бы потом не пришлось кусать локти. А то сама знаешь: близок локоток, да, как говорится… — усмехнувшись, Кропоткин многозначительно повёл бровями. — Ну так что, подумала? — Уверенный в том, что его предложение будет безоговорочно принято, он провёл ладонями по груди и, ощутив под пальцами добротную шерсть дорогого костюма, удовлетворённо улыбнулся.

— А не пойти бы тебе к чёртовой матери? — звонко проговорила Лидия.

— Что ты сказала? — не веря своим ушам, Игорь привстал со стула. — Да на что ты без меня годишься? Через две недели у тебя в холодильнике закончатся продукты, и ты приползёшь ко мне на коленях умолять о ста рублях!

— Пошёл вон, подлец!

Дёрнувшись, словно от пощёчины, Кропоткин откинулся всем корпусом назад, и его лицо вмиг покрылось красными пятнами. Смерив Лидию долгим недобрым взглядом зеленовато-серых глаз, он неторопливо встал, оправил на себе пиджак и, разрезая воздух металлом голоса, негромко, но жёстко проговорил:

— Никуда ты не денешься, через две недели ты будешь есть у меня из рук, и вот тогда условия буду ставить я. — Развернувшись, он пересёк комнату несколькими широкими шагами, и уже через несколько секунд за его спиной захлопнулась входная дверь.

— Какая же ты сволочь, Кропоткин… — одними губами прошептала Лидия и, уткнувшись лбом в мягкую ручку модного кресла, тихо и безысходно заскулила, потому что все обидные слова, сказанные мужем, от точки и до точки были сущей правдой.

* * *

— Шелестов, ты чего это? — С любопытством глядя на Мишу, прячущегося от кого-то за углом рекреации и то и дело осторожно выглядывающего из своего укрытия, высокий мальчик с упрямым, как у бычка, лбом и нахмуренными бровями дёрнул его за рукав форменного пиджачка.

— Да ничего, так просто, отстань!

Мишаня несколько раз, не оборачиваясь, нетерпеливо махнул мальчику рукой, призывая его идти своей дорогой, но тот, соединив нахмуренные брови острой галочкой, секунду-другую подумал и, вместо того, чтобы оставить Миньку в покое и заняться своими делами, решил сделать абсолютно обратное. Остановившись всего в двух шагах, насупленный наблюдатель засунул глубоко в ноздрю указательный палец правой руки и, перекрывая шум скачущей и орущей на все лады школьной братии, громогласно заявил:

— А я знаю, от кого ты прячешься!

— Ну и знай себе на здоровье! — повернув голову, Минька бросил короткий взгляд на сопящего недоброжелателя и снова посмотрел на дверь завуча, расположенную в дальней рекреации, куда несколько минут назад вошла мать и где с минуты на минуту должен был появиться отец.

— А спорим, что ты от матери прячешься? — Провернув палец в ноздре, мальчик скривил лицо на одну сторону, нащупал твёрдый, застывший сгусток и, подцепив находку ногтем, осторожно, словно великую ценность, извлёк её на свет. — Что, нашкодили с Кропоткиным, а теперь в кусты?

— Копейкин, отлипни! — Встав на цыпочки, Минька вытянул шею, и, напряжённо застыв, стал вглядываться в арку, соединявшую коридор с лестничной площадкой третьего этажа, с нетерпением ожидая появления Кирилла. По всем расчётам выходило, что папа должен был появиться в школе минут пять, а то и десять назад, но, видимо, какое-то досадное недоразумение не позволило ему прийти вовремя. Подпрыгивая от нетерпения, Миша буравил глазами пустую арку коридора, а настырный Копейкин, от нечего делать наблюдавший за ним со стороны, что-то прикидывал в уме.

Видимо, для того чтобы изучение содержимого носа имело более научный подход, Копейкин поднёс палец со своим сокровищем прямо к глазам и принялся разминать сгусток ногтем. Вволю насладившись созерцанием, Николяша потянулся к нему языком, но неожиданно передумал. Опустив руку, он старательно вытер пальцы о штанину и, наконец, скумекав, что из неожиданной тайны Шелестова можно извлечь какую-нибудь пользу для себя, загундел:

— А что ты мне дашь, чтобы я не пошёл и не сказал твоей маме, что ты прячешься? — монотонно растягивая слова, Николяша выталкивал гласные через нос, только что прошедший санитарно-гигиеническую обработку.

— Тебе чего, заняться больше нечем? — сурово дрогнул Минька тёмными дугами бровей, метнув гневный взгляд на гнусавого Копейкина, так некстати прицепившегося к нему сухим репьём.

— Да ты никак на драку нарываешься? — лицо заскучавшего Николяши заметно просветлело.

— Больно ты мне нужен. — Озабоченный своими проблемами, Миша хотел было отвернуться от назойливого одноклассника.

— Что, сдрейфил?! — громогласно вопросил Копейкин, привлекая внимание окружающих.

— Кто сдрейфил, я?! — забыв о необходимости не покидать свою наблюдательную позицию, Миня повернулся к Николяше лицом.

— Ты! — Закатив глаза в предвкушении нестандартной физической разминки, Копейкин нарочито громко засмеялся. — Что, кишка тонка?

— Вот ещё, буду я об тебя руки пачкать! — Презрительно сверкнув глазами, Миня медленно повернулся к Копейкину спиной, давая понять, что он ничего не боится, и в этот самый момент увидел, как под каменной аркой лестничного свода наконец-то появился отец.

— Ты, трус, ну-ка повернись ко мне лицом, а то мне придётся ударить тебя по затылку! — Копейкин, вскинув голову, нетерпеливо толкнул Мишу в плечо и, сложив руки в кулаки, тут же на всякий случай отпрыгнул подальше и встал в позу боксёра на ринге. — Так ты будешь драться или честно признаешься, что намочил от страха штаны?

Раздираемый двумя желаниями: немедленно влупить Копейкину по его наглой физиономии и отследить траекторию перемещения папы, Минька с досадой скрипнул зубами. Конечно, стоило бы безотлагательно дать Николяше по кумполу, хотя бы ради того, чтобы окружающие не сочли его трусом, но глупая копейкинская моська на данный момент интересовала его меньше всего. Безотрывно следя за долговязой фигурой отца, приближающегося к кабинету Марьи Николаевны, Минька привстал на пальчиках.

— Так ты будешь драться или нет? — в гнусавом голосе Николяши слышалось явное разочарование.

— Драться? — Видя, как высокая тёмная тень, остановившаяся у заветных дверей в соседней рекреации, на секунду застыла, Миня почти перестал дышать. — Ну давай же, давай… — Подталкивая отца взглядом в спину, он выразительно причмокнул и с облегчением увидел, как дверь на миг отворила яркий четырёхугольник дневного света, а потом сразу же захлопнулась, заглатывая высокую тёмную фигуру. — Так ты говоришь, драться? — Развернувшись, Минька счастливо засмеялся. — А отчего бы и не подраться с хорошим человеком?! Ребята, бей Копейкина, с меня мороженое! — звонко прокричал он, и, вопя от восторга, четвёртый «А» смешался в одну большую кучу-малу.

* * *

Несомненно, после скромного секретарского кресла в московском горкоме партии место второго по всему Узбекистану действительно было не только повышением, но и неслыханным везением, но для Ивана Ильича отъезд из столицы в Самарканд означал ссылку, заключение в пространстве, лишённом времени и надежд. Здесь, на краю земли, для Берестова было всё чужим: и опрокинутая, расплавленная синь запредельно высокого неба, неторопливо стекающая на горизонте в раскалённое марево песков, и облитые бело-голубой глазурью сахарные головы куполов мечетей, и вычурная вязь старинных камней, оглашаемая ежевечерними гортанными переливами чужих голосов, молящихся чужому Богу…

— Ванюша, я тебя умоляю! Ну что ты хочешь? Хочешь, встану перед тобой на колени?.. — Подойдя к мужу вплотную, Валентина взялась за угол кухонного стола и, по-собачьи заискивающе заглядывая Ивану Ильичу в глаза, стала медленно опускаться на пол. — Ванечка, милый… я тебя Христом Богом молю: сделай, как я прошу… — Коснувшись коленями пола, Берестова осела на бок, всхлипнула и, обняв ноги мужа, прижалась к ним лицом.

— Если ты рассчитываешь меня разжалобить — выброси это из головы.

С презрением взглянув на дрожащую у его ног жену, Иван Ильич попытался освободиться, но та, вцепившись в него мёртвой хваткой, крепко зажмурилась и, мелко затряся головой, пронзительно зачастила:

— Ванечка, миленький, хороший мой, славный, ну ты же не злой! Да, я знаю, я допустила ошибку, но все мы ошибаемся, пойми: безгрешных нет. Я знаю, я не стою твоего мизинца, я не стою того, чтобы сдувать пыль с твоих сапог! Нет! Не перебивай меня, дай мне сказать! — Почувствовав, что колени Берестова дрогнули, Валентина ещё крепче прижалась щекой к шерстяной материи его брюк. — Юра — твой сын, Ваня, он ни в чём не виноват, это я, я одна, пойми! Послушайся меня — помоги ему, всё ещё может быть как прежде!

— Как прежде уже ничего быть не может, Валя. — Холодно взглянув на макушку жены, на которой из-под обесцвеченных гидроперитом коротких завитков проглядывала светло-розовая кожа головы, Иван Ильич глубоко вздохнул, и его губы горько изогнулись. — Встань, не лето красное, по полу дует, ещё застудишься, — бесцветно бросил он, думая о чём-то своём. — Я понимаю твоё стремление помочь единственному ребёнку любыми путями, но твой Юра уже далеко не мальчик, ему тридцать два, а значит, он уже в состоянии отвечать за свои поступки. Когда он несся из Союза без оглядки, он обо мне много думал? Да ни на грош! А теперь, надо же, вспомнил, у него есть папа, — последнее слово Берестов произнёс почти нежно, заставляя губы растянуться в улыбке, но его глаза остались неподвижно-холодными. — Когда он пытался выгадать кусок послаще, его мало интересовала судьба папы, лишь бы вывернуться самому, а там — трава не расти! Как мне удалось замять всю эту грязь с его бегством и не утонуть, я до сих пор не могу понять, видимо, надо мной Бог крепко держал руку, иначе бы мне было несдобровать! Если бы не моя счастливая звезда и удачно сложившиеся обстоятельства, ты сейчас не грела бы свои окорока под дивным солнцем Самарканда, а грызла вечную мерзлоту где-нибудь в Ойкумене!

— Ванюша! — вскинув голову, Валентина бросила на мужа проникновенный взгляд и, неловко встав на одно колено, с усилием оторвала своё тело от пола. — Ванечка, я всё знаю, родной, знаю, насколько я должна быть тебе благодарной и признательной, но умоляю тебя: забудь обиды, помоги мальчику! — Окончательно поднявшись, она глубоко выдохнула и, придерживаясь за угол стола, опустилась на табурет. — Ванюша, Юра решил вернуться в Союз, и ты должен помочь ему, если не ради него, то хотя бы ради маленькой Надюшки! Ты всё можешь, ты ведь такой сильный и благородный!

— Перестань ломать комедию, — поморщился Берестов, устав от нескончаемых подвываний жены. — Ты прекрасно знаешь, что я ничего Юрию не должен, так что нечего давить на мою сознательность и призывать к героизму. Если он хочет вернуться в Союз — пожалуйста, дорога открыта, но пусть он попробует сделать это на общих основаниях.

— Ты говоришь так, будто у тебя на каждой лавке по сыну. — Поняв, что ни лесть, ни пламенные речи на сознательность Берестова воздействия не оказывают, Валентина решилась изменить тактику: — Подумай, какие могут пойти разговоры, если «наверху» станет известно, что сын Берестова возвращается в Союз? Не ты ли мне только что говорил, что замять этот факт тебе помогло не иначе как чудо? Не лучше ли сделать всё аккуратно, без лишней огласки? Так будет лучше для всех: и для Юрашки, и для твоей карьеры тоже, — расценивая молчание мужа как согласие, чуть смелее нажала она. — Можешь себе представить, что начнётся, если кому-нибудь придёт в голову…

— Не стоит растрачивать свое красноречие впустую, — бесцветно уронил он, и от тона, которым это было произнесено, Валентина невольно вздрогнула. Больно царапнув жену холодными кристалликами своих голубых глаз, Берестов перевёл взгляд за окно. — Всё, что ты могла сделать для своего ненаглядного Юрашика, ты сделала, так что твоя совесть может быть спокойной. Ты хорошая мать, Валентина, но плохая жена, хотя, наверное, говорить тебе такие слова я не вправе, потому что сам никогда не был тебе хорошим мужем… Впрочем, теперь это уже всё равно, — неожиданно произнёс он, — потому что мужем и женой нам с тобой осталось быть совсем недолго.

— Что значит недолго? — Слова Ивана прозвучали для Валентины громом среди ясного неба, и в первое мгновение она настолько растерялась, что не смогла уловить их смысл. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я ухожу с поста второго секретаря Узбекистана, — отчётливо, словно стараясь прислушаться к своим словам со стороны, проговорил Берестов.

— Что значит — ухожу? — От удивления глаза Валентины раскрылись, а нижняя челюсть слегка отпала. — С такого поста, как твой, в пятьдесят восемь уходят или в тюрьму, или ногами вперёд. Ты что, собрался умирать? — Скривив рот на сторону, она недоверчиво посмотрела на мужа.

— Самое смешное то, что ты почти угадала, — глядя в ошарашенное лицо жены, Берестов усмехнулся. — Помнишь, месяц назад, или что-то около того я ходил к хирургу с фурункулом? — загадочно прищурился он.

— И что? — не понимая, к чему клонит муж, Валентина напряглась, чтобы не упустить сути происходящего.

— На поверку безобидный фурункул оказался зловредной раковой опухолью чуть ли не в последней стадии, — абсолютно спокойно выдал Берестов.

— Ванечка, может быть, врачи что-то напутали? — глядя на мужа с нескрываемой жалостью, Валентина прижала ладони к щекам и что есть силы закусила нижнюю губу.

— Опухоль зафиксирована на рентгеновском снимке, так что никакой ошибки быть не может, — отклонил предположение Иван.

— Да как же это? — Выбитая из колеи ужасающей новостью, Валентина судорожно сглотнула и замотала головой. — Нет, Ваня, нет! Такого не может быть!

— Почему? — Правая бровь Берестова незаметно поползла наверх.

— Потому что без тебя Юрашке не выбраться, — особенно не задумываясь над тем, что говорит, Валентина незрячими глазами смотрела в пространство. — Сколько врачи дали тебе времени?

— Тебя интересует только это?

Вздрогнув, будто очнувшись ото сна, Валентина подняла глаза на мужа и вдруг, осознав смысл своих слов, начала покрываться красными пятнами.

— Ванюша, ты не так меня понял… — не зная, как выкрутиться из создавшейся ситуации, с напряжением выдавила из себя она и, чувствуя, как в области затылка забилась жаркая волна, виновато дёрнула губами.

— Я всё понял именно так, как надо, — тихо произнёс Берестов, и глаза его, сузившись до щелей, резанули Валентину холодными лезвиями нескрываемой ненависти. — В этом мире тебя интересует только одно — благополучие твоего сыночка, и тебе совсем не важно, на чьей крови оно будет построено.

— Ваня!

— С сегодняшнего дня относительно Юрки на меня можешь не рассчитывать, — глухо выдохнул он. — По состоянию здоровья меня меньше чем через месяц отправят на досрочную пенсию, конечно, как полагается, со всеми почестями и регалиями. Из-за того, что болезнь не позволяет находиться в жарком климате, для меня сделают исключение: сразу по выходу на заслуженный отдых мне открыта дорога в Москву. — В тоне Берестова зазвучала нескрываемая желчь.

— В Москву? — Прислушавшись к чему-то невидимому внутри себя, Валентина секунду помолчала, а потом медленно подняла на мужа побледневшее лицо. — Сколько ты заплатил за этот диагноз, Ваня? — Скользнув в пустоту, сердце Валентины на какое-то мгновение остановилось, а потом, рванувшись из груди окровавленной птицей, камнем упало куда-то вниз.

— А ты ничего, кумекаешь, не смотри, что с виду дура дурой. — В тоне Берестова зазвучало нечто похожее на уважение, смешанное с чем-то таким, чему Валентина, пожалуй, не решилась бы подобрать названия: не то с презрением, не то с сожалением, не то с горькой отрешённостью, идущей откуда-то глубоко изнутри, из того потаённого уголка души, доступа в который для неё никогда не было.

— Ты… едешь к ней? — с трудом ворочая непослушным языком, еле слышно выдохнула Валентина.

— К ней, — безо всякой жалости подтвердил Иван.

— Ваня, опомнись, зачем ты ей нужен? Ты старше этой девочки почти на тридцать лет, она моложе даже твоего собственного сына! Кем ты к ней придёшь? Что ты ей сможешь дать? У тебя же через месяц не останется ничего: ни денег, ни связей, ни положения в обществе — ничего, кроме звания почётного пенсионера и грамоты на стене.

— Кто из нас может знать, что у него останется через месяц, — дрогнув уголком рта, Берестов криво усмехнулся.

— Одумайся, Ванечка, пока ещё не стало поздно, — хрипло прошептала она, и вдруг по её посеревшему лицу ручьями побежали слёзы.

— Тебе придётся научиться жить без меня, — словно не слыша её слов, произнес Берестов. — Всё. Ни тебе, ни твоему паршивцу, перешагнувшему через мою жизнь два года назад, я не должен ничего. Живите, как хотите, Бог вам судья, а я умываю руки.

— Почему ты так уверен, что она до сих пор тебя ждёт? — Посеревшее от страха и отчаяния лицо Валентины заливали солёные слёзы, но, цепляясь за каждый возможный шанс, она не желала прекращать борьбу и сдаваться без боя. — Два года назад я разговаривала с твоей Любой, и она мне сказала, что не хочет иметь с тобой ничего общего!

— Лично для тебя это ничего не меняет, — не поверил Берестов.

— Я говорю тебе правду!!! — с болью выкрикнула Валентина. — Клянусь тебе, что это правда, клянусь самым дорогим на свете — здоровьем сына! — Скорее даже не увидев, а почувствовав, что от её последних слов Берестов вздрогнул всем телом, она сложила руки в замок и просяще посмотрела мужу в глаза. — Остановись, ради всего святого, опомнись! Подумай, какой ты крест на себя взваливаешь! А что, если твои слова да Богу в уши? — со страхом прошептала Валентина. — Об этом ты не подумал? — Ты хочешь бросить к ногам этой девочки всё, что у тебя есть, но ей это не нужно! Ванечка… — вложив в свой взгляд всю нежность, на которую она ещё была способна, Валентина пронзительно посмотрела в каменное лицо мужа.

— Что ей нужно, а что нет, решать Любе, своё слово я сказал. — Превозмогая внутреннюю дрожь, Берестов тяжело сглотнул и, едва заметно дёрнув ноздрями, вперил в Валентину ненавидящий взгляд, и в этот момент она окончательно осознала, что с этого дня ей предстоит идти по жизни одной.

* * *

— А скажи-ка ты мне, друг мой ситный, Петруша, отчего это у нас литр бензина на заправке — семь копеек, а пол-литра минералки на прилавке — на целый гривенник тянут? — Открыв тяжёлую дверку несгораемого шкафа, Горлов взял в руки толстую картонную папку светло-брусничного цвета и, положив её перед собой на стол, коснулся рукой тряпичных завязок.

— Ну, я не знаю… может, какая накладка где произошла… — Пётр, замявшись, неопределённо пожал плечами, и его лицо приняло виноватое выражение, как будто он и впрямь допустил оплошность, вовремя не уточнив для своего начальника причины подобной ценовой несостыковки.

— Думаешь, накладка? — с сомнением проговорил Горлов, и правый уголок его рта пополз вниз. — А то, что полный бак бензина обходится в два восемьдесят, а бутылка «Экстры» — в четыре двенадцать, это как понимать, тоже как накладку?

— Зачем же брать «Экстру», есть и попроще, по три шестьдесят две…

Недоумевая, к чему Артемий Николаевич завёл подобный разговор, Петруша потоптался на месте и, не зная, что следует отвечать, бросил на генерала растерянный взгляд. В том, что цены на бензин и водку Горлова особенно не интересовали, он был уверен почти наверняка. Да и как же могло быть иначе, если «Волга», на которой передвигался его начальник, обслуживалась исключительно из государственных средств, а к горячительным напиткам Артемий Николаевич питал нескрываемое отвращение, потому что сам не брал в рот ни капли?

Откровенно говоря, последнее время Горлов вёл себя как-то странно, но спросить о причине этих Странностей Пётр не решался. Интересоваться, отчего, не дослушав ответа на заданный вопрос, генерал мог перевести тему в другое русло, было как-то неудобно, а уж о том, что заставляет Артемия Николаевича закрываться на два замка в своём кабинете и целыми вечерами сидеть, внимательно разглядывая какие-то бумаги, было и вовсе неприлично. Возможно, беспокойство генерала объяснялось какими-то служебными затруднениями, возможно — проблемами со здоровьем, а может быть, чем-то ещё, но Петру отчего-то казалось, хотя скорее всего это было полным абсурдом, что главной виновницей неприятностей была именно эта папка, завязывающаяся сбоку на тряпичный бантик и распухающая день ото дня всё больше и больше.

— Да, «Экстра»… — Думая о чём-то своём, Горлов провёл по глянцевой обложке новенького картона ладонью и неожиданно, как с ним часто бывало в последнее время, спросил совершенно о другом: — Как ты думаешь, Петруша, отчего иной крест можно снять по своему желанию в один момент, а иной приходится нести до последнего дня?

— Крест? — От неожиданного поворота разговора Пётр почувствовал себя не в своей тарелке и растерялся окончательно. — Какой крест, Артемий Николаевич? Вы о чём?

— Да так, ни о чём… Что-то я задумался. — Тряхнув седой гривой волос, Горлов натянуто улыбнулся. — Знаешь что, Петруш, езжай-ка ты сегодня домой пораньше, а я ещё, пожалуй, поработаю немного.

— Завтра, как всегда, к девяти? — Глядя в серо-болотные глаза генерала, за последний месяц осунувшегося и как-то неуловимо постаревшего, Пётр вдруг непонятно отчего ощутил острый прилив жалости.

— Да, Петруш, к девяти.

— Так мне идти? — Неуклюже потоптавшись на месте, словно выискивая причину для того, чтобы остаться ещё ненадолго, и так и не найдя её, Пётр неуверенно коснулся ручки двери.

— Иди, иди, — щёлкнув настольной лампой, Горлов кивнул Петру и, нетерпеливо махнув рукой, будто призывая его поторопиться, взялся за хвостик завязки.

— До завтра, Артемий Николаевич.

Медленно развернувшись, точно всё ещё сомневаясь, стоит ли оставлять генерала в одиночестве, Пётр вышел за дверь и, пройдя пару метров по коридору, соединяющему кабинет Горлова с холлом, остановился. Наклонив голову, он внимательно прислушался к звукам. Сначала в комнате царила глубокая тишина, но уже через несколько секунд послышались негромкие шаги, и замок, тихонько скрипнув, повернулся на два оборота. Сомнений быть не могло: великая тайна Горлова пряталась за брусничной картонкой новенькой папки с тесёмочными завязками, доступ к которой был закрыт для всех без исключения.

* * *

— Эх, Полюшка-Полинка, папина картинка… — Тяжело вздохнув, Горлов развязал шнурки и, откинув верхнюю картонку, аккуратно развернул края папки. Направив свет настольной лампы на стопку лежащих перед ним бумаг, Артемий Николаевич несколько раз медленно провёл ладонью по подбородку и, ощущая, как под рукой едва слышно шуршит отросшая за день щетина, задумчиво пожевал губами.

Идея собрать досье на собственную дочь пришла ему в голову не так давно, в самом конце августа. Возможно, день, в который на дно пресловутой папки легла первая бумажка, память генерала и не сохранила бы, но он, с детства приученный к аккуратности, зафиксировал это на внутренней стороне обложки. И теперь, воскрешая в памяти события четырёхмесячной давности, на желтовато-белом картоне красовалась проставленная простым карандашом дата: двадцать шестое августа тысяча девятьсот семьдесят второго года.

Четыре месяца назад жизнь генерала дала трещину, ширившуюся день ото дня всё больше и отделявшую его прежнюю жизнь от настоящей бездонной пропастью, в которой Горлову пришлось похоронить свои иллюзии и наивные мечты. Слушая безумные речи Полины, он задыхался в крашеных стенах больничного коридора и не мог поверить, что всё это происходит наяву. Августовский дым уставшей от гари и пыли Москвы, просачиваясь сквозь щели рам, смешивался с отзвуками до боли знакомого голоса Полины и, отдаваясь в горячечном сознании обрывками безобразных фраз, прокатывался в голове тугими резкими спазмами.

Разрывая барабанные перепонки, слова с грохотом и визгом метались в воспалённом мозгу Горлова, и, зажимая уши ладонями, он пытался освободиться от этих страшных, уродливых звуков, разламывающих его мозг на сотни тысяч отдельных кусочков. Но голоса, слившись в единый хор, на разные лады выпевали из подсознания всё новые и новые слова, от которых становилось невмочь и дышать, и жить. «Давай на время забудем об этом бренном теле… Да чтоб ты сдох… дурак в погонах… дойная корова на выпасе… наивный до глупости папаша…» Что ж, относительно наивности, Полиночка, ты сказала сущую правду: прожить с человеком бок о бок двадцать лет и не понять его подлой сущности — это не просто наивность или глупость, это преступная близорукость, имя которой — любовь.

Беря в руки одну фотографию за другой, Горлов смотрел на ангельское личико в светлых кудряшках и никак не мог поверить, что милая девочка на картинках и страшное чудовище с запредельными амбициями и каменным сердцем — одно и то же существо, его единственная и горячо любимая дочка, на алтарь которой он положил всю свою жизнь без остатка. Внимательно всматриваясь в знакомые черты, он искал что-то, что могло бы помочь если не оправдать, то хоть как-то объяснить страшные метаморфозы, произошедшие в характере Поли за последние несколько месяцев, но, кроме ясных, как проточная вода, наивных глаз и светлой, по-детски чистой улыбки, не мог найти абсолютно ничего.

— Вот уж, правда, в тихом омуте черти водятся, — глядя на счастливое лицо дочери, беззаботно разгуливающей по Калининскому с каким-то незнакомым импозантным мужчиной лет двадцати восьми-тридцати, Горлов надел на нос очки и, взяв в руки лист бумаги, начал неторопливо читать. — Зверев Павел Анатольевич, тысяча девятьсот сорок четвёртого года рождения, прописан в Москве по адресу: Сиреневый бульвар, дом двенадцать, квартира восемь… Надо же, фамилия-то какая — Зверев! — перебил он сам себя. — Ну-ка, посмотрим, Павел Анатольевич, на чём ты у нас стоишь… — Поправив оправу на переносице, Горлов пробежал глазами несколько строк. — Вот: не женат, беспартийный, не привлекался, не состоял, родственников за рубежом не имеет, образование высшее, неоконченное. В данное время состоит служащим в Сбербанке СССР. Хорошая биография, товарищ Зверев, чистенькая, только ты вот о чём мне поведай, Павел Анатольевич: откуда же у тебя, простого государственного служащего, водятся такие денежки, чтобы развлекаться с такой дорогой продажной девкой, как Полина Артемьевна? — Горлов положил лист с выпиской обратно в папку и уже потянулся за следующим, как, разрывая тишину поздних московских сумерек, квартиру пронзила звонкая трель звонка над входной дверью. — Кого бы это на ночь глядя? — Вопросительно вскинув брови, Артемий Николаевич привычным жестом сложил все бумаги в папку и, завязав тесёмки на бант, прислушался к голосам в передней.

— …он у себя? — от звуков знакомого женского голоса Горлов вздрогнул, и по всему его телу пробежала крупная дрожь.

— Артемий Николаевич в кабинете, проходите, пожалуйста, Полиночка Артемьевна, — голос прислуги звучал пока в прихожей, у самой двери. — Не желаете чайку?

Завязав папку на бантик, генерал неторопливо убрал её в сейф и, закрыв дверку, дважды повернул ключ в замке.

— Танечка, я бы с удовольствием, на улице такой холод.

— Так я мигом, он у меня с полчаса назад кипел, а разогреть воду — пять минут, не больше. Вы проходите, Полиночка Артемьевна, вот ваши тапочки, а я — сейчас, я — мигом, не успеете оглянуться, а я уже тут как тут, — с удовольствием зачастила Татьяна. — Радость-то какая, Полиночка Артемьевна! — голосок Татьяны счастливо зазвенел. — Вот и мой чаёк сгодится, а то Артемий-то Николаич целыми вечерами в кабинете, всё один да один, вот ему отрада — доченька приехала! Да вы проходите, а я за чайком… — голос Тани оборвался, и её шаги, удаляясь по направлению к кухне, стали постепенно затихать.

Не дожидаясь стука в дверь, Горлов встал, дважды повернул ключ и неторопливо вернулся за стол. Секунды шли за секундами, но дверь так и не открывалась, и в какой-то момент ему показалось, что у Полины так и не хватит мужества войти, как вдруг латунная ручка бесшумно поехала вниз.

— Можно? — приоткрыв дверь, Полина остановилась на пороге, несмело глядя отцу в лицо.

— Заходи, раз пришла, — несмотря на все его старания казаться безразличным, в голосе генерала послышалась явная неприязнь. — Могу я спросить, чем вызван твой визит?

— Я пришла тебя навестить. — Сделав несколько робких шагов, Полина присела на краешек стула, и, глядя на её опущенные глазки, Горлов вдруг подумал, что с ролью бедной родственницы она справляется неплохо.

— Если ты за деньгами, то напрасно надеялась, можешь возвращаться обратно, от меня ты не получишь больше ни копейки, — одним разом расставив все точки над «i», Артемий Николаевич холодно взглянул на дочь.

— Что ты, мне не нужно от тебя денег, — с жаром возразила Полина, и по поспешности, с какой это было произнесено, Горлов отчётливо понял, что она лжёт и что, приди ему в голову мысль поделиться с дочерью какой-нибудь денежной суммой, особенно противиться его решению она не станет. — Я так больше не могу. — Шмыгнув носом, Поля сложила свои розовые губки очаровательным бантиком и стала похожа на маленького обиженного котёнка. — Четыре месяца мы живём с тобой как чужие, у меня душа разрывается на кусочки, я ведь тебя люблю, папочка! — Поля снова всхлипнула, поджав губы, но, видимо, слёзы задержались где-то по дороге, потому что всхлип вышел сухим и коротким.

— Как может разорваться на кусочки то, чего нет? — Тряхнув седой гривой блестящих волос, Горлов изучающе посмотрел на дочь, и, невольно сжавшись под его удивлённым взглядом, Полина почувствовала себя подопытной мышью, отгороженной от внешнего мира толстым стеклом. — Зачем ты пришла в этот дом? Тебя здесь никто не ждёт. — Скользнув по лицу Полины равнодушным взглядом, Горлов скрестил пальцы рук.

— Если бы была жива мама, она бы тебя не поняла. — Спокойный голос дочери резанул Артемия Николаевича по живому, и Полина увидела, как лицо отца передёрнулось. — Мы с тобой родные люди, а живём хуже чужих, — не желая терять набранные очки, с излишней торопливостью проговорила она. — Почему ты не хочешь понять: кроме твоей любви, мне не нужно от тебя ничего! — с болью в голосе бросила она.

— Потому что ты не знаешь, что такое любовь. — Сжав пальцы, Горлов медленно поднял глаза на Полину. — За четыре месяца, что мы с тобой не виделись, времени на раздумья у меня было больше чем достаточно.

— И до чего же ты, интересно, додумался?

Недовольная тем, что все её попытки наладить отношения с отцом потерпели полное поражение, Полина выпрямила спину и, забывшись, почти прекратила корчить из себя обиженную девочку. Восстановить хоть какое-то подобие мира с папенькой было делом первой необходимости, потому что, честно говоря, без него все дела Поли зашли в полный тупик. Мотаясь неизвестно по каким углам, Кирилл уже четыре месяца не подавал о себе никаких известий. Решив разыскать его на старой квартире в Сокольниках, Полина за это время ездила туда трижды, но каждый раз приезжала к закрытой двери. Ощущая себя бантиком на коровьем хвосте, она кипела от негодования: денег, отложенных на чёрный день, становилось всё меньше, но этот надутый индюк, Кряжин, даже и в ус не дул, чтобы обеспечить жену хотя бы мало-мальски приличным содержанием. После безобразной сцены с плюшевым медведем Паша тоже не звонил, а унижаться до того, чтобы звонить ему самой, Полине не хотелось.

Полина перебрала всех близких ей представителей сильного пола по очереди, взвесила все «за» и «против» и, тщательно просчитав свои шансы, пришла к выводу, что единственное уязвимое звено в этой цепи — отец, одинокий, всеми покинутый, старый сентиментальный дурак, свято хранящий память о покойной матери и веру в людское благородство. Натянув на себя маску смиренной, раскаявшейся грешницы, она рассчитывала покорить эту незамысловатую крепость с первого же приступа, но Горлов, упёршись рогом, ломал ей все планы, и, чувствуя, как внутри неё поднимается волна горячей ненависти к этому настырному тупоголовому солдафону, Полина тихо скрипела зубами.

— Несмотря на то, что твоя мать умерла рано, в твоей жизни было всё, и прежде всего любовь, о которой ты мне сегодня говорила, — неторопливо начал Горлов. — Не знаю, вина ли это моя или беда, но любви в твоей жизни оказалось больше, чем тебе требовалось. Балуя маленькую девочку, я любил её за двоих и, наверное, поэтому пропустил тот момент, когда нужно было остановиться. Когда я понял, что хватил через край, было поздно, потому что к тому времени из маленькой куколки в пышных платьицах уже выросла большая дрянь, не ставящая ни в грош никого из окружающих.

— Зачем ты так говоришь, папа, это несправедливо! — попыталась возразить Полина, но Горлов, не останавливаясь, продолжал:

— Несправедливо? — Задумавшись на мгновение, будто прикидывая, стоит ли идти ва-банк, Горлов посмотрел дочери в лицо и, повернувшись, достал из сейфа светло-брусничную папку.

— Что это такое? — будто в предчувствии чего-то непоправимо-страшного сердце Полины ёкнуло и болезненно сжалось.

— Это твоё настоящее лицо. — Раскрыв папку, Горлов начал медленно перебирать фотографии.

— Где ты взял эту гадость? — От страха над верхней губой Полины выступила испарина.

— А чего ты так испугалась? — Наблюдая за выражением лица дочери, Горлов крепко сжимал зубы, и под тёмной кожей его скул ходили твёрдые желваки. — Разве это незнакомые тебе люди? Вот этот — Глеб, ты бегала к нему на квартиру ещё прошлой весной; этот — Дмитрий, неужели ты забыла о бурном романе на горнолыжном курорте, где вы оба отдыхали по путёвке? А это — твоё последнее приобретение, Павел. Как там его — Зверев? Я не ошибся? Вижу, что не ошибся! — радостно улыбнулся генерал, но его глаза тут же холодно царапнули дочь по лицу. — Тебе никто никогда не говорил, что ты шлюха?

Запрокинув голову, Полина приоткрыла рот и сделала глубокий вдох. Всё шло не так, абсолютно не так, как должно было бы быть. Упрямый старик со своей папкой рушил все её планы, выбивая из-под ног крепкую почву и сея в её душе панику.

— Полиночка Артемьевна, а вот и чаёк, — открыв боком дверь, улыбаясь во всё лицо, на порог кабинета с подносом в руках вплыла Татьяна, но, увидев выражение лиц Горловых, испуганно округлила глаза и моментально попятилась. — Я принесу потом, попозже… когда закипит ещё… раз такое дело… — Выскользнув из кабинета, Татьяна мигом прикрыла дверь и во избежание неприятностей торопливо отправилась обратно в кухню.

— Что ты хочешь от меня услышать? — Дождавшись, пока шаги прислуги затихнут окончательно, Полина посмотрела на отца в упор.

— Четыре месяца назад я сказал, что больше ничего не хочу о тебе слышать, и сейчас повторяю то же самое, — отсекая по живому, Горлов посмотрел на побледневшую Полину в упор.

— Что ты хочешь сделать с этой папкой, отдать Кириллу? — напряжённо выговорила она.

— Нет, для Кирюши я подготовил на Новый год другой подарок. — Потянув ящик письменного стола, генерал извлёк из него два новеньких паспорта и, взглянув на первую страницу, один из них протянул дочери.

— Зачем это мне? — Полина раскрыла паспорт, посмотрела на свою фотографию и перевела удивлённый взгляд на отца.

— Сделай милость, открой графу «семейное положение», — попросил Артемий Николаевич.

— Зарегистрирован брак с Кряжиным Кириллом Савельевичем… — Не сразу поняв, что на листе стоят две печати, Полина на миг замялась. — Подожди, подожди… — Подняв на отца огромные от изумления глаза, она откинулась на спинку стула. — Это что же выходит, ты нас развёл? — чуть не по слогам протянула она.

— Кирилл заслуживает того, чтобы быть счастливым, мой крест ему ни к чему.

— Ты хочешь сказать, что оставляешь Кряжину всё: и квартиру, и машину… — поражённо выдохнула Полина. — А я? А как же я?! — не сумев сдержать своих чувств, с обидой выкрикнула она. — Чужому человеку ты даришь тысячи, а родную дочь хочешь оставить ни с чем?! Да ты в своём уме или нет?!

— У тебя останется моя любовь, как ты хотела, — негромко проговорил Горлов. — Моя любовь и память о маме.

— Да пошёл ты со своей любовью, знаешь куда?!! — Глядя на отца, словно на умалишённого, Полина сорвалась с места и, изо всех сил хлобыстнув дверью, пулей вылетела из кабинета.

* * *

— Вызывали, Марья Николаевна? — Глядя на бывшую подругу, Любаша натянуто улыбнулась, и уголки её красиво очерченных вишнёвых губ поползли книзу.

— Люба? Проходи, — доброжелательно кивнув, Марья указала рукой на стул, стоящий рядом с её столом. — Сколько ж мы с тобой не виделись, наверное, сто лет…

— Я думаю, никто бы из нас не потерял, если бы мы не виделись ещё столько же, — неожиданно жёстко отозвалась Шелестова, прерывая ненужную болтовню.

Потускнев в один момент, улыбка на губах Маши изломалась, и, постепенно теряя внутренний свет, начала медленно гаснуть.

— Зачем же ты так? Мне казалось, нам с тобой уже давно делить нечего. Кто старое помянет — тому глаз вон, — укоризненно проговорила она, и на её лице проступило выражение беспомощной виноватости, так хорошо знакомое Любе.

— А кто старое забудет — тому оба. — Опустившись на стул, Любаша расправила образовавшуюся на коленях складку шерстяной юбки и посмотрела на Марью в упор.

— Неужели столько лет спустя ты всё ещё носишь камень за пазухой? — Глядя во все глаза на Любу, будто видя её впервые, Маша откинулась на спинку стула, и к выражению виноватости на её лице прибавилось что-то похожее на жалость.

— А на что ты надеялась? — Полоснув по лицу Кряжиной острым, как лезвие, взглядом, Любаша усмехнулась одной стороной рта. — Неужели ты и впрямь думала, что, получив по левой щеке, я тут же побегу подставлять правую? Я что, похожа на святую?

— Ну допустим, святостью ты никогда не отличалась, — негромко заметила Марья.

— Можно подумать, ты всегда была ангелом во плоти. — Истолковав слова Маши как намёк на свою давнюю связь с Кириллом, Люба зло сверкнула глазами. — Скажите пожалуйста, какие мы чистенькие! Что же твоя хвалёная святость помалкивала, когда ты на дядюшкины денежки, между прочим, позаимствованные из кармана нашего щедрого государства, покупала чужого мужа?

— Как ты можешь так говорить! — Обида на несправедливые слова, брошенные в адрес покойного брата матери, придали Марье сил, и выражение виноватости исчезло с её лица. — Во-первых, никого я не покупала, а во-вторых, дядя Миша был кристально честным человеком, сроду не взявшим чужой копейки, и уж кому-кому, а тебе об этом должно быть известно!

— В том, что Крамской не марал рук чужими копейками, я с тобой, пожалуй, соглашусь — в наше время размениваться на копейки станет разве что блаженный, — Мишка хапал тысячами, но хапал с умом и знал, с кем должен поделиться, оттого и катался как сыр в масле. А что касается Кирюшки, — наклонившись над столом Марьи, словно собираясь доверить ей великую тайну государственной важности, Люба слегка прищурила глаза, — а впрочем, чёрт с ним, с Кирюшкой. — Внезапно оборвав себя на полуслове, словно передумав откровенничать, она распрямилась. — Так зачем ты, Кряжина, меня вызывала?

— Будьте так любезны, Любовь Григорьевна, вести себя в кабинете завуча подобающим образом и следить за своей лексикой, вы не на базаре, чтобы позволять себе тыкать, а тем более заместителю директора школы, где учится ваш ребёнок, — неожиданно холодно обрезала Марья.

И от того, что эта вечная тихоня, не способная даже попросить сойти с собственной ноги, на которую наступили в трамвае, позволила себе такой неожиданно резкий выпад в её сторону, Люба практически потеряла дар речи.

— Вы… ты… Чёрт, Кряжина!

— Ветрова, — коротко поправила Марья и, подняв правую руку, с удовольствием продемонстрировала поблескивающее на безымянном пальце золотое колечко.

— О-о, да ты, я гляжу, мужей меняешь, как перчатки! — попыталась съязвить Люба.

— Не всем же сидеть в девках, — не осталась в долгу Марья.

— А ты стала языкастой. — Изогнувшись полукругом, правая бровь Любаши поползла вверх. — Значит, нашёлся ещё один дурачок, взял. — Стараясь ужалить побольнее, Люба метнула короткий взгляд на правую ладонь Маши. — Ты меня прости, что я интересуюсь, но исключительно как подружка подружку хочу спросить: а этот твой Ветров, он в курсе, что ни пелёночек, ни распашоночек ему не светит?

— А ты, оказывается, злая. — Сжав губы, Марья прищурилась и, слегка склонив голову к плечу, с горечью усмехнулась. — Я-то думала, столько лет прошло — ты поумнела, хотела попробовать старую дружбу склеить, ан нет, с годами ты умнее не стала, только злости прибавилось да желчи.

— А с какой стати мне быть к тебе доброй? — не удержавшись, почти выкрикнула Люба. — Когда я с малым ребёнком по углам горе мыкала, а ты дядькиными деньгами Кирюшку к своей юбке пришпиливала, много ты обо мне вспоминала? Да тебе было всё до фонаря: и что Минька растёт без отца, и что Кириллу ты на дух не нужна; ты готова была вывернуться мехом вовнутрь, лишь бы удержать в своих руках мужика! Тоже мне очухалась — дружбу вспомнила! — язвительно ухмыльнулась она. — Да мне твоя дружба — наплевать и растереть, глаза б мои на тебя не смотрели!

— Значит, когда ты за чужим мужем рванула на край земли, это нормально — просто боролась за своё счастье, а когда я…

— Да не за чужим куском я кинулась, за своим!

— Что же ты этот кусок брать не захотела, если до него было рукой подать, пожирнее нашла да побольше?

— А вот это уж не твоё дело! — Глаза Любы метали искры. — Какого лешего ты из меня душу вынимаешь?

Посмотрев Любе в глаза, Марья почувствовала, как в груди, разливаясь горькой горелой патокой, ширится обида, и от бессилия что-либо изменить, от невозможности вернуться в прошлое к её горлу подкатил тяжёлый упругий ком.

— Что тебе от меня нужно? — Сжав ладони в кулаки, Люба с ненавистью смерила Марью взглядом, и напряжение, разливаясь под кожей молочной сывороткой, сделало косточки рук почти белыми.

— Ничего мне от тебя не нужно. — Отодвинув стул, Марья встала. — Бог тебе судья, Люба, я сделала всё, что могла, но, видно, обида оказалась сильнее тебя… — Она собралась добавить что-то ещё, но в это время раздался стук в дверь.

— Марья Николаевна, разрешите? — ещё не успев ничего сообразить, Кирилл шагнул через порог, и, опешив от неожиданного поворота событий, все трое замерли на месте.

* * *

— Боже мой, кто бы мог подумать, что всесильный завуч, нагнавший шороху на моего Миньку, — это ты! — Взглянув на Марью, Кирилл широко улыбнулся. — Мишаня мне говорил о какой-то Марье Николаевне, но я не мог этого представить.

— Когда я вызывала родителей Михаила, я тоже не рассчитывала тебя увидеть, — честно созналась Марья, — я думала, придёт одна Люба.

— Это вполне резонно, учитывая запись в Мишином свидетельстве о рождении, — перетягивая одеяло на себя, вклинилась в разговор Шелестова. — Ну так что, мы будем любезничать дальше или, наконец, скажешь, по поводу чего ты надумала устроить у себя в кабинете маленькое родительское собрание?

— Что-то наша Любаня сегодня не в духе, — обращаясь исключительно к Марье, Кирилл скользнул по Любиному лицу безразличным взглядом и тут же снова отвернулся, делая вид, что не замечает её недовольно нахмуренных бровей.

— Между прочим, мог бы и поздороваться, — не удержавшись, ядовито произнесла Люба, и её брови сами собой соединились над переносицей домиком. — Или у нас теперь принято здороваться только с вышестоящими?

— Марья, что ты сделала с Любой, что она бросается на людей, как разъярённая кошка? — продолжая обращаться исключительно к Марье, Кирилл боковым зрением посмотрел на рассерженное лицо Любаши и, едва заметно ухмыльнувшись, дрогнул уголками глаз.

— Да в общем-то ничего сверхъестественного. — Наблюдая за маневрами Кирилла и реакцией Любы на его нехитрые экзерсисы и боясь рассмеяться, Марья прикусила губы.

— Мы будем обсуждать моё поведение или, наконец, всё же перейдём к тому, для чего собрались?

Ощущая, что внутри неё всё кипит от негодования, Любаша оскорблённо дрогнула ноздрями и попыталась зацепить обидчика суровым взглядом, но тот, словно не догадываясь, какие страсти бушуют в душе разгневанной Любани, ласково и нежно смотрел на Марью и, казалось, не видел ничего, кроме серо-зелёных глаз бывшей жены.

— Если ты куда-то очень торопишься, я думаю, Марья согласится тебя отпустить, конечно, с учётом того, что расплачиваться за Мишкины долги останусь я. — Кирилл вопросительно взглянул на Машу и сделал вид, что ожидает её решения, ничуть не сомневаясь, что первой на его сногсшибательное предложение отреагирует Люба, и не ошибся.

— Ты что, хочешь сказать, что я пришла в школу только ради того, чтобы полюбоваться, как вы с Машкой будете строить друг другу глазки? — не дав Марье раскрыть рта, мгновенно возмутилась та. — Что ты вообще здесь делаешь?! Голубикина вызывала в школу родителей Михаила, а ты кто? Дядя с улицы, ни пришей, ни пристегай!

— Так уж и дядя? — недоумённо наморщил лоб Кирилл. — А если подумать получше?

— Да здесь и думать нечего! — чувствуя, что её заносит, но не в силах остановиться, продолжала бушевать Люба. — У тебя что, других дел нет, как за Минькой приглядывать? Есть у тебя твоя Полина — вот и ступай к ней, наделай своих и проявляй о них отцовскую заботу, а мы с Минечкой как-нибудь без тебя обойдёмся, ничего, нам не привыкать!

— Что значит — своих, а этот разве не мой? — Сделав несколько шагов, Кирилл подошёл к Любиному стулу вплотную, и, для того, чтобы видеть его лицо, ей пришлось откинуть голову.

— Кто знает… — Понимая, что она городит несусветную глупость, и ощущая неудобство от своего нелепого положения, Люба невольно снизила обороты и, представив себя со стороны, подумала, что она похожа на смотрящую на учителя снизу вверх неумную школьницу, которой в данный момент было бы неплохо прикусить язык.

— Вот это уже становится интере-есно… — протянул он и, наклонившись вперёд, взялся за спинку стула, на котором сидела Любаня, заключив её в кольцо. — Давай-ка, моя милая, с этого момента подробнее.

От досады, что сморозила такую ничем не объяснимую чушь, Любаша готова была откусить свой собственный язык, но нелепые слова уже произнесены, и теперь, даже при всём желании, их невозможно вернуть назад.

— Никакие подробности я с тобой обсуждать не намерена, так что на мои объяснения можешь особенно не рассчитывать, — стараясь не показывать своего сожаления, намеренно холодно произнесла она. — И потом, мне кажется, ты немного забылся, где ты находишься и для чего сюда пришёл.

— По-моему, вы забылись оба, — негромко, но твёрдо проговорила Марья, и, повинуясь жёстким интонациям, прозвучавшим в голосе завуча, Кирилл неохотно разорвал кольцо рук и вернулся на своё место. — Я думаю, в общих чертах история с пластинкой, из-за которой мы с вами здесь собрались, вам уже известна, — неторопливо начала Марья, но в этот момент на её столе зазвонил телефон. — Да, я слушаю… Когда? — взметнувшись вверх, тоненькие ниточки бровей Марьи вздрогнули. Прислушиваясь к голосу в трубке, она покусывала губы и, бессмысленно перебегая глазами с предмета на предмет, о чём-то напряжённо думала. — Кто при этом присутствовал? — Пальцы Марьи, медленно спускаясь по граням простого карандаша, на мгновение задержались, а потом, соскользнув к оргстеклу, покрывающему поверхность стола, перевернули карандаш грифелем вверх. — Я буду через минуту. — Опустив трубку на рычаг, Маша посмотрела на карандаш, неизвестно каким образом оказавшийся у неё в руке. — Мне крайне неудобно вас задерживать, но по определённым причинам мне придётся вас ненадолго покинуть. — Не дожидаясь их согласия, Марья стремительно поднялась из-за стола, торопливо кивнула, и уже через несколько секунд её удаляющиеся шаги смолкли.

Оставшись вдвоём, Кирилл и Люба какое-то время хранили молчание. Стрелка школьных часов, сорвавшись, ударилась о внутренний ограничитель и, гулко ухнув, перескочила на очередное деление.

— Вот тебе и Марья-краса, девичья коса, сто очков вперёд любому даст и не моргнёт, — уважительно посмотрев Ветровой вслед, Кирилл покачал головой. — А помнишь, какой тихоней Марьяшка была в Озерках?

— Помню. — Как только за Марьей захлопнулась дверь, Люба почувствовала, как её злость, схлынув, куда-то бесследно испарилась. — А помнишь, когда мы были ещё совсем маленькими, я, ты и Машка лазили ночью к Смердиным в сад за недозрелой антоновкой? И зачем она нам понадобилась, в каждом доме этой кислятины хоть отбавляй?

— Так то своя, — тихо засмеялся Кирилл.

— Сколько же с тех пор воды утекло… — задумчиво проговорила Люба, — лет пятнадцать? Нет, больше — двадцать. А ты знаешь, Машка снова вышла замуж. — Вспомнив о золотом колечке на безымянном пальце Марьи, Люба посмотрела на свою руку и незаметно перевела взгляд на ладонь Кирилла.

Не увидев заветного золотого ободка на правой руке, она подумала, что Кирилл, как и большинство мужчин, попросту не носит кольца, но, мельком скользнув взглядом по левой, замерла и чуть не перестала дышать. Притягивая взгляд, поблескивая и сверкая, на безымянном пальце левой руки Кряжина красовалось широкое обручальное кольцо, перепутать которое с другим было попросту невозможно.

От страшного волнения у неё буквально перехватило горло. Любаша медленно подняла на Кирилла глаза и, облизнув пересохшие губы, с трудом заставляя себя выговаривать слова, негромко произнесла:

— Кирилл, можно задать тебе вопрос? Почему ты носишь обручальное кольцо на левой руке?

— А почему тебя это так заинтересовало? — вопросом на вопрос уклончиво ответил он.

— Мне нужно знать, — с нажимом произнесла она.

— Если я скажу, что на правую оно мне перестало налезать, ты поверишь?

— Нет.

— А если я скажу, что перепутал и надел случайно не на ту руку?

— Тоже вряд ли.

— Тогда мне сказать больше нечего, всё остальное ты знаешь сама.

— Ты хочешь сказать, что ты разведён? — впившись глазами в губы Кирилла, Люба ожидала его ответа, как приговора.

— Я хочу сказать, что я свободен и, как человек холостой и лишённый каких-либо обязательств, могу рассмотреть любое предложение. А что, таковое имеется?

— Имеется. — Побледнев как полотно, Любаша сверкнула своими жёлто-зелёными кошачьими глазами и, чувствуя, как её сердце, похолодев, окончательно остановилось, хрипло спросила: — Ты на мне женишься?

* * *

— Любочка, вэц-цамое, придётся тебе задержаться на работе ещё ненадолго, у меня тут неожиданно нарисовалась одна ответственная встречка, так ты, вэц-цамое, уж будь добра, сообрази тут кофейку, и всё такое прочее. — Вадим Олегович пригладил на макушке длинные волосы, плавно перетекающие из чёлки в редкий лоскут, прикрывающий небольшую блестящую лысину.

— Вадим Олегович, вы, наверное, забыли: вы сегодня обещали меня отпустить после обеда. — Заправляя в машинку новый лист, Любаша сдержанно улыбнулась и, ничем не выдавая своего волнения, посмотрела в лицо шефа.

Вообще, демонстрировать Зарайскому свои эмоции было делом не только бестолковым, но и опасным: будучи полновластным хозяином своего слова, Вадим Олегович совершенно безболезненно как давал обещания, так и забирал их обратно. Уловив в тоне подчинённого хотя бы нотку недовольства принятым им решением, Зарайский стремился наказать наглеца на полную катушку и делал всё ровно наоборот обещанному.

— Любочка, если ты заметила, я никогда и ничего не забываю, но ты, наверное, меня не поняла: на сегодняшний день у меня назначена важная встреча. — Усиленно демонстрируя переутомление, Зарайский болезненно сморщился и, отняв пальцы ото лба, коснулся ими висков и совершил несколько круговых движений.

— Мне крайне неприятно, но сегодня я не смогу быть вам полезной: у меня тоже назначена встреча, и достаточно важная, так что, сожалею, но вашим гостям придётся обойтись без кофе, — довольно сдержанно возразила Люба.

— Да нет, это я сожалею, что я, вэц-цамое, не смогу тебе поспособствовать, — с лёгким нажимом произнёс Зарайский, и его губы в один миг превратились в узкую щель.

— Но у нас же была предварительная договорённость, Вадим Олегович! Вы же обещали…

— Обещал, но, вэц-цамое, ты должна понимать, что, помимо наших желаний, существуют различного рода обстоятельства, в конце концов, элементарные служебные обязанности, нарушать которые ни ты, ни я просто не имеем права.

— Но я…

— Я не могу понять, в чём, собственно, дело? — повысил голос Зарайский. — Обещал не обещал, вэц-цамое, детский сад тут, понимаешь, развела! Я что, заставляю тебя перерабатывать? Нет, всё в пределах твоего рабочего времени! — вскинув руки, он удивлённо посмотрел на свои растопыренные пальцы. — В чём дело, на каком основании ты пререкаешься с начальством, выговор захотела?

— Но ещё вчера вы разрешили мне уйти домой с обеда. — Стараясь не сорваться и не наговорить того, о чём потом ей придётся сожалеть, Любаша впилась наманикюренными ногтями в ладони. — Вадим Олегович, в пять на Пушкинской площади меня будут ждать, и будет крайне неудобно, если я опоздаю.

— Да брось ты, Любочка! Хорошую девушку, вэц-цамое, можно ждать полжизни, а ты ведёшь разговор о каких-то там двух-трёх часах! — деланно хохотнул Зарайский и, словно подкрепляя свои слова, слегка ударил рукой по столу. — Значит, так. Сегодня ты нужна мне в приёмной, и давай на этом разговор закроем, так сказать, поставим жирную точку. Если тебе нужно с кем-то встретиться — пожалуйста, встречайся, но только назначай все встречи исключительно в свободное от работы время, ясно?

— Ясно. — Опустив голову, чтобы Зарайский не смог увидеть выражение её лица, Любаша закусила губы.

— Ну вот, а разговоров-то, вэц-цамое, разговоров! — довольно закудахтал Вадим Олегович, и, слушая его противный горловой смех, Любаша со злостью подумала о том, что если не стрихнина, то уж пургена подсыпать этому самодовольному субчику в кофе явно не помешало бы.

— Так я на тебя надеюсь? — фальшивенько улыбаясь, переспросил Зарайский, будто во власти Любы было отказаться от его просьбы.

— До девятнадцати ноль-ноль я в вашем распоряжении. — Соединив отпечатанные листы в стопку, Люба подпихнула её в дырокол и, размахнувшись, ударила по железной планке рукой.

— Ты, вэц-цамое, поаккуратнее с дырокольчиком-то, а то как бы не пришлось вычитать из твоей зарплаты за испорченный инструмент. — Зарайский бросил на Любу сухой взгляд, вернув узкую щель губ в исходное положение.

Взявшись за ручку дверей, он уже хотел уйти обратно в кабинет, как вдруг остановился.

— И ещё: ты свой гонор-то умерь, а то, я смотрю, в последнее время на тебя никакой управы не стало. Если, вэц-цамое, тебя перестала устраивать работа, так ты не стесняйся, скажи — эту проблемку мы исправим в один момент: чирк — и на твоём мягком стульчике будет сидеть кто-нибудь другой, вэц-цамое, более сговорчивый и уважительный. — Многозначительно поиграв бровями и явно оставшись довольным своей нотацией, Зарайский перешагнул порог кабинета и, плавно нажав на ручку, мягко прикрыл за собой дверь.

Спорить с Зарайским было всё равно что плевать против ветра: теперь раньше девятнадцати ноль-ноль он не отпустил бы секретаршу даже в том случае, если бы в её услугах не было никакой необходимости, просто из-за того, чтобы настоять на своём и лишний раз дать понять, кто в доме хозяин. Сжав губы, Люба с яростью посмотрела на закрывшуюся за начальником дверь и, бессильно выдохнув, молча полезла в шкаф за кофемолкой.

* * *

Двадцать девятого декабря семьдесят второго, без четверти пять, подняв каракулевый воротник зимнего пальто Иван Ильич стоял около памятника Пушкину и, легко похлопывая одним ботинком о другой, с волнением ждал появления Любы. Сурово нахмурив брови и держась одной рукой за сердце, великий классик всех времён и народов сверлил бывшего партийного деятеля откровенно осуждающим взглядом и, неодобрительно косясь на престарелого ромео, явно собирался «глаголом жечь сердца людей».

Притоптывая на месте, Берестов завороженно смотрел на гранёные чашечки знакомых с детства фонариков, идущих вдоль аллеи ровными полосками, и от их слабых жёлтых огоньков, медленно оплывающих в московском сумраке размытыми зеленоватыми волнами, на его душе становилось тепло и уютно. Всё это: и огненно-золотая линия фронтона кинотеатра «Россия», отсекающая глубокую чернильную синь неба от земли, и приземистые деревянные скамейки с витыми чугунными вензелями по краям, и тонкие плети голых ветвей, застывшие в сиреневом студне неба спутанной паутиной, и стылый декабрьский воздух, пропитанный хрустом свежевыпавшего снега и разноголосьем автомобильных гудков — было до боли знакомым и родным, безвозвратно утерянным и вновь обретённым и оттого вдвойне дорогим и милым.

Притоптывая на месте, Иван Ильич вслушивался в разноголосицу звуков и, впитывая в себя кусочек жизни большого города, с грустью думал о своей жизни, стремительно, неудержимо и неожиданно обидно покатившейся кубарем под откос именно в тот момент, когда он ожидал этого меньше всего.

Ещё месяц назад, глядя на причудливую вязь самаркандских мечетей, он мечтал о будущем, которого у него почти не осталось. Повернув вспять, время начало обратный отсчёт его дней, торопливо перелистывая последние страницы, содержание которых уже не представляло никакого интереса. Ровно месяц назад, стоя у окна своего кабинета и глядя в чужое бездонное небо, Берестов ясно осознал, что находится на самом краю. Отбрасывая всё второстепенное, ненужное и пустое, Иван Ильич размышлял о том, что пятьдесят восемь лет, отмеренных ему жизнью, — это безделица, пустяк, чертовски малый срок, за который он так и не успел понять, для чего же пришёл в этот мир. Прижимаясь любом к холодному стеклу, он со страхом представлял последнюю черту, через которую ему скоро предстояло переступить, и от этих мыслей, вихрем проносившихся в его воспалённом мозгу, сердце билось неровно и гулко. Неистово и непостижимо быстро его жизнь катилась под откос, и никто, ни дальний, ни близкий, не мог ему помочь…

Почувствовав, как от холода по рукам и спине побежали мурашки, Иван Ильич вздрогнул и, потоптавшись на месте, в который раз бросил взгляд на часы. Странно… Насколько он помнил Любу, она никогда не относилась к тем женщинам, которые получали удовольствие, давая согласие на свидание и не приходя на него. Если часы не врали, она опаздывала уже на двадцать пять минут. Иван Ильич не сомневался в том, что произошло что-то непредвиденное, только вот что…

До ближайшего таксофона было достаточно далеко — как это ни парадоксально, в центре Москвы подобная роскошь встречалась ещё реже, чем на окраинах, но стоять до бесконечности, дрожа на декабрьском ветру и гадая, что же такого непредвиденного могло приключиться с Любой, было совсем никудышной идеей. Установив для себя крайнее время, Берестов с трудом дождался того момента, когда стрелки часов остановятся на половине шестого, и, в последний раз внимательно оглядевшись по сторонам, нырнул в подземный переход. Проверив карманы и убедившись в отсутствии там двухкопеечной монеты, Иван Ильич мгновенно прикинул, что в час пик поиски вожделенной двушки, а затем и работающего незанятого таксофона могут отнять порядочно времени, гораздо больше, нежели ему потребуется для поездки в горком на машине.

Перейдя улицу под землёй, Берестов остановился у бордюра и, небрежно махнув рукой, на своё счастье с первой же попытки попал на частника, отважившегося на свой страх и риск подсадить к себе респектабельного пассажира в модном каракуле. Конечно, повидавший виды ушастый «Запорожец» не шёл ни в какое сравнение с привычной персональной «Волгой», но воротить нос от удачи было бы просто неумно: на многолюдной улице, в час пик, рискуя потерять права и нарваться на крупные неприятности с милицией, подобрать случайного голосующего отважился бы далеко не каждый водитель.

Берестов вошёл в знакомый холл, когда часы показывали ровно шесть, и, отдав пальто обрадованной неожиданной встречей гардеробщице, неторопливо поднялся по лестнице на третий этаж. Теперь уже не имело смысла спешить. Если Любу из-за чего-то задержали на работе, разминуться они никак не могли по той простой причине, что лестница, ведущая к кабинету второго секретаря, была одной-единственной. Если же Любы на работе уже не было, то торопиться не стоило вдвойне — ни за какие деньги на свете Берестов не хотел бы в чужих глазах выглядеть жалко и униженно.

Поднявшись на второй этаж, Иван Ильич несколько минут постоял на лестничной площадке, держась за перила и изо всех сил стараясь привести себя в норму: как бы он ни старался обмануть болезнь, она брала своё, и подобные подвиги с подъёмом на высокие этажи последнее время давались ему всё сложнее. Наверное, сегодня был его день, потому что ни на самой лестнице, ни в коридоре, застеленном красной ковровой дорожкой, он не встретил ни одного знакомого лица. Какие-то относительно молодые люди и барышни в строгих костюмах с бумагами в руках несколько раз пробегали мимо него, но, по счастью, никого из них он не знал в лицо, и, судя по всему, ни один из них не знал и его.

От рези в нижней части спины на лбу Берестова выступили крупные бисерины пота; на мгновение прикрыв глаза, он крепко сжал губы и, задержав дыхание, прислушался к этой сумасшедшей, всепоглощающей боли, разрывавшей его буквально на куски, а потом, осторожно выдохнув, промокнул носовым платком лоб и складки у носа. Проклятая боль с каждым днём становилась всё нестерпимее, и для того, чтобы понять, что до трагического финала совсем недалеко, особенные познания в медицине не требовались. Учитывая, с какой скоростью прогрессировала болезнь, времени на лишние церемонии у него не оставалось совсем: либо он встретится с Любашей в ближайшие несколько дней, либо… либо не успеет даже проститься.

Берестов тряхнул головой, стараясь не думать о том, что ждёт его в самое ближайшее время, и, уверенно повернув направо, миновал длинный коридор и остановился у дверей второго секретаря. Уловив стук клавиш пишущей машинки, Иван Ильич попытался улыбнуться, но, изломавшись, губы его дрогнули, и утолок рта, переехав набок, повис чуть ли не у самого подбородка. Коротко выдохнув, словно отсекая себе пути к отступлению, он негромко откашлялся, надавил ручку и, толкнув дверь, без стука вошёл в приёмную.

— Любаша, здравствуй! — преодолевая горячую волну острой боли, Берестов подошёл к столу и, увидев, что она собирается встать, коснулся ладонями её плеч. — Видишь, какой я настойчивый, — мягко обволакивая Любу ласковым взглядом, он провёл кончиками пальцев по её щеке, — если гора не идёт к Магомету, Магомет сам пойдёт к своей горе. Отчего ты не пришла, я тебя ждал?

— Простите меня, Иван Ильич, я не смогла, — виновато пожав плечами, Люба бросила короткий взгляд на дверь босса, но для Берестова даже этого мимолётного взгляда было вполне достаточно, чтобы понять, что произошло.

— Этот засранец тебя не отпустил? — громко проговорил Берестов, кивнув на дверь с помпезной табличкой, обрамлённой золотой каёмочкой. — А почему?

— У Вадима Олеговича сегодня была какая-то важная встреча, — призывая Ивана Ильича снизить обороты, шёпотом ответила Люба.

— А чего ты шуршишь, словно мышь в норе? — стараясь говорить как можно громче, Берестов намеренно повысил голос.

— Иван Ильич, не нужно, он и так обещал меня сегодня уволить. — В голосе Любаши послышались невольные нотки боязни, и, взглянув в её побледневшее лицо, Берестов почувствовал, что за эти опущенные, наполненные смятением глаза Любаши он готов порвать Зарайского на мелкие куски безо всякого сожаления.

— Что-то этот Засранский берёт на себя много воли, надо бы с этим разобраться, — изрек Берестов, и, услышав изуродованную фамилию шефа, произнесённую Берестовым с особым нажимом, Любаша помимо своей воли хихикнула.

— Эт-то ещё что тут такое?! — Удачный каламбур Берестова подействовал на Зарайского словно красная тряпка на быка, и, распахнув дверь настежь, Вадим Олегович собственной персоной возник на пороге своего кабинета. — Какой наглец позволил себе… о-о-о! Иван Ильич, — мгновенно просияв, лицо Зарайского, словно пасхальный блин, обильно засочилось маслом, — какая радость! А я-то, вэц-цамое, думаю, кто это ко мне в гости пожаловал? Милости просим, проходите! — желая продемонстрировать своё добросердечие, Зарайский слегка согнулся, и его улыбка засияла ярче электрической лампочки. — Любочка, будь добра, вэц-цамое, сообрази-ка нам с Иваном Ильичем по кофеёчку, только, вэц-цамое, смотри, чтоб скоренько: одна нога здесь — другая там, негоже заставлять ждать такого дорогого гостя. Всё поняла? — многозначительно двинув бровями, Зарайский шевельнул пальцами правой руки, что, по всей видимости, должно было означать указание поторопиться. — Так что ж мы здесь стоим, на дороге? Добро пожаловать в мои апартаменты! — приглашая Берестова войти, Зарайский провёл по воздуху рукой и, описав ею широкий полукруг, театрально поклонился.

— Да я, в общем-то, не к вам, — глядя на Вадима Олеговича сверху вниз, Берестов холодно царапнул взглядом по лицу Зарайского, — так что зря выворачиваетесь наизнанку.

— Если вы не ко мне, тогда, значит, вы, вэц-цамое, ошиблись дверью? — Исподлобья бросив на Любу короткий взгляд, Зарайский сложил губы недовольным колечком и разогнулся. — Любочка, Иван Ильич уходит, так что кофе, наверное, не потребуется, так что, вэц-цамое, можешь не стараться.

— Отчего же ошибся — вовсе нет, — надменно вскинув голову, Иван Ильич сухо взглянул на второго секретаря и с удовольствием увидел, как, повинуясь давней привычке бояться нахмуренных бровей начальства, от страха заходил ходуном подбородок Зарайского.

— Вы меня, видимо, вэц-цамое, не поняли, — заюлил Зарайский, — я хотел сказать, что… хм… Любочка… ты всё же поставь кофейку, вдруг товарищу Берестову захочется выпить чашечку, так мы… хм, вэц-цамое, мы всегда только рады. — Не зная, как себя лучше держать, он напряжённо улыбнулся, и его правая щека задёргалась в мелком тике.

Ошибиться в том, как следует себя вести по отношению к бывшему начальству, было нельзя, потому что, во-первых, за ошибки такого рода можно расплачиваться много лет, а во-вторых, может, это самое начальство вовсе никакое и не бывшее, а самое что ни на есть настоящее. Одно время, с месяц назад или меньше, по горкому ходили слухи, будто Берестова переводят в Москву на пенсию по состоянию здоровья, но, возможно, это были только слухи, и, вернувшись из Узбекистана, всесильный партруководитель вовсе не собирался уходить на заслуженный отдых; и если дела обстояли именно так, а не иначе, из неожиданного визита этой шишки могла выйти пренеприятнейшая история. Решив, что чай всегда лучше пересластить, чем недосластить, Зарайский приветливо осклабился, и на его лице возникло выражение, отражающее целую гамму положительных чувств, начиная с уважения и заканчивая глубоким почтением к опыту и сединам старшего товарища по партии.

— Возможно, вас удивит, но я не ошибся кабинетом и вовсе не перепутал дверь. — Видя неприкрыто раболепное выражение лица второго секретаря, Берестов почувствовал, как его начинает мутить. — Я приехал проведать Любовь Григорьевну, и, признаться честно, мне было бы интересно услышать её мнение о новом начальстве. — Берестов отодвинул стул, сел, закинул ногу на ногу и с удовольствием поглядел в растерянное лицо стоящего рядом Зарайского.

Прикидывая, с какой целью столь высокому человеку потребовалось подобная информация, да ещё из такого сомнительного и, что уж там греха таить, такого предвзятого источника, спина Зарайского стала покрываться холодным потом. Чёрт бы подрал эту Шелестову! Ведь говорили же умные люди: не бери её в секретарши, если не хочешь, чтобы потом аукнулось! Так нет — пожалел на свою голову, никого не послушался, решил, что умнее всех — и вот на тебе, настучала, стерва! Конечно, бывшую любовь из сердца не выкинешь, и как это ему сразу не пришло в голову спросить, с кем назначена встреча у этой вертушки! Выходит дело, у памятника её ждал не кто-нибудь, а сам Берестов… Покрываясь холодным потом, Зарайский представлял возможные последствия своего необдуманного упрямства, и его дыхание останавливалось.

— Так ведь, вэц-цамое, что ж тут узнавать, тут и узнавать нечего, спросите у кого хотите, вам любой скажет, что Любовь Григорьевну я не обижаю, это дело святое — как можно? — Облизнув сухие губы, Зарайский бросил на Любу умоляющий взгляд. — Я думаю, Любови Григорьевне жаловаться особенно не на что, она мне как родная, — ляпнул он, и напряжённая улыбка мгновенно съехала с его лица. Подумав о том, как может истолковать его слова Берестов, Зарайский затрясся, словно осиновый лист, и кончики его ушей полыхнули алым. — Вот и сегодня она отпросилась у меня на часок пораньше, так, вэц-цамое, отчего бы и не отпустить, как вы считаете? Мы же ведь все живые люди. Хорошо, что вы, вэц-цамое, застали Любовь Григорьевну на работе, а то бы ещё несколько минут — и она ушла, — уверенно заявил он. — Любоч… Любовь Григорьевна, вы можете быть абсолютно свободны. — Окинув Любашу ласковым взглядом, он повернулся к Берестову и, рассыпаясь от умиления, то и дело моргая и присюсюкивая, зачастил: — Такой секретарши, как наша Любовь Григорьевна, я, вэц-цамое, нигде не встречал: и исполнительная, и старательная, и…

— Ладно, — пристукнув ладонью по столу, прервал его слащавые излияния Берестов. — Для вашей же пользы я надеюсь, что всё, что вы мне тут наплели, — истинная правда.

— А как же, вэц-цамое, а как же! — заходил петухом Зарайский. — Любовь Григорьевна, я прошу вас подтвердить мои слова, пусть Иван Ильич знает и не беспокоится: мы же с вами работаем душа в душу, вэц-цамое, почти что как родные…

— Будет, — прервал его пустую болтовню Берестов. — Всё, что мне нужно, я спрошу у самой Любови Григорьевны: и о вашей работе, и о том, кто тут кому родной. Мы с Любой сейчас уходим, а ты уж, будь любезен, свари себе кофе сам.

— Да разве же я против, вэц-цамое? — Дождавшись, пока за Иваном Ильичом и Любой захлопнется дверь, Зарайский плюхнулся на стул, стоящий возле секретарского стола и, на минуточку представив, какие высокие покровители, помимо Берестова, могут быть у этой красотки и какие слова Любаша может подобрать для описания его сиятельной фигуры, закатил глаза к потолку: — Ну вот, вэц-цамое, не было печали — купила баба козу! Если всё обойдётся, клянусь Богу, дьяволу и Генеральному секретарю ЦК КПСС одновременно: больше я этой кукле слова поперёк не скажу, только на «вы» и только в белых перчатках!

* * *

— Любаша, можно я тебя куда-нибудь приглашу? — стараясь скрыть приступ боли, охватившей его после чрезмерно быстрого спуска по лестнице, Берестов задержал дыхание и, прикрываясь зимним пальто Любы, наклонил голову к груди. — Как давно я за тобой не ухаживал, наверное, лет сто или даже двести, — с трудом заставляя себя говорить ровно, он прикрыл глаза, ткнулся лбом в песцовый воротник и тут же почувствовал, как напряглись плечи Любы.

— Иван Ильич, я бы с удовольствием, но… — Закрутившись вихрем и обгоняя одна другую, мысли Любы слились в беспорядочную безмолвную какофонию, из которой явственно и чётко выступала только одна: прошлая ошибка стоила десяти лет, искупить следующую ей может не хватить всей жизни. — Иван Ильич… — не зная, как объяснить свой отказ, Любаша замялась и, запахнув пальто, медленно повернулась к Берестову лицом, — дело в том… что дома меня ждёт сынишка, поэтому, что бы ни случилось, я должна вернуться с работы не позже восьми вечера, — подобрав фразу, которая показалась ей вполне подходящей для объяснения отказа, она облегчённо вздохнула, но, взглянув в лицо Берестова, поняла, что её уловка была напрасной. — Нет, правда… — Смутившись, она отвела глаза и, не глядя на Ивана Ильича, принялась застёгивать пуговицы.

— Насколько я тебя знаю, у меня появился серьёзный конкурент. — Чувствуя, что боль постепенно начинает выпускать его из своих цепких когтей, Иван Ильич решился вздохнуть глубже. — Если не секрет, кто же этот счастливчик? — Берестов любовался смуглым точёным лицом девушки, длинными стрелками ровных бровей и невольно думал о том, что вот такую, смущённую и необыкновенно молодую, ему, наверное, уже не придётся увидеть Любашу никогда.

— Иван Ильич… — Справившись с застёжкой, она подняла голову и увидела, что в уголках его глаз резвятся весёлые чёртики.

— Ну, относительно ресторана я всё понял, вопрос снят, — взмахнув рукой, будто отсекая неиспользованную возможность прочь, он потянулся за своей шапкой, — а как барышня посмотрит на то, чтобы её проводили до дому?

— До дому? — растерянно повторила Люба.

Нет, что ни говори, а встреча у памятника Пушкину устроила бы её гораздо больше, чем эти спонтанные проводы. Одно дело, побродив по центру, даже зайдя в какое-нибудь кафе или ресторан, вернуться домой как обычно, вовремя, и совершенно другое — мяться у подъезда, подыскивая причину, которая бы позволила не приглашать в дом человека, бросившего ради тебя всё, что составляло смысл его жизни.

В том, что Берестов вернулся в Москву из-за неё, Любаша была полностью уверена, как, впрочем, и в том, что его возвращение именно сейчас было неслучайным. Расставшись со своей женой, Иван Ильич разорвал последнюю ниточку, соединявшую его с прошлым, явно надеясь на то, что она даст своё согласие выйти за него замуж. Что же касается ужасных слухов, ходивших с месяц назад по горкому, то все эти разговоры — сплошная чушь, происки завистников и злопыхателей, просто Берестов искал повод быть рядом с ней, и он его нашёл.

— Насколько я понял из твоих слов, вопрос упирается только во время, так что отказаться от прогулки пешком у тебя не получится, — сдерживая улыбку, Иван Ильич бросил взгляд на часы. — Ну так что, пойдём?

— Не стоять же нам в холле. — Понимая, что он поймал её на крючок и не находя повода для нового отказа, Любаша сдержанно улыбнулась. — А вы всё такой же.

— Ах, если бы твои слова — да Богу в уши, — в голосе Берестова послышалась горечь, но, уловив удивление во взгляде Любы, он моментально переменился. — Расскажи-ка мне лучше про себя, как ты тут эти два года без меня жила, наверное, и не вспоминала? — Придерживая входную дверь, Берестов на какой-то момент оказался за спиной Любы.

Вспыхивая электрическими искрами, невесомые точечки снежинок переливались в отсвете уличных фонарей и, отбрасывая яркие разноцветные блики, сверкали новогодними огоньками. Не боясь быть увиденным, он нащупал в кармане таблетку с обезболивающим, без которой выходить куда бы то ни было он уже не рисковал. Он привычным жестом надавил пальцем на упаковку, порвал тонкую полоску фольги и, забросив таблетку на язык, крупно сглотнул.

— Зачем вы так говорите? — Пройдя несколько шагов, Любаша остановилась и обернулась.

— А что тебе меня, старика, вспоминать, когда кругом полно молодых и красивых? — не то спросил, не то сообщил он.

— Так уж и старика, — хохотнула Любаша, но смех вышел каким-то неестественно натянутым, и, заполняя совершенно ненужную сейчас паузу, она быстро заговорила: — Ну, что вам рассказать… После того, как вас перевели в Самарканд, меня почти сразу же культурно попросили освободить приёмную и переехать со всеми вещичками этажом ниже, к Зарайскому. О нём много гадостей говорили, вы же сами знаете, по горкому о ком только слухов не ходит, но особого выбора у меня не было, как говорится, или — или: или в секретари ко второму, или заявление об уходе по собственному желанию на стол. Признаться честно, я сперва подумывала о том, чтобы уволиться, до того мне не хотелось быть у Олега Вадимовича под начальством, а потом поразмыслила: и куда я пойду — на завод? — Просунув ладонь под согнутый локоть Берестова, Любаша подстроилась под его шаг и, как в давние времена, прижалась к плечу. — Сначала я его не могла выносить, а потом — ничего, притерпелась.

— Сильно он тебя допекает?

— Когда как, — усмехнулась она. — Вообще-то он порядочная дрянь, шишка на ровном месте, возомнил, что пуп земли, и третирует всех окружающих. А если честно, ничего из себя не представляет, только и умеет, что в рот начальству заглядывать.

— Значит, грамотно заглядывает, если в сорок восемь уже второй, — заметил Берестов. — Ну, чёрт с ним, с этим Зарайским, ему моего нагоняя теперь надолго хватит, расскажи мне лучше о себе.

— Да особенно рассказывать-то и нечего, — неопределённо пожав плечами, Люба вскинула брови и, украдкой бросив на Ивана Ильича короткий взгляд, поправила на плече ремешок сумки. — Два года — это не такой уж и длинный срок.

— Когда впереди их ещё много — может, и так, — отозвался он.

Не замечая горечи, прозвучавшей в словах Берестова, Любаня снова передёрнула плечами.

— В масштабе страны два года — сущая ерунда.

— Ну а в твоём масштабе? — не удержавшись, Иван Ильич засмеялся и мгновенно почувствовал, как внизу спины, где-то под рёбрами, его будто прошило раскалённой спицей. Оборвав смех, он прикрыл глаза и тяжело проглотил слюну, но шагу не сбавил. — Как Миша?

— Минечка? Он уже в четвёртом, в феврале ему исполнится десять. — При воспоминании о сыне на лице Любаши появилась светлая улыбка. — Учится хорошо, без троек, мать не позорит, только вот с поведением всё не слава богу: в какую-нибудь историю да обязательно попадёт.

— А отца он видит? — Почувствовав, как напряглась рука Любы, Иван Ильич испытал давно забытое чувство ревности.

— Да, — вслушиваясь в скрип снега под подошвами сапог, Люба коротко кивнула.

— И часто он с ним видится?

— Каждую неделю. — Зная по опыту, что врать Берестову абсолютно бесполезно, Любаша опустила голову.

— Что же, он приходит за ним в школу? — Несмотря на обезболивающее, резь в спине становилась всё сильнее, но останавливаться и уж тем более объяснять Любе, что с ним, Берестов не собирался.

— Когда как, — уклончиво произнесла она, и по коротенькой заминке, повисшей перед ответом, Берестов понял: то, что касается отца Миши, Кирилла, Любе обсуждать не хотелось.

Какое-то время они шли молча, думая каждый о своём. Обдавая их терпким запахом выхлопных газов, мимо проезжали автомобили; кружась и вальсируя в синих и жёлтых конусах света придорожных фонарей, сталкивались мелкие, похожие на пыль жёсткие снежинки, а над вечерним городом, развесив полукруглые бусы иллюминации, горели вытянутые груши стоваттных лампочек.

Шагая под руку с Любой, Иван Ильич втягивал ноздрями холодный декабрьский воздух и, чувствуя, как горячая от мороза волна режет горло и нос, старался запомнить Любашу такой, какой она была сейчас, — молодой, красивой, такой желанной и любимой, но абсолютно чужой, принадлежащей этому миру, из которого он был уже почти вычеркнут.

— Ты его до сих пор любишь? — Почувствовав, что рука Любы начала медленно выскальзывать из-под его локтя, Иван Ильич прижал её к себе и, повернув голову, заглянул Любаше в глаза.

— Вы о ком? — спокойным голосом проговорила она и тут же поняла, что это звучит нелепо.

— А что, так много кандидатов? — усмешка на губах Ивана Ильича вышла кривой. — Я спрашиваю о Кирилле, отце твоего мальчика. Ты его до сих пор любишь? — повторил он.

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— Зачем она вам?

— А зачем мне ложь?

— Хорошо, я отвечу честно, но в обмен вы скажете, зачем приехали из Самарканда в Москву. — То ли от волнения, то ли от холода губы Любаши побледнели.

— С каких это пор ты стала ставить мне условия? — от удивления Берестов широко раскрыл глаза и даже на миг позабыл о мучившей его боли. — Я приехал повидаться с тобой, только и всего.

— Просто повидаться? — несмотря на облегчение, которое Люба почувствовала от ответа Берестова, в её голосе явно проскользнуло сожаление, очень похожее на обиду.

— Если бы я сказал, что приехал сделать тебе предложение, тебе бы стало легче? — устало проговорил он, и внезапно Люба увидела Ивана Ильича совсем в другом свете.

Остановившись под рыжим конусом уличного фонаря, она посмотрела в его лицо, и всё то, что он не пожелал ей сказать, вдруг само, безо всяких усилий с её стороны, её воли и желания, открылось перед ней так ясно, словно это была страница книги, написанной самой жизнью. Любаша внимательно всматривалась в дорогие черты его лица и замечала то, что раньше было скрыто от её взора: и нездоровый, пепельно-серый оттенок кожи, и веер тонких длинных морщин, идущих от тёмных провалов глаз к самым вискам.

— Ванечка, так это правда? — Не заметив, что впервые в жизни назвала его просто по имени, Люба высвободила руку из-под его локтя и, едва касаясь желтоватой впалой щеки, медленно провела по ней рукой. — Как же так вышло, Ванюша? — Взяв его за отвороты пальто, она прислонилась лбом к его груди и, громко всхлипнув, мелко затрясла плечами.

— Ну вот, развела сырость, дурёха…

Поглаживая её по голове, укрытой тонким кружевом пухового оренбургского платка, Иван Ильич смотрел на мелкий крап падающих снежинок и думал, что представлял свою последнюю встречу с Любашей совершенно иначе. Если ему было суждено уйти так скоро и нелепо, он хотел оставить её в памяти смеющейся и молодой, но, видимо, всё в этой жизни кем-то предрешено заранее.

— Я тебя люблю, как же я тебя люблю… — Касаясь щекой паутинки платка, Берестов крепко прижимал Любашу к себе, а рядом с ними проходили чужие люди и с удивлением смотрели на странную пару, застывшую под светом уличного фонаря, не подозревая, что за гранью очерченного светом круга начинается тьма, разорвать которую иногда не в силах даже солнце.

* * *

Отчего генерал Горлов любил назначать встречи на мостах, переброшенных через Москву-реку, он бы, вероятнее всего, не сумел дать точного ответа. Возможно, причина этой его склонности крылась в мутно-серой, похожей на сморщенный полиэтилен мелкой ряби воды, в которой, опрокинувшись кверху ногами, знобко поёживался огромный, забранный в камень город, а может, в ощущении едва уловимого головокружения, возникавшего всякий раз, когда он стоял, касаясь рукой чугунного кружева парапета и смотрел в тёмную глубь, лежащую у его ног.

Если бы не обдирающий озноб и кашель, бог знает откуда взявшийся в такую не по-апрельски тёплую погоду, скорее всего, Артемий Николаевич не преминул бы встретиться с Кириллом на каком-нибудь мосту, например на Бородинском, который он, как и многие москвичи, по старой памяти называл Дорогомиловским, но, опасаясь коварного влажного ветра, идущего от воды, он был вынужден отказаться от своей привычки и выбрать для встречи местечко потише.

К Александровскому саду Горлов подъехал чуть раньше, чем было условлено с Кириллом, но, бросив взгляд через чёрные островерхие прутья ограды, сразу же увидел, что его уже ждут. Стоя у Вечного огня, Кирилл задумчиво смотрел на пляшущие язычки рыжего пламени, отражавшиеся в блестящей поверхности отполированных гранитных плит, и, размышляя о чём-то своём, казалось, особенно не следил за происходящим вокруг. Однако, как только, хлопнув дверью служебной «Волги», Горлов направился к аллее сада, Кряжин тут же развернулся лицом ко входу и, приветственно махнув рукой, поспешил ему навстречу.

— Я думал, буду первым, — бросив короткий взгляд на наручные часы, Артемий Николаевич обнял Кирилла за плечи и слегка похлопал по спине. — Ну, здравствуй, пропащий сын, совсем забыл старика? И не приходит, и не звонит, — с глаз долой из сердца вон, так, что ли?

— Да нет, никуда я не пропадал, просто меня за последние два месяца начальство трижды успело отправить в командировку, я и в Москве-то толком не был, — попытался оправдаться Кирилл. — Только приедешь, не успеешь чемоданы распаковать — тебя уже в другую дыру отсылают, и ведь не откажешься: служба.

— Видишь, как оно иногда бывает, — неопределённо протянул Горлов и, несколько раз глухо кашлянув, напряжённо сглотнул. Уловив в тоне тестя непривычные нотки, Кирилл с удивлением посмотрел на генерала, но тот тут же отвёл глаза в сторону, сделав вид, что не замечает недоумённо-вопросительного взгляда бывшего зятя. — Значит, ты весь в работе?

— Так точно…

Испытывая какую-то странную неловкость, повисшую между ними, Кирилл неуверенно потоптался на месте. Никогда раньше, за все два с половиной года общения с этим человеком, он не чувствовал себя настолько скованно и неестественно, как сейчас.

— Артемий Николаевич, что случилось? — Кряжин с тревогой взглянул на генерала. Поднявшись от кончиков пальцев вверх, по его груди прокатилась волна необъяснимого дурного предчувствия.

— Почему так уж сразу и случилось?

Глядя в побледневшее лицо Кирилла, Горлов подумал, что из военного, как ни поверни, стоящего артиста всё равно не получится, даже если этот военный — генерал. Не зная, как лучше приступить к делу, заставившему его назначить эту трижды неладную встречу, Артемий Николаевич слегка коснулся локтя Кирилла, приглашая его подстроиться к своим шагам, заложил руки за спину и неторопливо двинулся вдоль Кремлёвской стены.

— Я искренне рад тебя видеть, хотя в это, наверное, трудно поверить, — начал он издалека. — Но жизнь — такая странная штука, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. С тех пор, как вы разбежались с Полинкой, прошло уже почти четыре месяца, а для меня — будто и не было их. Зря говорят, что время для всех одинаково, всё это чушь собачья, выдумки. Для молодых — оно одно, для старых — совсем другое.

— Вы говорите о времени так, словно оно — меню в столовой: хочешь — бери пельмени, а хочешь — сосиски, — усмехнувшись странным словам Горлова, Кирилл пожал плечами и посмотрел на точёный профиль старого генерала.

— Ты ещё слишком молод, чтобы судить об этом, — негромко произнёс Артемий Николаевич, — но поверь мне, по молодости время то и дело приноравливается к нам, а с годами нам самим всё чаще приходится под него подстраиваться.

— Какая разница, тридцать тебе или семьдесят, если в сутках, как ни поверни, двадцать четыре часа? — пожал плечами Кирилл.

— Это тебе так кажется, — усмехнувшись, Горлов посмотрел на этого мальчика, прошедшего ровно половину его пути, и на мгновение в глазах генерала мелькнуло что-то похожее на зависть. — Знаешь, когда мне было, как тебе, тридцать, мне тоже думалось, что время измеряется секундами и годами, а оказалось, всё намного сложнее. Не ты измеряешь время, а оно — тебя, а все эти позолоченные стрелочки и камушки часовых механизмов — не что иное, как дань человеческой гордыне. Вот так-то, Кирюшенька…

Соединив за спиной руки в замок, Горлов неторопливо шагал по аллее Александровского сада и, вдыхая тёплый апрельский воздух, чувствовал, как по его телу прокатываются неуступчивые колкие мурашки озноба. Весенний ветерок касался его лица и, проникая за воротник плаща, рассыпался по телу противной знобкой дрожью недомогания. С трудом заставляя себя переставлять ставшие необыкновенно тяжёлыми, словно налившиеся свинцом, ноги, Горлов прислушивался к глухим, ухающим ударам своего сердца и чувствовал, как под верхними веками рассыпается горячая пыль, похожая на мелкий песок, сухой и колючий, впивающийся в роговицы глаз тысячью острых иголочек. По-хорошему, вместо того, чтобы разгуливать по Москве, ему следовало бы напиться крепкого горячего чая с малиной и лечь в постель, под толстое ватное одеяло, но обстоятельства, заставившие его выйти из дому, были намного важнее и собственного здоровья, и вообще чего бы то ни было.

— А на улице не май месяц. — Подняв воротник, Артемий Николаевич знобко передёрнул плечами, и из его груди снова раздался глухой лающий кашель. — Могло бы быть уже и потеплей, как ты считаешь?

— Артемий Николаевич, вы же вызвали меня не для того, чтобы обсуждать капризы погоды, верно?

— В общем-то, да… — неловко замялся тот.

— Тогда что же вы всё ходите вокруг да около?

— Понимаешь… — Набрав воздуха в грудь, Горлов шумно выдохнул и, решившись, поднял на Кирилла глаза: — Скажи мне, только честно, почему вы с Любой перенесли свадьбу на лето?

Странное ощущение, что вот сейчас, буквально через несколько минут, произойдёт что-то нехорошее и его существование будет разбито вдребезги, словно старая и ненужная чашка, пришло к Кирюше внезапно. Откуда оно взялось, он не знал, но, прислушиваясь к острым холодным иголочкам, легонько покалывающим в самых кончиках пальцев, абсолютно ясно понимал, что всё это: и тоненький, словно комариный писк, звон в ушах, и ледяная волна холода, сворачивающая судорогой желудок, и рваные, с неровными перебоями удары сердца — не случайность.

— Это имеет какое-то отношение к нашей сегодняшней встрече? — Стараясь прогнать гнетущее чувство тревоги, Кирилл напряжённо повёл шеей и несколько раз тряхнул головой.

— Имеет.

— Какое?

— Ты мне не ответил.

Подняв брови, Кирилл с удивлением посмотрел на генерала, и по выражению его лица Горлов понял, что обсуждать свои семейные дела с кем бы то ни было, даже с любимым тестем, в планы Кряжина явно не входило.

— Прости, Кирюш, что я спрашиваю, наверное, я не имею права вмешиваться в твои личные дела, и потом, это просто не в моих принципах, но поверь, у меня на это есть веские основания, — последние два слова Горлов произнёс с особенным нажимом, и по его напряжённому тону Кирилл отчётливо понял, что генералу было нелегко решиться на этот разговор. — Фу-у-у, — словно совершив большой труд, Горлов шумно выдохнул и, облизав сухие губы, вымученно улыбнулся.

— Честно говоря, я не могу взять в толк, зачем вам это, — неохотно откликнулся Кирилл, — я ценю ваше хорошее отношение ко мне, но, Артемий Николаевич, поймите меня правильно…

— Ты меня не так понял, — пересиливая неловкость, Горлов поднял глаза на Кирилла, — вернее, это я не так спросил. Мне всё равно, по каким причинам вы перенесли свадьбу чуть ли не на полгода, поверь, я никогда не стал бы копаться в чужих делах.

— Тогда зачем? — вконец сбитый с толку, Кирилл замедлил шаги и остановился.

— Скажи мне, кто из вас двоих предложил подождать с регистрацией до июня, ты или она?

— Это так важно?

— Да. — Повернувшись лицом к Кириллу и глядя на него в упор, Горлов напряжённо замер, и Кряжин увидел, как в глубине его глаз полыхнуло что-то беспокойное и страшно горячее.

— Июнь выбрала Люба. Это что-то меняет?

— Так я и думал! — Плотно зажмурившись, Горлов приложил руку ко лбу и медленно, словно каждое движение доставляло ему нестерпимую боль, провёл ею по лицу.

— Что всё это значит, Артемий Николаевич? — Кирилл непонимающе смотрел на посеревшее от волнения лицо старого генерала. — Вы мне можете, наконец, объяснить, в чём дело?!

— Если бы ты знал, как мне трудно это сделать, — с болью произнёс Горлов и, делая над собой невероятное усилие, посмотрел Кириллу прямо в глаза. — Я никогда не говорил тебе раньше, но на этом свете есть только два человека, за которых я готов пойти в огонь и в воду: ты и моя дочь Полина. То, что ваш брак распался, для меня ничего не меняет… — тихо прибавил он, — вместе ли, по отдельности, пока я буду жив, в моём сердце всегда найдётся место для вас обоих. — Замолчав, он пожевал губами, и в его взгляде появилась отрешённость. — Возможно, сейчас я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, но именно потому, что ты мне дорог, поступить иначе мне не позволяет совесть. Есть что-то, что ты должен знать…

— Это каким-то образом касается Любы? — Сердце Кирилла пропустило несколько ударов и, болезненно заныв, часто забилось в груди.

— Да, — собираясь с силами, Горлов набрал побольше воздуха. — Я не знаю, как тебе об этом сказать. Возможно, мои слова покажутся тебе странными… но я очень сомневаюсь, что твоя Люба сдержит слово и выйдет за тебя летом замуж.

— Почему?

— Потому что она уже замужем.

— Что? — не веря своим ушам, Кирилл отступил на шаг назад. — Что вы такое говорите?

— То, что есть, — от волнения голос генерала сухо щёлкнул.

— И вы думаете, я вам поверю? — Отшатнувшись ещё на шаг, Кряжин прищурился, и его глаза нехорошо сверкнули.

— Думаю, нет, — с расстановкой произнёс Горлов, — даже скорее всего — нет. Но я должен был тебе об этом сказать, а уж верить или нет — дело твоё, — голос генерала дрогнул.

— Почему я должен вам верить? — Губы Кирилла болезненно изломались, и, скривившись, его рот сполз на сторону.

— Потому что я тебя люблю.

— Бред какой-то! Этого не может быть! Вы не знаете, вы же ничего о ней не знаете! — сдавленно прохрипел он. — Это какое-то безумие, ошибка! Нет… Нет! — Прижав пальцы к вискам, Кирилл резко замотал головой.

— Я понимаю, насколько тебе сейчас больно и горько, но всё, что я сказал, всё до единого слова — правда, — глухо произнёс он. — Если бы я мог взять хотя бы часть твоей боли, если бы я только мог…

Подняв на Горлова больные глаза, Кирилл шевельнул побелевшими губами:

— Кто… он?

— Кирюшенька…

Болезненно скривившись, Кирилл дёрнул ноздрями и впился ногтями в ладони рук:

— Кто он?!!

— Иван Ильич Берестов, — тихо прошептал генерал, и, расколовшись на мелкие кусочки, синее апрельское небо со звоном рухнуло Кириллу под ноги.

* * *

Разлетевшись на тысячу острых осколочков, синяя апрельская высь осыпалась под ноги Кириллу серыми мурашками асфальтовых крупинок и, съежившись, уместилась в одну неровную маленькую лужицу на тротуаре.

— Дур-рак! — Топнув в центр опрокинувшегося на асфальт неба, Кряжин сжал кулаки, и его лицо приобрело землистый оттенок. — И когда же… — Словно споткнувшись на слове, он на мгновение умолк и, с трудом протолкнув в горло тугой, упирающийся комок, зло сверкнул глазами. — Хотя, какая теперь разница…

— Прости меня, Кирилл.

— За что? За то, что вы не захотели, чтобы в меня, как в огородное пугало все кому не лень тыкали пальцами? — Опустив руки в карманы плаща, Кряжин нащупал связку ключей от квартиры и, с силой сжав её в ладони, почувствовал, как их зубцы и бороздки впились в кожу. — Накрылись мои шторки на окошках и горшочки с геранью! — Шевельнув ноздрями, он нервно хохотнул, но смех вышел хриплым и глухим, точно воронье карканье глубокой осенью.

Глядя в мелко подёргивающееся лицо Кирилла, Горлов ощущал себя невольно причастным к этой немой боли, заполнявшей собой всё свободное пространство вокруг, и оттого вдвойне виноватым и несчастным.

— Что ты теперь собираешься делать?

— А что бы на моём месте сделали вы?

— Не знаю, — честно признался Горлов. — Наверное, собрал бы чемодан и уехал куда глаза глядят.

— А если они не глядят никуда? — жёстко спросил Кряжин, и по тому, каким тоном были произнесены эти слова, Артемий Николаевич отчётливо понял, что для себя Кирилл уже всё решил.

— Ты пойдёшь к ней? — негромко спросил он.

— Для чего? — Окинув взглядом засаженный тюльпанами газон Александровского, Кирилл вдруг представил, что вся эта зелёная масса так и останется стоять, вытянув кверху узкие шеи и плотно сжимая слипшиеся пригоршни нераспустившихся цветов. — Люба сделала свой выбор, хотя, видит бог, я никогда не смогу понять, что заставило её поступить подобным образом.

— Может быть, есть что-то, о чём не знаем ни ты, ни я? — с надеждой предположил Горлов.

— Может быть, и есть, — оборвал его Кирилл, — только это теперь не имеет никакого значения: что сделано, то сделано. Вы меня простите, Артемий Николаевич, но мне нужно идти.

— Тебя подвезти?

— Не стоит.

— Кирюша, я не имею права настаивать на чём-то, — коснувшись рукава плаща Кряжина, Горлов помедлил, — но послушайся меня, обида — плохой советчик. Остынь, не руби с плеча, а то как бы не пришлось кусать локти.

— Да, конечно, — Кирилл коротко кивнул. Развернувшись на каблуках, он твёрдыми шагами решительно направился к ограде сада, и по его сосредоточенно-нахмуренным бровям и отсутствующему взгляду Горлов понял, что тот отвечал механически, особенно не вдумываясь ни в слова, произнесённые генералом, ни в те, что произнёс в ответ сам.

— Так уж вышло, что я не верю ни в Бога, ни в судьбу, но если тебе это хоть чем-то может помочь, то храни тебя Господь, сынок! — тихо прошептал генерал и, скользнув взглядом по сторонам, незаметно перекрестил удаляющуюся спину Кирилла.

Словно и впрямь бросив под ноги Кирилла ярко-синюю глазурь, над Москвой прогнулось дымчато-серое небо и, коснувшись лбом мостовой, незаметно заполнило собой все закоулки и дворы.

Втягивая ноздрями чуть влажный воздух, Кирилл старался не думать о произошедшем; но мысли, неотступные, горячие, злые, были сильнее его. Накатывая обжигающими волнами боли, яркие языки ревности и обиды разрывали его на части. Он прислушивался к едва различимому поскрипыванию ботинок об асфальт и, пытаясь обмануть самого себя, высчитывал количество шагов до каждого поворота, но оглушительные горячие волны с силой бились в виски, смешивая минуты и метры в одно неразрывное целое. Всматриваясь в пыльную крошку тротуаров, Кряжин старался сдвинуть рамки действительности до чёрно-белой незрячей полосы, но перед его глазами все время вставали жёлто-зелёные, смеющиеся кошачьи глаза Любаши, и, дурея от этого назойливого образа, он был готов кричать в голос.

— За что ж ты со мной так? — Опустив голову и тупо уставившись в потрескавшийся асфальт, Кряжин выбрасывал вперёд длинный циркуль худых ног, и его ярко-вишнёвые губы кривились от боли и отчаяния. — Зачем ты так? Зачем?

Чувствуя, как голова, разрываемая нестерпимыми спазмами, пылает огнём, Кирилл облизывал пересохшие губы и, шепча под нос что-то нечленораздельное, шёл, не замечая ничего вокруг себя. Его сердце, пульсируя рваными ударами, бешено билось о грудную клетку и, отдаваясь невыносимой болью, разламывало лопатки. Опоясывая огненным обручем, боль разрезала затылок и лоб и, стекая горячим воском по вискам, уходила в шею.

— Молодой человек, вы к кому? — незнакомый женский голос заставил Кирилла вздрогнуть и замедлить шаги.

Подняв голову, он увидел, что находится в подъезде чужого дома, а перед ним, поправляя коротким толстым пальцем съехавшие с переносицы очки, стоит невысокая пожилая женщина в шерстяной вязаной кофте.

— Вы кто? — окинув женщину непонимающим взглядом, Кряжин остановился.

— Это я должна вас спросить, кто вы такой, — пожав одним плечом, упитанная дама с пучком смерила незнакомца подозрительным взглядом. — Вы, собственно, к кому пришли?

— Я? — простой вопрос неожиданно поставил Кирилла в тупик. — Вообще-то я шёл к Берестову Ивану Ильичу.

— Ах, к Берестову! — с облегчением взмахнула руками та. — Тогда вам на восьмой, в пятьдесят шестую. — На миг Кириллу показалось, что странная пухлая пенсионерка обрадовалась его словам.

— Да, мне в пятьдесят шестую. — Уцепившись за знакомое число, память осветила цель его прихода в этот дом и, ощутив, как по позвоночнику прокатилась волна озноба, Кряжин дотронулся кончиками пальцев до лба. — Лифт направо?

— Да-да, вам туда, — сделав несколько шагов, вахтёр с готовностью вытянула руку, мотнув головой, тяжело вздохнула, и Кириллу показалось, что странная женщина посмотрела на него с сочувствием.

Когда, громыхая на каждом пролёте, лифт наконец-то дотащился до нужного этажа и, подбросив кабину, остановился, через сетчатую решётку крохотного оконца Кирилл увидел, что около двери, расположенной справа от лифта, стоит что-то ярко-малиновое. Осторожно приоткрыв дверь, Кряжин шагнул на площадку и невольно отшатнулся: прислонённая к стене, у приоткрытой двери квартиры стояла крышка гроба, обтянутая ярко-вишнёвой сатиновой материей, собранной к узкому концу в складки, и украшенная по краю чёрным атласным кантом.

Застыв на месте, как вкопанный, Кирилл медленно поднял глаза, отчего-то ни на секунду не сомневаясь в том, какой номер увидит на табличке, и, шевельнув губами, бесшумно прошептал:

— Ну, вот и встретились, Иван Ильич. — Дверь лифта с грохотом захлопнулась за его спиной, и Кирилл, вздрогнув, невольно попятился.

— Вы в пятьдесят шестую? Там открыто, можете заходить, — перевесившись через перила лестницы, какой-то мужчина небрежно махнул рукой в сторону приотворённой двери. — Заходите, не стесняйтесь, полюбуйтесь на этого старого идиота, оставившего свою семью без единой копейки! Это же надо было такому случиться! На старости лет втюриться в молодую авантюристку! Любовь — морковь! Развёл телячьи сопли, а она — ничего, с головой, хоть папашку и не любила, а своего не упустила: за три месяца всё подчистую прибрала к своим загребущим ручкам, всё, под ноль, ничего не осталось, как корова языком слизала.

Глядя в полуотворенную щель входной двери, Кряжин прислушивался к тому, что творилось внутри него, и с замиранием сердца чувствовал, как, складываясь по крохотному кусочку, перед его мысленным взором восстанавливается страшная картина горькой человеческой правды. Загнанный в угол, стоящий на самом краю, Берестов не претендовал на его счастье, согласный довольствоваться жалкими крохами жалости той, которую любил. Кряжин, отбросив всё мелкое и наносное, стоял и смотрел в полуоткрытую дверь, за которой для Ивана Ильича открылась огромная чёрная бездна, где квадратные метры и банковские счета не имеют никакого значения и где каждому предстоит держать отчёт только за самого себя…

— Так я не понял, вы из горкома или с прежней работы папашки?

— Нет, я не из горкома, — окинув неприязненным взглядом обрюзгшую фигуру ещё молодого парня, Кирилл взялся рукой за перила.

— Тогда откуда? — бесцеремонно поинтересовался тот.

— Извините, я просто ошибся квартирой. — Чувствуя, что в тёмных стенах подъезда ему стало невыносимо душно, Кирилл набрал в грудь побольше воздуха и торопливо застучал каблуками по лестничному маршу, ведущему на седьмой этаж.

— А вам какая нужна? — голос делового брюнета зазвенел между цементными блоками ступеней, но Кирилл его уже не слушал.

Торопливо перепрыгивая через несколько ступеней, он бежал вниз, к выходу, боясь опоздать даже на минуту. Там, на Бережковской, его ждали жена и сын, дороже которых в его жизни ничего не было и не могло быть. Растратив годы, он не желал терять ни одного мгновения, потому что на тридцатом году своей жизни вдруг ясно осознал, что самое великое счастье — дарить свою любовь живым, счастье, не стоящее ни гроша, за которое можно без сожаления отдать все сокровища мира.

Жизнь наизнанку

Танго втроём

Новый роман известной московской писательницы Ольги Дрёмовой

Ещё недавно было принято считать, что завоёвывать любовь — мужское дело.

А женщина должна терпеливо ждать, когда же возле её окон появится принц на белом коне… Но времена изменились: теперь женщинам самим приходится бороться за своё счастье. Идти на всё ради того, чтобы любимый мужчина был рядом. Даже если вся жизнь при этом перевернётся наизнанку…

Кто осудит влюблённую женщину? Только тот, кто сам никогда не любил.

«Танго втроём» — самый правдивый роман о любви.

По роману-трилогии Ольги Дрёмовой «Дар божий» на одном из ведущих телеканалов России снимается многосерийный фильм. Специалисты уже оценили его как один из самых рейтинговых сериалов последнего времени.

ольга

дрёмова

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ОЛЬГА ДРЁМОВА
Жизнь наизнанку
Танго втроём