Рекс Стаут

Лига перепуганных мужчин

Rex Stout

FTHE LEAGUE OF FRIGHTENED MEN

Copyright © 1935 by Rex Stout

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Д. В. Попов, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

Глава 1

Днем в пятницу мы с Вулфом сидели в кабинете. Как потом оказалось, имя Пола Чапина и его остроумные представления о том, как отомстить всем и при этом избежать расплаты за содеянное, в любом случае привлекли бы наше внимание. Однако в ту ноябрьскую пятницу дождь и отсутствие выгодных дел, столь затянувшееся, что становилось тягостным, привели нас к прологу спектакля, который уже готов был начаться.

Вулф пил пиво и разглядывал рисунки снежинок в книге, которую ему прислали из Чехословакии. Я же перечитывал утреннюю газету. Сначала изучил ее за завтраком, потом полчаса просматривал после проверки отчетности с Хорстманом в одиннадцать утра. И вот теперь снова штудировал ее без особого энтузиазма в надежде отыскать статейку-другую, чтобы дать пищу для ума, который, по моим ощущениям, был весьма близок к усыханию. Да, я читаю книги, но пока ни одна из них не доставила мне удовольствия, поскольку меня не покидает чувство, что в них нет ничего живого, что все там мертво, кануло в былое. И какой же тогда в них смысл? С тем же успехом можно пытаться получать удовольствие от пикника на кладбище. Однажды Вулф спросил меня, какого черта я вообще притворяюсь, будто читаю книги, и я ответил ему, мол, из соображений культуры. В таком случае, заявил он, я могу не утруждать себя, ведь культура, как и деньги, легче всего приходит к тем, кто нуждается в ней меньше всего. Как бы то ни было, к середине дня я уже дважды прочел утреннюю газету от корки до корки, хотя она была немногим лучше книги, но я цеплялся за нее как за средство от дремоты.

Вулф как будто целиком погрузился в рисунки. Взглянув на него, я подумал: «Он борется со стихией. Пробивается сквозь бушующую пургу, удобно устроившись в кресле и разглядывая картинки. В этом и заключается преимущество быть художником, обладать воображением». Вслух же я произнес:

– Только не засыпайте, сэр, это очень опасно. Вы замерзнете до смерти. – Вулф перевернул страницу, проигнорировав меня, тогда я зашел с другой стороны. – В партии из Каракаса, от Рихардта, недоставало двенадцати клубней. Он никогда не возмещал недостачу, насколько я знаю. – По-прежнему безрезультатно, но я не унимался: – Фриц сказал, что присланная индейка – сорок один цент за фунт – слишком стара и будет жесткой, если ее не прожаривать два часа, а это, по вашим словам, ухудшает вкус. Так что индейка удовольствия не принесет.

Вулф перевернул следующую страницу. Посверлив какое-то время его взглядом, я принялся снова:

– Вы читали статью в газете о женщине, у которой есть ручная обезьянка? Она еще спит в изголовье ее кровати и обматывает хвост вокруг ее запястья. И так всю ночь. А другую, про мужчину, который нашел на улице ожерелье и вернул его владелице, а та заявила, что он якобы украл с него две жемчужины, и его арестовали? А про человека, выступившего свидетелем в деле о непристойной книжке? Адвокат спросил его, с какой целью он написал эту книгу, и тот ответил, что, мол, совершил убийство, а все убийцы должны рассказывать о своих преступлениях. Вот он и решил осуществить это таким образом. Все равно не понимаю замысла автора. Если книга непристойная, то она в любом случае непристойная, и какая тогда разница, зачем ее написали? Адвокат говорит, будто непристойность не имеет значения, если автор стремился к достойному литературному замыслу. С тем же успехом можно сказать, будто совершенно не имеет значения, если я намеревался швырнуть камень в консервную банку, а попал вам в глаз. И точно так же можно сказать, что я хотел подарить своей бедной старой бабушке шелковое платье, и ничего страшного нет в том, что я взял деньги из пожертвований Армии спасения. Или точно так же можно сказать…

Я умолк. Мне все-таки удалось достать Вулфа. Он не оторвал глаз от страницы, не качнул головой, и его массивное тело в специально изготовленном гигантском кресле за столом даже не шелохнулось, однако я заметил, как слабо дернулся его указательный палец – его грозный жезл, как он однажды отозвался о нем, – и понял, что достал его.

– Арчи, заткнись! – произнес он.

– Ни за что, сэр, – ухмыльнулся я. – Великий Боже, мне что, сидеть здесь, пока я не отдам концы? Мне позвонить в Агентство Пинкертона и спросить, не надо ли им последить за номером в гостинице или что-нибудь вроде этого? Если уж вы храните в доме ящик с динамитом, то извольте ожидать, что рано или поздно раздастся «бум!». Вот что я такое – ящик с динамитом. Мне пойти в кино?

Огромная голова Вулфа чуть наклонилась вперед, что для него означало выразительный кивок.

– Сделай такое одолжение. И немедленно.

Я поднялся из кресла, но на полпути из комнаты швырнул газету на свой стол, развернулся и вновь взялся за свое.

– Что было не так с моими аналогиями? – потребовал я объяснений.

Вулф перевернул следующую страницу.

– Скажем так, – прошептал он терпеливо, – по части аналогий тебе нет равных. Скажем так.

– Ладно. Скажем так скажем. Я вовсе не ищу ссоры, сэр. Черта с два! Я просто вот-вот надорвусь от напряжения, пытаясь выдумать третий способ, как скрестить ноги. Это изводит меня уже больше недели. – Тут у меня мелькнула мысль, что самого-то Вулфа подобная проблема никогда не донимала, ведь ноги его были такими толстыми, что никаким на свете приемом скрестить их не удалось бы. Я решил не вдаваться в подобные детали и переменил тему: – Я настаиваю: коли книга непристойная, то она и будет непристойной, пускай у автора хоть вереница замыслов длиной с дождливый день. А тот парень на свидетельском месте вчера – псих. Разве нет? Ну скажите же! Или он просто любой ценой хотел получить заголовки на всю полосу газеты? А цена вышла пятьдесят зеленых за неуважение к суду. К тому же получилась недорогая реклама для его книги. Он мог бы хоть полвека покупать четыре дюйма на литературной странице «Таймс», но это и рядом не стояло бы. Но пожалуй, этот парень все-таки псих. Он сказал, будто совершил убийство, а все убийцы обязаны исповедаться, и тогда он написал книгу, изменив имена и обстоятельства, чтобы не подвергнуть себя опасности. Судья был просто кладезем остроумия и язвительности. Сказал, что, хотя парень и сочиняет истории и предстал перед судом, ему вовсе не обязательно добиваться должности судейского шута. Готов поспорить, адвокаты от души посмеялись. А? Но автор заявил, что это вовсе не шутка и именно поэтому он написал книгу, а какая-либо непристойность в ней лишь случайность. Он и в самом деле кого-то там кокнул. Так что судья облегчил его на пятьдесят баксов за неуважение к суду и прогнал со свидетельской трибуны. Псих он или нет? Скажите же мне.

Исполинская грудь Вулфа поднялась и опустилась. Он вложил в книгу закладку, закрыл ее, водрузил на стол и осторожно откинулся в кресле. Потом дважды моргнул:

– Ну?

Я подошел к своему столу, взял газету и открыл ее на нужной странице:

– Может, и ничего. Уверен, он просто псих. Его зовут Пол Чапин, и он написал несколько книжек. Эта называется «К черту неудачников!». В тысяча девятьсот двенадцатом году окончил Гарвард. Он кривой. Тут говорится, что он доковылял до трибуны на искалеченной ноге, но не говорится на какой.

Вулф поджал губы.

– Неужели, – поинтересовался он, – «кривой» – это сокращение от «кривобокий» и ты используешь это слово в качестве метафоры к «калеке»?

– Не знаю, что там до метафоры, но в моем кругу «кривой» означает «калека».

Вулф снова вздохнул и приступил к процедуре подъема из кресла.

– Слава богу, – заявил он, – времени на дальнейшие аналогии и разговорные выражения у меня нет.

Часы на стене показывали без одной минуты четыре – время подниматься в оранжерею. Вулф встал, одернул жилет, но ему, как обычно, не удалось прикрыть им складку выбившейся ярко-желтой рубашки, и двинулся к двери, но на пороге остановился:

– Арчи…

– Да, сэр.

– Позвони в магазин Мюрже, чтобы немедленно выслали экземпляр «К черту неудачников!» Пола Чапина.

– Возможно, они не смогут. До решения суда книга запрещена.

– Вздор! Поговори с Мюрже или Баллардом. Какой смысл в судебном процессе по непристойности, если не в популяризации литературы?

Он направился к лифту, а я сел на свое рабочее место и взялся за телефон.

Глава 2

На следующее утро, в субботу, после завтрака я какое-то время развлекался с отчетностью по оранжерее, а затем вернулся на кухню допекать Фрица.

Вулф, естественно, до одиннадцати не спустится. Крыша старого особняка из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице, где он проживал вот уже двадцать лет, а последние семь из них и я, была застеклена и разбита на секции, в которых под бдительным присмотром Теодора Хорстмана поддерживались различные температурные и влажностные режимы для десяти тысяч орхидей, выстроившихся рядами на стойках и стеллажах. Вулф как-то заметил мне, что орхидеи суть его наложницы: бессодержательные, дорогостоящие, паразитические и темпераментные. Он доводил их, во всем многообразии форм и окрасок, до пределов совершенства и затем просто раздавал – ни одной ни разу не продал. Его терпение и искусность, подкрепляемые преданностью Хорстмана, приводили к потрясающим результатам и прославили оранжерею в разнообразнейших кругах тех, чьи интересы сосредоточивались на кабинете внизу. В любую погоду и при любых обстоятельствах четыре часа в день на крыше с Хорстманом – с девяти до одиннадцати утра и с четырех до шести дня – оставались непреложными.

В то субботнее утро я в конце концов вынужден был признать, что добродушие Фрица мне не по силам. К одиннадцати часам я снова оказался в кабинете и старательно делал вид, будто там есть чем заняться, если поискать, однако в притворстве преуспел не особо. Меня одолевали следующие мысли: «Леди и джентльмены, друзья мои и клиенты, я вовсе не требую от вас настоящего дела со всякими хлопотами, деятельностью и наживой. Просто подкиньте нам хоть что-нибудь! Я даже выслежу для вас хористку или устрою засаду в ванной на вора зубной пасты, все вплоть до промышленного шпионажа. Все…»

Вошел Вулф и пожелал доброго утра. Просмотр почты много времени у него не отнял. Затем он оставил автограф на паре чеков, что я выписал на счета, отложенные им днем ранее, со вздохом поинтересовался, каков банковский баланс, и продиктовал несколько коротких писем. Я перепечатал их и вышел из дому бросить в почтовый ящик. Когда я вернулся, Вулф, откинувшись в кресле, как раз принимался за вторую бутылку пива, и мне показалось, что я заметил его взгляд из-под прикрытых век. По крайней мере, утешился я, он хоть опять не взялся за эти прелестные снежинки. Я уселся за стол и убрал пишущую машинку.

Вулф начал лекцию:

– Арчи, можно узнать все на свете, что только возможно узнать, если достаточно долго ждать. Единственный недостаток в буддийском недеянии как в способе приобретения знаний и мудрости – это прискорбно малый срок человеческой жизни. Он отсиживает первую строфу первой песни прелюдии и затем отправляется на встречу с… скажем так, с неким аптекарем.

– Да, сэр. Вы хотите сказать, мы всего лишь будем сидеть здесь и многое узнаем.

– Не многое. Но с каждым веком чуточку больше.

– Вы – может быть. Но только не я. Если я просижу здесь еще хоть два дня, то, черт возьми, настолько отупею, что больше ничего не узнаю!

В глазах Вулфа мелькнула слабая искорка.

– Не хотел бы показаться загадочным, но в твоем случае не означало бы это рост?

– Конечно, – проворчал я. – Если бы вы однажды не велели мне никогда больше не посылать вас к черту, сейчас я именно так и поступил бы.

– Хорошо. – Вулф залпом выпил пиво и вытер губы. – Ты обижен. Значит, вероятно, и пробужден. Мое вступительное высказывание было чем-то вроде комментария на недавнее событие. Ты наверняка помнишь, что в прошлом месяце пробыл десять дней в командировке, оказавшейся весьма неприбыльной, и что в твое отсутствие твои обязанности здесь выполняли два молодых человека.

Я кивнул. И ухмыльнулся. Один из них был телохранителем Вулфа от столичного агентства, а другой – стенографом от Миллера.

– Конечно помню. На короткой дистанции смогли управиться двое.

– Совершенно верно. В один из этих дней сюда пришел мужчина и попросил спасти его от нависшего рока. Он выразился не так, но суть заключалась именно в этом. Взяться за его заказ оказалось невозможным…

Я уже открыл ящик своего стола, извлек из него скоросшиватель, пролистал бумаги.

– Да, сэр. Нашел. Я прочитал этот отчет дважды. Он немного обрывочен: стенограф Миллера оказался не слишком расторопным. Он не смог записать…

– Фамилия – Хиббард.

Пробежавшись по напечатанным страницам, я кивнул:

– Эндрю Хиббард. Преподаватель психологии в Колумбийском университете. Приходил двадцатого октября, в субботу, то есть ровно две недели назад.

– Прочти это.

– Viva voce?[1]

– Арчи, – Вулф устремил на меня взор, – где ты этому нахватался, где ты научился произношению и что, по-твоему, это означает?

– Мне прочитать эту запись вслух, сэр?

– Но только не громко, черт возьми! – Вулф осушил бокал, откинулся в кресле и сплел пальцы на животе. – Приступай.

– Понял. Сначала идет описание мистера Хиббарда. «Невысокий джентльмен, около пятидесяти лет, острый нос, темные глаза…»

– Хватит. Для этого я могу напрячь свою память.

– Да, сэр. Судя по всему, мистер Хиббард начал со слов: «Здравствуйте, сэр, меня зовут…»

– Пропусти любезности.

Я пробежал глазами страницу:

– Отсюда пойдет? Мистер Хиббард сказал: «Мне посоветовал обратиться к вам один друг, чье имя упоминать нет необходимости, но движущей силой послужил обычный страх. Меня привел сюда ужас».

Вулф кивнул. Я начал читать с отпечатанных листов.

М и с т е р   В у л ф. Да. Расскажите о них.

М и с т е р   Х и б б а р д. Как вы могли понять по моей визитке, я работаю на кафедре психологии в Колумбийском университете. Поскольку вы специалист, то, возможно, замечаете на моем лице и в манерах стигматы страха, граничащего с паникой.

М и с т е р   В у л ф. Я вижу лишь, что вы расстроены. И я не могу знать, хроническое это состояние или нет.

М и с т е р   Х и б б а р д. Хроническое. По крайней мере, становится таковым. Поэтому-то я и прибегнул к… к вам. На меня обрушилось непосильное бремя. Моя жизнь в опасности… Нет, не так, еще хуже: я лишен права на жизнь. Я признаю это.

М и с т е р   В у л ф. Конечно. Я тоже, сэр. Все мы.

М и с т е р   Х и б б а р д. Чушь! Простите. Я не подразумеваю первородный грех. Мистер Вулф, меня хотят убить. Некий человек собирается меня убить.

М и с т е р   В у л ф. Вот как. Когда? Как?

Тут Вулф вмешался:

– Арчи… Можно обойтись без «мистеров».

– Да, конечно. Этот стенограф потрудился на славу, ни одного не пропустил. Наверное, его вышколили всегда относиться к своему нанимателю уважительно, примерно сорок четыре часа в неделю, в зависимости от обстоятельств. Ладно.

Х и б б а р д. Этого я не могу вам сказать, потому что не знаю. В этой истории есть также некоторые аспекты, о которых я вынужден умолчать. Я могу рассказать вам… Что ж… Много лет назад я причинил вред, и вред непоправимый, одному человеку. Я был не одинок. В этом замешаны и другие, но волей случая основная ответственность лежит на мне. По крайней мере, я так считаю. То была мальчишеская выходка… С трагическим исходом. Никогда себе этого не прощу. Равно как и другие причастные – по крайней мере, большинство из них. Не то чтобы я так болезненно к этому относился, ведь это произошло двадцать пять лет назад. Я психолог, а потому слишком занят болезнями других, чтобы отвлекаться на свои. Так вот, мы покалечили того мальчишку. Погубили. По сути. Естественно, мы ощущали свою вину, и на протяжении всех этих двадцати пяти лет некоторые из нас вынашивали мысль загладить ее. Мы действовали в соответствии с этой мыслью… Иногда. Ну, вы понимаете: мы занятые люди, большинство из нас. Мы никогда не отказывались от этого бремени, и время от времени кто-нибудь из нас старался его нести. Это было нелегко для дола… Другими словами, по мере взросления мальчик становился все более странным. Я выяснил, что еще в начальной школе он проявлял признаки таланта, и, несомненно, в университете… то есть, насколько мне известно, после травмы, он обладал сущей гениальностью. А потом гениальность его хотя и сохранилась, однако извратилась. В определенный момент…

Вулф прервал меня:

– Секундочку. Вернись-ка назад на несколько предложений. Начиная с «Это было нелегко для дола»… Там действительно стоит «дол»?

Я нашел место.

– Именно так. «Дол». Не понимаю.

– Стенограф тоже не понял. Продолжай.

– …В определенный момент, где-то лет пять назад, я пришел к вполне определенному выводу: он психопат.

В у л ф. И после этого вы продолжали с ним общаться?

Х и б б а р д. О да. Многие из нас продолжали. Кто-то виделся с ним часто, а один-двое даже близко с ним общались. Примерно в это же время его скрытая гениальность, судя по всему, и созрела окончательно. Он… хм… он делал вещи, вызывавшие восхищение и интерес. Как бы ни был я убежден, что он психопат, я все же беспокоился о нем меньше, нежели долгое время до этого, ибо он, как мне казалось, по-настоящему добился достаточного – по крайней мере, компенсирующего – успеха. Пробуждение пришло внезапно. Произошло воссоединение – собрание – нашей группы, и один из нас погиб… умер… Несомненно, как мы единодушно решили, в результате несчастного случая. Но он – я имею в виду человека, которого мы покалечили, – присутствовал там, и через несколько дней каждый из нас получил по почте сообщение, в котором говорилось, что он убил одного из нас, за ним последуют и остальные. Что он взошел на корабль мести.

В у л ф. Вот как. Определение «психопат» наверняка стало представляться едва ли не эвфемизмом.

Х и б б а р д. Именно. Но мы не могли ничего поделать.

В у л ф. Поскольку у вас было доказательство, то обратиться в полицию было бы не так уж и рискованно.

Х и б б а р д. У нас не было доказательства.

В у л ф. А сообщение?

Х и б б а р д. Оно было отпечатано на машинке, без подписи и выражено в таких двусмысленных фразах, что совершенно не годилось для использования в качестве доказательства. Он даже изменил свой стиль, и весьма искусно. Но у нас это письмо сомнений не вызвало. Его получил каждый – не только присутствовавшие на собрании, но и все члены лиги. Конечно же…

В у л ф. Лиги?

Х и б б а р д. Я оговорился. Это пустяк. Много лет назад, когда некоторые из нас обсуждали происшествие, кто-то, расчувствовавшись естественно, предложил нам назваться Лигой искупления. Ну, выражение в некоторой степени и привязалось. Последнее время его только и использовали что в шутку. Теперь, полагаю, шутки закончились. Так вот, я хотел сказать, что, конечно же, не все из нас живут в Нью-Йорке, примерно половина. Один получил точно такую же угрозу в Сан-Франциско. Некоторые из нас, живущих в Нью-Йорке, собрались и обсудили положение. Мы провели нечто вроде расследования, увиделись… с ним и поговорили. Он отрицал, что разослал угрозы. Нам показалось, что он забавляется в своей темной душе, хотя внешне оставался спокойным.

В у л ф. «Темная душа» – довольно необычное выражение для психолога.

Х и б б а р д. По выходным я выступаю на поэтических собраниях.

В у л ф. Тогда понятно. И?..

Х и б б а р д. Какое-то время ничего не происходило. Три месяца. Потом погиб еще один член нашей лиги. Его нашли мертвым. Полиция сочла его смерть самоубийством, и как будто все указывало на это. Однако через два дня мы все получили второе предостережение; то же самое содержание и, несомненно, тот же самый источник. Оно было составлено весьма талантливо, просто гениально.

В у л ф. На этот раз, естественно, вы обратились в полицию.

Х и б б а р д. Почему «естественно»? У нас по-прежнему не было доказательств.

В у л ф. Это вы не обратились. Один или даже несколько из вас все-таки поступили так.

Х и б б а р д. Да. Я был против, но они все равно обратились…

В у л ф. Почему вы были против?

Х и б б а р д. Мне представлялось это бессмысленным. Кроме того… хм… я не смог заставить себя присоединиться к требованиям расплаты – возможно, даже жизнью – от человека, которого мы покалечили… Вы понимаете…

В у л ф. До некоторой степени. Во-первых, для полиции не было доказательств. Во-вторых, она могла бы их найти.

Х и б б а р д. Что ж, я вовсе не сочиняю эссе по логике. Человек способен не допустить бессмыслицу в хранилище своего разума, но отнюдь не в сферу собственных побуждений.

В у л ф. Хорошо сказано. И что полиция?

Х и б б а р д. Они ничего не добились. Он выставил их полными ослами. Он пересказал мне их вопросы и свои ответы…

В у л ф. Вы продолжали с ним встречаться?

Х и б б а р д. Конечно. Мы были друзьями. О да. Полиция занялась расследованием, допросила его, всех нас, изучила все, что только могла, и осталась ни с чем. Некоторые из них – из группы, я хочу сказать, – наняли частных детективов. Это было две недели назад, точнее, двенадцать дней назад. Детективы добьются того же, что и полиция. Я уверен в этом.

В у л ф. Безусловно. Что за агентство?

Х и б б а р д. Это не имеет отношения к делу. Важно то, что кое-что произошло. Я мог бы распространяться о мрачных предчувствиях, предупреждениях и так далее, мне известно множество слов подобного характера, и я даже мог бы описать ситуацию в психологических терминах, но дело просто-напросто в том, что я слишком напуган, чтобы продолжать распространяться. Я хочу, чтобы вы избавили меня от смерти. Я хочу нанять вас для защиты своей жизни.

В у л ф. Да. Что же произошло?

Х и б б а р д. Ничего. Ничего существенного для всех, кроме меня. Он навестил меня и кое-что сказал. Вот и все. Повторять это не имеет смысла. Мое постыдное признание заключается в том, что на протяжении вот уже долгого времени я до смерти напуган. Я боюсь ложиться спать и боюсь вставать. Боюсь есть. Мне нужны все меры безопасности, какие только вы можете предоставить за плату. Я привычен к упорядочиванию слов, и необходимость разумной беседы с вами воссоздала видимость порядка и учтивости в некоем отделе моего мозга, однако вокруг и ниже этого порядка царит сущая паника. После всех моих исследований – научных и псевдонаучных – сего исключительного феномена, человеческой души, одержимой бесами или воспаряющей к небесам, я низведен до единственного простого и примитивного беспокойства: я ужасно боюсь быть убитым. Друг, который посоветовал мне прийти сюда, сказал, что вы обладаете поразительным сочетанием талантов и что у вас только одна слабость. Она не назвала ее алчностью, я не помню, как она выразилась. Я отнюдь не миллионер, но, помимо оклада, я обладаю и достаточным личным состоянием, а потому торговаться не намерен.

В у л ф. Деньги мне всегда нужны. И это дело, конечно же, по мне. Я обязуюсь высадить этого джентльмена с корабля мести, прежде чем он причинит вам какой-либо вред, за сумму в десять тысяч долларов.

Х и б б а р д. Высадить его? Это невозможно. Вы его не знаете.

В у л ф. Равно как и он не знает меня. Можно устроить встречу.

Х и б б а р д. Я вовсе не имел в виду… Ха-ха! Потребуется больше чем встреча. Потребуется больше, как мне представляется, чем все ваши таланты. Но это к делу не относится. Увы, мне не удалось ясно изложить свою позицию. Я не собираюсь платить десять тысяч долларов или любую другую сумму, чтобы вы передали этого человека… правосудию. Ха! Назовем это правосудием. Слово, отдающее вонью гниения. Так или иначе, в этом участвовать я не намерен, даже перед лицом собственной смерти. Я не назвал вам его имени. И не назову. Я и без того, пожалуй, рассказал слишком много. Ваши услуги мне нужны для обеспечения моей собственной безопасности, а не в качестве средства его уничтожения.

В у л ф. А если одно потребует другое?

Х и б б а р д. Надеюсь, нет. Молю, чтобы не потребовало… Могу я помолиться? Нет. Я разучился молиться. Естественно, я не ожидаю, что вы гарантируете мне полную безопасность. Однако ваш опыт и умение… Уверен, они стоят того, сколько бы вы ни запросили…

В у л ф. Вздор! Мое умение ничего не будет стоить, мистер Хиббард. Я правильно вас понимаю: вы хотите нанять меня защищать вашу жизнь от враждебных замыслов этого человека, не предпринимая никаких шагов по его разоблачению и заключению?

Х и б б а р д. Да, сэр. Именно так. И еще мне сказали, что стоит вам применить ваши таланты в деле – и любая попытка перехитрить вас окажется тщетной.

В у л ф. У меня нет талантов. Я либо гений, либо ничто. В данном случае ничего. Нет, мистер Хиббард. Хотя мне действительно нужны деньги. В чем нуждаетесь вы, если так упорствуете в своем донкихотстве, так это, во-первых, в приличной страховке жизни, если у вас имеются иждивенцы, и, во-вторых, в смиренном признании факта, что ваша смерть – всего лишь вопрос времени. Это, конечно же, верно в отношении всех нас, все мы разделяем с вами эту болезнь, вот только ваша, судя по всему, уже достигла острой стадии. Я бы посоветовал вам не тратить времени и денег на меры предосторожности, раз уж он решил убить вас. Если он обладает заурядным интеллектом, не говоря о той гениальности, что вы ему приписываете, вы умрете. Существует столько способов убийства ближних! Гораздо больше, нежели для большинства наших обычных занятий вроде подрезки деревьев, молотьбы пшеницы, заправки постели или плавания. За свою карьеру я часто поражался той легкости и беззаботности, с которыми совершается обычное убийство. Сами посудите: чтобы прихлопнуть муху, зачастую требуется минут восемь-десять, в то время как обычное убийство, насколько я могу судить, занимает десять-пятнадцать секунд от силы. При использовании медленного яда и прочих подобных средств смерть, конечно же, затягивается, но сам акт убийства в большинстве случаев весьма недолог. И еще вот над чем поразмыслите: существует всего лишь два-три способа убийства свиньи, а вот человека лишить жизни можно сотнями методов. Даже если ваш друг хотя бы наполовину гениален, каковым вы его считаете, и, в отличие от обычного преступника, не ходит по проторенной дорожке, то от него можно ожидать самых неожиданных действий, причем раньше, чем ваша лига сократится наполовину. Может, он даже изобретет что-нибудь новенькое. И еще одно: мне все-таки представляется, что у вас есть хороший шанс. В конце концов, он может до вас отправить на тот свет еще нескольких. И вполне вероятно, что где-то в этой череде он совершит ошибку или ему просто не повезет. Или какой-нибудь другой член вашей лиги, менее обремененный донкихотством, чем вы, воспользуется моими услугами. Это могло бы вас спасти.

Я оторвался от страницы и взглянул на Вулфа:

– Великолепно, сэр. Просто замечательно. Я даже удивлен, что это его не проняло, наверняка тот еще упрямец был. А может, вам следовало зайти дальше. По сути, вы упомянули только яд, а могли бы обратиться к удушению, кровопусканию, проломленному черепу, конвульсиям…

– Продолжай.

Х и б б а р д. Я буду платить вам пятьсот долларов в неделю.

В у л ф. Нет, простите. Вплоть до данного момента моя казуистика вполне довольствовалась убеждением, что деньги, которые я кладу в банк, заработаны. И я не осмелюсь отягощать ее подобным.

Х и б б а р д. Но… Вы ведь не отказываетесь? Вы не можете отказываться от такого. Боже мой! Вы моя единственная надежда. Я не осознавал этого, но так оно и есть.

В у л ф. И все же я отказываюсь. Я могу взяться за обезвреживание этого человека, чтобы снять угрозу…

Х и б б а р д. Нет! Нет!

В у л ф. Очень хорошо. Небольшой совет: если будете страховать жизнь на крупную сумму, причем на совершенно законных основаниях, по возможности постарайтесь, чтобы этому событию нельзя было придать правдоподобный вид самоубийства. А поскольку вы не узнаете о событии задолго, вам придется постоянно быть начеку. Это всего лишь практичный совет, чтобы страховку не смогли аннулировать и ее получатели не оказались ни с чем.

Х и б б а р д. Но… мистер Вулф… послушайте… вы не можете так поступить. Я пришел к вам. Говорю вам, это несправедливо…

Вулф прервал меня:

– Достаточно, Арчи.

Я поднял на него взгляд:

– Осталось совсем немного.

– Знаю. Мне тягостно выслушивать это. Коль скоро я отказался от пятисот долларов, а возможно, и тысячи. Я отстоял свою позицию, и твое чтение вызывает у меня излишнее расстройство. Не заканчивай. Дальше ничего нет, кроме сбивчивых протестов мистера Хиббарда и моей восхитительной непреклонности.

– Да, сэр. Я читал. – Я бросил взгляд на оставшиеся строчки. – Но я удивлен, что вы позволили ему уйти. Как-никак…

Вулф потянулся к столу, нажал кнопку вызова Фрица, немного поерзал в кресле и снова откинулся:

– Сказать по правде, Арчи, я забавлялся идеей.

– Ага, я так и знал.

– Но из этого ничего не вышло. Как тебе известно, чтобы моя кобылка скакала, ее нужно пришпоривать, но вот бока ее так и остались непотревоженными. Тебя тогда не было, а после твоего возвращения данный случай не обсуждался. Довольно странно, что ты невольно и по чистой случайности послужил причиной, что мы все-таки вернулись к нему.

– Не понимаю.

Вошел Фриц с пивом. Вулф достал из ящика открывалку, наполнил бокал, залпом его опорожнил и снова откинулся на спинку кресла, потом продолжил:

– Ты донимал меня тем человеком на свидетельской трибуне. Я смирился с твоей вспышкой гнева, потому что было почти четыре часа. Как ты знаешь, пришла книга. Я прочел ее прошлой ночью.

– Зачем же вы ее прочли?

– Не изводи меня. Я прочел ее, потому что это книга. Я как раз закончил «Возвращение туземца» Луиса Адамича и «Принципы человеческой природы» Альфреда Росситера[2], и я вообще читаю книги.

– Ну да. И?..

– Это тебя позабавит. Пол Чапин, человек на свидетельской трибуне, автор «К черту неудачников!», и есть злодей из истории Эндрю Хиббарда. Психопатический мститель за старую тяжелую травму.

– Черта с два! – Я посмотрел на него с подозрением, так как знал, что порой он любит приврать. – Почему же он?

Веки Вулфа чуть приподнялись.

– Мне что, объяснить тебе устройство Вселенной?

– Нет, сэр. Дубль два. Как вы поняли, что это он?

– Без всяких полетов. Прозаичными мыслительными процессами. Тебе они нужны?

– Был бы весьма признателен.

– А как же. Достаточно лишь нескольких деталей. Мистер Хиббард употребил необычную фразу – «взойти на корабль мести», и она дважды встречается в книге «К черту неудачников!». Мистер Хиббард вовсе не сказал, как записал стенограф, «это было нелегко для дола…», что, конечно же, бессмысленно, он сказал: «Это было нелегко для Пола» – и спохватился, что произнес имя, которое не собирался раскрывать. Так же он сообщил кое-какие факты, указывающие, что этот человек – писатель: например, когда говорил об изменении его стиля в угрозах. Далее, мистер Хиббард упомянул, что пять лет назад этот человек добился компенсирующего успеха. Этим утром я созвонился с несколькими людьми. В тысяча девятьсот двадцать девятом году была издана первая успешная книга Пола Чапина, а в тысяча девятьсот тридцатом – вторая. Кроме того, Чапин – калека вследствие травмы, полученной им двадцать пять лет назад в Гарварде. Если этого мало…

– Нет. Премного благодарен. Я понял. Все правильно. Теперь, когда вы знаете, кто этот парень, все гладко. Не так ли? Кому вышлете счет?

Две складки на щеках Вулфа немного растянулись, так что я понял: он, по его мнению, улыбается. Я продолжил:

– Но вы все равно можете быть довольны, потому что знаете, что на ланч у нас кукурузные лепешки с анчоусным соусом и до него осталось лишь десять минут.

– Нет, Арчи. – Складки медленно сжались. – Я упомянул, что забавлялся идеей. Она может оказаться плодотворной, а может и не оказаться. Как обычно, ты предоставил тот самый укол шпорой. К счастью, наша ставка будет незначительной. Есть несколько возможных подходов, но, полагаю… Да. Дозвонись до мистера Эндрю Хиббарда. В университете или дома.

– Хорошо, сэр. Говорить будете вы?

– Да. А ты слушай и записывай, как обычно.

Я нашел номер в телефонной книге и набрал его. Сначала в университет. Однако застать Хиббарда не удалось. Меня перекинули на два-три внутренних номера, и я пообщался с четырьмя или пятью его коллегами, в результате чего лишь выяснилось, что поблизости его нет и никто не знает, где его можно найти. Я попытался позвонить ему домой, в академический городок в том же районе. Какая-то безмозглая женщина почти взбесила меня, настаивая, чтобы я сказал ей, кто я такой и что мне нужно. На мои вопросы она отвечала крайне невразумительно и наконец выдала, что мистера Хиббарда, скорее всего, нет дома. Вулф слушал окончание разговора по своему телефону.

Я повернулся к нему:

– Я могу попробовать еще раз, и, может, мне повезет больше.

Он покачал головой:

– После ланча. Уже две минуты второго.

Я встал и потянулся, размышляя, что сам-то мог бы обрушить шквал уничтожающей критики на кукурузные лепешки, в особенности с соусом Фрица. Именно в этот момент идея Вулфа и решила снизойти на него, не дожидаясь, пока он сам до нее дойдет. Естественно, имело место совпадение, хотя это уже не важно. Должно быть, она пыталась дозвониться до нас, пока я разговаривал.

Зазвонил телефон. Я вновь сел и снял трубку. Послышался голос женщины, желавшей поговорить с Ниро Вулфом. Я поинтересовался ее именем и, когда она произнесла «Эвелин Хиббард», попросил ее не вешать трубку, закрыл ладонью микрофон и ухмыльнулся Вулфу:

– Это какая-то Хиббард. – (Он поднял брови.) – По имени Эвелин. Голос молодой, возможно дочь. Возьмите трубку.

Он снял свою трубку, а я приготовился слушать, достав блокнот и карандаш. Когда Вулф поинтересовался, чего она хочет, я уже в который раз отметил, что из всех встречавшихся мне людей он единственный, кто говорит с одной и той же интонацией как с женщинами, так и с мужчинами. У него было множество голосовых вариаций, но ни одна из них не определялась полом. Я поспешно переводил услышанное в каракули в блокноте, большей частью понятные лишь мне.

– Я узнала о вас от подруги, мисс Сары Барстоу. Вы должны ее помнить, мистер Вулф, вы… Вы расследовали смерть ее отца. Я могу с вами увидеться прямо сейчас? Если возможно. Я звоню из магазина «Бидуэлл», на Пятьдесят второй улице. Я могла бы приехать к вам через пятнадцать минут.

– Простите, мисс Хиббард, но я занят. Не могли бы вы зайти в четверть третьего?

– О-о! – Последовал вздох. – Я надеялась… Я решилась всего лишь десять минут назад. Мистер Вулф, это очень срочно. Если бы вы могли…

– Если вы расскажете, в чем заключается срочность.

– Боюсь, нет, это не телефонный разговор… Хотя это глупо. Мой дядя, Эндрю Хиббард, он приходил к вам две недели назад. Может, вы помните? Он исчез.

– Вот как. Когда?

– Во вторник вечером. Четыре дня назад.

– И вы не получали от него никаких вестей?

– Никаких. – Голос мисс Хиббард упал. – Совсем никаких.

– Понятно. – Взгляд Вулфа скользнул на часы – было четыре минуты второго – и затем к двери, на пороге которой уже стоял Фриц, готовый объявить ланч. – Поскольку прошло уже девяносто часов, можно рискнуть и еще одним. Так как насчет четверти третьего? Так будет удобно?

– Раз уж вы не можете… Хорошо. Я приду.

Две трубки одновременно легли на рычаги. Фриц, как обычно, провозгласил:

– Ланч, сэр.

Глава 3

С женщинами отношения у меня своеобразные. Я встречал десятки таких, на которых был бы не прочь жениться, однако меня никогда не затягивало настолько, чтобы я потерял голову. А хотела бы хоть одна из них выйти за меня замуж, мне неизвестно, поскольку я мало рассказывал о себе и не давал ей шанса принять какое-либо разумное, с ее точки зрения, решение. Каждый раз, знакомясь с новой женщиной, я, конечно, увлекаюсь ею, но вот влюбиться до безумия мне, кажется, не доводилось. Взять, к примеру, женщин, с которыми я встречаюсь в связи с расследованием Ниро Вулфа. Если, конечно же, она не побита молью, то в меня сразу же вселяется какой-то бес, в жилах начинает играть кровь, мир окрашивается в розовые тона. Я очарован. Но потом начинается расследование, и все остальное отодвигается на второй план. Очевидно, проблема заключается в моей чрезмерной добросовестности. Обожаю выполнять работу хорошо, просто из кожи лезу вон, чтобы как следует выполнить полученное от Вульфа задание, роман замирает, так и не развернувшись.

Эвелин Хиббард оказалась бойкой миниатюрной брюнеткой с привлекательным личиком. Носик у нее был острее, чем хотелось бы, и, пожалуй, она слишком часто хлопала ресницами, однако знающий толк в товаре ни в коем случае не выставил бы ее в отделе уцененных. На ней был костюм из гладкого серого твида с меховым воротником и маленькая красная шляпка. Эвелин Хиббард села прямо, не скрестив ноги, и ее лодыжки и открытые наполовину голени выглядели весьма хорошенькими, хотя и не обещали округлостей.

Конечно же, я сидел за своим столом с блокнотом и первые пару минут в промежутках между записями лишь бросал на нее взгляды. Если ее и терзала тревога за дядю – а я полагаю, терзала, – она следовала тому, что Вулф называл англосаксонской теорией обращения с эмоциями и десертом: заморозь их и спрячь у себя в животе. Мисс Хиббард сидела в кресле, устремив свои красивые темные глаза на Вулфа, но время от времени бросала взгляд и в моем направлении. Она принесла с собой какой-то пакет в оберточной бумаге и положила его себе на колени. Вулф откинулся в кресле, опустил подбородок и положил руки на подлокотники – в его обычае было не предпринимать усилий сцеплять пальцы на животе, пока не минует полный час после еды.

Она рассказала, что вместе со своей младшей сестрой проживает с дядей в квартире на Сто тринадцатой улице. Их мать умерла, когда они были еще маленькими. Отец снова женился и переехал в Калифорнию. Дядя холост. Он, дядя Эндрю, вышел из дому во вторник вечером, около девяти часов, и до сих пор не вернулся. Никаких известий от него не поступало. Он ушел один, мимоходом заметив Руфи, ее младшей сестре, что хочет прогуляться.

– Это было необычно? – поинтересовался Вулф.

– Необычно?

– Он никогда не поступал так раньше? У вас есть какие-нибудь предположения, где он может быть?

– Нет. Но у меня есть предположение… Я думаю… его убили.

– Вероятно. – Вулф приоткрыл глаза. – Вполне естественно, что это пришло вам в голову. По телефону вы упомянули его визит ко мне. Вам известна цель визита?

– Мне все известно. Я услышала о вас от своей подруги Сары Барстоу. И уговорила дядю пойти к вам. Я знаю, что он рассказал вам и что вы ответили ему. Я обозвала дядю сентиментальным романтиком. Он таким и был… – Она осеклась и на мгновение поджала губы, чтобы унять их дрожь, а я оторвался от записей и наблюдал за ней. – Я – нет. Хладнокровия мне не занимать. И я думаю, что моего дядю убили и сделал это Пол Чапин, писатель. Я пришла к вам заявить об этом.

Итак, идея, которой забавлялся Вулф, явилась прямо в его кабинет и теперь сидела в кресле. Но не слишком ли поздно? Пять сотен в неделю вышли прогуляться.

– Весьма вероятно, – отозвался Вулф. – Спасибо, что пришли. Но можно было – и более правильно – обратиться в полицию или к окружному прокурору.

– Вы в точности такой, как Сара Барстоу вас и описывала, – кивнула она. – Полиция привлечена еще со среды. До настоящего времени они по просьбе ректора не поднимали шума. Дело не предавали огласке. Но полиция… С тем же успехом меня можно выставить играть против Капабланки. Мистер Вулф… – Ее сцепленные пальцы, покоившиеся на пакете, едва не заплелись в узел, а голос зазвенел от напряжения. – Вы не знаете. Пол Чапин обладает хитростью и коварством всех тварей, которых он упомянул в своем первом предупреждении, разосланном после убийства судьи Харрисона. Он по-настоящему зол… Зол и опасен… Знаете, он вовсе не человек…

– Полно, мисс Хиббард. Ну полно. – Вулф вздохнул. – Естественно, он человек по существу. Он и вправду убил судью? В таком случае его самонадеянность, конечно же, вполне уместна. Однако вы упомянули его первое предупреждение. У вас, случайно, нет его копии?

– Есть. – Она показала на пакет. – У меня есть все предупреждения, включая… – Она сглотнула. – И последнее. Мне передал его доктор Бертон.

– Которое пришло после якобы самоубийства.

– Нет. Еще одно… Они получили его этим утром. Полагаю, все получили. Когда доктор Бертон рассказал мне, я позвонила двоим-троим другим. Понимаете, мой дядя исчез… Понимаете…

– Понимаю. Конечно. Опасно. Для мистера Чапина, я хочу сказать. В предприятии, что он затеял, опасен любой след. Значит, у вас все предупреждения. С собой? В этом пакете?

– Да. Еще пачки писем, написанных Полом Чапином в разное время дяде, нечто вроде дневника, который вел дядя, книга учета всех сумм, которые с тысяча девятьсот девятнадцатого года по тысяча девятьсот двадцать восьмой выплачивали Полу Чапину дядя и остальные, а также список имен и адресов членов… то есть тех, кто присутствовал в тысяча девятьсот девятом году, когда это произошло. Ну и еще кое-что.

– Абсурд. У вас все это с собой? Почему не в полиции?

Эвелин Хиббард покачала головой:

– Я решила не отдавать им. Все это хранилось в личной папке дяди среди остального. Эти вещи были дороги ему, а теперь они дороги мне… Хотя и по-другому. Полиции они не помогут, а вот вам – возможно. И вы не злоупотребите ими. Ведь правда?

В возникшей паузе я поднял глаза и увидел, как Вулф чуть выпятил губы… Потом втянул, потом опять выпятил… Это неизменно приводило меня в восторг. Всегда, даже когда я понятия не имел, чем вызвана подобная мимика. Какое-то время я наблюдал за ним. Наконец он произнес:

– Мисс Хиббард, вы хотите сказать, что утаили эту папку от полиции, сохранили ее и теперь принесли мне? С именами и адресами членов Лиги искупления? Замечательно.

Она уставилась на него:

– Почему же нет? Они с легкостью могут раздобыть эту информацию у кого угодно – у мистера Фаррелла, доктора Бертона или мистера Драммонда… У любого из них.

– Все равно замечательно. – Вулф потянулся к столу и нажал кнопку. – Не желаете ли пива? Сам я пью пиво, но не стану навязывать вам свои предпочтения. Могу предложить отличный портвейн, солерное вино, дублинский портер, мадеру и в особенности венгерское vin du pays[3], которое поступает ко мне прямо из винных погребов. Что только пожелаете…

Она покачала головой:

– Благодарю.

– Но вы не возражаете против моего пива?

– Нет, конечно, пожалуйста.

На этот раз Вулф не откинулся на спинку кресла.

– Можно вскрыть пакет? – спросил он. – Меня особенно интересует первое предупреждение.

Мисс Хиббард принялась развязывать бечевку. Я поднялся, чтобы помочь. Она протянула мне пакет, и я положил его на стол Вулфа и снял оберточную бумагу. Это оказался толстый картонный скоросшиватель – старый, выцветший, но в неповрежденном состоянии. Вулф медленно и аккуратно раскрыл его, поскольку всегда с почтением относился ко всем неодушевленным предметам.

Эвелин Хиббард подсказала:

– Под буквой «З». Дядя не называл их предупреждениями. Он называл их знаками.

– Знаками судьбы, полагаю, – кивнул Вулф и извлек бумаги из папки. – Ваш дядя и вправду романтик. О да, я не сказал «был». Разумно отвергать все предположения, даже мучительные, пока догадка не встанет на ноги факта. Вот оно. Ах! «Ты должен был убить меня, узрев последний жалкий вздох…» В злобе мистер Чаплин становится поэтом? Могу я прочесть это?

Она кивнула. Вулф принялся читать:

Ты должен был убить меня,

Увидеть мой последний вздох,

Когда тайком он покидает тело через ноздри,

Как беглый раб свои оковы.

Ты должен был убить меня.

Убил ты человека,

А должен был убить меня!

Убил ты человека, вовсе не

Змею, лисицу, мышь, грызущую себе нору,

Настойчивую кошку, ястреба, с оскалом обезьяну,

Не волка, крокодила, червяка, что пробивает путь

Наверх сквозь грязь и вниз опять в тайник.

Ах! Их оставил ты во мне,

Убив лишь человека.

Ты должен был убить меня!

Я прежде говорил: пускай свершит все время.

Известно всем – оно свое возьмет.

Сказал змее и обезьяне, кошке и червю:

Доверьтесь времени, ведь навыки все ваши

Не столь надежны и верны. Теперь сказали вдруг они:

Неспешно время слишком. Нам позволь, Хозяин.

Хозяин, уповай на нас!

Я им ответил: нет.

Хозяин, нам позволь. Хозяин, уповай на нас!

Я чувствовал в себе их. Видел ночь, и океан,

И скалы, и звезды безучастные, и подготовленный обрыв.

Тебя наслушался и слушал их:

Хозяин, нам позволь. Хозяин, уповай на нас!

Увидел тут я одного из вас, стоящего у края смерти.

И громко закричал: один!

И в скором времени опять

Скажу и два, и три, четыре…

Когда придет ваш час, не стану ждать.

Ты должен был убить меня!

Вулф сидел с листком в руке, переведя взгляд с него на мисс Хиббард:

– Из этого можно заключить, что мистер Чапин столкнул судью с обрыва. Предположительно, экспромтом. И я также предполагаю, совершенно незамеченным, поскольку никаких подозрений не возникло. Там был обрыв поблизости?

– Да. Это произошло в Массачусетсе, под Марблхедом. В прошлом июне. Компания собралась в усадьбе Филлмора Коллара. Судья Харрисон приехал на восток из Индианы, на вручение диплома сыну. Ночью он пропал, а утром его тело нашли у подножия обрыва бьющимся в прибое о скалы.

– Мистер Чапин присутствовал среди собравшихся?

– Он был там, – кивнула она.

– Только не говорите, что встреча проводилась в искупительных целях. Это ведь не было собранием той невообразимой лиги?

– Ах нет! Вообще, мистер Вулф, никто на полном серьезе не называл это лигой. Даже дядя Эндрю не был… – Она на секунду умолкла, поджала губы, вздернула подбородок и продолжила: – Романтиком до такой степени. Компания была просто компанией, в основном из группы выпуска тысяча девятьсот двенадцатого года. Филлмор Коллар завершил образование в Кембридже. Из… ладно, лиги… там было семь или восемь человек.

Вулф кивнул, какое-то время разглядывал ее, затем вновь взялся за скоросшиватель и принялся разбирать бумаги. Он просмотрел их, затем заглянул в учетную книгу и перебрал множество страниц. Наконец снова обратил свое внимание на мисс Хиббард:

– И подобное квазипоэтическое предупреждение пришло каждому из них по возвращении домой, повергнув их в изумление?

– Да, через несколько дней.

– Понятно. Вам, конечно же, известно, что безделица мистера Чапина вид имеет вполне традиционный. Большинство самых эффектных предупреждений в истории, в особенности в античной, изложено в стихах. Что касается качества исполнения мистера Чапина, оно, пускай и приверженное традиции, представляется мне многословным, напыщенным и определенно обрывочным. Я отнюдь не специалист по стихосложению, но какой-никакой слух у меня имеется.

Болтать во время дела было не в обыкновении Вулфа, и я оторвался от записи и взглянул на него, гадая, к чему он клонит. Мисс Хиббард же просто смотрела на него. Однако мне пришлось вернуться к своему занятию, поскольку он продолжил:

– Более того, я определенно подозреваю его, во второй строфе – уверен, сам он назвал бы это строфой, – в плагиате. Спенсера[4] я не читал вот уже много лет, однако на задворках моей памяти запечатлен некий перечень животных… Арчи, будь любезен, принеси Спенсера. Третья полка, справа от двери. Нет, еще дальше… еще… темно-синяя, с тиснением. Да, это она.

Я вытащил книгу и вручил ему. Он открыл ее и принялся перелистывать.

– «Пастушеский календарь», я уверен, и, кажется, в эклоге «Сентябрь». Не то чтобы это имеет какое-то значение. Даже если я отыщу это место, мелочное ликование едва ли будет стоить затраченных минут. Вы ведь простите меня, мисс Хиббард? «Быки, гнев коих охватил… Петух в навозной куче… В овечьей шкуре волк поймает жертву…» Увы, это явно не то. Множество зверей, но отнюдь не тот перечень, что я помню. Воздержусь от ликования. Во всяком случае, было приятно вновь повидаться со Спенсером, даже столь мимолетно. – Он потянулся из кресла, рискованно для своего телосложения, и вручил книгу мисс Хиббард. – Прекрасный образец книгоиздательства, достойный вашего дружеского взгляда. Отпечатан, естественно, в Лондоне, но переплетен здесь, шведским мальчиком, который, вероятно, грядущей зимой умрет с голоду.

Она проявила достаточно такта, чтобы осмотреть книгу, раскрыть ее, пробежаться по страницам и вновь уставиться на корешок. Вулф вернулся к бумагам, извлеченным из папки. Книга явно надоела мисс Хиббард, и потому я поднялся, взял ее и поставил назад на полку.

– Мисс Хиббард, – начал Вулф, – я понимаю, вы желаете действий, и, несомненно, я вас порядком утомил. Прошу меня простить. Можно задать вам несколько вопросов?

– Безусловно. Мне кажется…

– Конечно. Прошу прощения. Думаю, всего лишь два вопроса. Первый: не знаете ли вы, страховал ли недавно ваш дядя свою жизнь?

Она нетерпеливо покачала головой:

– Но, мистер Вулф, какое отношение это имеет к…

Он прервал ее, закончив:

– К тотальному злу Пола Чапина. Я понимаю. Возможно, никакого. Размер страховки был большим?

– Думаю, да. Очень большим.

– И получателем назначены вы?

– Не знаю. Полагаю, я. Он рассказал мне, что вы говорили о страховке. А где-то неделю назад сообщил, что наскоро проделал необходимые процедуры и страховку распределили между четырьмя компаниями. Я не обратила на это внимания, потому что мои мысли были заняты другим. Я злилась на него и пыталась уговорить его… Полагаю, получателями были назначены я и моя сестра Руфь.

– Не Пол Чапин?

Она уставилась на него, открыла было рот и тут же закрыла, наконец ответила:

– Это не приходило мне в голову. Может, и он. Не знаю.

– Да, сентиментальный романтик способен на подобное, – кивнул Вулф. – Теперь второй вопрос. Зачем вы пришли ко мне? Чего вы от меня хотите?

Мисс Хиббард посмотрела ему прямо в глаза:

– Я хочу, чтобы вы нашли доказательства вины Пола Чапина, хочу увидеть, что он понес наказание. Я могу заплатить за это. Вы назвали моему дяде сумму в десять тысяч долларов. Я способна заплатить ее.

– Вы испытываете личную враждебность к мистеру Чапину?

– Личную? – Она нахмурилась. – Разве враждебность может быть какой-то другой, кроме как личной? Не знаю. Я ненавижу Пола Чапина и ненавидела его многие годы, потому что любила дядю и сестра Руфь любила его. Он был прекрасным, чутким и благородным человеком, а Пол Чапин погубил его жизнь. Погубил его жизнь… Ах!.. Теперь…

– Полно, мисс Хиббард. Пожалуйста. Но вы не собирались нанять меня, чтобы я отыскал вашего дядю? Вы уже не надеетесь на это?

– Думаю, нет. Ах, если бы вы нашли его! Если бы нашли… Думаю, у меня не осталось надежды. Я не осмеливаюсь надеяться. Но если вдруг… Даже если вы найдете его, Пол Чапин остается.

– Именно так. – Вулф вздохнул и обратил взор на меня. – Арчи, заверни, пожалуйста, папку мисс Хиббард для нее. Если я не разложил содержимое по соответствующим отделениям, надеюсь, она простит меня. Бумага и бечевка целы? Хорошо.

Она запротестовала:

– Но вам это понадобится… Я оставлю это…

– Нет, мисс Хиббард. Прошу меня извинить. Я не могу взяться за ваше дело. – Эвелин Хиббард уставилась на него в немом изумлении, а он продолжил: – Дело в руках полиции и окружного прокурора. Мне безнадежно будут мешать. Мне остается только попрощаться с вами.

Наконец она обрела дар речи:

– Чушь! Вы шутите! – Она дернулась в кресле, буквально взорвавшись. – Мистер Вулф, это возмутительно! Я все вам рассказала… Вы задавали вопросы, и я отвечала… Причина, по которой вы отказываетесь, вовсе не причина… Почему…

Вульф остановил ее, погрозив пальцем. Голос его зазвучал совсем иначе, хотя он ни на йоту его не повысил, и меня всегда огорчало, что я не понимаю, как это у него получается.

– Пожалуйста, мисс Хиббард. Я сказал «нет» и объяснил причину. Этого достаточно. Просто возьмите пакет у мистера Гудвина. Конечно же, я был груб с вами, и в подобных случаях я неизменно сожалею, что не сведущ в искусстве грубить изящно. Я пользуюсь лишь упрощенными вариантами, в том числе и в бестактности.

Однако он встал из кресла, что являлось редчайшей уступкой, чего Эвелин Хиббард, конечно же, не знала. Она, тоже поднявшись, взяла у меня пакет. Она была вне себя от ярости. Впрочем, не успев даже повернуться к двери, осознала, что беспомощна больше, чем разъярена, и взмолилась:

– Но как вы не понимаете, мне остается… Что же мне делать?

– Могу дать вам лишь один совет. Если вы не наймете никого другого и по-прежнему будете желать воспользоваться моими услугами, а полиция ничего не добьется, приходите ко мне в следующую среду.

– Но это еще целых четыре дня…

– Покорнейше прошу прощения. До свидания, мисс Хиббард.

Я пошел открыть ей дверь, и она, конечно же, совершенно позабыла о своих ресницах.

Когда я вернулся в кабинет, Вулф вновь сидел за столом, со стигматами удовольствия, как это, по моему мнению, выразил бы Эндрю Хиббард. Подбородок его был поднят, а кончиком пальца он вырисовывал кружки на ручке кресла. Я остановился возле его стола, напротив него, и начал:

– Эта девушка сумасшедшая. Я бы сказал, навскидку, в одну пятую моего собственного сумасшествия.

– Арчи, не беспокой меня с минуту, – прошептал он.

– Нет, сэр. Ни за что. Выходка что надо, а загадочная выходка – хлеб насущный для определенной категории людей. Вот только в настоящее время мы по вашей милости барахтаемся в неизведанных глубинах… Подождите-ка минуточку, я поищу, кажется, это у Спенсера.

– Арчи, я предупреждаю тебя: однажды я перестану нуждаться в твоих услугах. – Он зашевелился. – Если бы ты был женщиной, а я, боже упаси, был бы на тебе женат, то нашей планеты оказалось бы недостаточно, чтобы разделить нас. Я сожалею, что грубо обошелся с мисс Хиббард. Но было желательно избавиться от нее как можно быстрее. Нам предстоит большое дело.

– Ладно. Если я как-то могу помочь…

– Можешь. Твой блокнот, пожалуйста. Запиши телеграмму.

Я сел, совершенно ничего не понимая, а подобное неизменно меня раздражало. Вулф продиктовал:

– «В связи с недавними событиями и третьим предупреждением Чапина Вам настоятельно предлагается посетить собрание по указанному адресу в понедельник, пятого ноября, в девять вечера». Подпиши «Ниро Вулф» и укажи адрес.

– Обязательно. – Я записал. – Просто послать кому-нибудь, кто первым придет в голову?

Вулф приподнял папку для промокашек, вытащил из-под нее листок бумаги и пихнул его в мою сторону:

– Вот имена. Отправь также и тем, кто живет в Бостоне, Филадельфии и Вашингтоне. Тех, кто живет дальше, можно будет позже известить письмом. И сделай копию списка, даже две – для надежности. Кроме того…

Я взял листок. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это такое. Я уставился на Вулфа, и, полагаю, нечто в моем выражении лица остановило его. Он переменил тему:

– Придержи свое порицание, Арчи. Потешишься своими фальшивыми моральными принципами в одиночестве.

Я отозвался:

– Так вот почему вы гоняли меня за Спенсером – чтобы отвлечь ее. Зачем вы украли его?

– Я одолжил его.

– Ладно-ладно, я проверял по словарю. Именно это я и имею в виду: почему вы не одолжили список? Она бы дала вам его.

– Возможно, и нет. – Вулф вздохнул. – Я не мог рисковать. Раз уж ты сведущ в высоких этических принципах, то должен понимать, что я не мог с легкостью признать ее клиентом, а затем предложить другим, особенно группе…

– Вот теперь я понял. Идея, которой вы забавлялись, заглянула и ко мне, и будь на мне шляпа, я бы ее непременно снял. Но она дала бы вам этот список. Или вы могли бы разузнать все…

– Достаточно, Арчи. – Голос его стал тише. – Мы в любом случае будем действовать в ее интересах. Судя по всему, делу предстоит быть трудным и дорогим, и нет никаких оснований взваливать на одну лишь мисс Хиббард все его тяготы. Через несколько минут я пойду наверх, а тебе предстоит потрудиться. Во-первых, разошли телеграммы и скопируй список. Затем… напиши письмо мисс Хиббард, поставь под ним мое имя и отправь сегодня же вечером срочной доставкой: «Я обнаружил, что прикладываемый документ сегодня днем не был убран в Вашу папку, а остался на моем столе. Надеюсь, его отсутствие не причинило Вам какого-либо неудобства. Если Вы все еще склонны навестить меня в следующую среду, буду Вас ждать».

– Да, сэр. Отправить ей список.

– Естественно. И проверь, чтобы в копиях не было ошибок. Сделай даже три. Полагаю, тебе известен домашний адрес мистера Хиггэма из «Метрополитен траст компани»?

Я кивнул:

– В Саттон-Плейсе…

– Заедешь к нему завтра и отдашь копию списка. Попроси его первым же делом утром в понедельник составить финансовый отчет по указанным в нем господам. Истории вкладов не надо, главное – их нынешнее состояние. О тех, кто в других городах, пусть запросит по телеграфу. Информация необходима нам к шести в понедельник.

– Здесь значится имя Хиббарда. Возможно, и других умерших.

– Банки весьма опытны в делах подобного рода. Они выяснят все без шума и суеты. Свяжись с Солом Пензером и скажи, чтобы он явился сюда в понедельник в половине девятого вечера. То же самое сообщи Даркину. Выясни, можно ли рассчитывать во вторник утром на Гора, Кэтера и еще двоих, на твой выбор.

Я ухмыльнулся:

– Как насчет Шестьдесят первого полка?

– Пусть остается в резерве. Как только разошлешь телеграммы, позвони мисс Хиббард домой. Обязательно дозвонись. Пусти в ход все свое обаяние. Договорись заехать к ней этим вечером. Если она согласится, скажи ей, что весьма огорчен моим отказом взяться за ее дело и что я разрешил тебе предложить ей помощь, если она того пожелает. Так мы сбережем время. Ты бы смог выяснить у нее все факты и, возможно, сумел бы заглянуть в личные бумаги и вещи мистера Хиббарда. Нам следует убедиться, что он не предполагал в скором времени отлучиться на длительный срок. Мы, конечно же, действуем в соответствии с законом и не можем считать человека умершим только потому, что он не появляется в тех местах, где его привыкли видеть.

– Да, сэр. Действовать по собственному усмотрению?

– Как сочтешь нужным.

– Если я поеду к ней, то мог бы захватить список с собой.

– Нет, отошли его. – Вулф принялся выбираться из кресла.

Я наблюдал за ним, подобное зрелище никогда не стоило упускать. Прежде чем он направился к двери, я спросил:

– Может, мне все-таки следует знать кое-что, чего я сам так и не понял? Какой смысл было спрашивать ее о страховке?

– Ах это! Просто вероятность того, что мы столкнулись с такой изощренной местью, с каковой доселе нам встречаться не доводилось. Ненависть Чапина, пускай и несколько ослабленная, перекинулась с дяди на племянницу. Он узнал о крупной сумме, которую она должна будет получить по страховке, и спланировал убийство Хиббарда так, чтобы его тела не обнаружили, вследствие чего денег она не получит.

– Рано или поздно все равно ведь получит.

– Но даже такая задержка доставляет, по крайней мере, хоть какое-то удовлетворение. Стоит такого коварства, коли оно имеется. Это одна возможность. И вторая: допустим, страховку должен был получить сам Чапин. Мисс Хиббард была уверена, что он убьет ее дядю, избежит ответственности и за свое усердие еще и получит огромное состояние. Подобная мысль оказалась для нее невыносимой. Поэтому она убила дядю сама – все равно ему предстояло умереть – и избавилась от тела, чтобы его нельзя было найти. Ты мог бы выяснить это у нее вечером.

– Думаете, не смогу? – отозвался я. – Узнаю ее алиби.

Глава 4

Дел на вечер субботы и воскресенье выдалась уйма. Я повидался с Эвелин Хиббард и провел с ней целых три часа, связался с Солом, Фредом и другими парнями, изрядно повеселился за телефонными разговорами и наконец, поздно вечером в воскресенье, перехватил Хиггэма из банка, вернувшегося с выходных на Лонг-Айленде. Телефонные звонки поступили от членов лиги, получивших телеграммы, – всего пять или шесть. Одни члены лиги были напуганы, другие раздосадованы, а одного просто разбирало любопытство. Я сделал несколько копий списка и по мере поступления звонков отмечал их на одной с соответствующими комментариями. Оригинал Хиббарда сверху был датирован 16 февраля 1931 года и отпечатан на машинке. Некоторые адреса позднее были исправлены ручкой, так что список явно обновлялся. Четыре имени вообще оказались без адресов, вдобавок я, естественно, не знал, кто из них был уже мертв. Список выглядел следующим образом – без адресов, но с указанием рода занятий, каковые нам в понедельник сообщил банк:

Эндрю Хиббард, психолог

Фердинанд Боуэн, биржевой брокер

Лоринг Э. Бертон, доктор

Юджин Дрейер, галерист

Александр Драммонд, цветовод

Джордж Р. Пратт, политик

Николас Кэбот, адвокат

Огастес Фаррелл, архитектор

Уильям Р. Харрисон, судья

Филлмор Коллар, владелец ткацкой фабрики

Эдвин Роберт Байрон, редактор журнала

Л. М. Ирвинг, социальный работник

Льюис Палмер, Федеральное управление жилищного строительства

Джулиус Адлер, адвокат

Теодор Гейнс, банкир

Питни Скотт, таксист

Майкл Эйерс, журналист

Артур Коммерс, менеджер по продажам

Уоллес Маккенна, конгрессмен от штата Иллинойс

Сидней Ланг, недвижимость

Роланд Эрскин, актер

Леопольд Элкус, хирург

Ф. Л. Инголлс, бюро путешествий

Арчибальд Моллисон, профессор

Ричард М. Таттл, мужская школа

Т. Р. Донован

Филип Леонард

Аллан У. Гарднер

Ганс Вебер

У последних четверых адресов не было, и я не смог отыскать их в телефонных книгах Нью-Йорка и пригородов, поэтому не мог просить банк предоставить сведения о них. Навскидку, размышлял я, просматривая имена и принимая во внимание, что все они были выпускниками Гарварда, что предполагало старт гораздо лучший, нежели для среднего человека, – навскидку все выглядело превосходно, однако сведения из банка расставят все точки над «i». По телефону пудрить им мозги было забавно.

Но настоящая потеха началась днем в воскресенье. Кто-то растрепал об исчезновении Хиббарда, и воскресные газеты разнесли новость, хотя и не поднимая по этому поводу особого шума. Примерно в три часа раздался звонок, и я открыл дверь, потому что оказался поблизости, а Фриц возился на заднем дворе. Передо мной предстали два здоровяка, и первым моим предположением было, что это парочка частных детективов и кто-то интересуется моим времяпрепровождением в квартире Хиббарда прошлым вечером. Затем я узнал одного из них и с ухмылкой распахнул дверь:

– Привет, привет! Припозднились из церкви?

Ответил стоявший справа – со шрамом на щеке, которого я и признал:

– Ниро Вулф у себя?

– Хотите повидаться с ним? Перепрыгивайте через порог, джентльмены.

Пока я закрывал дверь и накидывал цепочку, они сняли шляпы и пальто и повесили их на вешалку. Затем пригладили руками волосы, одернули жилеты и прочистили глотки. Они нервничали, словно новички на первой слежке. Я был поражен. Сам я настолько привык к Вулфу и его выходкам, что уже забыл, какое впечатление производят его ядовитые замечания на твердолобые профессиональные головы его коллег. Я попросил их подождать в прихожей, прошел в кабинет и сообщил Вулфу, что явился Дел Бэском, глава сыскного агентства Бэскома, с одним из своих сотрудников и хочет видеть его, Ниро Вулфа.

– Ты спросил у них, что им нужно?

– Нет.

Вулф кивнул. Я вернулся в прихожую и позвал их в кабинет. Бэском подошел к столу пожать руку. Другой джентльмен стал опускать свой большущий зад в кресло, что я выставил для него, однако, уставившись на Вулфа, едва не промахнулся. У меня шевельнулось подозрение, что при первом знакомстве с Вулфом его скорее потряс не авторитет, а тучность оного.

Бэском принялся заливаться соловьем:

– Прошло почти два года, как мы с вами виделись, мистер Вулф. Помните? Дело сенной лихорадки. Так я его называл. Помните служителя, который не видел, как парень ворует изумруды, потому что чихал?

– Еще как, мистер Бэском. Тот молодой человек додумался использовать столь распространенный недуг для столь необычной цели.

– Ага. Все они сообразительные, да вот только мозгов достает лишь немногим. Это как раз и был такой случай. Я так и кусал бы локти, кабы не вы. Никогда этого не забуду. Хорошо ли у вас идут дела, мистер Вулф?

– Нет. Мерзко.

– Неудивительно. Этого и следовало ожидать. Некоторые агентства вполне преуспевают на промышленной деятельности, но я никогда не пойду на это. Я сам когда-то был рабочим. Черт, да я им так и остался! – Бэском скрестил ноги и прочистил глотку. – Взялись недавно за что-нибудь новенькое?

– Нет.

– Не взялись?

– Нет.

Тут я едва не подпрыгнул от писка – столь неожиданно он прозвучал. Его издал другой детектив, сидевший между Бэскомом и мной. Он вдруг пропищал:

– Я слышал нечто противоположное.

– Так, кто это у нас варежку разинул? – Бэском с отвращением уставился на него. – Я же просил тебя не раскрывать рта, когда мы придем сюда. – Он повернулся к Вулфу. – Знаете, что его грызет? Вам это понравится, мистер Вулф. Он слышал множество разговоров о великом Ниро Вулфе, а потому очень хочет показать, что вам его не провести. – Он поерзал и снова уставился на товарища. – Ну ты и олух!

– Мне это нравится, – кивнул Вулф. – Мне нравится бравада. Так о чем вы говорили, мистер Бэском?

– Ну да. Почему бы и не перейти к главному. Значит, так. Я взялся за это дело. У меня на нем пять человек. Вот уже месяц, как я получаю почти тысячу долларов в неделю. Когда я завершу его, то получу такой гонорар, что смогу протянуть без пособия всю зиму. И я вот-вот закруглюсь с ним. Все, что нынче мне нужно, – это немного оберточной бумаги да моток бечевки.

– Прекрасно!

– Куда уж лучше. И к вам я пришел с тем, чтобы попросить вас оставить это дело.

Брови Вулфа чуть приподнялись.

– Попросить меня?

– Оставить. – Бэском подался вперед и принял важный вид. – Послушайте, мистер Вулф. Речь идет о деле Чапина. Я занимаюсь им уже четыре недели. Мне платят Пратт, Кэбот и доктор Бертон. Это отнюдь не секрет, а если и был, то в понедельник вы все равно узнали бы об этом. Пратт даже вроде моего приятеля, я оказывал ему парочку услуг. Прошлым вечером он позвонил и сказал, что мне лучше пошевелиться, если я хочу, чтобы на Поле Чапине оставался мой ценник, потому что за него собирается взяться Ниро Вулф. Так я и узнал о телеграммах, которые вы разослали. Бертон прежде о вас никогда не слышал и попросил меня составить о вас отчет, но этим утром перезвонил и сказал не утруждаться. Полагаю, он поспрашивал сам и получил ворох сплетен.

– Рад их интересу, – прошептал Вулф.

– Не сомневаюсь. – Бэском для выразительности положил кулак на стол и посерьезнел еще больше. – Мистер Вулф, я хочу поговорить с вами как профессионал с профессионалом. Вам ли не знать о благородности нашей профессии.

– Не в явном виде. Заявлять о благородстве – значит утратить его.

– Вот как? Возможно. Как бы то ни было, это такая же профессия, как и юрист. Как вы знаете, у адвокатов считается неэтичным уводить клиента у другого адвоката. За это его могут дисквалифицировать. Ни один уважающий себя адвокат не пойдет на это. А не кажется ли вам, что наша профессия столь же благородна, как и профессия юриста? Вот в чем вопрос. Понимаете?

Бэском в ожидании ответа не отрывал взгляда от лица Вулфа и, вероятно, решил, что медленное разглаживание складок на щеках того суть такое же природное явление, как и, скажем, мертвая зыбь в океане.

– Мистер Бэском, – наконец произнес Вулф, – не могли бы вы оставить ваши тонкие намеки. Если у вас есть просьба, то выскажите ее без обиняков.

– Черт, да разве я не высказал ее?! Я просил вас оставить дело.

– Вы имеете в виду, не вмешиваться в «дело Чапина», как вы его называете? К сожалению, вынужден отказать вам в вашей просьбе.

– Значит, не оставите?

– Ни в коем случае.

– И вы считаете, что это совершенно нормально – уводить у другого человека клиентов?

– Понятия не имею. Я не собираюсь оправдывать свое поведение в отношении вас. Вдруг оно окажется непростительным? Я просто говорю, что отказываю в вашей просьбе.

– Ну да. Я так и думал, что откажете. – Бэском убрал кулак со стола и немного расслабился. – Мой брат утверждал, будто вы считаете себя джентльменом и поведетесь на это. Я ответил ему, что вы, может, и джентльмен, но ни в коем случае не олух.

– Боюсь, нет.

– Да ради бога! Ладно, раз уж с благородством покончили, может, поговорим о бизнесе? Коли вы собираетесь взяться за дело Чапина, то мы его лишаемся.

– Вероятно. Но не обязательно.

– О нет, лишаемся. Вы будете выкачивать их, пока им не придется покупать вырезку подешевле. Что ж, раз уж я на пределе, вполне могу это вынести. Я все равно больше не продержался бы. Да поможет вам Бог! С удовольствием заглянул бы к вам через недельку да поинтересовался, как делишки. Говорю вам, этот калека Чапин – хитрейший и умнейший тип на свете. Я сказал, что, мол, вот-вот закруглюсь. Послушайте… Нет ни малейшего шанса. Ни малейшего. Я вправду сдался и поставил троих следить за ним, чтобы просто схватить его на следующей жертве, – и, пропади оно все пропадом, вдруг исчезает Хиббард, а мы даже не можем найти, что от него осталось… И знаете что? Трое моих людей понятия не имеют, где Чапин находился во вторник вечером! Можете себе представить? Звучит глупо, но они отнюдь не глупы. Они чертовски хорошие ребята! Как я сказал, с удовольствием заглянул бы к вам…

– Вы собирались поговорить о бизнесе, – прервал его Вулф.

– Как раз к нему я и веду. Готов предложить вам сделку. У вас, конечно же, собственные методы, у всех нас свои, но за эти четыре недели мы накопали уйму сведений, и они влетели нам в копеечку. Естественно, они конфиденциальны, но, если ваши клиенты те же, что и мои, это не имеет значения. Вы сбережете массу времени и расходов и избавитесь от беготни. Вы можете получить всю информацию, и я буду делиться ею с вами в любое время, так часто, как только пожелаете… – Бэском секунду помялся, облизнул губы и завершил: – За тысячу долларов.

– Но, мистер Бэском, – медленно покачал головой Вулф, – все ваши отчеты и так попадут ко мне.

– Естественно, но вы ведь знаете, что такое эти отчеты. Ну, с ними вроде бы и все в порядке, да только черта с два! А вы получите кое-какую сто́ящую информацию, если я позволю вам поговорить с любым из моих людей, с кем захотите. Я бы это устроил.

– Сомневаюсь в необходимости этого.

– Будьте благоразумны.

– Стараюсь, и часто. Я заплачу сто долларов за то, что вы предлагаете… Пожалуйста! Я не собираюсь торговаться. И не сочтите меня неучтивым, если я скажу, что занят и мне дорога каждая секунда. Я признателен вам за визит, но я занят. – Пальцы Вулфа указали на книги перед ним на столе, в одну из которых была вложена закладка. – Пол Чапин написал пять романов, и вчера вечером мне удалось раздобыть четыре первых. Я читаю их. Я согласен с вами, что это трудное дело. Возможно, хотя и очень маловероятно, что к полуночи я разрешу его.

Я подавил усмешку. Браваду Вулф любил будь здоров, и для его репутации она была одним из лучших приемов.

Бэском так и уставился на него. Через мгновение он оттолкнул кресло и встал, детектив подле меня с кряхтеньем тоже поднялся. Бэском заявил:

– Что ж, не буду вам мешать. Полагаю, я уже говорил, что у всех нас свои методы, и мне лишь остается добавить: благодарение Богу за это.

– Да. Так вы согласны на сто долларов?

Бэском, обернувшись, кивнул:

– Я возьму их. На мой взгляд, вы расшвыриваетесь деньгами на ветер, раз уж купили эти романы. Но черт побери, сотню я возьму!

Я направился в прихожую открывать дверь, и они последовали за мной.

Глава 5

Ко времени обеда в понедельник мы все уже подготовили, так что едой наслаждались не спеша. Фриц был доволен всегда, а уж зная, что дела в кабинете движутся, и вовсе из кожи вон лез. Тем вечером я подмигнул ему, заметив, сколь много в супе грибов, а отведав эстрагона в заправке, и вовсе послал ему воздушный поцелуй. Он покраснел. Вулф частенько хвалил его блюда, облекая комплименты в надлежащую форму, и Фриц неизменно краснел. В свою очередь, когда и я воздавал ему должное, он тоже краснел, но, готов поклясться, только из желания угодить мне, лишь бы не разочаровывать меня. Я часто размышлял, замечает ли это Вулф. Его внимание к еде было столь полным, что я не раздумывая мог бы сказать, что не замечает, вот только строить какие-либо догадки о Вулфе было далеко не самым лучшим.

После обеда Вулф поднялся в свою комнату, как ранее и предупредил. Он ставил спектакль. Я посовещался с Фрицем на кухне несколько минут и затем тоже поднялся к себе и переоделся. Я надел серый костюм в мелкую клетку, сидевший на мне лучше, чем что-либо другое из моего гардероба, голубую рубашку и темно-синий галстук. По пути вниз я остановился возле комнаты Вулфа, располагавшейся на том же этаже, чтобы задать ему вопрос. Он сидел в кресле, обитом гобеленом, подле настольной лампы с одним из романов Пола Чапина. Я подождал, пока он не отметит абзац в нем карандашом, и спросил:

– Что, если кто-нибудь из них притащит с собой посторонний предмет, например адвоката? Впускать его?

Не отрывая глаз от книги, Вулф кивнул. Я направился в кабинет.

Первый явился заблаговременно. Я ожидал, что очередь начнет выстраиваться лишь около девяти, однако было еще без двадцати, когда до меня донеслись шаги Фрица в прихожей и звуки открываемой двери. Затем ручка на двери в кабинет повернулась, и Фриц ввел первую жертву. Ему явно не помешала бы бритва, брюки на нем сидели мешковато, а волосы были взлохмачены. Его светло-голубые глаза заметались по комнате и остановились на мне.

– Черт, – объявил он, – ты ведь не Ниро Вулф!

Я признал это и представился. Руку он не протянул и затем пустился в объяснения:

– Знаю, что пришел рановато. Меня зовут Майк Эйерс, из отдела новостей «Трибьюн». Я предупредил Огги Рейда, что должен отлучиться на вечер, чтобы спасти свою шкуру. Я остановился по пути перехватить пару рюмашек, а потом мне пришло в голову, что я непроходимый дурак, потому что выпивкой вполне можно будет разжиться и здесь. И я не имею в виду пиво.

– Джин или джин? – спросил я.

Он ухмыльнулся:

– Молодец! Виски. И можешь не разбавлять.

Я подошел к столу, который мы с Фрицем поставили в нише, и налил ему. Ура Гарварду, думал я, светлым университетским денечкам и всему прочему. Еще я подумал, что он может доставить неприятности, если вдруг начнет шуметь, но, с другой стороны, если я не буду потакать его вредной привычке, он еще, чего доброго, удерет. Заучив банковские отчеты практически наизусть, я знал, что он проработал четыре года в «Пост» и три в «Трибьюн» и получает девяносто долларов в неделю. Как бы то ни было, журналисты – одно из моих слабых мест, мне никогда не удавалось избавиться от ощущения, что им известно больше, чем мне.

Я налил ему следующую порцию, и он уселся со стаканом, скрестив ноги.

– Скажи-ка, – по-свойски обратился он, – правда ли, что Ниро Вулф был евнухом в каирском гареме и начал свою карьеру, собрав отзывы девушек о зубной пасте «Пирамида»?

На какую-то долю секунды я как осел так и вспыхнул.

– Слушай, – начал я, – Ниро Вулф точно… – но потом осекся и рассмеялся. – Конечно. Вот только он был не евнухом, а верблюдом.

– Это все объясняет, – кивнул Майк Эйерс. – Я хочу сказать, объясняет, почему верблюду нелегко пройти сквозь игольное ушко[5]. Ниро Вулфа я не видел, но много слышал о нем, и я видел иголку. Есть еще какие-нибудь сведения?

До прибытия следующего клиента мне пришлось снабдить его еще одной порцией. На этот раз явились двое: Фердинанд Боуэн, биржевой брокер, и доктор Лоринг Э. Бертон. Я вышел в прихожую встретить их, чтобы хоть ненадолго избавиться от Майка Эйерса. Бертон оказался крупным привлекательным малым, державшимся прямо, но не чопорно, хорошо одетым и явно не нуждавшимся в одолжениях. У него были темные волосы, черные глаза, уголки рта опущены от усталости. Боуэн роста был среднего, и усталость оставила свой отпечаток на всем его облике. Он нарядился в черное и белое, и если бы мне вдруг захотелось увидеть его в любой вечер – что, вообще-то, представлялось весьма маловероятным, – то просто надо было бы сходить в театр, где ожидалась премьера, да покараулить в фойе. На его маленьких ногах были изящные лакированные туфли, а на изящных и по-женски маленьких руках – изящные серые перчатки. Когда он снимал пальто, мне пришлось отступить назад, чтобы не получить в глаз, – так он размахивал руками. А я не очень лажу с парнями с таким отношением к ближним в ограниченном пространстве. В частности, я считаю, что подобных нельзя подпускать к лифтам, хотя в целом не приветствую их вообще нигде.

Я провел Бертона и Боуэна в кабинет, сообщил, что Вулф скоро спустится, и указал им на Майка Эйерса. Тот назвал Боуэна Ферди и предложил ему выпить, а Бертона назвал Лорелеем. Фриц привел еще одного: Александра Драммонда, цветовода, аккуратного невысокого типа с тонкими усиками. Он был единственным из всего списка, кто бывал в доме Вулфа прежде – приходил пару лет назад с компанией с какого-то съезда общества взглянуть на растения. Я помнил его. После этого они подтянулись более-менее одновременно: Пратт, представитель нью-йоркского штаба Демократической партии, Адлер и Кэбот, адвокаты, Коммерс, менеджер по продажам из Филадельфии, Эдвин Роберт Байрон, редактор журнала, Огастес Фаррелл, архитектор, и парень по имени Ли Митчелл, заявивший, что представляет Коллара и банкира Гейнса – от последнего у него было письмо.

К десяти минутам десятого их количество составило двенадцать человек, если считать Коллара и Гейнса присутствующими. Они, конечно же, знали друг друга, но нельзя было сказать, что встреча доставила им всем бурную радость, даже Майку Эйерсу, с хмурым видом и пустым стаканом в руке прохаживавшемуся туда-сюда. Остальные в основном сидели с похоронным выражением лица. Я подошел к столу Вулфа и сделал кнопкой вызова Фрица три коротких звонка. Через пару минут послышался приглушенный шум лифта.

Дверь в кабинет отворилась, и все повернули голову. Появился Вулф, Фриц прикрыл за ним дверь. Вулф вразвалочку дошел до середины комнаты, остановился, развернулся и обратился к собравшимся:

– Добрый вечер, джентльмены.

Затем прошествовал к своему креслу, встал так, чтобы сиденье уперлось ему позади коленей, ухватился за подлокотники и опустился.

Тут мое внимание привлек Майк Эйерс, помахав в мою сторону стаканом и воскликнув:

– Эй! И евнух, и верблюд!

Вулф поднял голову и произнес с одной из своих лучших интонаций:

– Вы предлагаете добавить их в перечень внутреннего зверинца мистера Чапина?

– А? Ох. Я предлагаю…

Джордж Пратт прервал его:

– Заткнись, Майк!

А архитектор Фаррелл схватил его и толкнул в кресло.

Я протянул Вулфу список присутствующих, и он просмотрел его. Затем поднял взгляд и заговорил:

– Рад, что пришли мистер Кэбот и мистер Адлер. Оба, насколько мне известно, адвокаты. Их знания и опыт помогут нам избежать грубых ошибок. Отмечу также присутствие мистера Майкла Эйерса, журналиста. Он один из вас, поэтому я лишь замечу, что опасность огласки, если таковой вы желаете избежать…

Майк Эйерс раздраженно перебил его:

– Я не журналист, я охотник за сенсациями. Я брал интервью у Эйнштейна…

– Насколько вы пьяны?

– Черт, да откуда же мне знать?

Вулф поднял брови:

– Джентльмены?

Фаррелл отозвался:

– Майк надежен. Не обращайте на него внимания. Все в порядке.

Подключился Джулиус Адлер, адвокат, телосложением напоминавший огрызок карандаша и выглядевший бы как обычный клерк, если бы не его взгляд и манера одеваться.

– Пожалуй, я согласился бы. Мы осознаем, что это ваш дом, мистер Вулф, и что мистер Эйерс пьян, но, в конце концов, вряд ли вы пригласили нас сюда, чтобы оценивать наши личные пристрастия. Вы хотите нам что-то сказать?

– О да, мистер…

– Меня зовут Адлер.

– Да, мистер Адлер. Ваше замечание наглядно демонстрирует именно то, что, как я и догадывался, окажется главным препятствием в разговоре с вами, джентльмены. Я предполагал, что поначалу вы будете настроены враждебно. Вы все крайне напуганы, а испуганный человек враждебен едва ли не рефлекторно, в порядке защиты. Он подозревает всех и вся. Я знал, что вы воспримете меня с подозрением.

– Чушь! – Это был Кэбот, другой адвокат. – Мы не испуганы, и подозревать вас не в чем. Если у вас есть что сказать, говорите.

– Мистер Николас Кэбот, – пояснил я.

– Если вы не испуганы, мистер Кэбот, то и обсуждать нечего. Вот что я имею в виду. Вы можете вернуться домой. – Вулф открыл глаза и медленно обвел взглядом одиннадцать лиц. – Видите ли, джентльмены, я пригласил вас этим вечером сюда лишь после принятия ряда предположений. Если хотя бы одно из них ошибочно, то эта встреча – только пустая трата времени, вашего и моего. Первое предположение: вы убеждены в том, что мистер Пол Чапин убил двоих – возможно, троих – ваших друзей. Второе: вы боитесь, что он убьет и вас, если что-то не предпринять. Третье: мне по силам избавить вас от этого страха, и четвертое: вы охотно заплатите за эту услугу. Ну так как?

Они принялись переглядываться. Майк Эйерс попытался было встать, но Фаррелл вновь усадил его. Пратт пробормотал достаточно громко, чтобы услышал Вулф:

– Звучит неплохо.

Кэбот заявил:

– Мы убеждены, что Пол Чапин представляет собой опасность для общества. Это, естественно, касается нас. Что до ваших способностей…

Вулф направил на него палец:

– Мистер Кэбот, если вам доставляет удовольствие отстаивать выдумку, будто вы явились сюда этим вечером защищать общество, я не стану портить вам развлечение. Вопрос в следующем: сколько вы за это берете?

От внезапного вопля Майка Эйерса мы все так и подскочили.

– Ах ты, хитрюга Ник! – После чего тут же последовало писклявое хныканье. – Ники, дорогой…

Фаррелл ткнул Эйерса под ребра. Кто-то проворчал:

– Да заткните же его!

Однако взгляды двух-трех остальных, направленные на Кэбота, подтверждали правоту Вулфа. Этого типа можно было унять, лишь ткнув его носом.

Подал голос кто-то еще, спокойно и непринужденно:

– Какая разница, напуганы мы или нет? – Это оказался Эдвин Роберт Байрон, редактор журнала. – Положим, я призна́юсь, что напуган, и что это изменит? На мой взгляд, суть в том, что́ мистер Вулф предлагает предпринять относительно этого? Пускай он озвучит свои посылки…

– Пускай идет к черту! – Майк Эйерс все-таки поднялся, вырвавшись из хватки Фаррелла, и двинулся к столу в нише. На полпути он развернулся и обрушился на них. – Ты чертовски прав: мы напуганы! Мы вздрагиваем при малейшем шуме и озираемся назад. Черт, вам отлично известно, как мы боимся! Ну-ка, кто не спал всю прошлую ночь и гадал, как же он сцапал Энди и что он с ним сделал, – поднимите руки! Слышал о нашей маленькой организации, Вулф, ты, старый плут? О Лиге искупления? Мы переименовываемся в Клуб трусов. Ну – или в Страусиную лигу. – Он наполнил стакан и поднял его, но я и не подумал предупредить его, что он по ошибке взял графин с хересом. – Друзья мои! За Страусиную лигу! – Он прикончил напиток одним героическим глотком. – Можете сделать мне плюмаж. – Тут он нахмурился и скорчил страшную гримасу отвращения и негодования. – Кто, черт побери, положил конский навоз в виски?!

Фаррелл от души разразился хохотом, к нему подключился Пратт. Цветовод Драммонд захихикал. Брокер Боуэн, либо действительно скучавший, либо весьма удачно притворявшийся таковым, достал сигару, обрезал у нее кончик и закурил. Я отыскал Майку Эйерсу нужную бутылку, потому что знал: ему нужно избавиться от привкуса во рту.

Поднялся Ли Митчелл из Бостона:

– Если позволите, я выскажусь, джентльмены. – Он откашлялся. – Конечно же, я не один из вас, но я уполномочен заявить, что и мистер Коллар, и мистер Гейнс и вправду напуганы, они убедились в репутации мистера Вулфа и готовы принять во внимание его предложения.

– Хорошо. – Тон Вулфа немедленно пресек гул комментариев; Вулф посмотрел на меня. – Арчи, пожалуйста, раздай те бумажки.

Они лежали в верхнем ящике моего стола, двадцать копий – просто на всякий случай. Я достал их и раздал. Вулф получил по звонку пиво и наполнил стакан. Выпив половину, он произнес:

– Как видите, это всего лишь список ваших фамилий и рядом с каждой проставлена денежная сумма. Проще всего мне объяснить его вам, прочтя меморандум, который у меня здесь… или где он? Арчи?

– Вот он, сэр.

– Благодарю… Я продиктовал его в таком виде. Его можно переложить официальными юридическими формулировками или оставить как есть это уж как вы захотите. Меня вполне удовлетворила бы изначальная форма. Для краткости я ссылаюсь на вас, чьи имена перечислены в полученном вами списке – как отсутствующих, так и присутствующих, – как на лигу. Меморандум предусматривает:

1. Я обязуюсь освободить лигу от всяких опасений и ожидания причинения вреда от:

а) Пола Чапина;

б) лица или лиц, которые посылали напечатанные на машинке стихотворные предупреждения;

в) лица или лиц, ответственных за смерть Уильяма Р. Харрисона и Юджина Дрейера, а также за исчезновение Эндрю Хиббарда.

2. Решение относительно удовлетворительного выполнения принятых мной обязательств будет вынесено большинством голосов членов лиги.

3. Расходы по выполнению задания в течение ведения дела я беру на себя. В случае моей неудачи лига возмещать их не обязана.

4. Если же будет решено, что задание выполнено мной удовлетворительно, все члены лиги заплатят мне гонорар, размеры которого указаны рядом с фамилией каждого члена в прилагаемом списке, причем члены лиги несут ответственность за то, чтобы гонорар был выплачен мне полностью.

– Полагаю, в нем учтено все. Конечно же, если вы пожелаете ограничить его каким-то сроком…

Николас Кэбот прервал Вулфа:

– Это абсурд! Я даже обсуждать его не буду.

Джулиус Адлер проговорил с улыбкой:

– Думаю, нам стоит поблагодарить секретаря мистера Вулфа за подсчет итоговой суммы и избавление нас от потрясения. Пятьдесят шесть тысяч девятьсот пятнадцать долларов. Однако! – Его брови вскинулись вверх, да так там и остались.

Коммерс, потративший на дорогу из Филадельфии по меньшей мере десять долларов, произнес свою первую речь:

– Я знаю не так уж и много о ваших способностях, мистер Вулф, но вот о нахальстве кое-что узнал.

Остальные начали выступать общим хором, они прямо готовы были нас затоптать.

Вулф подождал примерно с минуту и затем поднял руку ладонью наружу, что было для него довольно бурной жестикуляцией:

– Пожалуйста, джентльмены. В действительности для полемики совершенно нет оснований. Все просто: я предлагаю продать вам нечто по установленной цене. Если вы считаете, что цена чрезмерна, вас никто не принуждает покупать. Впрочем, в этой связи могу заметить, что в воскресенье мисс Эвелин Хиббард предлагала заплатить мне десять тысяч долларов за означенную услугу. В этом списке нет ни одного пункта выше десяти тысяч долларов, а сама мисс Хиббард не подвергается опасности.

– Ну да, – отозвался Джордж Пратт, – и вы отказали ей, чтобы потрясти нас. Вы просто собираетесь получить максимальную выгоду, да?

– Как бы то ни было, меморандум абсурден во всех отношениях. – Николас Кэбот подошел к столу Вулфа, придвинул меморандум и принялся его просматривать. – Чего мы хотим, так это поставить Пола Чапина на место. Эта попытка увиливания…

– Вы меня поражаете, мистер Кэбот. – Вулф вздохнул. – Я сформулировал меморандум подобным образом, поскольку знал, что здесь будут присутствовать два проницательных адвоката, и решил предвосхитить их возражения. В силу обстоятельств мысль о виновности Пола Чапина столь глубоко проникла в ваш ум, что вы отчасти утратили душевное равновесие. Я не мог обязаться избавить вас от опасений только тем, что стал бы добиваться обвинения мистера Чапина в убийстве. Если бы я поступил подобным образом, а расследование не доказало бы его виновности, то сами собой возникли бы две трудности. Во-первых, мне пришлось бы его подставить, чтобы получить свои деньги, а это оказалось бы не только непорядочно по отношению к нему, но и обернулось бы крупными хлопотами для меня самого. Во-вторых, настоящий злоумышленник остался бы на свободе и продолжал бы осуществлять свой замысел, а вы, джентльмены, по-прежнему были бы испуганными… или мертвыми. Я хотел учесть…

– Чушь! – Кэбот нетерпеливо оттолкнул от себя меморандум. – Мы убеждены, что это Чапин. Мы знаем, что это он.

– Как и я. – Вулф кивнул и вновь замер. – Да, я убежден, что бояться вам следует Чапина. Однако, составляя сей меморандум, я решил, что неплохо было бы учесть все непредвиденные обстоятельства, и, как адвокат, вы просто обязаны согласиться со мной. В конце концов, что в действительности известно? Очень мало. Например: а что, если это Эндрю Хиббард, мучимый угрызениями совести, вбил себе в голову мысль отомстить от лица человека, которого вы все покалечили? «Ты должен был убить меня!» Что, если после совершения убийств двоих из вас он понял, что не вынесет этого, удалился куда-то и покончил с собой? Подобная версия не противоречит ничему из известного нам. Или же кто-то из вас, а то и вовсе посторонний принялся сводить личные счеты и воспользовался запашком от этой заварухи с Чапином, чтобы создать ложный след. Это могли бы быть вы, мистер Кэбот, или доктор Бертон, или мистер Майкл Эйерс… Да кто угодно. Вы говорите «чушь», и, если честно, я согласен с вами, но почему бы не учесть все возможности?

Кэбот опять придвинул к себе меморандум. Поднялся Джулиус Адлер, подошел к столу и присоединился к изучению документа. Остальные зашептались. Майк Эйерс растянулся в кресле, глубоко засунув руки в карманы и зажмурившись. Джулиус Адлер заметил:

– Последнее положение не обсуждается. Эта совместная ответственность за общую сумму. Мы не станем это рассматривать.

Щеки Вулфа немного растянулись.

– Согласен с вами, мистер Адлер. На этом я настаивать не буду. Сказать по правде, я вставил данное положение специально, чтоб вам было что удалить.

Адлер крякнул. Цветовод Драммонд, вместе с Праттом и Артуром Коммерсом присоединившийся к адвокатам, снова захихикал. Кэбот хмуро взглянул на Вулфа и произнес:

– Вы не так уж и шустры, а?

– Относительно. По части переговоров я не очень. Пожалуй, чересчур прямолинеен. Это недостаток характера, от которого я не могу избавиться. Взять хотя бы мое предложение вам. Я могу лишь представить его и сказать: принимайте или отказывайтесь. Я компенсирую этот недостаток тем, что делаю предложения такими привлекательными, что от них не так-то легко и отказаться.

Тут, к своему удивлению, я заметил на лице Кэбота подобие улыбки, и на какую-то секунду он, черт побери, даже мне понравился. Адвокат отозвался:

– Конечно. Сочувствую вашему недостатку.

– Благодарю. – Вулф обвел взглядом остальных. – Ну, джентльмены? Я лишь упомяну еще два незначительных момента. Во-первых, я не включил в меморандум оговорку, что вы должны сотрудничать со мной, но, естественно, ожидаю этого. Без вашей помощи я мало чего добьюсь. Мне хотелось бы, чтобы мистер Гудвин и другие мои люди могли беспрепятственно навещать вас в любое разумное время, а с некоторыми из вас я хотел бы поговорить лично. Здесь нет возражений?

Трое-четверо закивали. Джордж Пратт из группы возле стола тоже согласился:

– Принимается.

Кэбот улыбнулся уже открыто и пробормотал:

– Не забывайте про свой недостаток.

– Хорошо. Второй момент, касательно денег. На мой взгляд, назначенные мной суммы вполне посильны и отнюдь не грабительские. Если же у меня не получится удовлетворить вас, я останусь ни с чем, так что дело сводится к следующему: готов ли в настоящий момент мистер Гейнс выплатить мне восемь тысяч долларов, доктор Бертон семь тысяч и мистер Майкл Эйерс сто восемьдесят в обмен на освобождение от охватившего их страха? Не сомневаюсь, что вы согласны с распределением счетов согласно платежеспособности.

Снова последовали кивки. Вулф постепенно урезонивал их, подчинял себе. Я мысленно усмехнулся: «Шеф, вы прелесть, только и всего, вы просто прелесть!» Ли Митчелл из Бостона заговорил снова:

– Конечно же, я не могу наверняка отвечать за мистера Коллара и мистера Гейнса. Думаю, могу лишь сказать, что вы, скорее всего, сможете рассчитывать на них. Сегодня же вечером я вернусь в Бостон, и завтра они вам телеграфируют.

– Можете вычеркнуть Элкуса, – заметил Кэбот. – Он не заплатит ни цента.

– Нет?

– Нет. Он такой же сентиментальный, каким был и Энди Хиббард. Он скорее позволит нас всех перебить, чем поможет схватить Пола Чапина.

– В самом деле? Пагубно позволять капризам сердца заражать разум. Посмотрим… Джентльмены, теперь надо убедиться еще в одном пункте. Честно говоря, мне вовсе не хотелось бы, чтобы когда угодно в будущем кто-нибудь из вас счел возможным заявить, будто я действовал с грубостью или мстительностью, которые вы не предполагали или же не желали. Насколько я понимаю, все вы убеждены, что Пол Чапин – убийца, что он угрожал вам смертью и что его необходимо схватить, разоблачить, осудить и казнить. Я намерен попросить мистера Гудвина огласить ваши имена. Если мое понимание верно, отвечайте, пожалуйста, «да».

Он кивнул мне. Я взял список, в котором отметил присутствовавших. Прежде чем я начал, вмешался Ли Митчелл:

– На этот пункт я могу ответить за мистера Коллара и мистера Гейнса. Безоговорочно. Их ответ «да».

Все заерзали, однако никто не издал ни звука. Я приступил к перекличке:

– Фердинанд Боуэн.

Хрипло, но твердо брокер ответил:

– Да.

– Доктор Лоринг Э. Бертон.

Какое-то время царила тишина, затем Бертон произнес так тихо, что я едва расслышал:

– Нет.

Все посмотрели на него. Он огляделся по сторонам, сглотнул и внезапно взорвался:

– Чушь! Да, конечно же! Романтическая чушь! Да!

Фаррелл бросил ему:

– Хотел бы надеяться. Удивительно, что ты не оказался первым.

Я продолжил:

– Огастес Фаррелл.

– Да.

Я назвал остальных – Драммонда, Кэбота, Пратта, Адлера и Коммерса. Все они сказали «да». И наконец:

– Майкл Эйерс.

Он все так же полулежал в кресле. Я снова назвал его. Фаррелл, сидевший рядом, ткнул его в бок:

– Майк! Эй! Скажи «да».

Майк Эйерс пошевелился, открыл в прищуре глаза, рявкнул «да!» и снова выключился.

Я повернулся к Вулфу:

– Это все, сэр.

Обычно я обращаю внимание, когда Фриц проходит по прихожей ответить на звонок в дверь, но на этот раз не услышал – по-видимому, был слишком увлечен перекличкой. Поэтому я и удивился, увидев, как дверь в кабинет открывается. Остальные тоже проследили за моим взглядом. Фриц зашел в кабинет на три шага и ждал, пока Вулф не кивнул ему.

– К вам джентльмен, сэр. У него нет визитки. Он велел передать – мистер Пол Чапин.

– Ну конечно. – Вулф даже не шелохнулся. – Конечно. Пригласи его.

Глава 6

Фриц отправился в прихожую за посетителем. Я как-то растерялся, но Вулф, вероятно, нет – не знаю. Мне следовало обратить внимание на выражения лиц наших гостей, но, увы, взгляд мой так и приклеился к двери. Полагаю, все остальные тоже уставились на нее, за исключением Вулфа. Из прихожей донесся стук трости Пола Чапина о плитку пола в прихожей.

Он проковылял в кабинет и остановился в нескольких шагах от двери. Со своего места он не мог видеть Вулфа из-за собравшихся перед его столом. Чапин оглядел их, затем сидевших в креслах, дважды дернул подбородком вверх, словно разволновавшаяся лошадь, пытающаяся скинуть поводья. Он произнес: «Привет, парни» – и захромал дальше в комнату, пока не смог увидеть Вулфа, предварительно бросив быстрый проницательный взгляд на меня. Чапин стоял от меня менее чем в восьми футах. Он был одет для вечернего приема, в смокинг, и выглядел отнюдь не крупным парнем, скорее ниже среднего роста, нежели выше. Худым назвать его было нельзя, хотя кости и проглядывали под кожей лица с гладкими щеками, обычным носом и светлыми глазами. Когда он повернулся ко мне спиной, чтобы посмотреть на Вулфа, мне открылось, что пиджак на нем поверх правого заднего кармана брюк топорщится, и тогда я сел так, чтобы в случае чего можно было беспрепятственно выпрыгнуть.

Внятных откликов на приветствие Чапина не прозвучало. Он снова оглядел собравшихся и вновь обратил свой взор на Вулфа, улыбнувшись ему:

– Это вы мистер Вулф?

– Да. – Вулф сплел пальцы на животе. – А вы – мистер Чапин.

– Да, – кивнул Пол Чапин. – Я был в театре. По моей книге поставили пьесу. А потом подумал, не заглянуть ли к вам.

– По какой книге? Я прочел их все.

– Прочли? Вот как. Никогда бы не подумал… «Железная пята».

– О да. Эта. Примите мои поздравления.

– Благодарю. Надеюсь, вы не возражаете против моего визита. Я знал об этом собрании. Мне сообщили о нем три моих друга – Лео Элкус, Лорри Бертон и Алекс Драммонд. Вы не должны винить их за это, за исключением, пожалуй, Лео. Полагаю, им двигали благие намерения, в то время как остальные пытались запугать меня. Они пытались запугать меня сыщиком, однако, чтобы сыщик получил какой-нибудь результат, жертва должна знать, почему ей стоит его бояться. К сожалению, я вас не знал. У меня есть основания бояться вас?

С первого же слова Чапин не отрывал взгляда от Вулфа, совершенно игнорируя остальных. На их же лицах отражались различные реакции на него: Митчелл из Бостона разглядывал его с любопытством, Боуэн – с мрачной бесстрастностью, Кэбот – с тревогой и возмущением, Майк Эйерс – с хмурым отвращением… Я изучал их. Внезапно доктор Бертон встал, шагнул к столу и схватил Чапина за локоть.

– Пол, ради бога! – закричал он. – Убирайся отсюда! Это ужасно. Убирайся!

Вмешался и цветовод Драммонд, его интеллигентный тенор на повышенных тонах превратился в разъяренный визг:

– Это уже слишком, Пол! После всего, что мы… что я… Ты, грязная крыса-убийца!

Остальные, справившись с оцепенением, тоже обрели дар речи. Вулф резко оборвал их:

– Джентльмены! Мистер Чапин – мой гость! – Он взглянул на Чапина, опиравшегося на трость. – Присаживайтесь. Возьмите кресло. Арчи…

– Благодарю, не стоит. Через мгновение я покину вас. – Чапин улыбнулся окружающим. Это была бы обыкновенная приятная улыбка, если бы не его светлые глаза, в которых она не отражалась совершенно. – Я простоял на одной ноге двадцать пять лет. Все вы, конечно же, знаете об этом, мне нет нужды напоминать. Приношу свои извинения, если мой приход вызвал у вас раздражение. В самом деле, я ни за что не стал бы расстраивать вас, друзья. Вы все были слишком добры ко мне, и вы прекрасно это знаете. Если позволите, выражусь несколько литературно и сентиментально… Вы облегчили мне бремя жизни. Я никогда этого не забуду, и я говорил вам это тысячу раз. Конечно же, теперь, когда я как будто обрел свое métier[6], когда я встал на ноги, то есть на ногу, – он снова разослал по сторонам улыбку, – я смогу пройти остаток пути и без вас. Но я всегда буду благодарен вам. – Он повернулся к Вулфу. – Вот такие дела, понимаете ли. Однако явился я сюда отнюдь не для того, чтобы произнести эту речь, а посмотреть на вас. Я надеялся, что вы, возможно, здравый и разумный человек. Так ли это?

Вулф глядел на него. Я сказал про себя: берегись, Пол Чапин, берегись этих прикрытых глаз и последуй моему совету: заткнись и живее вали отсюда! Вулф произнес:

– Порой я достигаю этих вершин, мистер Чапин.

– Попытаюсь поверить вам. Таких на самом деле весьма мало. Я лишь хотел сказать вам следующее: мои друзья потратили массу времени и средств в погоне за миражом, который кто-то искусно спроецировал для них. Я говорю вам прямо, мистер Вулф, я был потрясен, что они в итоге заподозрили меня – меня! – прекрасно зная, сколь я благодарен им за всю их доброту! Ей-богу, просто невероятно! И я захотел изложить это вам, чтобы уберечь хотя бы вас от напрасной траты времени и денег. Вы ведь не окажетесь таким глупцом, чтобы гоняться за миражом?

– Уверяю вас, сэр, я слишком уж неподвижен, чтобы гоняться за чем бы то ни было. Однако, быть может – раз уж вы, как говорите, точно не причастны к этому, – быть может, у вас имеется собственная версия относительно происшествий, столь взволновавших ваших друзей? Это помогло бы нам.

– Боюсь, нет. – Чапин с сожалением покачал головой. – Хотя представляется весьма вероятным, что это лишь грубая шутка, но я понятия не имею…

– Убийство – это не шутка, мистер Чапин. Смерть – не шутка.

– Нет? Правда нет? Вы так уверены? Рассмотрите доводы посерьезнее. Возьмите меня, Пола Чапина, к примеру. Осмелитесь ли вы утверждать, что моя смерть не обернется шуткой?

– Это почему же?

– Ну ведь это естественно. Колоссальная разрядка. Притязания смерти на ужас, учитывая предшествовавшее ей в моем случае, окажутся неописуемо смехотворными. Поэтому-то я столь признателен своим друзьям, их заботливости, их внимательности…

Его прервал вопль позади – полный муки вопль доктора Бертона:

– Пол! Пол, ради бога!

Чапин живо развернулся на здоровой ноге:

– Да? – Ни на йоту не повысив голоса, он вложил в интонацию столько презрения, что оно смогло бы иссушить всю любовь Божью. – Да, Лорри?

Бертон посмотрел на него, молча покачал головой и отвел глаза. Чапин снова повернулся к Вулфу. Тот произнес:

– Значит, вы придерживаетесь версии шутки.

– Не совсем так. Просто она представляется мне вероятной. Что же касается меня, мистер Вулф, дело лишь в следующем: я страдаю от заблуждения моих друзей, будто я представляю для них опасность. Они на самом деле боятся меня. Меня! И страдания мои весьма значительны, это действительно так. Штука в том, что более безобидного создания, нежели я, и вообразить-то трудно. Да я сам боюсь! Сообразно телосложению боюсь всего. Например, из-за своей жалкой психической неадекватности я постоянно пребываю в страхе насильственного нападения того или иного рода и потому обычно вооружен. Вот…

Пол Чапин устроил переполох будь здоров! Когда его правая рука скользнула за спину и задрала полу смокинга, из группы раздалось два-три предостерегающих возгласа, а я бросился на него. От моего толчка он, черт возьми, едва не опрокинулся – он ведь еще и опирался на трость, – однако я схватил его за правое запястье и удержал от падения. Затем левой рукой выдернул револьвер из его заднего кармана.

– Арчи! – набросился на меня Вулф. – Освободи мистера Чапина. – Я отпустил его руку, но Вулф не унимался: – Отдай ему его… вещь.

Я взглянул на оружие: видавший виды револьвер тридцать второго калибра, оказавшийся незаряженным. Пол Чапин, в светлых глазах которого так и не появилось какого-либо выражения, протянул руку. Я вложил в нее револьвер, и он так и оставил его лежать на ладони, словно это была тарелка с яблочным муссом.

– Черт тебя побери, Арчи! – воскликнул Вулф. – Ты помешал мистеру Чапину сделать драматичный и эффектный жест. Я понимаю, мистер Чапин. Приношу извинения. Могу я взглянуть на оружие?

Чапин протянул ему револьвер, и Вулф осмотрел его. Затем откинул барабан, вернул его на место, взвел курок, щелкнул спусковым крючком и снова осмотрел. Наконец заключил:

– Опасное оружие. Оно пугает меня. Как и любое оружие. Могу я показать его мистеру Гудвину?

Чапин пожал плечами, и Вулф вручил мне револьвер. Я внимательно изучил его под лампой, взвел курок, увидел то же, что и Вулф, и усмехнулся. Но потом поднял глаза, обнаружил на себе взгляд Пола Чапина, и мою усмешку как рукой сняло. По-прежнему можно было сказать, что в них не было никакого выражения, однако в их глубине чувствовалось нечто, что мне не захотелось бы извлечь на обозрение. Я протянул ему револьвер, и он засунул его обратно в задний карман. Потом беззаботно заметил как мне, так и Вулфу:

– Вот и все, как видите. Эффект чисто психологический. Я многое узнал о психологии от своего друга Энди Хиббарда.

Последовали восклицания. Джордж Пратт шагнул к Чапину и уставился на него испепеляющим взором. Руки его так и дергались, пока он сбивчиво выкрикивал:

– Ты… ты змея! Если бы ты не был чертовым калекой, я бы лупил тебя, пока не решил бы, что ты больше не опасен…

Чапин и бровью не повел:

– Да, Джордж. И как же это я стал чертовым калекой?

Смутить Пратта оказалось не так-то легко.

– Я помог, когда-то. Не отрицаю. То был несчастный случай, они происходят со всеми нами, только не столь тяжелые, как с тобой. Боже, неужели ты не можешь забыть о нем? В тебе совсем нет человека? Ты свихнулся, что ли…

– Нет. Человека? Нет, – перебил его Чапин и вновь улыбнулся одними лишь губами, потом оглядел остальных. – Хотя вы, парни, все люди. Не так ли? Каждый. Благослови вас Бог. Это мысль – зависеть от Божьего благословения. Попробуйте. Я вот раз попробовал. А теперь вынужден просить извинить меня. – Он повернулся к Вулфу. – Всего хорошего. Я удаляюсь. Благодарю за гостеприимство. Надеюсь, я не слишком отяготил ваш интеллект.

Он кивнул Вулфу и мне, развернулся и двинулся прочь. Его трость трижды ударила о ковер, когда его остановил призыв Вулфа:

– Мистер Чапин, чуть не забыл. Могу я отнять у вас всего лишь несколько минут? Просто небольшое…

Тут его перебил Николас Кэбот:

– Ради бога, Вулф, пускай он уйдет…

– Пожалуйста, мистер Кэбот. Вы позволите, джентльмены? Просто небольшое одолжение, мистер Чапин. Поскольку вы не преследуете никаких дурных намерений и, как и мы, желаете избавить ваших друзей от трудностей, то, надеюсь, согласитесь на небольшой тест. Я знаю, он покажется вам бессмысленным, совершенно бесцельным, но я все равно хотел бы его провести. Как, поможете мне?

Чапин обернулся. Мне показалось, вид у него был настороженный.

– Возможно, – отозвался он. – Что за тест?

– Крайне простой. Полагаю, вы пользуетесь пишущей машинкой?

– Естественно. Я сам печатаю свои рукописи.

– У нас здесь есть пишущая машинка. Не соблаговолите ли сесть за стол мистера Гудвина и напечатать кое-что под мою диктовку?

– С какой стати? – Чапин колебался и теперь-то уж точно осторожничал. Он огляделся по сторонам и увидел двенадцать пар глаз, устремленных на него. Тогда он улыбнулся и беспечно продолжил: – Впрочем, если уж на то пошло, почему бы и нет? – Он заковылял в мою сторону.

Я достал машинку, вставил лист бумаги, поднялся и взялся за кресло, чтобы придержать для него. Он покачал головой, и я отошел. Чапин прислонил трость к столу и уселся самостоятельно, рукой затолкнув хромую ногу под стол.

Все молчали. Он посмотрел на Вулфа и сказал:

– Я печатаю не очень быстро. Двойным интервалом?

– Пожалуй, одинарным. Так будет больше походить на оригинал. Готовы? – Внезапно, совершенно неожиданно, голос Вулфа зазвучал громко и выразительно: – «Ты должен был убить меня, – запятая, – увидеть мой последний вздох…»

Воцарилась полнейшая тишина. Она длилась секунд десять. Затем пальцы Чапина зашевелились, и машинка застучала, звучно и быстро. Я следил за появляющимися на бумаге словами. Возникли первые три, но на четвертом машинка споткнулась. Она остановилась на «и» в слове «убить», и остановилась совсем. Снова повисла тишина. Можно было бы услышать, как падает перо. Нарушил безмолвие Пол Чапин. Он задвигался – неспешно, но весьма категорично. Оттолкнулся от стола, поднялся, взял трость и пошел прочь. Он слегка задел меня, а Артуру Коммерсу пришлось уступить ему дорогу. Перед дверью Чапин остановился и обернулся. Он не казался особенно смущенным, а в его светлых глазах ничего нового так и не появилось, насколько я мог видеть со своего места.

Он объявил:

– Был бы рад помочь в любом настоящем тесте, мистер Вулф, но не испытываю желания становиться жертвой розыгрыша. Кстати, я ссылался на интеллект, а не на грубую и очевидную хитрость.

Он развернулся. Вулф прошептал:

– Арчи…

Я вышел помочь ему надеть пальто и открыть дверь перед ним.

Глава 7

Когда я вернулся в кабинет, там уже стоял гул от разговоров. Майк Эйерс переместился к столу, чтобы выпить, и к нему присоединились трое-четверо других. Доктор Бертон, сунув руки в карманы, хмуро слушал Фаррелла и Пратта. Вулф расцепил руки и выражал собственное внутреннее смятение, почесывая пальцем нос. Когда я подошел к его столу, адвокат Кэбот говорил ему:

– У меня появилось соображение, что гонорар вы получите, мистер Вулф. Я начинаю верить в вашу репутацию.

– Скидок за комплименты я не делаю, сэр. – Вулф вздохнул. – Что до меня, то мое соображение заключается в том, что, если я получу гонорар, я его заработаю. Ваш друг мистер Чапин – человек исключительный.

– Пол Чапин – деформированный гений, – кивнул Кэбот.

– Всякий гений деформирован. Включая и мой. Но коли на то пошло, и вся жизнь. Безумная и бесполезная закваска из веществ изначально предполагала захватить пространство, не потревожив его. Но – увы! – вот мы и в самой гуще беспорядка, и единственный приходящий нам на ум способ вынести его заключается в том, чтобы присоединиться к нему и устроить бучу, какую только может предложить наша изобретательность… Как Пол Чапин обзавелся этой своей личной деформацией? Я имею в виду известный несчастный случай. Расскажите о нем. Насколько я понимаю, он произошел в университете.

– Да. Это было ужасно. – Кэбот присел на край стола. – В этом нет никакого сомнения, но, боже правый, другие – с войны, например… А, ладно. Полагаю, Пол был деформирован с самого начала. Он был первокурсником, а остальные со второго курса и старше. Вам известен Ярд?

– Ярд?

– В Гарварде.

– Никогда там не был.

– Ладно. Там есть три общежития, называются Тейер-Холл. Все произошло в Тейер-Миддл-Энтри, «Адском колене». Как-то вечером мы распивали внизу пиво, и к нам присоединились кое-кто из других общежитий, например Гейнс и Коллар. Мы неплохо веселились, когда около десяти вечера появился парень и заявил, что не может попасть в свою комнату. Он оставил ключ внутри, а дверь захлопнулась. Естественно, мы разразились аплодисментами.

– Забыть ключ – это было достойно восхищения?

– Ах нет! Мы аплодировали возможности. Выйдя наружу через окно вестибюля или другой комнаты, можно было по узкому выступу добраться до окна любой запертой комнаты и так попасть внутрь. Трюк довольно опасный – не стал бы исполнять его сейчас в надежде на высший суд, но на первом курсе я его проделывал, да и многие другие. Всякий раз, когда старшекурсник забывал ключ, по местному обычаю для выполнения этой услуги призывался первокурсник. Для проворства молодости в этом трюке не было ничего исключительного. В общем, когда этот парень – а это был Энди Хиббард, – когда он объявил, что его комната заперта, мы, естественно, только обрадовались возможности немного погонять новичка. Мы осмотрелись по сторонам в поисках жертвы. Кто-то услышал шум в вестибюле, выглянул и заметил одного, проходившего мимо. Он подозвал его к нам, и тот вошел. Это оказался Чапин.

– Он учился на первом курсе.

Кэбот кивнул:

– Пол уже в том возрасте был личностью, обладал внутренней силой. Может, он уже тогда был деформирован. Я не психиатр. Энди Хиббард сказал мне… Но это все равно ничего вам не даст. Как бы то ни было, мы обычно старались его не трогать. И вот теперь по случайности он попался нам. Кто-то сообщил ему, чего от него хотят. Он воспринял это вполне спокойно. Спросил, на каком этаже располагается комната Энди, и мы порадовали его, что на четвертом, три пролета вверх. Пол тогда ответил: простите, мол, в таком случае сделать этого он не сможет. Ферд Боуэн накинулся на него: «В чем дело, ты ведь не калека, а?» Чапин ответил, что совершенно здоров. Билл Харрисон, бывший серьезным с самой колыбели, поинтересовался, нет ли у него головокружения. Он ответил, что нет. Мы повели его наверх. Обычно наблюдать за весельем поднималось человек десять, но из-за того, как он себя вел, наверх отправилось тридцать пять ребят. Его никто не трогал. Он пошел, потому что знал, что случится, если он не подчинится.

– А что бы случилось?

– О, всякое. Все, что могло прийти нам в голову. Ну, вы знаете университетских парней.

– Весьма мало.

– Да. Что ж, Чапин пошел. Никогда не забуду его лица, когда он выбирался из окна в вестибюле, спиной вперед. Оно было белое как мел, но было в нем и что-то еще, даже не знаю, что именно. Это проняло меня. И Энди Хиббарда тоже, потому что он протолкался вперед и стал звать Чапина назад, говорить, что сам полезет. Остальные оттащили Энди и велели ему не валять дурака. Все, кто мог, столпились у окна и смотрели наружу. Было полнолуние. Остальные побежали в одну из комнат и высунулись из окон оттуда. Чапин довольно уверенно встал на выступ, выпрямился и немного продвинулся в сторону, насколько только можно вытянув руку, чтобы попытаться достать до следующего окна. Я не видел, как все произошло, я вообще не смотрел, но ребята рассказывали, что он вдруг затрясся и рухнул вниз. – Кэбот замолчал, достал из кармана портсигар и закурил сигарету. Спичку он держал отнюдь не так твердо, как мог бы. Сделав пару затяжек, изрек: – Вот и все. Так все и произошло.

Вулф пробурчал:

– Говорите, вас было тридцать пять человек?

– Да. Как оказалось. – Кэбот снова затянулся. – Мы жертвовали деньги, конечно же, и делали все, что могли. Он провел в больнице два месяца и перенес три операции. Не знаю, как у него оказался список с нашими именами. Наверное, от Энди. Энди тяжело переживал случившееся. Как бы то ни было, в день, когда его выписали из больницы, он всем нам разослал стихотворение, которое сам сочинил. С благодарностями. Проделано это было весьма ловко. Среди нас только один проявил достаточно сообразительности, чтобы разглядеть, что это были за благодарности. Питни Скотт.

– Питни Скотт – таксист.

Кэбот удивленно поднял брови:

– Да вы могли бы написать историю нашей группы, мистер Вулф. Пит запил в тысяча девятьсот тридцатом году – одно из последствий Депрессии в стране. Не как Майк Эйерс, чтобы досаждать другим. Для саморазрушения. Я заметил, вы назначили ему пять долларов оплаты. Я заплачу за него.

– Вот как. Это означает, что вы готовы принять мое предложение.

– Ну конечно же я готов. Мы все готовы. Но вы это и так знаете. Что еще мы можем поделать? Нам угрожают смертью, в этом нет никаких сомнений. Понятия не имею, почему Пол так долго выжидал, чтобы выпустить это наружу, если носил в себе с самого начала. Возможно, недавний успех придал Полу уверенности, которой ему недоставало, или же у него появились деньги для финансирования замыслов – не знаю. Конечно же, мы примем ваше предложение. А вы знаете, что месяц назад Адлер, Пратт и Боуэн вполне серьезно обсуждали идею нанять гангстера для его убийства? Они и меня звали, но я отказался – брезгливость у любого где-то да начинается, и, полагаю, то было отправной точкой для моей, – и они оставили эту затею. Что еще мы можем поделать? Полиция бессильна, что вполне понятно, и это даже нельзя поставить им в вину. Они способны срывать планы разнообразнейших людей, но никак не Пола Чапина – отказать ему в исключительности я не могу. Трое из нас месяц назад наняли частных детективов. С тем же успехом мы могли бы нанять отряд бойскаутов. Они днями напролет искали пишущую машинку, на которой были напечатаны предупреждения, но так ничего и не нашли. А если бы даже и нашли, то вряд ли смогли бы привязать ее к Полу Чапину.

– Да. – Вулф потянулся и нажал кнопку вызова Фрица. – Ваши детективы заходили ко мне и предлагали поделиться своими находками, с вашего согласия. – Появился Фриц, и Вулф кивком велел ему принести пива. – Мистер Кэбот, что мистер Чапин имел в виду, когда говорил, что вы убили в нем человека?

– Ну… Вы об этом стихотворении, да?

– Можно назвать это и стихотворением. Это просто поэзия или же в том числе и техническая информация?[7]

– Даже не знаю. – Кэбот опустил глаза; я наблюдал за ним и отметил, что он и в самом деле смущен: значит, и в твоей интимной жизни есть отклонения, а, мистер Неотразимость? Он продолжил: – Не могу сказать. И сомневаюсь, что кто-нибудь из нас смог бы ответить. Вам придется поинтересоваться у его врача.

Вмешался новый голос. Несколькими минутами ранее подошли и стали прислушиваться Джулиус Адлер и Алекс Драммонд. Адлер – полагаю, потому, что сам был адвокатом и, стало быть, не доверял всем остальным адвокатам, а Драммонд – потому, что был тенором. Никогда не встречал тенора, который в итоге не оказывался бы любопытным. Так вот, Драммонд и вмешался с хихиканьем:

– Или у его жены.

Вулф набросился на него:

– Чьей жены?

– Ну как же, Пола.

Если за семь лет я видел Вулфа изумленным, по приблизительным подсчетам, лишь три раза, то этот получался четвертым. Он даже заерзал в кресле, а потом взглянул на Кэбота – не на Драммонда – и потребовал объяснений:

– Что это еще за вздор?

Кэбот кивнул:

– Именно, Пол женат.

Вулф глотнул из бокала, опустошив его наполовину, секунду дал ему отстояться и допил остальное. Затем огляделся по сторонам в поисках носового платка, однако тот упал на пол. Я достал платок из ящика, где специально хранил их, и вручил ему. Он вытер губы и потребовал:

– Расскажите о ней.

– Что ж… – Кэбот собрался с мыслями. – Пол Чапин битком набит деформациями, скажем так, и его жена – всего лишь одна из них. Ее зовут Дора Риттер. Он женился на ней три года назад, они живут в квартире на Перри-стрит.

– Что она собой представляет? Кем была?

Кэбот снова замешкался, но уже по-другому. На этот раз он как будто не собирался с мыслями, а искал выход из положения. Наконец адвокат произнес:

– Я не думаю… Я вправду не думаю, что это как-то поможет вам, но вы наверняка все равно захотите узнать. Но лучше не от меня… Узнайте лучше у самого Бертона. – Он обернулся и позвал: – Лорри! Подойди-ка сюда на минуту.

Доктор Бертон стоял с группой возле стола, занятый разговором и приготовлением виски с содовой и льдом. Он огляделся по сторонам, бросил что-то архитектору Фарреллу и подошел к столу Вулфа. Кэбот обратился к нему:

– Мистер Вулф только что поинтересовался у меня, кем была жена Пола. Может, я проявляю излишнюю деликатность, но лучше об этом рассказать все-таки тебе.

Бертон посмотрел на Вулфа и нахмурился. Потом перевел взгляд на Кэбота и раздраженно заметил:

– Почему не ты или кто-нибудь другой? Все об этом знают.

– Я же сказал, что, может, был чересчур деликатен, – улыбнулся Кэбот.

– Вот именно. – Бертон обратился к Вулфу: – Дора Риттер работала у меня горничной. Ей под пятьдесят, невзрачная до невозможности, обескураживающе компетентная и неподатливая, что мокрый сапог. Пол Чапин женился на ней в тридцать первом.

– Зачем же он сделал это?

– С тем же успехом вы можете спросить и у него. Чапин – психопат.

– Мистер Хиббард сообщил мне это. Какие обязанности у нее были как у горничной?

– В смысле?

– Работала ли она в вашем кабинете, например?

Бертон нахмурился:

– Нет. Она была горничной моей жены.

– Как долго вы ее знали и как долго Чапин?… Подождите-ка. – Вулф направил на него палец. – Должен попросить вас отнестись ко мне со всем терпением, доктор Бертон. Я только что испытал потрясение и пребываю в замешательстве. Я прочел все романы Пола Чапина и потому естественным образом возомнил, будто едва ли не полностью постиг его характер, нрав, образ его мышления и образ действий. Я пришел к выводу, что он не способен следовать любым традиционным путем, ведущим к супружеству как к эмоциональному, так и к практическому. И новость о его жене ударила меня словно обухом по голове. Я действительно в отчаянии. Мне необходимо выяснить о ней все, что только можно.

– Ах, вам необходимо. – Бертон оценивающе смотрел на него с угрюмой твердостью. – Тогда, пожалуй, мне самому надо это выяснить. Об этом только сплетни и ходили. – Он бросил взгляд на остальных. – Я знал о сплетнях, хотя, конечно же, моих ушей они не достигали. Если я и выказываю какое-то нежелание, то только потому, что это было… неприятно.

– Да.

– Да, неприятно. Полагаю, вы еще не выяснили, что из всех нас, из этой группы, я был единственным, кто знал Пола Чапина еще до университета. Мы приехали из одного города. Я практически вырос с ним. Он был влюблен в одну девушку. Я знал ее. Просто одна из знакомых девушек, и все. Он сходил по ней с ума и наконец, прежде чем уехал в университет, упорством добился от нее понимания. Потом произошел несчастный случай, он стал калекой, и их отношениям пришел конец. На мой взгляд, рано или поздно они все равно бы прекратились, даже без трагедии. На каникулы я не ездил домой, работал каждое лето. Лишь только окончив медицинский факультет, ненадолго вернулся и узнал, кем стала эта девушка… то есть… я женился на ней. – Он отвлекся на портсигар, что протянул ему Кэбот, покачал головой, вновь повернулся к Вулфу и продолжил: – Мы перебрались в Нью-Йорк. Для моей профессии так было лучше. Я умел найти подход к больному и неплохо разбирался в человеческих внутренностях, в особенности в женских. Заработал кучу денег. По-моему, где-то в двадцать третьем году моя жена наняла Дору Риттер. Да, она проработала у нас восемь лет. Ее компетентность была «словно в ушах негритянки алмаз дорогой»…

– «Эфиопки»[8].

– Ну она и есть негритянка. Однажды Пол явился ко мне и объявил, что намерен жениться на горничной моей жены. Вот это-то и было неприятно. Он устроил отвратительную сцену.

Вулф наклонил голову:

– Так и вижу, как он объяснял, что задуманное деяние является в некотором роде парафразом старинного обычая мальчиков для битья.

Доктор Бертон дернул головой, вздрогнул и уставился на него:

– Как, черт возьми, вы узнали об этом?

– Он сказал так?

– Практически этими же словами. Он сказал «парафраз».

– Я подозревал, что он натолкнется на это. – Вулф почесал ухо, и я понял, что он доволен. – Прочитав его романы, я все-таки кое-что узнал о его образе мышления и пристрастии к аллюзиям… Так, значит, он женился на ней. Она, конечно же, обладая лишь одним алмазом среди прочего шлака, не особо привередничала. Получился ли брак счастливым? Вы с ней встречаетесь?

– Не часто… – Бертон помялся, но затем продолжил: – Я вижу ее очень редко. Она приходит два раза в неделю сделать моей жене прическу да время от времени зашить что-нибудь. Обычно меня в это время нет дома.

– Так соблазнительно держаться компетентности, когда находишь ее, – прошептал Вулф.

– Полагаю, так, – кивнул Бертон. – Моя жена считает невозможным отказаться от потворства своим капризам. Дора – искушенная ведьма.

– Что ж… – Вулф глотнул пива. – Благодарю вас, доктор. Как говорится, любовь отыщется и в самых невероятных местах. Мистер Чапин больше не расстраивает меня, поскольку его брак соответствует моим предположениям. Кстати, это, по-видимому, проясняет и другой незначительный момент. Позвольте… Арчи, не попросишь ли мистера Фаррелла присоединиться к нам?

Я пошел и привел Фаррелла. Он был оживлен – надо думать, благодаря шотландскому виски. Он дружелюбно посмотрел на Вулфа.

– Мистер Фаррелл, ранее этим вечером вы заметили доктору Бертону, что удивительно, что не он оказался первым. Полагаю, вы имели в виду, первой жертвой в кампании мистера Чапина. За этим высказыванием стояла какая-то частность?

Фарреллу стало неловко.

– Я так сказал?

– Именно.

– Не помню. Наверное, я решил, что отпускаю шуточку, не знаю.

Вулф терпеливо пустился в объяснения:

– Доктор Бертон только что предоставил мне экзегезу брака Чапина и предшествующего занятия его жены. Я подумал, возможно…

– А-а, так он рассказал. – Фаррелл бросил быстрый взгляд на Бертона. – Тогда чего же вы хотите от меня?

– Не горячитесь, мистер Фаррелл. Позвольте мне спасти вашу жизнь, не скатываясь до неприязни. На этом основывалось ваше высказывание?

– Конечно. Но черт побери, какое отношение имеет к этому личная жизнь Лорри Бертона?! Или моя, или еще кого-то? Я полагал, что мы заплатим вам за то, что вы остановите… – Фаррелл осекся, огляделся по сторонам, и его лицо залила краска. Он закончил совершенно другим тоном: – Простите меня. На миг я совсем забыл.

– Забыли – что?

– Ничего такого важного. Лишь тот факт, что не плачу´ вам. В итоговых пятидесяти тысячах с лишним вы записали на меня лишь десять долларов. Ваши источники информации в курсе моего нынешнего положения. Вам когда-нибудь приходило в голову, с чем столкнулись архитекторы за последние четыре года? Даже квалифицированные. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году я спроектировал городскую ратушу для Балтимора. С тех пор я не мог получить… Вы, часом, не подумываете о постройке нового здания, мистер Вулф? Хотя бы телефонной будки, собачьей конуры, да чего угодно? С удовольствием предложил бы свой проект… Ох, черт! В общем, я забыл, что нахожусь здесь лишь ex officio[9], я не плачу за себя… Пойдем, Лорри, пойдем допьем. Тебе следует быть дома в постели, ты уж переставляешь ноги похуже моего. – Он взял Бертона под руку.

Они было двинулись к столу, но остановились, когда Вулф сказал:

– Мистер Фаррелл, я обязан зарабатывать ваши десять долларов точно так же, как и девять тысяч мистера Коллара. Если у вас есть какие-либо замечания…

– Черт побери, нет! У меня нет замечаний. И я не вношу десять баксов в общий котел на возмездие, я компенсирую их виски.

Джордж Пратт обратился к Кэботу:

– Пойдем, Ник, тоже немного подкрепимся.

Остальные последовали за ними. Алекс Драммонд остался в одиночестве у стола Вулфа. Он дернулся было присоединиться к процессии, однако тут же вернулся, взглянул на Вулфа своими блестящими глазками, подкрался к нему поближе и тихо произнес:

– Хм… Мистер Вулф, полагаю, ваши источники информации весьма хороши.

Вулф отозвался, не глядя на него:

– Они превосходны.

– Полагаю, так. У Гаса Фаррелла дела шли гладко всего-то не более двух месяцев, но я вижу, вам это известно. Хм… Интересно, не захотите ли вы просветить меня относительно другого пункта из вашего списка? Просто любопытно.

– Я не нанимался удовлетворять ваше любопытство.

– Нет. Но я поинтересовался. Почему вы назначили Гейнсу восемь тысяч, Бертону семь тысяч и так далее, а Ферди Боуэну только двенадцать? Он кое-что представляет собой на Уолл-стрит… Я имею в виду, действительно представляет. Разве нет? Фирма Гэлбрейта и Боуэна… – Драммонд заговорил еще тише. – По правде говоря, это больше, чем любопытство… Он контролирует несколько моих небольших вложений…

Вулф взглянул на него и отвел взгляд. Где-то с минуту я думал, что он не собирается отвечать, но он все-таки ответил, не открывая глаз:

– Не утруждайте себя умалением своих вложений. Их размер не скажется на вашей выплате мне, так как она уже вычислена и зарегистрирована. Что касается вашего вопроса, мои источники информации, может, и превосходны, но отнюдь не непогрешимы. Если мистер Боуэн отважится заявить, что я умалил его, я непредвзято рассмотрю его возражение.

– Конечно, – согласился Драммонд. – Но если бы вы могли сказать мне по секрету…

– Прошу меня извинить. – Вулф открыл глаза, поднял голову и немного повысил голос. – Джентльмены! Джентльмены, могу я поговорить с вами?

Они подошли к его столу – трое-четверо из угла с книжными стеллажами и контингент склонных к употреблению алкоголя из-за стола в нише. Двое-трое сидевших в креслах так в них и остались. Драммонд, чья кожа оказалась слишком толстой, чтобы покраснеть от вулфовского наждака, отбежал подальше. Майк Эйерс снова плюхнулся в кресло, вытянув ноги. Его рот раскрылся в широченном зевке, как вдруг он захлопнул его с выражением негодования и настороженного удивления. Я подумал было подойти к нему и оттащить от ковра, затем решил, что он все-таки сдержится. Вулф отдал должное гостям в присущей ему любезной манере:

– Становится поздно, и мне не хотелось бы задерживать вас сверх необходимости. Как я понимаю, мы пришли к соглашению…

Артур Коммерс прервал его:

– Я должен идти буквально через минуту, чтобы успеть на двенадцатичасовый поезд в Филадельфию. Мне поставить инициалы на этой бумаге?

– Благодарю вас, сэр. Не сейчас. Из нее нужно удалить одну фразу. Я попрошу мистера Кэбота подготовить экземпляры у себя в конторе завтра утром и переслать мне для распространения. – Он бросил взгляд на адвоката, и тот кивнул. – Благодарю. В этой связи, мистер Фаррелл, я хотел бы сделать вам предложение. Вы без гроша, но лицо у вас весьма смышленое. Пребывать в стесненных обстоятельствах не позор, всего лишь катастрофа. Вы можете мне помочь. Например, вы можете доставить или отправить копии меморандума членам лиги, которые не присутствовали этим вечером, и договориться об их сотрудничестве. Я буду платить вам двадцать долларов в день. Для вас найдется и другая небольшая работа.

Архитектор уставился на него:

– Вы мировой парень, мистер Вулф. Ей-богу, мировой! Вот только я не детектив.

– Мои требования будут умеренными и без всяких подвигов.

– Ладно. – Фаррелл засмеялся. – Двадцать долларов мне не помешают.

– Хорошо. Явитесь сюда завтра в одиннадцать. Теперь вы, доктор Бертон. Благодаря вашему знакомству с Полом Чапином с самого детства вы занимаете особое положение в моих замыслах. Не могли бы вы пообедать со мной завтра вечером?

Бертон без раздумий покачал головой:

– Сожалею, но я буду занят.

– Может, тогда заедете после обеда? Простите, что взамен не спрашиваю разрешения нанести визит к вам. У моего нежелания покидать дом более чем весомое обоснование.

Но Бертон снова покачал головой:

– Простите, мистер Вулф, я не смогу приехать… – Он помялся и продолжил: – А положа руку на сердце, попросту не приеду. Это все моя мягкость. Я не столь мягок относительно происходящего, как Энди Хиббард и Лео Элкус. Ведь я ответил «да» на ваш вопрос, что вы ставили этим вечером, хотя вы и сформулировали его довольно грубо. Конечно же, вы сделали так намеренно. Я ответил «да» и заплачу свою долю, но дальше этого не пойду. Я не стану обсуждать способы и средства изобличения виновности Пола Чапина и способствовать его осуждению и казни на электрическом стуле… Ох, только поймите меня правильно. Я вовсе не притворяюсь, будто отстаиваю некий принцип. Я полностью отдаю себе отчет, что это лишь предубеждение, коренящееся в моем характере. Я и пальцем не пошевелю, чтобы защитить Пола или уберечь его от последствий его преступлений. В сущности, поскольку все это можно считать личным делом между ним и мной, я готов уничтожить его посредством насилия, равного его собственному.

– Вы готовы? – Вулф так и раскрыл на него глаза. – Вы имеете в виду, что подготовились?

– Не специально. – Бертон выглядел раздраженным. – Не имеет значения, что за этим стоит. Кажется, я всегда слишком много болтаю, когда дело касается Пола Чапина. Господи, если бы только я никогда о нем не слышал! Если уж на то пошло, все бы мы этого хотели, конечно же. Я лишь имел в виду… Ладно, годами я хранил в ящике своего рабочего стола автоматический пистолет. Как-то вечером на прошлой неделе ко мне зашел Пол. Естественно, на протяжении многих лет он был желанным гостем в моем доме, хотя и заходил редко. На этот раз, из-за недавних событий, я отдал дворецкому распоряжение не пускать его дальше приемной и, прежде чем отправиться туда, достал из ящика пистолет и положил в карман… Именно это я и имел в виду. Я в полной мере готов применить личное насилие, если того потребуют обстоятельства.

– Сожалею о вашей слабости, доктор Бертон, – вздохнул Вулф. – Но за это вы могли бы, например, сообщить нам, в какой вечер мистер Чапин заходил к вам и чего он хотел.

– Это ничего вам не даст, – резко ответил Бертон. – Это было личное… То есть всего лишь невротичная чушь.

– Мечту Наполеона об империи тоже так называют. Очень хорошо, сэр. Держитесь во что бы то ни стало изорванных лохмотьев человечности, что на вас остались, – в этом отношении среди нас вполне достаточно полностью обнаженных. Что ж, мне остается как-то провести свое мероприятие, не раздевая вас. Хотел бы узнать, джентльмены, кто из вас был более остальных близок с мистером Хиббардом?

Они переглянулись. Джордж Пратт ответил:

– Мы все время от времени виделись с Энди.

Джулиус Адлер вмешался:

– Я бы сказал, из нас его ближайшим другом был Роланд Эрскин. И похвастался бы, что я был следующим.

– Актер Эрскин? – Вулф взглянул на часы. – Я надеялся, что он присоединится к нам после театра, но вряд ли в такое время. Полагаю, он работает.

– Он играет главную роль в «Железной пяте», – заметил Драммонд.

– Тогда пообедать со мной он не сможет. – Вулф обратился к Джулиусу Адлеру: – Не могли бы вы заглянуть ко мне завтра в два часа дня и привести с собой Эрскина?

– Возможно, – раздраженно ответил адвокат. – Полагаю, у меня получится. Вы не могли бы явиться в мою контору?

– Мне очень жаль, сэр. Правда, поверьте. Но насколько я знаю свои привычки, это представляется крайне невероятным. Вот если бы вы смогли устроить визит мистера Эрскина…

– Ладно. Посмотрю, что можно сделать.

– Благодарю. Вам лучше бежать, мистер Коммерс, иначе опоздаете на поезд. Еще один довод, причем один из убедительнейших, чтобы оставаться дома. Джентльмены, касательно нашего дела более не смею вас задерживать. Однако в связи с моим замечанием мистеру Коммерсу мне подумалось, что ни одна публикация до или со времен изобретения книгопечатания, ни один богословский трактат и ни одна политическая или научная догма никогда не были столь строго догматичны или же оскорбительно капризны в своих ограничениях, чем железнодорожное расписание. Если кто-либо из вас желает остаться на полчаса или около того, чтобы помочь мне изложить подробнее данный вопрос…

Редактор журнала Байрон, весь вечер не вылезавший из своей раковины, внезапно проснулся. Он вскочил с кресла и протиснул голову между плечами стоявших, чтобы посмотреть на Вулфа:

– А знаете, эту мысль можно развить в первоклассную статейку. Где-то шестьсот-семьсот слов. Вы могли бы назвать ее «Тирания колеса», с цветными полями, изображающими несущиеся поезда, самолеты и океанские лайнеры, – конечно же, у лайнеров нет колес, но вы что-нибудь сочините на сей счет, – если бы мне удалось уговорить вас, мистер Вулф…

– Боюсь, вам лишь удалось озадачить меня, мистер Байрон.

– Никогда не встречал человека, озадачить которого было бы столь же трудно, даже Эдди Байрону, – улыбнулся адвокат Кэбот. – Доброй ночи, мистер Вулф. – Он взял меморандум, сложил его и убрал в карман. – Я пришлю вам их утром.

Они начали собираться. Пратт и Фаррелл подняли Майка Эйерса на ноги и немного потрясли его. Байрон снова принялся уговаривать Вулфа, пока его не оттащил Адлер. Коммерс к тому времени уже ушел. Остальные двинулись в прихожую, и я вышел на улицу и стоял там, пока они надевали шляпы и пальто. Боуэн и Бертон удалились вместе, как и появились. Я придержал дверь Пратту и Фарреллу, пока они вытаскивали Майка Эйерса. Они ушли последними.

Затем я запер дверь, задвинул засов и направился на кухню за кувшином молока. Фриц сидел там и читал газету на французском, так и не сняв башмаков дворецкого, хотя и обожал после ужина облачаться в тапочки – из-за следов, оставленных на пальцах и ступнях войной для напоминания. Мы обменялись обычными фразами, что неизменно произносили при подобных обстоятельствах. Он сказал:

– Я принес бы тебе молоко, Арчи, если бы ты только попросил.

А я ответил:

– Если я могу пить его, то могу и носить.

В кабинете Вулф сидел, откинувшись на спинку кресла, с закрытыми глазами. Я поставил кувшин на стол, наполнил стакан, уселся и принялся потягивать его. В комнате было накурено, хоть топор вешай, несло различными алкогольными напитками, кресла стояли в беспорядке, а ковер повсюду усеивал пепел от сигар и сигарет. Мне это надоело, я поднялся и открыл окно.

– Закрой! – велел Вулф.

Я снова встал и закрыл его, потом налил еще один стакан молока и изрек:

– Этот Чапин сумасшедший, и уже далеко за полночь. Черт, я усну прямо сейчас!

Вулф и не подумал открыть глаза, также игнорируя меня и прочими способами. Я не унимался:

– А вы понимаете, что мы могли бы сорвать этот куш и избавиться от массы хлопот, просто устроив Полу Чапину небольшой несчастный случай? В Депрессию ценник на подобные происшествия начинается с пятидесяти баксов. Проявлять бережливость разумно.

– Спасибо, Арчи, – прошептал Вулф. – Когда я исчерпаю собственные методы, буду знать, что предпринять… Твой блокнот. – (Я открыл ящик и извлек блокнот и карандаш.) – Позвони мистеру Кэботу в контору в девять часов утра и убедись, что экземпляры меморандума будут здесь к одиннадцати, подготовленные для мистера Фаррелла. Узнай, где находятся отчеты агентства Бэскома и договорись забрать их. Наши люди будут здесь в восемь?

– Да, сэр.

– Одного из них пошли за отчетами. Троих приставь к Полу Чапину. Нам необходима полная регистрация его перемещений, и пускай звонят в случае чего-то важного.

– Даркин, Кимс и Гор?

– Это тебе решать. Но Сол Пензер должен выявить последние различимые следы Эндрю Хиббарда. Пусть позвонит мне полдвенадцатого.

– Да, сэр.

– Кэтер пускай займется прошлым Чапина, вне круга наших клиентов, особенно за последние два года. И как можно полнее. Он может преуспеть в извлечении благозвучного аккорда совместно с Дорой Чапин.

– Может, я сам бы мог этим заняться. Вероятно, она та еще чаровница.

– «Чаровница» происходит от слова «очаровывать». В таком случае на ближайшее будущее не поддавайся соблазнам. Твоей индивидуальной областью интересов будут смерти Харрисона и Дрейера. Сначала ознакомься с отчетами Бэскома, потом приступай сам. Там, где потребуется новое расследование и где по прошествии такого срока оно все еще будет представляться осуществимым, проведи его. По необходимости используй наших людей, но избегай расточительства. Не навещай никого из наших клиентов, пока с ними не повидается мистер Фаррелл. Это все. Поздно. – Вулф открыл глаза, сощурился и снова их закрыл, однако я заметил, что кончик его пальца описывает кружки на подлокотнике кресла.

– Может, – усмехнулся я, – у нас есть пятое-десятое на завтра-послезавтра, а может, прямо сейчас вы озабочены тем же, чем и я. Зачем этот мистер Чапин носит револьвер времен Гражданской войны со спиленным бойком курка, который не опаснее детского ружья с шариками?

– Я не озабочен, Арчи. – Однако его палец не остановился. – Я раздумываю над тем, благоразумно ли будет выпить еще одну бутылку пива перед сном.

– Вы и так выпили шесть после обеда.

– Семь. Одну наверху.

– Тогда, ради бога, прекратите! Возвращаясь к пушке Чапина – помните ли вы ту леди-наркоманку, которая носила коробку с пилюлями из муки в носке – в обычном месте для тайника, – а когда ее изъяли и решили, что она уже обыскана, настоящие у нее оставались в кромке подола? Конечно же, я не хочу сказать, что у Чапина непременно был при себе другой пистолет, я просто имею в виду, психологически…

– Боже мой! – Вулф оттолкнулся в кресле – конечно же, не стремительно, но все же решительно. – Арчи, усвой следующее. Как человек действия ты вполне сносен, даже достаточен. Но я ни минуты не потерплю тебя в качестве психолога. Я отправляюсь спать.

Глава 8

В разное время я слышал от Вулфа лишь несколько высказываний об убийстве. Однажды он заявил, будто ни один человек не способен совершить преднамеренное убийство и не оставить при этом никаких следов. А еще он сказал, что единственный способ совершить убийство и избегнуть разоблачения – это не проявлять изобретательность и не уповать на удачу, а действовать экспромтом. Дождаться подходящей минуты, не растеряться и нанести удар. Он добавил, что только тот, кто совершенно не торопится, может позволить роскошь прибегнуть к убийству экспромтом.

К вечеру вторника относительно смерти Уильяма Р. Харрисона, федерального судьи из Индианаполиса, я был убежден лишь в одном: если это и было убийством, то только экспромтом. И прямо здесь мне хотелось бы отметить еще кое-что: я знаю, что выше головы мне не прыгнуть. У меня есть свои пределы, и пока я не пытался их как-то расширить. Пол Чапин не пробыл в кабинете Вулфа вечером в понедельник и трех минут, как я понял, что он для меня та же китайская грамота: если бы разбираться в нем предстояло мне, то ему можно было бы и не волноваться. Когда люди начинают мудрить и усложнять, я запутываюсь. Но вот с картинами такого нет. С картинами – не важно, как много они содержат деталей, которые поначалу представляются неуместными, – я как рыба в воде. Во вторник в течение шести часов я изучал картину смерти судьи Харрисона: прочитал отчеты Бэскома, переговорил с шестерыми, в том числе и полчаса по междугородной с Филлмором Колларом, дважды поел – и пришел к трем заключениям: во-первых, если эта смерть была убийством, то экспромтом; во-вторых, если кто и убил Харрисона, то Пол Чапин; и в третьих, доказать сие столько же шансов, сколько и доказать, что честность есть лучшая политика.

Судья погиб почти пять месяцев назад, однако произошедшее с тех пор, начиная с доставленных почтой отпечатанных стихотворений, оживило их воспоминания. Пол Чапин приехал в Гарвард с Леопольдом Элкусом, хирургом, сын которого получал диплом. Судья Харрисон приехал из Индианаполиса по той же причине. Драммонд оказался там, как поведал мне Элкус, потому что ежегодно его переполняют сомнения, действительно ли он окончил крупный университет, и, чтобы рассеять их, он каждый июнь возвращается туда. Элкус весьма тепло относился к Драммонду – прямо как таксист к полицейскому. Кэбот и Сидней Ланг прибыли в Бостон по делам, а Боуэн гостил у Теодора Гейнса, – предположительно, они подготавливали какую-то финансовую сделку. Как бы то ни было, Филлмор Коллар связался с бывшими сокурсниками и пригласил их на выходные в свою усадьбу под Марблхедом. На вечеринку собралось больше дюжины гостей.

Вечером в субботу, после обеда, они гуляли по усадьбе, а с наступлением темноты направились к обрыву утеса высотой сто футов, у подножия которого о зубчатые скалы бьется прибой. Четверо, среди которых оказались Кэбот и Элкус, оставались в доме играть в бридж. Пол Чапин ковылял с любителями прогулок. Они разделились: одни отправились в конюшню проведать больную кобылу, другие вернулись в дом, а один-два отстали. Через час или чуть позже обнаружилось исчезновение Харрисона, хотя до полуночи никто особо не тревожился. Однако настал день, а с ним и отлив, и у подножия утеса обнаружилось его изрезанное и избитое тело, застрявшее между скалами.

Трагический несчастный случай и испорченная вечеринка – большей значимости смерти судьи не придавали, пока в среду каждому из них не пришло напечатанное стихотворение. О характере и исключительности Пола Чапина многое говорил тот факт, что никто из них ни на минуту не усомнился в смысле сего опуса. Как сказал Кэбот, какие-либо сомнения отмело сходство смерти Харрисона с несчастным случаем, от которого Чапин пострадал много лет назад. Через четыре дня среди них возникли крупные разногласия. Вечером в субботу человек по фамилии Мейер, проживавший в Бостоне, заявил, будто он ушел, оставив Харрисона сидящим на краю утеса и предупредив его в шутку, чтобы тот не забыл дернуть кольцо парашюта, в то время как поблизости не было ни одной живой души. Тогда все стали вспоминать про Чапина. Двое были уверены, что он ковылял рядом, когда группа направилась к дому, что он поднялся с ними на веранду. Боуэну казалось, что он видел Чапина в конюшне. Сидней Ланг видел его читающим книгу вскоре после возвращения группы и придерживался мнения, что тот не покидал своего места час или даже дольше.

Отныне в это была вовлечена вся лига, поскольку все они получили предупреждения. Однако они все равно так ничего и не добились. Двое-трое склонялись, что это лишь дурная шутка. Леопольд Элкус полагал, что Чапин невиновен, несмотря на предупреждения, и советовал искать виновного в другом месте. Некоторые – поначалу таких было весьма мало – рассматривали мысль обратиться в полицию, однако их отговорили, главным образом Хиббард, Бертон и Элкус. Коллар и Гейнс приехали из Бостона и попытались реконструировать события вечера и четко обрисовать перемещения Чапина, однако из-за разногласий у них ничего не вышло. В конце концов Бертон, Кэбот и Ланг были делегированы к Чапину.

Он лишь улыбался визитерам. По их настоянию Чапин описал свои действия памятного субботнего вечера, припомнив их однозначно и подробно. Он взобрался вместе с ними на утес и посидел там на скамейке, а ушел вместе с группой, которая возвращалась в дом. Он не заметил, что Харрисон уселся у обрыва. В доме, не будучи картежником, он устроился в кресле с книгой и так и проводил время, пока не поднялся шум из-за отсутствия Харрисона – где-то около полуночи. Такова была его история. Он не рассердился, хотя его и несколько уязвило, что лучшие друзья могли вообразить, будто он способен желать вреда одному из них, в то время как им должно быть прекрасно известно, что единственная борьба в его сердце ведется за главенство между привязанностью и благодарностью. Он улыбался, но был задет. Что же до полученного ими предупреждения, то тут дело обстояло по-иному. А что касается сего произведения, заявил он, то сожаление, что они заподозрили его не только в насилии, но и в угрозах дальнейшего насилия, переросло в возмущение по поводу обвинения в столь жалком образчике стихосложения. Чапин всесторонне и решительно раскритиковал его. Если в качестве угрозы это предупреждение еще и можно признать действенным, хотя сам-то он так не считал, то в качестве стихотворения оно отвратительно. Чапин и предположить не мог, что лучшие друзья способны обвинить его в подобном преступлении. С другой стороны, закончил Чапин, он осознает, что должен простить их, и прощает полностью и безоговорочно, поскольку ему совершенно ясно, что они изрядно напуганы, а потому их нельзя привлекать к ответственности.

Кто же тогда разослал предупреждения, если не он? Чапин понятия не имел. Естественно, это мог сделать любой, знавший о том происшествии и получивший сведения о недавнем. Одна гипотеза стоит другой, если только им не удастся обнаружить нечто конкретизирующее подозрения. Намек мог бы предоставить почтовый штемпель или сам отпечатанный текст. Возможно, им лучше заняться поисками пишущей машинки.

Комитет из троицы посетил Чапина в его квартире на Перри-стрит и сидел вместе с ним в комнатке, которую тот использовал в качестве кабинета. После своего услужливого предложения он поднялся, доковылял до пишущей машинки, похлопал по ней и улыбнулся:

– Уверен, этот постыдный хлам не был написан на ней, если только один из вас, парни, не прокрался сюда и не воспользовался ею без моего ведома.

Николас Кэбот проявил достаточно твердости и подошел к машинке, вставил в нее лист бумаги, напечатал на нем несколько строк, затем убрал его в карман и унес с собой. Проведенное впоследствии исследование показало, что Чапин не обманул. Комитет составил отчет, последовали обсуждения, но миновали недели, и вопрос сам собой сошел на нет. Большинство из них, немного застыдившись и придя к убеждению, что кто-то устроил злой розыгрыш, сочли себя обязанными продолжить дружеские отношения с Чапином. Насколько знали те шестеро, с которыми я разговаривал, ему об инциденте больше не напоминали.

Во вторник вечером я все это кратко изложил Вулфу. Он отозвался:

– Тогда смерть судьи Харрисона, замышленная либо Провидением, либо Полом Чапином, была импровизированной. Так забудем же о ней, чтобы она не захламила наш разум. Если бы мистер Чапин довольствовался смертью этого человека и обуздал порыв похвастаться, то мог бы считать себя благополучно отомщенным – в данном отдельном случае. Однако тщеславие его разоблачило. Он написал угрозы и всем разослал. А это было опасно.

– Насколько вы уверены?

– Уверен…

– Что он разослал угрозы.

– Разве я не сказал, что он это сделал?

– Ага. Простите, что я существую.

– Не стал бы брать на себя такую ответственность. Меня хватает лишь на прощение самого себя… Однако довольно о судье Харрисоне. В каком бы хаосе он сейчас ни обитал, позволим себе надеяться, что созерцает он его с более умудренной сдержанностью. Я рассказал бы тебе о мистере Хиббарде, но рассказывать нечего. Его племянница, мисс Эвелин Хиббард, сегодня утром наведалась ко мне.

– О, так она приходила. Я думал, она явится в среду.

– Она ускорила свой визит, получив отчет о собрании прошлым вечером.

– Проболталась о чем-нибудь новеньком?

– Мисс Хиббард ничего не смогла добавить к тому, что рассказала тебе в субботу вечером. Она снова тщательно обыскала квартиру при помощи сестры, однако не обнаружила ничего, что могло бы исчезнуть. Либо отлучка мистера Хиббарда оказалась для него непредвиденной, либо же он был необычайно смышленым и волевым человеком. Он очень любил две трубки, которые курил поочередно. Одна из них осталась на своем привычном месте. Мистер Хиббард не произвел каких-либо необычных снятий со счета в банке, так как всегда имел при себе крупную сумму наличными.

– Разве я не сказал вам про трубку?

– Может, и сказал. Сол Пензер, потратив целый день, не смог предложить ничего существенного. Газетчик на перекрестке Сто шестнадцатой улицы и Бродвея, несколько лет знавший мистера Хиббарда в лицо, видел, как тот спускался в метро между девятью и десятью часами вечера в прошлый вторник.

– И вся добыча Сола?

Вулф кивнул, наклонившись вперед доступным ему образом, и нажал кнопку на столе:

– Полиция тоже выяснила это, но не более, хотя с момента исчезновения мистера Хиббарда прошла целая неделя. Утром я звонил инспектору Кремеру и мистеру Морли в контору окружного прокурора. Как ты знаешь, они делятся информацией только под ростовщические проценты, однако я сделал вывод, что они исчерпали даже догадки.

– Морли сдал бы вам лишнюю карту в любое время.

– Возможно, но не сейчас, когда у него на руках ничего нет. Сол Пензер следует моему предложению, но оно почти ничего не обещает. В его стараниях в одиночку собирать факты особого смысла нет. Если мистер Чапин отправился на прогулку с мистером Хиббардом и столкнул его с моста в Ист-Ривер, вряд ли Сол будет нырять за трупом. Рутинные средства полиции и людей Бэскома перекрывали, да и перекрывают возможности подобного рода. Что до мистера Чапина, допрашивать его тоже будет бесполезно. И Бэскому, и полиции он сказал, что прошлый вторник провел в своей квартире, и жена подтверждает его слова. Никто из соседей как будто не видел, что он выходил на улицу.

– Вы что-то предложили Солу?

– Просто чтобы занять его. – Вулф налил бокал пива. – Однако на другом фронте мы неожиданно добились успеха. Мистер Фаррелл получил согласие двадцати человек – всех, кроме доктора Элкуса, в городе и всех, кроме одного, за пределами, по телефону. Мистер Питни Скотт, таксист, исключен из этих статистических данных. Его доля слишком мала, но ты мог бы при случае взглянуть на него. Он интересует меня в другом отношении, пускай и незначительно. Копии меморандума были разосланы с возвратом. Мистер Фаррелл также собрал предупреждения – все экземпляры, кроме тех, что находятся в полиции. Будет неплохо…

Зазвонил телефон. Я вздрогнул и чуть не опрокинул стакан молока, потянувшись за трубкой. Я всегда такой, когда у нас дело, и, полагаю, никогда с этим не справлюсь. Если бы я, только-только поймав десять знаменитых убийц, был бы занят поисками парня, бросившего в турникет метро металлическую чушку вместо жетона, то вздрогнул бы даже при виде Фрица, идущего открывать дверь.

Я выслушал пару слов и кивнул Вулфу:

– Это Фаррелл.

Вулф снял трубку, и я стал слушать их разговор. Они говорили от силы минуты две. Повесив трубку, я возопил:

– Что-что?! Фаррелл приглашает мистера Как-Его-Там на ланч в клубе «Гарвард»? Вы разбрасываетесь деньгами, как пьяный матрос!

Вулф почесал нос:

– Это не я разбрасываюсь. Мистер Фаррелл разбрасывается. Естественно, приличия обяжут меня оплатить ланч. Я попросил мистера Фаррелла встретиться с мистером Оглиторпом. И вовсе не намеревался его кормить. Мистер Оглиторп из фирмы, которая издает книги Чапина, и мистер Фаррелл немного с ним знаком.

– Ага, попались! – ухмыльнулся я. – Полагаю, вы хотите, чтобы он издал ваше эссе «Тирания колеса». Как продвигается работа?

Вулф пропустил мою шутку мимо ушей и объяснил:

– Этим утром у себя наверху я двадцать минут размышлял, какое же место Пол Чапин выбрал бы для печати того, что не должно вывести на его след. Предположение в одном из отчетов Бэскома, будто у Чапина имеется двойной набор литерных рычагов для машинки, которые он при случае и меняет, я отверг как младенческое. И не только потому, что замена литер слишком трудна и утомительна, но и по той причине, что запасной набор пришлось бы прятать где-нибудь поблизости, а это было бы рискованно. Нет. Не то. Далее, есть старый прием: пойти в машинописное бюро и воспользоваться одной из их машинок, выставленной на продажу. Но визит Пола Чапина, с его-то хромотой, несомненно, запомнился бы. Данная версия исключается еще и потому, что все три предупреждения напечатаны на одной и той же машинке. Я обдумал и другие возможности, в том числе и изученные Бэскомом, и одна из них как будто подала надежду, пускай и слабую. Мистер Чапин мог заглянуть в контору своего издателя и, желая подправить рукопись или же просто написать письмо, попросить о любезности воспользоваться пишущей машинкой. Я рассчитываю, что мистер Фаррелл выяснит нечто подобное, а потом, возможно, сможет и получить разрешение мистера Оглиторпа сделать образец печати машинки, которой Чапин пользовался, а если таковая неизвестна, то всех машинок в конторе.

– Не так уж и глупо, – кивнул я. – Удивлен, что мистер Фаррелл все еще способен расплатиться в клубе «Гарвард».

– Когда человек определенного склада вынужден существенно ограничивать себя в финансовом плане, первым делом он оставляет семью и только потом уже клуб. Это, кстати, напомнило мне, что сегодня днем я выплатил мистеру Фарреллу двадцать долларов. Запиши это, пожалуйста. Еще можешь отметить в списке тех, кто поставил свои инициалы под меморандумом, и подшить копии. И занеси, что у нас появился еще один вкладчик, мисс Эвелин Хиббард. Я договорился с ней этим утром. Сумма – три тысячи долларов. – Он вздохнул. – Ввиду изменившихся обстоятельств я значительно урезал те десять тысяч, что она предлагала в субботу.

Нечто подобное я и ожидал. Я занес в книгу расходов запись о Фаррелле, однако список доставать не стал. Мне хотелось как следует прочистить горло, но я прекрасно знал, что это не сработает, поэтому просто сглотнул. Потом убрал расходную книгу и повернулся к Вулфу:

– Поймите, сэр, я вовсе не обвиняю вас, что вы пытаетесь меня надуть. Я знаю, вы просто забыли об этом.

Он открыл глаза и уставился на меня:

– Арчи, ты опять говоришь загадками. Что на этот раз?

– Нет, сэр. Все предельно открыто. Вы просто забыли, что мисс Эвелин Хиббард – мой клиент. Мой. По вашему предложению я заезжал к ней в субботу. Вы не смогли взяться за ее дело, потому что у вас на уме было другое. Помните, сэр? В связи с чем любое соглашение, на которое она могла бы пойти, конечно же, должно было заключаться только с моего согласия и рекомендации.

Вулф все так же сидел, раскрыв глаза. Он прошептал:

– Вздор! Детские трюки! И не пытайся настаивать.

Я вздохнул, стараясь как можно правдоподобнее изобразить его собственный вздох.

– Мне самому неловко. Правда. Но это единственное честное дело, что мне остается, – защищать своего клиента. Конечно же, вы понимаете всю этичность сего, не мне вам объяснять…

Он перебил меня:

– Нет! По мне, именно ты уклоняешься от объяснений. И сколько бы ты посоветовал заплатить своей клиентке?

– Тысячу баксов.

– Вздор! В свете ее изначального предложения…

– Ладно-ладно. Не буду торговаться. Сойдемся на двух тысячах. И ни цента больше. Я настаиваю.

Вулф прикрыл глаза:

– Договорились, черт бы тебя побрал! Запиши это. А теперь доставай блокнот. Завтра утром…

Глава 9

Ранним утром в среду, когда я сидел на кухне с «Таймс», хотя и не особенно обращая на нее внимание, так как мысли мои были заняты планированием дня, и уже приканчивал вторую чашку кофе, из путешествия к входной двери вернулся Фриц и объявил, что со мной хочет повидаться Фред Даркин. Единственное, когда я не переношу, что меня отвлекают, – это два последних благотворных глотка утреннего кофе, так что я лишь кивнул и даже не подумал поторопиться. Когда я зашел в кабинет, Фред уже сидел там и хмурился на свою шляпу на полу, где она оказалась в результате его безуспешной попытки закинуть ее на спинку моего кресла. Ему это никогда не удавалось. Я поднял шляпу, вручил ему и объявил:

– Ставлю доллар, что тебе не удастся это и с десяти попыток.

Он покачал своей большой ирландской башкой:

– Нет времени. Я работаю. Просто ждал, пока ты наковыряешься в зубах. Могу я повидаться с Вулфом?

– Черт, ты же отлично знаешь, что нет! До одиннадцати часов мистер Ниро Вулф – садовод.

– Угу. Это особый случай.

– Недостаточно особый для этого. Выкладывай начальнику штаба. Что, хромоногий поднял дымовую завесу? Почему не следишь за ним?

– Я сменяю Джонни в девять. К тому времени буду на месте. – Даркин взял свой головной убор за поля, прищурился на спинку кресла, снова метнул шляпу и промазал на целую милю. Он крякнул от досады. – Слушай, Арчи, это провал.

– Что еще случилось?

– Ну, вы поставили нас троих следить за ним двадцать четыре часа в сутки. Когда Вулф тратит так денежки, значит дело серьезное. Ему действительно нужен распорядок этого типа. Еще ты разрешил нам пользоваться такси когда угодно, ну и так далее. В общем, это провал. Чапин проживает в многоквартирном доме номер двести три на Перри-стрит, шесть этажей и лифт. Он живет на пятом. У дома есть большой задний двор с парой деревьев и кустарниками, а по весне он весь в тюльпанах. Лифтер сказал, аж три тысячи тюльпанов. Но смысл в том, что двор относится и еще к одному дому, выходящему на Одиннадцатую улицу и построенному тем же самым домовладельцем. И что из того? А то, что всякий, кто захочет, может выйти из дома на Перри-стрит через задний вход, а не через парадный. Для этого надо всего лишь пересечь двор, пройти по коридору – и ты на Одиннадцатой. Естественно, точно так же можно и вернуться, если есть желание. Поэтому, устроившись в табачной лавке на другой стороне Перри-стрит и не отрывая глаз от двести третьего дома, я вижу в этом столько же смысла, как если бы караулил у одного из туннельных выходов «Янки-стэдиума» женщину в темной шляпке. Не то чтобы меня сюда что-то пригнало, моя единственная беда – моя честность. Просто хотел повидаться с Вулфом и рассказать ему, за что он мне платит.

– Мог бы и позвонить ему вчера вечером.

– Не мог. Прошлым вечером я загулял. Это была моя первая работа за месяц.

– Что-нибудь из денег на расходы осталось?

– Хватит на пару дней. Я научился самоконтролю.

– Ладно. – Я поднял его шляпу и положил на свой стол. – Ну и хорошую же картинку ты нарисовал. Да уж! Как мне представляется, единственный выход – поставить еще троих на Одиннадцатую улицу. Уж этого-то точно хватит, шесть хвостов на одного калеку и…

– Подожди минутку, – махнул Фред на меня рукой. – Это еще не все. Другая неприятность в том, что регулировщик на углу собирается упечь нас в кутузку. За блокирование улицы. Нас слишком много на одного этого калеку. Один городской топтун, наверное, из убойного отдела, я не узнаю его, и другой, такой невысокий, в коричневой кепке и розовом галстуке, наверняка человек Бэскома. Его я тоже не знаю. Вот как тебе такое, например. Вчера днем перед парадным дома номер двести три остановилось такси, через минуту из здания проковылял Чапин со своей тростью и сел в него. Ты бы видел, какая там началась толкотня. Как на Пятой авеню перед собором Святого Патрика в час дня в воскресенье, вот только Перри-стрит немного узковата. Как раз подъезжало другое такси, я обогнал городского и запрыгнул в него, и ему пришлось пробежать полквартала, чтобы поймать следующее. Парень Бэскома сел в четвертое, которое, по-видимому, поджидало его. Я хотел было крикнуть Чапину, чтобы он подождал минутку, пока мы не выстроимся, но в этом не было необходимости. Все закончилось благополучно, его водитель двигался медленно, и никто из нас его не упустил. Он приехал в клуб «Гарвард», пробыл там пару часов, потом остановился на Мэдисон-авеню у дома двести сорок восемь, а затем вернулся домой. И все мы следовали за ним. Как на духу, Арчи. Все трое, но я был первым.

– М-да… Звучит здорово.

– Так все и было. Я постоянно оглядывался, все ли с ними в порядке. Во время этой поездки мне в голову пришла идея. А почему бы нам не подружиться? Вы ставите еще одного человека, и он вместе с бэскомовским и городским детективами смог бы перекрыть Одиннадцатую улицу, а Перри-стрит удалось бы тогда немного разгрузить. Полагаю, сейчас они стоят по двенадцать часов, может, у них есть смена, не знаю. Как тебе идея?

– Тухло. – Я встал и протянул ему шляпу. – Ничего хорошего, Фред. Отбой. Вулф не пользуется заимствованной слежкой. Возьму еще троих в «Метрополитен», и закроем Одиннадцатую улицу. Стыд и позор! Ведь я говорил тебе, что Вулф хочет накрыть его, как мышь банкой. Отправляйся назад работать и не вздумай упустить его. В той пробке, как ты ее описал, веселого мало, но все-таки старайся как можешь. Я свяжусь с Бэскомом, и, может, он отзовет свою ищейку. Я и не знал, что у него еще остались деньги на расходы. А теперь иди, у меня кое-какие поручения, которые не про тебя.

– Мое время начинается в девять.

– Все равно проваливай! А, ладно, одна попытка, всего одна. Четвертак против десяти центов.

Он кивнул, поерзал в кресле, чтобы удобно устроиться, и запустил шляпу. Ему почти удалось это: шляпа провисела на спинке какую-то долю секунды и только потом упала. Даркин выудил из кармана десятицентовик, протянул мне и ушел.

Сначала я подумал было побежать наверх к Вулфу и получить от него добро на перекрытие Одиннадцатой улицы, но времени было всего лишь двадцать минут девятого, а мне всегда становилось не по себе при виде Вулфа в постели, попивающего шоколад под этим балдахином из черного шелка, не говоря уже о том, что он непременно устроит скандал, поэтому я позвонил в агентство «Метрополитен» и предоставил им всю необходимую информацию, заказав лишь шестидолларовых агентов, потому что все равно это было для галочки. Я не представлял, зачем Чапину прибегать к каким-то ухищрениям вроде черного хода. Потом потратил минутку на размышления, кто же продолжает пользоваться услугами Бэскома, и решил позвонить ему в надежде, вдруг да расколется, однако никто не ответил. Из-за всего этого я немного выбился из собственного графика, поэтому поспешно надел шляпу и пальто и двинулся в гараж за «родстером».

В своих блужданиях днем ранее я собрал кое-какие факты о деле Дрейера. Юджин Дрейер, галерист, был обнаружен мертвым в кабинете своей галереи на Мэдисон-авеню возле Пятьдесят шестой улицы утром двадцатого сентября, в четверг. Тело нашли трое полицейских, в их числе лейтенант, взломавшие дверь по ордеру. К тому времени Дрейер был мертв около двенадцати часов, причиной смерти послужило отравление нитроглицерином. После завершения расследования полиция объявила случай самоубийством, и коронер подтвердил данное заключение. Однако в следующий понедельник прибыло второе предостережение. Его получили все. В кабинете Вулфа находилось уже несколько его экземпляров, и в нем говорилось следующее:

Два.

Ты должен был убить меня!

Два.

Пусть не было обрыва, скал, что поджидали там внизу,

Чтобы душа рассталась с телом; и без игривых волн,

Чтобы слизнуть ее, очистить от грехов,

Я поработать вместе дал лисице со змеей.

Они нашли убийственное масло, сладковато-жгучее,

Сокрытое в пилюлях, что растворяются легко.

И я, Хозяин их,

Нашел я время, безопасный путь к его устам,

И сосчитал я: два.

Один и два. Меж ними восемьдесят долгих дней.

Но ждите терпеливо. Я не спешу, но действую наверняка.

Три, и четыре, и пять, и шесть, и семь…

Ты должен был убить меня!

Вулф сказал, что это стихотворение лучше, чем первое, потому что короче и в нем есть две неплохие строчки. Я поверил ему на слово.

Тут же разразился сущий ад. Они позабыли о грубых шутках и воззвали к копам и конторе окружного прокурора, чтобы те вернулись и схватили его. Самоубийство даже не рассматривалось. Когда я узнал подробности тех заморочек, что начались после второго стихотворения, то подумал: Майк Эйерс, пожалуй, был не так уж и не прав, предлагая переименовать Лигу искупления в Страусиную лигу. Единственными, кто как будто не схлопотал острый приступ дрожи в коленках, оказались доктор Бертон и хирург Леопольд Элкус. Хиббард перепугался так же, как и остальные, а то и больше, но по-прежнему выступал против привлечения полиции. Очевидно, он готов был дрожать в своей постели, хотя приготовился и к жертвоприношению. Элкус, конечно же, являлся непосредственным участником событий, но к этому я как раз подхожу.

Моя встреча с Элкусом в ту среду была назначена на полдесятого, но я выехал заранее, потому что хотел остановиться у Пятьдесят шестой улицы и взглянуть на галерею Дрейера, где все произошло. Я прибыл на место незадолго до девяти. Теперь его занимала не галерея, а книжный магазин. Женщина среднего возраста с бородавкой над ухом оказалась весьма любезной и сказала, что, конечно же, я могу осмотреться, однако из этого мало что вышло, поскольку все изменилось. Комнатка справа, где вечером в ту среду проводилась встреча, а на следующее утро обнаружили тело, так и осталась кабинетом – со столом, пишущей машинкой и так далее, но множество стеллажей явственно были новыми. Я позвал женщину, и она зашла в кабинет. Я указал на дверцу в задней стене и поинтересовался:

– Не могли бы вы сказать, это и есть тот шкаф, где мистер Юджин Дрейер хранил ингредиенты для смешивания коктейлей?

Вид у нее был озадаченный.

– Мистер Дрейер… О… Это человек…

– Человек, который совершил самоубийство в этой комнате, да, мадам. Похоже, вы не знали об этом.

– Ах да… – Она казалась испуганной. – Я не осознавала, что это произошло прямо в этой комнате… Конечно же, я слышала об этом…

– Благодарю вас, мадам, – ответил я, вышел из магазина и сел в «родстер».

Люди, выпавшие из жизни с прошлого Рождества и до сих пор не понявшие этого, неизменно меня раздражают, и все, что я могу им предложить, – это вежливость, да и той чертовски немного.

Леопольд Элкус все еще существовал, как я выяснил, встретившись с ним в его кабинете, но вот парнем оказался весьма грустным. Роста он был среднего, с большой головой, большими руками и серьезными черными глазами, взгляд которых неизменно ускользал от собеседника, казался обращенным внутрь. Он предложил мне сесть и дружеским мягким тоном произнес:

– Понимаете, мистер Гудвин, я встречаюсь с вами, только чтобы оказать любезность своим друзьям, попросившим меня об этом. Я уже объяснил мистеру Фарреллу, что не поддержу предприятие вашего нанимателя. И не окажу никакой помощи.

– Ладно, – ухмыльнулся я. – Я пришел не собирать объедки, доктор Элкус. Я всего лишь хочу задать несколько вопросов о девятнадцатом сентября, когда умер Юджин Дрейер. Вопросы по фактам.

– Я уже ответил на все вопросы, какие вы только можете задать. Несколько раз полиции и еще этому невероятно невежественному детективу…

– Правильно. Пока мы с вами соглашаемся. В порядке любезности вашим друзьям почему бы вам не ответить на них еще раз, а? Общаться с копами и Делом Бэскомом, а потом дать от ворот поворот Ниро Вулфу и мне… Ну, это как если бы…

– Отцеживать комара и проглотить верблюда, – грустно улыбнулся он.

Бог мой, этот парень познал всю глубину печали!

– Ага, вроде того. Вот только если бы вы видели Ниро Вулфа, комаром его точно не назвали бы. Значит, дело обстоит так, доктор Элкус. Я знаю, что вы не станете помогать в поисках улик против Пола Чапина. Но в этом деле Дрейера вы мой единственный источник информации из первых рук, поэтому я и вынужден надоедать вам. Насколько мне известно, второй свидетель, искусствовед, отбыл домой в Италию.

– Мистер Сантини отплыл некоторое время назад, – кивнул он.

– Тогда остаетесь только вы. Пожалуй, бессмысленно пытаться задавать вам массу каверзных вопросов. Почему бы вам просто не рассказать о том, что произошло?

– Полагаю, – вновь грустно улыбнулся он, – вам известно, что двое-трое моих друзей подозревают меня в лжесвидетельстве, чтобы покрыть Пола Чапина?

– Ага. А вы лгали?

– Нет. Я никогда бы ни покрыл его, ни навредил бы ему ложью. А история такова, мистер Гудвин. Вы, конечно же, знаете, что Юджин Дрейер приходился мне старинным другом, в университете мы учились в одной группе. До Депрессии дела в его картинной галерее шли весьма успешно. Время от времени кое-что покупал у него и я. Добиваться успеха мне не надо было, поскольку состояние досталось мне в наследство. Моя же репутация как хирурга является побочным эффектом моего убеждения, что под наружностью что-то да неладно у всех людей без исключения. Ну и по чистой случайности я обладаю уверенными и искусными руками.

Я бросил взгляд на его большие руки, лежавшие на коленях, и серьезные черные глаза.

– Шесть лет назад, – продолжил он, – я сделал Юджину Дрейеру предварительный заказ на три полотна Мантеньи[10] – два маленьких и одно побольше. Цена составляла сто шестьдесят тысяч долларов. Картины находились во Франции. Пол Чапин в то время как раз был в Европе, и я написал ему с просьбой взглянуть на них. Получив от него ответ, я сделал заказ. Возможно, вам известно, что Пол Чапин десять лет пытался стать художником. Его работы демонстрировали прекрасную восприимчивость, но вот манера была странноватой, и он совершенно не обладал чувством формы. В общем, его картины вызывали интерес, но назвать их хорошими было нельзя. Говорят, сейчас он нашел себя в литературе… Но я не читаю романов.

Картины прибыли, когда я был завален работой и даже не мог позволить себе выкроить свободное время изучить их надлежащим образом. Просто принял и заплатил за них. Особого удовольствия они мне не доставили. Я предпринимал множество попыток подружиться с этими полотнами, но они неизменно отвергали мои авансы грубо и даже жестко, что смущало и раздражало меня. Поначалу я не подозревал в них фальшивок, просто не мог поладить с ними. Однако несколько замечаний кое-каких специалистов в итоге возбудили у меня подозрения. В сентябре, уже почти два месяца назад, нашу страну посетил Энрико Сантини, который знает Мантенью так же, как я – человеческие внутренности. Я попросил его взглянуть на мои картины, и он объявил их подделками. Затем мистер Сантини сообщил, что ему известно их авторство – некоего талантливого парижского жулика, – и что ему представляется невозможным, чтобы какой-то авторитетный торговец принял их за настоящие.

Пожалуй, именно то неудобство, что эти картины причиняли мне на протяжении пяти лет, больше, чем что-либо другое, и заставило меня поступить с Дрейером так, как я поступил. Обычно я чересчур неуверен в собственных убеждениях, чтобы проявлять хоть какую-то жесткость, но на этот раз не испытывал ни малейших сомнений. Я заявил Юджину, что желаю вернуть картины и получить деньги назад немедленно. Он ответил, что денег у него нет, и это мне было хорошо известно, поскольку я уже год одалживал ему значительные суммы, чтобы он хоть как-то держался на плаву. Тем не менее я настоял, что он должен их найти, иначе последствия не заставят себя ждать. Подозреваю, под конец я, по своему обыкновению, дал бы слабину и согласился бы на любой компромисс, но, к сожалению, особенность моего характера такова, что временами я проявляю необычайную решительность в достижении цели, как раз когда твердость уже должна бы и пошатнуться. К тому же, как на грех, мистер Сантини вот-вот собирался вернуться в Италию. Юджин потребовал встречи с ним. Конечно же, с его стороны это был всего лишь блеф. Мы договорились, что я зайду к нему в пять часов в среду вместе с мистером Сантини и Полом Чапином. Присутствие Пола объяснялось тем, что он осматривал картины во Франции. Я подозревал, что Юджин условился с ним о поддержке, но, как оказалось, в этом он, по-видимому, допустил ошибку. Мы прибыли. Учтивость Юджина…

Я прервал его:

– Минуточку, доктор. Пол Чапин приехал в галерею раньше вас?

– Нет. Мы прибыли вместе. Я был на своей машине и забрал его из клуба «Гарвард».

– Может, он заглядывал туда ранее днем?

– Глубокоуважаемый сэр… – Элкус печально взглянул на меня.

– Ладно. Вы этого не знали. Но продавщица все равно сказала, что не заглядывал.

– Понятно. Так вот, учтивость Юджина была мучительной, так как не могла скрыть нервозность. Он судорожно, сам не свой, сделал нам виски с содовой и льдом. Я был смущен и потому бесцеремонен. Я попросил мистера Сантини огласить его заключение, что он и сделал, заблаговременно изложив его в письменной форме. Юджин возразил ему. Они начали спорить. Юджин несколько вышел из себя, но мистер Сантини оставался невозмутимым. Наконец Юджин обратился к Полу, явственно рассчитывая на поддержку. Пол улыбнулся всем нам улыбкой, исходящей из мальпигиевых телец[11], и спокойно и кратко высказался. Через три месяца после осмотра картин – спустя месяц после их отправки в Нью-Йорк – он однозначно выяснил, что картины были нарисованы в тысяча девятьсот двадцать четвертом году Васселом, величайшим фальсификатором столетия. Именно этого человека мистер Сантини и называл ранее. Пол добавил, что молчал об этом, поскольку его привязанность к Юджину и ко мне столь велика, что он не мог решиться на какой-либо шаг, который, несомненно, повредил бы кому-то из нас. Я опасался, что Юджин упадет в обморок. Он явственно был как уязвлен, так и изумлен. Я, естественно, от смущения и слова вымолвить не мог. Мне так и не удалось выяснить, обманул ли меня Юджин в отчаянии, или же его самого надули. Мистер Сантини поднялся. Я тоже, и мы ушли. С нами и Пол Чапин. На следующий день в полдень я узнал, что Юджин совершил самоубийство, выпив нитроглицерин – очевидно, через несколько минут, максимум через час после нашего ухода. Новость настигла меня, когда ко мне в кабинет явилась полиция с допросом.

Я кивнул и какое-то время просто сидел, глядя на него, затем внезапно выпрямился в кресле и выпалил:

– Что заставило вас считать, что это было самоубийство?

– Ну же, мистер Гудвин… – Он улыбнулся мне даже печальнее прежнего. – Неужели все детективы одинаковы? Вам прекрасно известно, почему я считаю это самоубийством. К такому выводу пришла полиция, и на это указывают все обстоятельства.

– Виноват, – ухмыльнулся я. – Я ведь обещал обойтись без каверзных вопросов, не так ли? Если вы готовы допустить, что детективу в голову может прийти какая-либо идея, то моя вам известна. Была ли у Пола Чапина возможность подбросить нитроглицериновые пилюли в виски Дрейера? У того невежественного детектива и всех великолепных копов, судя по всему, сложилось впечатление, будто вы уверены, что такой возможности у него не было.

Доктор Элкус кивнул:

– Я потрудился создать подобное впечатление. Вы, естественно, в курсе, что и мистер Сантини согласен со мной. Мы совершенно уверены, что Пол не мог этого сделать. Он приехал в галерею вместе с нами, и в кабинет мы зашли все вместе. Пол сидел слева от меня, возле двери, по меньшей мере в шести футах от Юджина. Единственный стакан, к которому он прикасался, был его собственный. Юджин приготовил напитки и раздал стаканы, а второй порции уже не последовало. Когда мы покидали кабинет, Пол вышел в дверь передо мной. А мистер Сантини удалился первым.

– Ну да. Именно так в протоколе. Но в скандале, подобном этому, где столько волнений, наверняка были всякие перемещения, кто-то вставал и садился, кто-то ходил туда-сюда…

– Ничего подобного. Никто не волновался, кроме, пожалуй, Юджина. Он единственный вставал из кресла.

– Переодевал ли он пиджак, надевал ли его и так далее, после того как вы пришли в галерею?

– Нет. Он был в визитке. И он не переодевался.

– Пузырек с остатками нитроглицерина был обнаружен в кармане его пиджака.

– Понятно.

Я откинулся назад и снова внимательно посмотрел на него. Я отдал бы «родстер» и пару покрышек в придачу, чтобы узнать, врет ли он. Он был так же непонятен мне, как и Пол Чапин. Мне явно было не по зубам то, что я в нем видел. Я зашел с другой стороны:

– Не придете ли вы завтра в час дня на ланч с мистером Ниро Вулфом?

– К сожалению, нет. Я буду занят.

– В пятницу?

– Нет, – покачал он головой. – Ни в какой день. Вы допускаете ошибку относительно меня, мистер Гудвин. Я вовсе не узел, который надо развязать, и не орешек, чтобы расколоть. Оставьте надежду, что я ввожу вас в заблуждение, как большинство остальных. Я действительно столь же прост, каковым и кажусь. И оставьте надежду доказать вину Пола Чапина в смерти Юджина Дрейера. Это невозможно. Я знаю, я там был.

– Может, тогда в субботу?

Он покачал головой и улыбнулся, все так же грустно. Я встал, взял шляпу и поблагодарил его. Но прежде чем направиться к двери, все-таки поинтересовался:

– Кстати, вы ведь читали то, второе предупреждение, что написал Пол Чапин… ну или кто-то другой. Нитроглицерин и вправду маслянистый и сладковато-жгучий?

– Я хирург, а не фармаколог.

– Ну хотя бы предположите.

Он улыбнулся:

– Нитроглицерин, несомненно, маслянистый. Говорят, со сладковатым и жгучим привкусом. Никогда не пробовал.

Я вновь поблагодарил его, вышел из кабинета, затем на улицу, сел в «родстер» и нажал на стартер. По дороге я размышлял о том, что доктор Леопольд Элкус относится именно к тому типу людей, которые зачастую привносят в жизнь досадные неприятности. Пока еще у меня никогда не возникало серьезных затруднений из-за отъявленного лжеца, но вот человек, который предположительно говорит правду, – безусловный геморрой. И из-за состояния дела Харрисона, а теперь еще и этого я заподозрил, будто начинаю смутно осознавать, что состряпанный Вулфом меморандум вот-вот превратится в обычный лист бумаги, который можно будет использовать для всего, что только придет в голову, если нам не удастся расколоть историю Элкуса.

Ранее я намеревался снова остановиться возле Пятьдесят шестой улицы, чтобы еще раз взглянуть на галерею Дрейера, но, выслушав Элкуса, пришел к выводу, что лишь понапрасну потрачу время, учитывая произошедшие в нем изменения. Так что я направился домой. Лучшее, что на тот момент пришло мне в голову, – это переговорить с Сантини. Полиция допросила его лишь раз, поскольку он отплывал в Италию вечером того же четверга, когда, естественно, предупреждения еще не были получены и особых подозрений у них не возникло. У Вулфа имелись связи в нескольких европейских городах, и в Риме проживал один довольно смышленый парень, неплохо проявивший себя в деле уитморовских облигаций. Мы могли бы телеграфировать ему, чтобы он занялся Сантини, и, может, тогда сдвинулись бы с мертвой точки. Мне оставалось лишь убедить Вулфа, что на трансатлантическую депешу стоит потратить около девяноста девяти долларов.

Было без четверти одиннадцать, когда я вернулся. В кабинете надрывался телефон, и потому я прошел прямо в пальто и шляпе. Хотя я и знал, что Вулф в конце концов ответит на звонок наверху, но все равно решил, что стоит снять трубку самому. Это оказался Сол Пензер. Я поинтересовался, чего он хочет, и он ответил, что хочет отчитаться. Я спросил о чем, а он сказал, ни о чем, просто отчитаться. Меня уже и без того все кругом раздражало, так что я взял язвительный тон. Выдал Солу, что если уж ему не удалось обнаружить живого или мертвого Хиббарда, то тогда, быть может, у него получится состряпать более-менее сносное чучело. Сказал, что сам только что обломался с другой стороной дела, и если его успехи такие же, как и мои, то ему лучше явиться в кабинет с колодой карт, а потом бросил трубку.

Мне потребовалось минут пять, чтобы обнаружить в папке адрес римского детектива. Вулф спустился вовремя, точно в одиннадцать. Пожелал мне доброго утра, принюхался к воздуху и уселся за свой стол. Мне не терпелось приступить к делу, но я знал, что придется подождать, пока он не просмотрит почту, не расставит орхидеи в вазе, не опробует ручку на предмет работоспособности и не даст звонок принести пиво. После всех этих деяний он прошептал мне:

– Решил рискнуть выйти?

– Я выкрался из дому полдевятого и только вернулся. Как раз звонил Сол. Еще пять центов потрачено впустую. Если желаете выпятить губы, то есть затруднения, над которыми стоит поломать голову.

Фриц принес пиво, и Вулф налил себе стакан. Я рассказал ему все об Элкусе, до последнего слова, даже про то, что нитроглицерин маслянистый и сладковато-жгучий. Мне подумалось, что в таком случае у него, возможно, появятся какие-нибудь мысли. Затем я выложил ему собственную мысль о римлянине. Как я и ожидал, Вулф сразу же заупрямился. Он моргнул, глотнул пива и изрек:

– Можно телеграфировать за четыре тысячи миль ради факта или вещи, но никак не ради подобной тонкости. В крайнем случае ты или Сол Пензер могли бы позвонить мистеру Сантини во Флоренцию. Возможно, в итоге это и окупится.

Я попытался убедить его, поскольку каких-либо других дальнейших действий даже вообразить не мог. Значительного успеха в этом я как будто не добился, но все равно продолжал упрямо гнуть свое, особенно напирая на то, что вопрос заключался лишь в сотне долларов. И я совершенно позабыл, что мне еще надо было рассказать ему про тех троих из «Метрополитен», поставленных на Одиннадцатую улицу. Я являл собой само воплощение упрямства.

Где-то посередине моего выступления меня прервали звуки шагов Фрица, идущего открывать дверь. Я не попытался возобновить свои уговоры, а стал ждать, кто это явился.

В кабинет зашел Фриц, прикрыл за собой дверь и объявил, что с Вулфом хочет повидаться какая-то леди. Визитки не было.

– Как ее зовут?

Фриц покачал головой. Обычно он проявлял бо́льшую корректность, но сейчас выглядел неуверенно.

– Пригласи ее, Фриц.

Я тоже почувствовал себя неуверенно, когда увидел ее. Уродливее просто не бывает. Она вошла и остановилась, уставившись прямо на Вулфа, словно решая, как бы его укокошить. При этом в действительности уродливой она не была, то есть омерзения она все-таки не вызывала. Вулф верно подметил на следующий день: то было скорее трудноуловимое уродство, нежели явное, созерцание ее приводило в отчаяние, что уже никогда снова не увидишь хорошенькую женщину. У нее были маленькие серые глаза, взгляд которых, раз остановившись на чем-либо, уже никогда не сойдет с этого объекта. На ней было темно-серое шерстяное пальто и шляпка в тон, а на шее непомерно большой серый мех. Она уселась в кресло, которое я вытащил для нее, и громко произнесла:

– Тяжело было добраться до вас. Думала, упаду в обморок.

– Надеюсь, нет, – отозвался Вулф. – Немного бренди?

– Нет. – Леди судорожно выдохнула. – Нет, благодарю. – Она положила руку на мех и как будто попыталась дотронуться под ним до затылка. – Я ранена. Вон там. Думаю, вам лучше взглянуть.

Вулф бросил на меня взгляд, и я подошел к ней. Она расстегнула мех спереди, и я оттянул его и снял. Затем судорожно выдохнул и сам. Не то чтобы мне не доводилось время от времени видеть кровь, но вот столь много все-таки нечасто, да к тому же так неожиданно. Изнутри весь мех сзади был мокрый, так же как и воротник пальто. Видок у нее был еще тот. Кровь продолжала сочиться из порезов на затылке. Я затруднялся определить, насколько глубоки они были. Женщина пошевелилась, и кровь потекла ручейком. Я сбросил мех на пол.

– Ради бога, не шевелитесь! Не двигайте головой. – Я взглянул на Вулфа. – Кто-то попытался отрезать ей голову. Не знаю, насколько им это удалось.

– Меня хотел убить мой муж, – заявила она Вулфу.

Вулф смотрел на нее из-под прикрытых век:

– Значит, вы Дора Риттер.

Она покачала головой, вновь хлынула кровь, и я немедленно велел ей прекратить шевелить головой.

– Я Дора Чапин, – ответила она. – Я замужем уже три года.

Глава 10

Вулф ничего не ответил. Я стоял позади нее и ждал, готовый подхватить ее, если она начнет терять сознание и заваливаться вперед, так как не знал, насколько тогда откроются раны. Вулф же не шевелился. Он все смотрел на нее чуть открытыми глазами, а потом выпятил губы, втянул их и снова выпятил и втянул.

– У него был припадок, – произнесла она. – Один из его ознобов.

– Я и не знал, – вежливо отозвался Вулф, – что у мистера Чапина бывают припадки. Пощупай у нее пульс.

Я наклонился и взялся за ее запястье. Пока я считал, она начала говорить:

– Точнее, это не припадки. Это выражение, которое появляется у него в глазах. Я и без того побаиваюсь его, но, когда вижу подобное выражение, просто прихожу в ужас. Прежде он меня и пальцем не трогал. Этим утром, когда я увидела этот его взгляд, я сказала кое-что, что мне не следовало… Взгляните.

Она выдернула руку из моих пальцев и залезла в свою большую кожаную сумку. Извлекла из нее нечто завернутое в газету. Потом развернула бумагу и продемонстрировала кухонный нож, на котором все еще оставалась влажная красная кровь.

– У него было это, а я не знала. Должно быть, он приготовил его для меня, когда выходил на кухню.

Я забрал у нее нож, положил на стол, все так же в газете, и сообщил Вулфу:

– Пульс несколько учащенный, но вообще в норме.

Вулф положил руки на подлокотники, приготовился и поднялся, потом произнес:

– Пожалуйста, не двигайтесь, миссис Чапин. – Он обошел сидящую женщину и посмотрел на ее шею, а затем наклонился, чтобы разглядеть получше. Подобной кипучей деятельности я не замечал за ним вот уже около месяца. Не отрываясь от порезов, Вулф сказал: – Пожалуйста, наклоните голову вперед, чуть-чуть, и снова поднимите.

Она последовала его указаниям, и кровь хлынула вновь, из одного места едва ли не брызнув на него.

Вулф выпрямился:

– В самом деле. Вызови врача, Арчи.

Миссис Чапин начала было поворачиваться к нему, но я остановил ее. Она запротестовала:

– Мне не нужен врач. Я добралась сюда, смогу добраться и до дому. Я лишь хотела показать вам и спросить…

– Да, мадам. В данный момент вы должны слушаться меня… Будьте так добры…

Я уже был у телефона и набирал номер. Кто-то ответил, и я попросил доктора Волмера. Женский голос на другом конце провода сообщил, что его нет, он только что вышел, и, если дело срочное, она может успеть перехватить его в дверях. Я начал было просить ее так и сделать, но тут мне пришло в голову, что я сам смогу справиться быстрее, а потому швырнул трубку и бросился из кабинета. Фриц вытирал пыль в прихожей, и я велел ему далеко не уходить. Выскочив на крыльцо, я заметил у обочины такси – конечно же, нашей посетительницы. Примерно в двухстах футах к востоку стояло синее «купе» доктора Волмера, который как раз садился в него. Окликнув доктора, я рванул к нему. Он меня услышал и к тому времени, когда я подбежал к машине, уже снова стоял на тротуаре. Я сообщил ему о пострадавшей, зашедшей к нам, и он достал из машины сумку и пошел со мной.

В своем бизнесе я сотню раз убеждался, что единственное, чего никогда не захочешь оставить в ящике комода, – это любопытство. Когда мы оказались у нашего крыльца, я снова бросил взгляд на стоявшее рядом такси. И на секунду растерялся, так как водитель уставился на меня и подмигнул.

Мы с доком зашли внутрь. Фриц дежурил в прихожей и сообщил, что Вулф удалился на кухню и вернется, когда врач закончит. Я попросил его, ради всего святого, не давать Вулфу приниматься за еду и повел Волмера в кабинет. Дора Чапин все так же сидела в кресле. Я представил их друг другу, и доктор поставил сумку на стол и подошел к раненой для осмотра. Он немного повозился с порезами и объявил, что, возможно, их придется зашивать, а для более точного заключения их надо промыть. Я показал ему ванную, объяснил, где находятся бинты, йод и так далее, а потом сказал:

– Я позову Фрица помочь вам. А у меня дельце на улице. Если понадоблюсь, буду там.

Он отозвался, мол, все в порядке. Я вышел в прихожую и объяснил Фрицу его новые обязанности. Потом спустился на тротуар.

Такси все еще стояло там. Водитель больше не подмигивал, а просто смотрел на меня. Я обратился к нему:

– Привет!

– Очень редко говорю так много.

– Как – много?

– Чтобы сказать «привет». Любую форму приветствия.

– Не виню вас. Могу я заглянуть внутрь?

Я открыл дверцу и просунул голову достаточно, чтобы хорошенько разглядеть прикрепленное к панели удостоверение в рамке, с фотографией и именем водителя. То была лишь догадка наобум, но я решил, что если уж угадаю, то сберегу время. Я вылез наружу, поставил ногу на подножку и ухмыльнулся ему:

– Насколько я понимаю, вы хороший инженер.

Секунду вид у него был презабавный, а потом он рассмеялся:

– То было, когда я участвовал в бурлеске. Нынче я исполняю лишь драматические роли. Черт, да хватит лыбиться на меня! У меня и так башка трещит.

Я стер свою ухмылку:

– Почему вы подмигнули мне, когда я проходил мимо?

– А почему бы и нет?

– Не знаю. Черт, да не корчите из себя оригинала! Я всего лишь задал вам безобидный вопрос. Так что с подмигиванием?

– Я тот еще фрукт, – покачал он головой. – Разве я не сказал, что у меня голова трещит? Давай-ка посмотрим, не найдется ли для тебя местечка, куда тебе стоит отправиться. Тебя зовут Ниро Вулф?

– Нет. А вот вас зовут Питни Скотт. Я заносил ваше имя в составленный мной список, а рядом с ним проставил взнос в пять долларов.

– Я слышал об этом списке.

– Вот как? От кого?

– Хм… От людей. Можешь меня вычеркнуть. На прошлой неделе я заработал восемнадцать долларов и двадцать центов.

– Вам известно назначение этого списка.

– И это тоже, – кивнул он. – Вы хотите спасти мою жизнь. Послушай-ка, дружище… Запрашивать пять баксов за спасение моей жизни просто оскорбительно. Поверь мне, это чрезмерно. Спекулятивная оценка. – Он рассмеялся. – Полагаю, у подобных вещей есть предел. А отрицательная величина существует только в математике. Ты понятия не имеешь, какое ощущение солидности и уверенности могут придать человеку подобные размышления. В доме есть выпить?

– Как насчет двух долларов? Назначим два.

– И это много.

– Тогда один.

– Ты все равно льстишь мне. – Хотя для ноября было холодно, дул сырой ветер, перчаток на нем не было, и его руки покраснели и загрубели. Он сунул одеревеневшие пальцы в карман, достал мелочь, выбрал из нее пятицентовик и сунул его мне. – Вот, я расплачиваюсь с тобой и могу выкинуть это из головы. Теперь, когда я ничего тебе не должен, найдется выпивка?

– Что предпочитаете?

– Я… Если бы нашелся хороший ржаной виски… – Скотт наклонился ко мне, и в его глазах появилось какое-то выражение, затем он отстранился; голос его зазвучал резко и отнюдь не по-дружески. – Ты шуток не понимаешь, что ли? За рулем я не пью. Эта женщина сильно пострадала?

– Не думаю, голова ее пока на месте. Доктор подлатает ее. И часто вам случается бывать у нее? Или у ее мужа?

– Я вожу ее, когда она вызывает меня, и ее мужа тоже, – все так же резко ответил он. – Я таксист. Они дают мне подзаработать, когда могут, памятуя старые денечки. Раз-другой они даже позволили мне выпить у себя. Полу нравится наблюдать за мной пьяным, и он проставляет выпивку. – Скотт рассмеялся, и его резкости как не бывало. – Ну, принимаешь такое положение во всех его проявлениях и просить о чем-то уже просто не можешь. Я собираюсь оставаться трезвым, чтобы ничего не упустить. Я подмигнул тебе, потому что теперь и ты в этом замешан и станешь таким же забавным, как и все остальные.

– Это меня ничуть не обеспокоит, я и без того всегда был смешным. Чапин пьет вместе с вами?

– Он не пьет. Говорит, у него от этого нога болит.

– Вы знаете, что за обнаружение Эндрю Хиббарда назначена награда в пять тысяч долларов?

– Нет.

– Живым или мертвым.

У меня возникло такое ощущение, что я вдруг во что-то попал, просто наугад размахивая ножом. Выражение лица его изменилось, застыв в удивлении, как если бы ему в голову пришла мысль, ранее не удосуживавшаяся посетить его. Он отозвался:

– Ну, человек он дорогостоящий, и это не так уж и много за него. Хотя Энди – парень неплохой. Кто назначил награду?

– Его племянница. Завтра об этом объявят газеты.

– Хорошая девочка. Благослови ее Господь! – Он засмеялся. – Факт, что пять тысяч долларов чертовски больше пяти центов, неоспорим! Как считаешь? Есть сигареты?

Я достал пачку и прикурил нам обоим. Его пальцы совсем не держали сигарету, и мне даже стало его жалко, поэтому я сказал:

– Просто задумайтесь над следующим. Дом Хиббарда расположен в Юниверсити-Хайтс. Если вы едете где-нибудь по центру города, скажем поблизости от Перри-стрит, даже не знаю, где именно, а оттуда на Сто шестнадцатую улицу, сколько бы вы получили за это обычно? Ну-ка… два доллара за восемь миль, то есть получается около полутора долларов. Но если бы по дороге в северную часть с вами в машине оказался ваш старый одноклассник Эндрю Хиббард – ну или его труп, а то и вовсе только его часть, скажем, голова да руки, – то вместо доллара с половиной вы получили бы пять штук. Как видите, все зависит от вашего груза.

Чтобы не отрывать от него взгляда, я выпускал дым уголком рта. Конечно же, изводить человека, отчаянно нуждающегося в выпивке, притом что он ее не получит, было все равно что выбивать из-под калеки костыль, однако мне не нужно было напоминать самому себе, что в любви и бизнесе все средства хороши. Основные принципы вроде этого либо заложены в человеке, либо нет.

Питни Скотт достаточно владел собой, чтобы рта не раскрыть на мою тираду. Он смотрел на свои дрожащие пальцы с сигаретой так долго, что в конце концов на них взглянул и я. Наконец он безвольно уронил руку вниз, посмотрел на меня и начал смеяться, потом спросил:

– Ну разве я не сказал, что ты станешь забавным? – Тут его голос снова зазвучал резко. – Слушай, ты! Вали! Давай вали отсюда! Возвращайся в дом, а то простудишься.

Я пожал плечами:

– Ладно, так как насчет выпить?

Однако Скотт действительно закончил. Я попытался было подстегнуть его, но он напрочь лишился дара речи и какого бы то ни было дружелюбия. Тогда я подумал, а не принести ли виски, чтобы он почуял его, но в итоге решил, что от этого он лишь замкнется в себе еще больше. Позже, сказал я себе и отвязался от него.

Прежде чем зайти в дом, я обошел такси сзади и взглянул на его номерной знак.

Оказавшись на кухне, я обнаружил, что Вулф все еще там. Он сидел в деревянном кресле, которое всегда занимал во время своих рецидивов, отдавая распоряжения Фрицу и поедая приготовленное. Я объявил:

– Перед домом Питни Скотт. Таксист. Он привез ее. Заплатил мне пять центов в качестве своей доли. Говорит, это все, чего он стоит. Ему что-то известно об Эндрю Хиббарде.

– Что?

– Вы имеете в виду, что ему известно? Без понятия. Я рассказал ему о награде, которую предлагает мисс Хиббард, моя клиентка, и вид у него стал такой, словно за мной стоял сам Сатана. Он осторожен, хочет, чтобы его упрашивали. Полагаю, Скотт может и не знать, где спрятан Хиббард или его останки, но думает, что вполне способен догадаться. Ему осталось месяцев семь до зеленых чертиков и розовых слоников. Я пытался заманить его выпить, но он отбился и от этого. Он не зайдет. В данный момент он все равно вряд ли поддастся обработке, но я подумал, не предложить ли вам выйти и взглянуть на него.

– Выйти? – Вулф поднял на меня голову. – Выйти и спуститься с крыльца?

– Ну да, всего лишь на тротуар, вам даже не придется выходить на дорогу. Он прямо перед домом.

Вулф закрыл глаза:

– Не знаю, Арчи. Не знаю, почему ты упорно донимаешь меня всякими безумными вылазками. Даже и думать забудь. Это нереально. Ты сказал, он действительно дал тебе пять центов?

– Да, и к чему приведет ваше эксцентричное поведение с таксистом-алкоголиком, пускай он и действительно окончил Гарвард? Ей-богу, сэр, иногда вы все-таки перебарщиваете.

– Достаточно. В самом деле. Пойди и посмотри, в приличном ли виде миссис Чапин.

Я пошел и обнаружил, что доктор Волмер закончил с пациенткой в ванной и усадил ее обратно в кресло в кабинете. Шея у нее была перевязана так, что ей приходилось держать голову надменно вне зависимости от собственного желания. Врач объяснял ей, как себя вести, а Фриц убирал тазы, обрезки бинтов и прочее. Я подождал, пока док не закончит, и отвел его на кухню. Вулф открыл глаза. Волмер поделился впечатлениями:

– Весьма необычный способ нападения, мистер Вулф. Весьма оригинальный, вот так вот изрубить ее сзади. Он перебил ей одну из задних наружных артерий. Мне пришлось кое-где выбрить ей волосы.

– Он?

– Она объяснила, – кивнул док, – что порезы нанес ее муж, с которым она состоит в браке три года. С определенными мерами предосторожности, в которых я постарался ее убедить, она будет в порядке уже через несколько дней. Я наложил четырнадцать швов. Ее муж наверняка удивительный и чуждый условностей человек. Она по-своему удивительна тоже – спартанским типом. Она даже руки не сжимала, когда я зашивал порезы, ее пальцы определенно были расслаблены.

– Вот как. Вам для регистрации понадобятся ее имя и адрес.

– У меня уже есть, благодарю. Она мне записала.

– Спасибо, доктор.

Волмер ушел. Вулф встал, одернул жилет в одной из своих безуспешных попыток прикрыть полоску ярко-желтой рубашки, опоясывавшую его внушительную талию, и двинулся впереди меня в кабинет. Я задержался, чтобы попросить Фрица вычистить внутреннюю часть меха, насколько это ему удастся.

Когда я присоединился к ним, Вулф уже занял свое кресло, она сидела напротив него. Он говорил ей:

– Рад, что не вышло хуже, миссис Чапин. Врач предостерег вас от резких движений в течение нескольких дней, чтобы не ослабить швы. Кстати, его гонорар… Вы заплатили ему?

– Да. Пять долларов.

– Хорошо. Благоразумно, я бы сказал. Мистер Гудвин сообщил, вас ждет машина. Скажите водителю, чтобы ехал помедленнее. Тряска всегда отвратительна, а в вашем нынешнем состоянии даже опасна. Не смеем больше вас задерживать.

Миссис Чапин вновь уставилась на него. Вымытая и перевязанная, привлекательнее она отнюдь не стала. Она снова вдохнула и выдохнула через нос, весьма звучно. Наконец произнесла:

– Вы разве не хотите, чтобы я рассказала вам об этом? Я хочу рассказать вам, что он сделал.

Голова Вулфа чуть повернулась влево и вправо.

– В этом нет необходимости, миссис Чапин. Вам следует вернуться домой и отдохнуть. Я сам уведомлю полицию о происшествии. Я вполне понимаю всю щекотливость вашего положения. В конце концов, собственный муж после трех лет супружества… Я займусь этим для вас.

– Я не хочу вмешивать полицию. – Эта женщина точно пригвоздила свои глаза. – Вы думаете, я хочу, чтобы моего мужа арестовали? С его-то репутацией и положением… Со всей его славой… Думаете, я хочу этого? Поэтому я и пришла к вам… рассказать об этом.

– Увы, миссис Чапин. – Вулф ткнул в нее пальцем. – Понимаете ли, вы пришли не туда. К несчастью для вас, вы пришли к единственному человеку в Нью-Йорке, единственному человеку в мире, который сразу же смог понять, что в действительности произошло этим утром в вашем доме. И это было неизбежно, полагаю, поскольку им оказался именно тот человек, которого вы и хотели обмануть, – я. Дьявол же во всей этой истории для вас кроется в том, что мне глубоко отвратительно, когда меня обманывают. Поэтому давайте прекратим. Вам действительно необходим отдых и покой после нервного напряжения и потери крови. Поезжайте домой.

Конечно же, как это уже случалось несколько раз и прежде, на поезд я опоздал и теперь бежал позади, пытаясь его нагнать. Какую-то минуту мне казалось, что Дора Чапин встанет и уйдет. И она действительно начала подниматься. Потом опять села, уставившись на него, и заявила:

– Я образованная женщина, мистер Вулф. Я работала прислугой и не стыжусь этого, но женщина я образованная. Вы пытаетесь говорить, чтобы я не поняла вас, но я все равно понимаю.

– Хорошо. Тогда нет нужды…

Внезапно она с яростью накинулась на него:

– Ты жирный болван!

Вулф покачал головой:

– На вид жирный, хотя лично я предпочитаю сравнение с Гаргантюа. Болван лишь в широком смысле, в качестве общей черты человеческого племени. С вашей стороны, миссис Чапин, было отнюдь не великодушно ляпнуть мне в лицо о моей полноте, поскольку сам я говорил о вашей тупости лишь в общих выражениях и воздержался от ее наглядной демонстрации. Теперь я это сделаю. – Он двинул пальцем, чтобы указать на нож, все еще лежавший на газете на столе. – Арчи, будь так добр, вымой это непритязательное оружие.

Я даже и не знал, что делать, – думал, может, он просто берет ее на пушку. Я взял нож и так и стоял с ним, переводя взгляд с нее на него:

– Смыть улики?

– Если тебя не затруднит.

Я прошел в ванную, где включил воду, удалил куском марли кровь с ножа и вытер его. Дверь не закрывал, однако никаких разговоров до меня не донеслось. Потом вернулся в комнату.

– Теперь, – принялся отдавать распоряжения Вулф, – крепко возьмись правой рукой за рукоятку. Подойди к столу, чтобы миссис Чапин было виднее, повернись спиной. Да, так. Подними руку и проведи ножом по шее. Пожалуйста, убедись, что используешь спинку лезвия, не заходи в своей демонстрации слишком далеко. Ты обратил внимание на длину и расположение порезов на шее миссис Чапин? Повтори их на себе… Да. Да, очень хорошо. Этот немного повыше. Следующий пониже. Черт, да осторожнее! Достаточно. Видите, миссис Чапин? Он сделал это весьма аккуратно, как вы считаете? Я не оскорбляю ваш интеллект намеком, что вы ожидали, будто мы подумаем, что в выбранном вами месте раны якобы нельзя нанести самостоятельно. Скорее всего, вы выбрали его просто из предосторожности, зная, что спереди весьма близко располагается яремная передняя вена…

Он умолк, поскольку единственным его слушателем остался я. Обернувшись после своей демонстрации, я обнаружил, что Дора Чапин уже встает из кресла, надменно держа голову и стиснув зубы. Молча, даже не удосужившись бросить на Вулфа взгляд своих серых стеклянных глазок, она просто поднялась и вышла. А он не обращал внимания и продолжал свою речь, пока она не открыла дверь в кабинет и не вышла. Я заметил, что она забыла нож, однако подумал, что мы вполне могли бы оставить его в своей коллекции всякого хлама. А затем выскочил в прихожую:

– Эй, леди, подождите минутку! Ваш мех!

Я забрал мех у Фрица, нагнал миссис Чапин в дверях и набросил его ей на плечи. Питни Скотт выбрался из машины и подошел к крыльцу, чтобы помочь ей спуститься. Я вернулся в дом.

Вулф просматривал доставленное с утренней почтой письмо от «Хён энд компани». Покончив с ним, он положил его под пресс-папье – кусок окаменелого дерева, которым когда-то проломили череп одному парню, – и принялся разглагольствовать:

– Совершенно непостижимо, что может прийти женщине в голову. Некогда в Венгрии я знавал одну женщину, чей муж страдал частыми головными болями. Она обычно облегчала их, преданно прикладывая холодный компресс. И вот однажды ей пришла мысль разбавить воду, в которой она смачивала компресс, большим количеством проникающего яда, который она сама выгнала из какого-то растения. Результат оказался для нее вполне удовлетворительным. Мужчиной, на котором она проводила сей эксперимент, был я. Эта женщина…

Он всего лишь пытался помешать мне допекать его по делу, поэтому я перебил его:

– Ага. Знаю. Эта женщина была ведьмой, которую вы когда-то поймали катающейся на хвосте свиньи. Захватывающая история, но пора бы и мне несколько освежить знания по имеющемуся у нас делу. Вы можете придать мне толчок, подробно объяснив, как поняли, что Дора Чапин сама сделала себе маникюр.

Вулф покачал головой:

– Это не послужило бы толчком, Арчи. Но оказалось бы напряженным и затяжным продвижением вперед. И я не возьмусь за это. Просто напомню тебе: я прочел все романы Пола Чапина. В двух из них Дора Чапин выведена персонажем. Сам он, естественно, присутствует во всех. Женщина, на которой женился доктор Бертон и недоступная для Пола Чапина, как будто фигурирует в четырех из пяти – в последнем мне не удалось ее выявить. Прочти книги, и я с большей охотой обсужу те заключения, к которым они меня привели. Но конечно же, даже тогда я не стал бы пытаться открыть твоему взору виды, которые предстали моим глазам. Господь создал меня и тебя в определенных отношениях совершенно неравными, и было бы тщетно пытаться оспаривать Его намерения.

Зашел Фриц и объявил, что ланч готов.

Глава 11

Порой мне думается, это просто чудо, что мы с Вулфом вообще уживаемся. Различия между нами, некоторые из них, более явно проявлялись за столом, нежели где-то еще. Он был дегустатором, я же – глотателем. Не то чтобы я не мог отличить съедобное от несъедобного – после семи лет образования на готовке Фрица я, как правило, мог даже уловить разницу между превосходным и отменным. Но дело заключалось в том, что Вулфа главным образом занимало то, как на пищу в его пасти отзовутся вкусовые сосочки, в то время как для меня важность заключалась в набивании брюха. Чтобы избежать какого-либо непонимания, мне следует добавить, что Вулфа никогда не смущала проблема, что делать с едой после того, как снята проба. Он мог ее сожрать. Однажды я видел, как он во время своего рецидива, между восемью вечера и полночью, приговорил целого десятифунтового гуся, пока я сидел себе в углу с сэндвичами с ветчиной да с молоком и лелеял надежду, что он подавится. В такие периоды он всегда ел на кухне.

То же самое наблюдалось и тогда, когда нам подворачивалось дело. Тысячу раз мне так и хотелось пнуть его, пока он неспешно двигался к лифту, чтобы натешиться с растениями наверху, или же читал какую-нибудь книгу, смакуя каждую фразу, или же обсуждал с Фрицем лучшее место для хранения сушеных трав. Я же в это время носился вокруг с оглушительным лаем и ожидал, что он укажет мне верную нору. Я признаю, что он был великим человеком. Когда он называл себя гением, то имел все основания говорить это на полном серьезе, вне зависимости от того, какой смысл вкладывал в это он сам. Я признаю, что из-за всех этих его пустяков мы ни разу не прогадали. Но поскольку я всего лишь человек, то никак не мог избавиться от желания хорошенько наподдать ему только потому, что он гений. И порой я оказывался на волоске от этого, особенно когда он вещал нечто вроде: «Терпение, Арчи. Если ты съешь незрелое яблоко, то единственное, чего добьешься, – это резей в животе».

Что ж, в ту среду после ланча настроение мое оставляло желать лучшего. Вулф не только проявлял равнодушие, но и – даже хуже – поступал мне наперекор. Он не стал телеграфировать тому парню в Риме, чтобы тот переговорил с Сантини. Сказал, это бесполезно, и ожидал, будто я поверю ему на слово. Он пальцем о палец не ударил, чтобы помочь мне изобрести силок, которым мы смогли бы затащить Леопольда Элкуса в кабинет, – мол, это тоже бесполезно. Он целиком сосредоточился на книге, хотя я старательно его доставал. Заявил, что в этом деле есть только два человека, с которыми он хоть как-то склонен переговорить: Эндрю Хиббард и Пол Чапин. К разговору с Чапином он пока еще не был готов, а где находится Хиббард, Вулф не знал, так же как и жив он или мертв. Мне было известно, что Сол Пензер каждое утро и вечер наведывается в морги осматривать трупы, но чем он еще занимается, этого я не ведал. Еще я узнал, что тем утром Вулф разговаривал по телефону с инспектором Кремером, но радоваться здесь было нечему, поскольку Кремер сделал по Чапину все, что было в его силах, еще на прошлой неделе и бодрствовал только из необходимости рутинных занятий.

Сол перезвонил около полудня, и Вулф поговорил с ним из кухни, пока я прохлаждался на улице с Питни Скоттом. Чуть позже двух позвонил и Фред Даркин. Он поведал, что Пол Чапин посетил парикмахерскую и аптеку, что городской детектив и парень в коричневой кепке и розовом галстуке все еще на посту и он, Даркин, подумывает о создании клуба. Вулф продолжал читать. Без четверти три позвонил Орри Кэтер и сообщил, что раздобыл кое-что и хотел бы показать это нам, а еще спросил, можно ли ему заехать с этим, он находится у станции метро на Четырнадцатой улице. Я ответил ему: давай. Затем, буквально перед самым приездом Орри, раздался еще один звонок, заставивший Вулфа отложить книгу. Это оказался архитектор Фаррелл, и Вулф поговорил с ним. Тот отчитался, что ланч с мистером Оглиторпом прошел весьма мило, Фаррелл жестко поспорил с ним, но в конечном счете уговорил его. Он как раз и звонил из издательства. Пол Чапин несколько раз находил целесообразным воспользоваться тамошней пишущей машинкой, но вот которой или которыми – относительно этого к согласию так и не пришли, потому он собирался взять образцы печати с целого десятка. Вулф напутствовал Фаррелла, чтобы тот не забыл обозначить на каждом образце заводской номер машинки.

Когда он повесил трубку, я счел своим долгом высказаться:

– Ладно, здесь как будто что-то двигается. Но даже если вы и повесите предупреждения на Чапина, это будет только начало. Со смертью Харрисона отбой, ее вы к нему ни за что не привяжете. И я говорю вам, что то же самое случится и Дрейером, если только вы не заманите Леопольда Элкуса сюда и не подвергнете его операции. Вы должны обнаружить изъян в его истории и расковырять его, иначе мы умоемся. Какого черта мы ждем? Вам-то хорошо, у вас есть занятие – книжку читать… А что, черт возьми, за книжка?! – Я привстал, чтобы подглядеть название. На темно-серой обложке было отпечатано золотом: «Бездна разума», Эндрю Хиббард. Я проворчал: – Хм… может, там-то он и находится, свалился в нее.

– Уже давно, – вздохнул Вулф. – Бедняга Хиббард, он оказался не способен отказаться от поэтических наклонностей даже в названии. Не более чем Чапин способен исключить собственную жестокость из сюжетов своих романов.

Я откинулся в кресле:

– Слушайте, шеф… – (Более всего он ненавидел, когда его называли шефом.) – Кажется, я начинаю улавливать. Полагаю, доктор Бертон тоже пишет книги, и Байрон, может, еще Дрейер, ну и, конечно же, Майк Эйерс. В общем, я сажусь в «родстер» и отправляюсь в округ Пайк немного поохотиться на уток, а вы, когда покончите со всем чтением, просто телеграфируете мне по адресу Клива Стерджиса. Я мотаю назад, и мы принимаемся за эти убийства. И не усердствуйте, не спешите. Если вы съедите перезрелое яблоко, то отравитесь трупным ядом или подхватите рожистое воспаление или еще что-нибудь, по крайней мере, я очень на это надеюсь. – Я испепелял его взглядом, добившись единственно того, что почувствовал себя полным ослом, так как он просто закрыл глаза, чтобы не видеть меня. Я поднялся из кресла, тем не менее не сводя с него разгневанного взора. – Черт побери, все, о чем я прошу, – это хоть какое-то сотрудничество! Одна вшивая каблограмма этому макароннику в Риме! Я прошу вас, и если мне придется довести себя до расстройства… Какого черта тебе надо?!

Последнее относилось к Фрицу, появившемуся в дверях. Он хмурился, потому что очень не любил, когда я кричал на Вулфа, а я в ответ нахмурился на него. Затем заметил, что за ним кто-то стоит, принял благообразный вид и произнес:

– Заходи, Орри. Что за трофей? – Я повернулся к Вулфу, смягчив голос и придав ему уважительные нотки. – Он звонил недавно и сказал, что кое-что раздобыл и хочет нам это показать. Я говорил вам, но вы были поглощены своей книгой.

Орри Кэтер держал пакет размером с чемоданчик, обернутый в упаковочную бумагу и перетянутый плотной бечевкой.

– Надеюсь, это книги, – сказал я.

– Для книг он слишком легкий, – ответил Кэтер, положил сверток на стол и огляделся по сторонам.

Я подтолкнул ему кресло:

– Так что это?

– Понятия не имею. Я притащил его сюда, чтобы здесь и открыть. Может, это просто куча хлама, но у меня предчувствие.

Я достал карманный нож, но Вулф покачал головой и велел Орри:

– Продолжай.

Орри усмехнулся:

– Ну, как я сказал, это может оказаться лишь кучей хлама. Однако за полтора дня меня до того достали совершенно безрезультатные поиски хоть чего-нибудь об этом калеке, за исключением, пожалуй, того, где он покупает еду и как часто драит свою обувь, что, заполучив нечто, на вид вполне способное оказаться незначительным прорывом, я, понятное дело, разволновался. Я всего лишь следовал вашим указаниям…

– Да. Давай же перейдем к свертку.

– Именно. Этим утром я заглянул в книжный магазин «Гринвич», разговорился с продавцом и сказал, что наверняка у него в платной библиотеке есть книги Пола Чапина, а он ответил: «Конечно же есть», и тогда я сказал, что, быть может, взял бы одну, и он дал мне книгу, я пролистал ее…

Для меня это было слишком, и я не выдержал и фыркнул. Орри умолк с удивленным видом, а Вулф перевел взгляд на меня. Я сел.

– Потом я сказал: «Чапин наверняка интересный мужик» – и спросил, видел ли он его, а он ответил: «Конечно же видел. Чапин живет неподалеку, покупает здесь книги и заходит довольно часто». Он показал мне фотографию Чапина с автографом на стене рядом с другими. А в задней части магазина за столом сидела черноволосая женщина. Она крикнула этому продавцу, что вспомнила, что мистер Чапин так и не пришел за пакетом, который оставил у них две недели назад, а со всеми этими новыми поступлениями на Рождество он мешается под ногами, и не позвонит ли он мистеру Чапину, чтобы тот послал за ним. Продавец ответил: «Может, чуть попозже, для Чапина еще слишком рано вставать». Я вручил ему доллар, получил книгу, перешел через дорогу в закусочную и уселся с чашкой кофе подумать. – Вулф одобрительно кивнул; Орри взглянул на него с подозрением и продолжил: – Я рассуждал так. Две недели назад – это примерно когда копы возбудились на Чапина. Что, если он просек, что к нему нагрянут с обыском, а у него в квартире имелось нечто, чего он не хотел, чтобы они увидели? Он мог бы много чего сделать, и как вариант – упаковать это нечто и отдать знакомым в книжном магазине на хранение. Там было бы так же безопасно, как и в любом другом месте. Как бы то ни было, я решил, что Чапин мне нравится вполне, чтобы оказать ему любезность взглянуть на его пакет вместо него. Тогда я купил в лавке канцелярских принадлежностей конверт и бумагу, зашел в бюро недвижимости и воспользовался их пишущей машинкой. Я состряпал изящную записку в книжный магазин. Я хорошенько разглядел подпись Чапина на той фотографии и весьма удачно ее изобразил. Однако отсылать письмо сразу же я опасался, поскольку совсем недавно был там и слышал об этом свертке. Решил выждать пару часов. И вот через некоторое время я вызвал посыльного и отправил его с запиской в книжный магазин. Смею вас уверить, способ сработал, и ему отдали пакет. – Орри кивнул в сторону стола. – Вот он.

Тогда я встал и снова достал свой нож. Вулф остановил меня:

– Нет. Развяжи его.

Я принялся возиться с узлом, каковой еще надо было поискать.

Орри вытер ладонью лоб и сказал:

– Ей-богу, если это всего лишь рыболовные принадлежности или лампочки, вам все равно придется проставить мне выпивку. Это единственное, чего мне удалось добиться.

– Среди прочего есть шанс, – отозвался я, – что нам попадется набор литерных рычагов. Или любовные письма от миссис Лоринг Э. Бертон, а? Этот узел не поддается. Он не хотел, чтобы я или кто-нибудь другой развязал его. Даже если у меня и получится справиться с ним, все равно завязать такой же я не смогу. – Я в третий раз взялся за нож и взглянул на Вулфа. Он кивнул, и я разрезал бечевку.

Затем снял бумагу, несколько слоев. Это оказался вовсе не чемоданчик, но все равно из кожи, причем не из какого-то заменителя. То была прямоугольная шкатулка из светло-коричневой телячьей кожи, сделанная на заказ, и превосходно, с изящными тиснеными линиями по краям. Вещица действительно была шикарной. Орри проворчал:

– Боже, на меня могут повесить крупную кражу!

– Продолжай, – велел Вулф, однако не поднялся, чтобы посмотреть.

– Не могу. Заперто.

– Что ж…

Я подошел к сейфу, достал из него пару связок ключей, вернулся к шкатулке и принялся подбирать. Замок ничего особенного собой не представлял и через несколько минут поддался. Отложив ключи, я поднял крышку. Орри встал и вместе со мной заглянул внутрь. Секунду мы молчали, а затем переглянулись. Я никогда не видел на его лице столько отвращения.

– Пусто? – спросил Вулф.

– Нет, сэр. Нам придется угостить Орри выпивкой. Это не его, а ее. Я имею в виду, Доры Чапин. Это шкатулка с ее личными вещами – перчатками, чулками и, возможно, кое-какими другими деликатесами.

– Конечно. – К моему удивлению, Вулф выказал интерес. Его губы задвигались вперед-назад. Он даже собрался встать. И он сделал это. Я пихнул ему шкатулку. – Конечно. Я подозревал… Да, так и должно быть. Арчи, будь так любезен, вытащи их и разложи на столе. Так, я помогу. Нет, Орри, сначала вымой руки. Ха, и даже более интимные принадлежности! Но в основном чулки и перчатки. Поаккуратнее, Арчи, из уважения к достоинству, к которому стремится человеческое племя. То, что мы сейчас раскладываем на столешнице, суть душа человека. Можно вывести ее характерные черты. Например, вы заметили, что перчатки хотя и разнятся материалом и цветом, но все одного размера? Среди двадцати пар, а то и больше, ни одного исключения? Можно ли требовать большей привязанности и преданности? «Ах! Если б быть перчаткой этой ручки…»[12] Но для Ромео то была лишь риторика, для Пола Чапина же перчатка есть подлинное сокровище, без всякой надежды на сладость или горечь… Но давайте не будем увлекаться. Ведь это извращение фактов – рассматривать тот или иной аспект феномена, исключая остальные. В данном деле, например, мы не можем позволить себе забыть, что сии вещи изготовлены из дорогих материалов и очень качественные и что они наверняка обошлись доктору Бертону где-нибудь в сотни три долларов, а значит, он вполне имел право ожидать, что носиться они будут несколько дольше. Некоторые из них действительно совершенно новые. Подводя итоги…

Орри снова уселся и теперь только таращился на Вулфа, но я прервал его:

– Откуда еще взялся Бертон? Я спрашиваю на английском.

Вулф поиграл с перчатками и поднял чулок посмотреть на свет. Наблюдая, как он возится с женскими чулками с видом знатока, я усвоил еще кое-что о степени его притязаний. Вулф поднял следующий, аккуратно положил его на стол, а затем вытащил из кармана носовой платок и тщательно вытер руки – ладони и каждый палец в отдельности, потом сел.

– Почитай англосаксонских поэтов, Арчи. Ромео сам был англичанином, вопреки географии. Я вовсе не пытаюсь сбить тебя с толку, всего лишь придерживаюсь традиции.

– Понятно. Откуда взялся Бертон?

– Как я сказал, он оплатил счета. Он заплатил за эти вещи, его жена носила их, Дора Риттер-Чапин завладела ими, а Пол Чапин хранил как сокровище.

– Откуда вы это узнали?

– Как же я мог не узнать этого? Вот ношеные вещи, которые Пол Чапин хранил в изысканном и запертом вместилище, а в кризисный период переправил в безопасное место, подальше от враждебного любопытства. Ты же видел, какого размера руки у Доры Чапин, и видишь эти перчатки – они ведь не принадлежат ей. А в понедельник вечером ты слышал историю увлечения Чапином женщиной, которая нынче приходится доктору Бертону женой. Тебе известно, что Дора Чапин, тогда еще Риттер, несколько лет проработала горничной у миссис Бертон и что она все еще прислуживает ей, делает что-то там с ее волосами по меньшей мере раз в неделю. Зная все эти факты, как мне представляется, лишь из безнадежнейшей тупости…

– Да, сэр. Согласен с тупостью. Но почему их должна была взять Дора? Может, Чапин сам взял.

– Мог и он. Но крайне маловероятно. Безусловно, он не стаскивал чулки с ее ног, и я сомневаюсь даже, что он знаком с ее туалетной комнатой. Преданная Дора…

– Кому преданная? Миссис Бертон, воруя ее шмотки?

– Но, Арчи, ты ведь видел Дору и наверняка не можешь отказать ей в исключительности. Любой может быть предан нанимателю – их миллионы, ежедневно, постоянно. Но это всего лишь одна из тупейших и вульгарнейших разновидностей преданности. Нам нет необходимости, даже если бы мы и могли, строить догадки относительно начала зарождения в груди Доры сочувствия, когда она ощутила горькие муки в сердце романтического калеки. Мне хотелось бы верить, что это была пристойная и благородная сделка, в которой Пол Чапин предложил заплатить ей – и заплатил, – чтобы она раздобыла перчатки, которые носила его недостижимая возлюбленная, но, боюсь, все произошло отнюдь не так. Увидев Дору, я заподозрил, что она посвятила себя служению любовной истории, что и оказалось ее преданностью. Этим же можно объяснить и продолжающиеся визиты к миссис Бертон, когда замужество освободило ее от необходимости работы. Несомненно, время от времени добавляются и свежие экземпляры. Какая удача для Чапина! Благоухание возлюбленной, интимный текстиль прямо с кожи его обожаемой доставляются ему по первому же требованию. Более того: пальцы, что всего лишь час назад играли с волосами его дамы сердца, теперь передают ему чашку вечернего кофе. Он ежедневно наслаждается самой что ни на есть утонченной близостью с предметом своей страсти, при этом совершенно избегая вынужденных и банальных контактов, обычно доставляющих удовольствие сомнительной пользы. Столь много для личностной выгоды – своеобразной жажды, именуемой душевной. Истинно, человечество не может продолжаться без подобного. Но вот биологическая проблема – дело совершенно иное.

Орри Кэтер изрек:

– В армии я знал одного парня, который перед отходом ко сну имел обыкновение доставать носовой платок девушки и целовать его. Однажды двое из нас стащили этот платочек из его рубашки и чем-то пропитали. Слышали бы вы того парня, когда он уткнулся носом в него тем вечером. Он сжег его, а потом лежал и плакал, вот так вот.

Я отозвался:

– Какие же надо иметь мозги, чтобы додуматься до такого.

Вулф взглянул на Орри, на несколько секунд прикрыл глаза, вновь открыл их и сказал:

– В этой коллекции нет вездесущих платков. Мистер Чапин – эпикуреец. Арчи, сложи все обратно в шкатулку, и аккуратнее, запри, снова упакуй и подыщи для нее место в кабинете. Орри, можешь продолжать. Задача тебе известна. Ты не предоставил разрешения нашего дела, зато приподнял занавес в другую комнату здания, которое мы исследуем. Позвони в пять минут седьмого, как обычно.

Посвистывая, Орри вышел в прихожую.

Глава 12

У меня тоже была элегантная кожаная вещица – не такая большая, как шкатулка с сокровищами Пола Чапина, зато более разукрашенная. В ту среду, около пяти часов, я сидел за своим столом и, убивая время в ожидании ранее позвонившего посетителя, достал ее из внутреннего нагрудного кармана и принялся разглядывать: она всего-то была у меня пару недель. То был футляр из коричневой страусиной кожи, тисненный золотом. На одной стороне изящные линии переплетались с орхидеями, выделанными столь искусно, что можно было с уверенностью заявить, что в качестве образца Вулф предоставил мастеру каттлеи. Другую сторону сплошь покрывали кольты, пятьдесят два безупречных золотых пистолетика, направленные в центр. Внутри было отпечатано золотом: «А. Г. от Н. В.». Вулф подарил мне его двадцать третьего октября, за обеденным столом, хотя я даже и не подозревал, что ему известна дата моего рождения. Я хранил в этом футляре водительские права и удостоверения полицейского и пожарного. И я не поменял бы его на весь Нью-Йорк, даже если бы к нему добавили еще парочку приличных пригородов.

Когда зашел Фриц и сообщил, что явился инспектор Кремер, я убрал футляр обратно в карман.

Усадив Кремера в кресло, я отправился наверх в оранжерею. Вулф вместе с Хорстманом стоял возле стола для пересадок. Он подкармливал растения корнем чистоуста и наклонился понюхать его. Под рукой у него было где-то с десяток горшков одонтоглоссумов-переростков. Я ждал, пока он не обернется, и во рту у меня пересохло.

– Ну?

Я сглотнул:

– Кремер внизу. Суровый инспектор.

– И что? Ты же слышал, как я разговаривал с ним по телефону.

– Послушайте, – начал я, – я хочу, чтобы вы ясно поняли. Я поднялся сюда только по той причине, что подумал: быть может, вы изменили решение и захотите с ним повидаться. «Да» или «нет» будет достаточно. Если вы наорете на меня, это будет всего лишь детским садом. Вам известно, что я думаю.

Вулф открыл глаза чуть пошире, подмигнул мне левым глазом, потом еще раз и снова повернулся к столу. Мне только и оставалось, что смотреть на его широченную спину, которую вполне можно было бы использовать в качестве надувной игрушки на манхэттенском параде в День благодарения. Он обратился к Хорстману:

– Достаточно. Давай уголь. Думаю, обойдемся без сфагнума.

Я вернулся в кабинет и сообщил Кремеру:

– Мистер Вулф не может спуститься. Он слишком слаб.

– Да я и не ожидал, что он придет, – рассмеялся инспектор. – Я знаю Ниро Вулфа дольше, чем ты, сынок. Ты ведь не думаешь, что мне пришло в голову вытянуть из него кое-какие секреты? Все, что он мог бы сказать мне, он уже сказал тебе. Можно закурить трубку?

– Валяйте. Вулф ненавидит ее. Ну и черт с ним!

– Что такое, злишься на меня? – Кремер набил трубку, поднес к ней спичку и принялся раскуривать. – Не… нужно. Вулф рассказал тебе… о чем я говорил с ним по телефону?

– Я слышал. – Я похлопал по блокноту. – И записал.

– Вот черт! Ладно. Не хочу, чтобы Джордж Пратт доставал меня, староват я для подобного. Что здесь произошло позавчера вечером?

– То, что Вулф вам и сказал, – ухмыльнулся я. – И ничего другого. Он заключил небольшой договор.

– Правда, что он ограбил Пратта на четыре тысячи долларов?

– Он никого не ограбил. Он предложил им кое-что купить, и они сделали заказ.

– Ну да. – Кремер затянулся. – Знаешь Пратта? Пратт находит забавным, что ему приходится раскошеливаться на частного детектива, в то время как город содержит такие внушительные силы из храбрых и умных людей, как раз чтобы и копаться с подобными проблемами. Он так и сказал: копаться. Я был там. Он разговаривал с заместителем комиссара.

– Вот как. – Я прикусил губу. Я всегда чувствовал себя дураком, когда замечал, что подражаю Вулфу. – Может, он имел в виду департамент здравоохранения. Никогда прежде не слышал, чтобы коп копал.

Кремер хмыкнул. Откинулся в кресле, взглянул на вазу с орхидеями и затянулся трубкой. Наконец как будто приступил к делу:

– У меня сегодня днем произошел презабавный случай. В центральное отделение позвонила женщина и потребовала арестовать Ниро Вулфа, потому что он пытался перерезать ей горло. Зная, что в связи с этим делом Вулф у меня на заметке, они соединили ее со мной. Я пообещал ей послать человека выяснить подробности, и она назвала свое имя и адрес. Меня словно холодной водой окатили, когда я услышал их.

– Аж жарко стало, – отозвался я. – Интересно, кто же это мог быть?

– Не сомневаюсь, что тебе интересно. Готов поспорить, ты озадачен. Затем через пару часов ко мне заглянул один парень. По приглашению. Таксист. Он заявил, что всякие развлечения его не интересуют, он не хочет угодить за решетку за лжесвидетельство и что он видел на ней кровь, еще когда она садилась к нему на Перри-стрит. Я хотел упомянуть Вулфу по телефону в том числе и об этом, однако мысленная картинка, как он кромсает этой леди глотку, была чертовски заманчивой, так что я умолчал об этом. – Он попыхтел трубкой, зажег спичку и снова прикурил, затем продолжил, с нажимом и построже: – Слушай, Гудвин. Что за чертовщина? Я три раза брался за эту Чапин и не смог из нее даже имени выбить. Рот как зашила. Вулф в деле с вечера понедельника, и вот уже в среду утром она несется к нему в кабинет, чтобы показать свою операцию. Что, черт возьми, в нем такого, что их так пробивает?!

– Это все его благожелательный характер, инспектор, – хмыкнул я.

– Ага. Кто исполосовал ей шею?

– Без понятия. Она сказала вам, что Вулф. Арестуйте его и покажите ему, где раки зимуют.

– Это работа Чапина?

– Если сия тайна мне и известна, то она сокрыта здесь. – Я ударил себя в грудь.

– Премного благодарен. А теперь послушай меня. Я на полном серьезе. Мне можно доверять?

– Безусловно.

– Точно?

– Черт, вы же знаете, что да!

– Хорошо. Тогда я говорю тебе, что пришел сюда не мелочь трясти. Я гоняюсь за Чапином уже больше шести недель, с тех пор как отдал концы Дрейер, и ничегошеньки так и не добился. Может, он убил Харрисона, и я не сомневаюсь, что он прикончил Дрейера, наконец, судя по всему, Хиббарда тоже достал, а я ощущаю себя каким-то полицейским из деревни. Он скользкий, как мокрая мостовая. Прямо в зале суда признается в убийстве, а судья штрафует его на пятьдесят баксов за неуважение к суду! А позже я выясняю, что ранее он упоминал об этом своему издателю как о рекламном трюке! Везде прикрылся. Ну не скользкий ли он?

– Еще какой скользкий, – согласился я.

– Да. Что ж, я пытался и так и этак. Единственное, что мне удалось выяснить, – это что жена ненавидит его и боится и что, вероятно, знает обо всем этом достаточно, чтобы нам хватило по самое не хочу, если удастся расколоть ее. Так что когда я услышал, что она прибегала сюда повидаться с Вулфом, то, естественно, предположил, что он кое-что выяснил. И я хочу сказать следующее. Тебе ни черта не надо мне рассказывать, если не хочешь. Я не собираюсь соваться. Но что бы вы ни узнали от этой Чапин, может, вы найдете этому лучшее применение, если увидите, не совпадает ли это с теми несколькими кусочками, что есть у меня, и вы всегда желанны…

– Но, инспектор, погодите минутку. Если вы считаете, что она явилась сюда по-дружески, поплакаться о неприятностях, то как вы объясните ее звонок с требованием арестовать Вулфа?

– Ну же, сынок. – Кремер сверкнул на меня своим колючим взором. – Разве я не сказал, что знаю Ниро Вулфа дольше тебя? Если бы он захотел, чтобы я подумал, будто она вовсе не секретничала с ним, то именно это он и велел бы ей сделать.

Я засмеялся. И пока я смеялся, мне пришло в голову, что особого вреда не случится, если Кремер и дальше будет носиться с этой идеей, отчего мне стало еще смешнее. Наконец я ответил:

– Он мог, конечно же мог, вот только не делал этого. Почему она требовала, чтобы его арестовали… Подождите, пока у меня не появится возможность рассказать об этом Вулфу… Она сделала это только потому, что она психопатка. Как и ее муж. Они оба психопаты. Это культурное обозначение шизиков.

– Это слово мне известно, – кивнул Кремер. – У нас есть отдел… А-а, ладно…

– И вы не сомневаетесь, что он убил Дрейера.

– Я считаю, – снова кивнул он, – что Дрейера убили Пол Чапин и Леопольд Элкус.

– Да что вы говорите! – Я уставился на него. – Это могло бы оказаться верным. Элкус, да?

– Именно. Ты и Вулф говорить не будете. Хочешь, чтобы я поговорил?

– Было бы здорово.

Он снова набил трубку:

– Дело Дрейера тебе известно. А знаешь, кто купил нитроглицериновые пилюли? Сам Дрейер. За неделю до своей смерти, на следующий день после звонка Элкуса, когда тот заявил, что картины – подделка, и потребовал вернуть деньги. Может, он подумывал о самоубийстве, а может, и нет. Я все же полагаю, что и думать не думал. Нитроглицерин принимают в малых дозах при разных болезнях. – Инспектор затянулся и так долго держал в себе дым, что я стал ожидать, не повалит ли он из ушей, а затем продолжил, предоставив дыму искать выход самому: – Далее, как Чапин в тот день достал пилюли из пузырька? Очень просто. Никак. У Дрейера они были уже неделю, а Чапин наведывался в галерею довольно часто. Он пробыл там пару часов в понедельник днем, вероятно, чтобы поговорить о картинах Элкуса. Он мог заполучить их тогда и приберечь для удобного случая. Удобный случай подвернулся в среду днем… Подожди минуту. Я знаю, что говорит Элкус. В четверг утром детектив допросил и Сантини, этого итальянского эксперта, и их показания совпали, хотя, конечно же, тогда все это представлялось лишь рутиной. Но позднее я направил запрос в Италию, и местные отыскали Сантини во Флоренции и как следует с ним поговорили. Он утверждает, все было так, как он и рассказал детективу сначала, вот только забыл упомянуть, что, когда они вышли из кабинета, Элкус зачем-то вернулся и пробыл там один примерно полминуты. А что, если в стакане Дрейера еще что-то оставалось, и Элкус, получив пилюли от Чапина, подбросил их за него?

– Зачем? Шутки ради?

– Я не говорю зачем. Над этим мы как раз и работаем. Например, что, если проданные Дрейером Элкусу картины были настоящими – это произошло шесть лет назад – и Элкус избавился от них, заменив фальшивками, а потом потребовал деньги назад? Мы изучаем эту версию. И в тот самый миг, когда я узна́ю зачем, я позабочусь о бесплатном питании и жилье для Элкуса и Чапина.

– Но пока у вас ничего нет.

– Нет.

– Как бы то ни было, – хмыкнул я, – у вас масса щекотливых затруднений. Мне придется рассказать об этом Вулфу, и я очень надеюсь не нагнать на него скуку. Почему бы вам просто не поверить, что это все-таки самоубийство, да плюнуть на дело?

– Номер не пройдет. Особенно после исчезновения Хиббарда. Даже если бы я и захотел, Джордж Пратт и вся эта компашка мне не позволили бы. Они получили предупреждения. И я их не виню. Лично для меня эти творения звучат вполне по-деловому, пускай даже и в таком расфуфыренном виде. Полагаю, ты читал их. – Я кивнул, а он запустил лапищу в нагрудный карман, извлек из него какие-то бумаги и принялся просматривать их, потом продолжил: – Я чертов олух! Таскаю повсюду их копии, потому что не могу избавиться от ощущения, что где-то в них таится ключ, какая-то подсказка, если бы мне только отыскать ее. Послушай-ка вот это. Он разослал его в прошлую пятницу, через три дня после исчезновения Хиббарда.

Один. Два. Три.

Что вижу я, не видишь ты:

Его главу в крови, его страдания, его глаза

Мертвы, но и полны лишь ужаса с надеждой жалкой,

Что не обрушится последний сей удар.

Один. Два. Три.

Что слышу я, не слышишь ты:

Его мольбу о сострадании и жадный вдох,

Чтоб воздуха набрать чрез крови пузыри.

И слышу я внутри себя счастливый ритм,

Напыщенный хвастливый пляс души моей.

Да! Слушай же! Кичится так она:

Один. Два. Три.

Ты должен был убить меня!

– И я спрашиваю: звучит ли это по-деловому? – Кремер сложил листок. – Ты когда-нибудь видел человека, которому настучали по голове вполне достаточно, чтобы внутри ее все раскрошилось? Встречалось когда-нибудь такое? Хорошо, возьмем вот это: «Чтоб воздуха набрать сквозь крови пузыри». Подходящее описание? Я бы сказал, что очень даже подходящее. Написавший подобные строки видел это, говорю тебе, видел воочию. Вот почему касательно Эндрю Хиббарда меня только и интересуют что жмуры. Чапин точно прикончил Хиббарда, и единственный вопрос заключается в том, куда он спрятал останки. Ну и еще он прикончил Дрейера, только тут ему помог Элкус. – Инспектор прервался, чтобы сделать пару затяжек. Покончив с сей процедурой, он наморщил нос и спросил: – А ты, ты что, считаешь это самоубийством?

– Черта с два! Я думаю, это Чапин убил его. И еще, возможно, Харрисона и, возможно, Хиббарда. Я всего лишь жду, когда вы, Ниро Вулф и Эпуортская лига[13] докажете это. И еще мне не нравится насчет Элкуса. Если вы ошибаетесь с Элкусом, то можете запороть все дело.

– Угу. – Кремер снова наморщил нос. – Не нравится, что я копаю под Элкуса? Интересно, как к этому отнесется Вулф. Надеюсь, что не запорю, действительно надеюсь. Полагаю, ты знаешь, что Элкус повесил хвост на Пола Чапина? В чем же он его подозревает?

Я чуть приподнял брови, уповая, что больше ничем не выдал свою реакцию.

– Нет. Этого я не знал.

– Да конечно не знал.

– Нет. Естественно, у вас есть один, у нас… – Я вспомнил, что так и не связался с Делом Бэскомом, чтобы поинтересоваться у него насчет детектива в коричневой кепке и розовом галстуке. – Я думал, тот коротышка, что путается у парней под ногами, – один из специалистов Бэскома.

– Конечно думал. Ты ведь не знал, что со вчерашнего утра Бэском больше не занимается делом Чапина. Попытайся поговорить с этим коротышкой. Я пытался прошлым вечером, целых два часа. Говорит, у него есть чертово законное право не раскрывать своего чертова рта. Именно так он и выражается, благовоспитанный такой тип. В конце концов я прогнал его, но собираюсь выяснить, кому он отчитывается.

– Вы же вроде сказали, Элкусу.

– Всего лишь догадка. Кто бы еще это мог быть? Ты не знаешь?

Я покачал головой:

– Провалиться мне на этом месте!

– Ладно, если ты все-таки не рассказываешь мне, хочу догадаться. Ты, конечно же, понимаешь, что я не такой уж и олух. Если нет, то уж Ниро Вулф точно в курсе. Как-то я арестовал человека, и он оказался виновным, поэтому-то меня и назначили инспектором. Я знаю, что Вулф надеется расколоть мистера Чапина и хорошо на этом заработать. И если бы я надеялся, что он раскроет мне карты, то был бы олухом. Но я буду честен перед тобой: за прошедшие шесть недель я столько раз безрезультатно пытался схватить этого калеку, что теперь на дух его не переношу и, откровенно говоря, только и мечтаю выпустить ему кишки. Кроме того, меня так загоняли, что у меня уже появляются мозоли от седла. И мне хотелось бы знать две вещи. Во-первых, насколько Вулф продвинулся? Да, я знаю, он гений. Не спорю. Но достаточно ли в нем гения, чтобы остановить этого калеку?

Я ответил, причем совершенно серьезно:

– Гения в нем достаточно, чтобы остановить любого, кто когда-либо начинал.

– Когда? Если он ограбит Пратта на четыре штуки, хуже спать я не стану. Можешь сказать когда и могу ли я помочь?

– Дважды нет, – покачал я головой. – Но он сделает это.

– Ладно. Буду продолжать разнюхивать сам. Вторая вещь, и вот это ты вполне можешь мне выложить. Клянусь Богом, не пожалеешь! Когда этим утром здесь гостила Дора Чапин, говорила ли она Вулфу, что находила нитроглицериновые пилюли в кармане мужа в период между одиннадцатым и двенадцатым сентября?

– На это, инспектор, есть два варианта ответа, – ухмыльнулся я. – Первый на тот случай, если бы она действительно сказала это, и тогда я попытался бы ответить так, чтобы вы не поняли, говорила она это или нет. Второй вы сейчас услышите: ее об этом не спрашивали и она ничего не сказала. Она приехала сюда, просто чтобы показать перерезанный затылок.

– Угу. – Кремер поднялся из кресла. – И Вулф взялся за нее с другой стороны. С него станется. У него чертовски хорошо получается вламываться с черного хода… Ладно. До скорого. «Премного благодарен» скажу как-нибудь в другой раз. Освищи Вулфа за меня и передай ему, что, по моему мнению, он способен получить деньги и лавры от горожан по этому делу Чапина, и чем скорее, тем лучше. Я предпочел бы забивать голову чем-нибудь другим.

– Передам. Не хотите ли стаканчик пива?

Кремер ответил «нет» и двинулся к двери. Поскольку он все-таки был инспектором, я прошел в прихожую, помог ему облачиться в пальто и открыл перед ним дверь. У обочины стояла полицейская машина, один из большущих «кадиллаков», с шофером. М-да, подумал я, вот что я называю «быть детективом».

Затем я вернулся в кабинет. Выглядел он уныло и мрачно. Было уже почти шесть часов вечера, стемнело более получаса назад, а я включил только одну лампу. Вулф все еще находился наверху, забавлялся с растениями, и спуститься должен был через семь минут. У меня не было никакого желания сидеть и смотреть, как он хлещет пиво, равно как и оснований ожидать от него чего-то более относящегося к делу, а потому я решил выбраться наружу, найти где-нибудь камень, перевернуть его и посмотреть, что же лежит под ним. Я открыл два окна, чтобы выветрить дым от трубки Кремера, по привычке достал из ящика свой кольт и сунул его в карман, надел в прихожей шляпу и пальто и вышел из дому.

Глава 13

Перри-стрит я знал не очень и потому был несколько удивлен, когда, оставив «родстер» за полквартала, подошел по другой стороне улицы к фасаду дома номер 203. Домишко был еще тот, отделанный под испанскую постройку, с черными чугунными фонарями у парадного входа и без пожарных лестниц. С обеих сторон стояли старые кирпичные здания. По кварталу было припарковано несколько автомобилей, среди них парочка такси. На моей стороне улицы располагался ряд грязноватых магазинчиков: лавка канцелярских товаров, прачечная, гастроном, табачная лавка и прочие. Я двинулся вдоль них, заглядывая внутрь. Возле гастронома я остановился и зашел внутрь. Там было два-три покупателя, а в конце прилавка над сэндвичем с сыром и бутылкой пива склонился Фред Даркин. Я развернулся, вышел на улицу, неспешно побрел назад к «родстеру» и сел в него. Пару минут спустя появился Фред и забрался ко мне, все еще дожевывая и облизывая уголки рта. Он поинтересовался, что произошло. Я ответил, что ничего, зашел просто посплетничать, потом спросил:

– А где остальные члены клуба?

– Поблизости, – ухмыльнулся он. – Городской топтун, наверное, в прачечной. Кажется, ему нравятся тамошние запахи. Полагаю, Пинки за следующим углом, в кофейне. В это время он обычно оставляет свой пост перекусить.

– Ты называешь его Пинки?

– Эй, я могу называть его как угодно. Это из-за его галстука[14]. А как мне, по-твоему, его называть?

Я взглянул на него:

– Ты пропустил от одного до десяти стаканчиков. Это еще что такое?

– Клянусь Богом, нет, Арчи! Я просто рад тебя видеть. Черт, здесь так одиноко!

– Болтал с этим Пинки?

– Не-а. Он молчун. Прячется где-то и думу думает.

– Ладно. Продолжай мариноваться в своем магазине. Если увидишь, что шпана вырезает инициалы на моей машине, настучи им по башке.

Фред выбрался из машины и ушел. Через минуту вылез и я и направился за угол, где запах даже слепцу сказал бы, что там находится кофейня. Я зашел внутрь. Вдоль стены в зале стояло три столика, а у прилавка толпилось с полдюжины посетителей. Действительно, Пинки оказался там. Он сидел в одиночестве за столиком над тарелкой с супом, как раз занятый извлечением ложки изо рта. Кепку, сдвинутую на ухо, снять он не удосужился. Я подошел к его столику и тихонько произнес:

– Вот ты где. – Пинки поднял на меня глаза, и я продолжил: – Шеф хочет немедленно с тобой повидаться. Я покараулю за тебя пока. Давай живо!

Он таращился на меня пару секунд, потом взвизгнул так, что я чуть не подскочил:

– Ты чертов грязный лжец!

Вот ведь каков коротышка! Мне достаточно было протянуть руку, чтобы пересчитать ему золотые зубы. Я вытащил ногой стул, уселся, положив локти на стол, и посмотрел на него:

– Я сказал, шеф хочет с тобой увидеться.

– Вот как? – Он рассмеялся мне в лицо, продемонстрировав золоченые коронки на резцах. – Значит, не обманываешь, а, мистер? Ей-богу, расскажу всему свету о твоей чертовой честности! А с кем же я тогда недавно разговаривал по чертову телефону?

– Это был я, – ухмыльнулся я. – Послушай-ка меня. Вижу, ты упрямец. Хочешь хорошую работу?

– Ага. Поэтому-то она у меня и есть. Если ты только уберешь свою чертову тушу из-за моего стола…

– Ладно, уберу. Валяй ешь свой суп и не пытайся испугать меня своими гадкими манерами. А то мне может прийти в голову оторвать тебе правое ухо и посадить его вместо левого, а левое повесить на ремень про запас. Ешь давай!

Он бросил ложку в тарелку и вытер тыльной стороной ладони рот.

– Какого черта тебе вообще надо?

– Что ж, – начал я, – сегодня днем я гонял чаи со своим другом инспектором Кремером, и он рассказал мне, какое удовольствие получил от разговора с тобой. Вот я и подумал: а почему бы и мне не встретиться с тобой? Это одна история. А вторая могла бы заключаться в том, что у некоего парня, чье имя нет нужды упоминать, появилась мысль, будто ты его продаешь, и я должен проверить. Мне подумалось, что быстрее всего будет спросить у тебя. На скольких работаешь?

– Как всем любопытно! – Он выковырял что-то между зубами языком. – Вчера вечером чертов инспектор, а теперь ты. Черт, мой суп остывает!

Он поднялся со стула, взял тарелку и перенес ее на другой столик в конце зала. Затем вернулся за хлебом с маслом и стаканом воды. Я подождал, пока он не закончит переселяться, а потом поднялся и сам, прошел к столику в конце и уселся напротив него. Я разозлился, потому что мое ловкое вступление пошло насмарку. Продавец и посетители наблюдали за нами, но только от скуки. Я полез в карман, достал деньги и вытащил из них пару двадцаток.

– Слушай, – начал я, – через день-другой я все равно мог бы тебя выследить, но это будет излишней тратой времени и денег, с тем же успехом я могу вручить их тебе. Вот сорок баксов. Половина сейчас, если ты мне скажешь, кто тебе платит, а вторая потом, когда я проверю. Я влюбом случае выясню это, а так сберегу время.

Черт побери, он опять встал, взял свой суп и вернулся к первому столику! Пара посетителей начала смеяться, а продавец крикнул:

– Эй, дай человеку поесть спокойно, может, ты ему просто не нравишься!

Я уже вполне завелся, чтобы расквасить кому-нибудь нос, вот только ни к чему хорошему это не привело бы, так что я сдержался и изобразил усмешку. Взял хлеб с маслом и воду коротышки, перенес и поставил перед ним, затем бросил десять центов на прилавок, сопроводив словами:

– Дайте ему горячего супа и добавьте туда яда.

А потом вышел.

Я неспешно прошел квартал до «родстера». По пути я заметил в табачной лавке Фреда Даркина, и мне пришла в голову мысль подойти к нему и велеть не спускать глаз со своего дружка Пинки и, быть может, поймать его за телефонным звонком или чем-то еще. Однако, зная особенности работы его мозга, я все-таки решил, что лучше оставить его заниматься основной работой, и потому сел в машину и направился на север.

Я совершенно не понимал коротышку. Возможно ли, чтобы выглядящий подобным образом детектив являл собой образчик честности? Кто платил ему столько, что на сорок долларов он посмотрел как на обертку от мыла? Кто столь заботился сохранить в неизвестности, для кого Пинки следит за Полом Чапином? Версия инспектора разумной мне не представлялась, даже если Леопольд Элкус в тот день и подсобил с виски Дрейера. С какой стати ему следить за Чапином? Конечно же, все возможно, однако я привык не занимать мозг идеями, пока они не станут чуть поосновательнее, нежели просто возможными. Если это был не Элкус, то кто? Возможно, кое-кто из честной компании, до того испугавшийся меморандума Вулфа, что затих и пришел к мысли, будто ему необходимы собственные отчеты о деятельности калеки, но в таком случае к чему вся эта таинственность? Двигаясь по городу, я мысленно перебирал список, но ни к какому выводу так и не пришел.

Я поставил «родстер» в гараж и направился домой. К моему возвращению почти подошло время обеда. Вулф оказался в кабинете, за своим столом. Он чем-то занимался. Поднос с пивом был отодвинут в сторону, а сам он склонился над листком бумаги, изучая его с помощью увеличительного стекла под направленным светом лампы. Он взглянул на меня, кивнул и вернулся к своему занятию. Под пресс-папье лежала небольшая стопка подобных листков. Отпечатанное на машинке начиналось следующим образом: «Ты должен был убить меня, увидеть мой последний вздох». Это было первое предупреждение.

Довольно скоро Вулф снова поднял взгляд и моргнул. Потом отложил лупу. Я поинтересовался:

– Образцы Фаррелла?

– Да. Мистер Фаррелл принес их десять минут назад. Он решил взять образец печати каждой машинки в конторе мистера Оглиторпа. Я исследовал два и отверг их – вот эти, отмеченные красным карандашом. – Он вздохнул. – Знаешь, Арчи, как поразительно быстро убывает день в это время года, а раннее наступление темноты словно растягивает время между ланчем и обедом. Пожалуй, я уже обращал на это внимание.

– Не так часто, сэр. Лишь один-два раза в день.

– Вот как. А следовало бы почаще. Ты не умылся.

– Нет, сэр.

– Там два фазана, которых не стоит заставлять ждать.

Я пошел наверх.

После обеда мы вместе потрудились над образцами Фаррелла. Всего их оказалось шестнадцать. В машинках Фаррелл не так уж и разбирался. Напечатал он изрядно, однако для нашей цели это не имело значения. Я принес увеличительное стекло из оранжереи, а Вулф продолжал работать со своим. Также не имело значения, какой оригинал мы брали для сравнения, если только это не была одна из копирок, поскольку было точно установлено, что все предупреждения отпечатали на одной и той же машинке. Проверяли мы весьма скрупулезно и окончательно исключали образец только после того, как изучили его оба. Вулф обожал подобный вид работы, буквально наслаждался каждой ее минутой. Исследовав образец и убедившись, что «а» не выскакивает со строки, а «н» не кривовата, он удовлетворенно кряхтел. Мне же такая работа нравилась, только если она приносила результат. А по мере того как мы приближались к последнему образцу в стопке, единодушно отмечая просмотренные красным карандашом, веселее мне не становилось.

Около десяти часов я встал, передал Вулфу последний образец и отправился на кухню, где взял кувшин молока. Фриц, читавший газету на французском, подшутил надо мной:

– Если пить молоко с таким видом, оно свернется.

Я показал ему язык и вернулся в кабинет. Вулф уже собрал листы скрепкой и убирал оригиналы в конверт.

– Что ж… Вечер выдался чудесный и содержательный. А? – подытожил я, хлебнул молока и облизал губы.

Вулф откинулся в кресле и сцепил пальцы. Глаза у него были почти открыты. Наконец он отозвался:

– Мы принесли его в жертву ловкости мистера Чапина, отдали ему должное. И установили: он не печатал предупреждения в конторе своего издателя. Но он все же напечатал их и, несомненно, сохраняет готовность напечатать следующее. Так что машинка существует, и ее можно отыскать. У меня уже готово еще одно предложение мистеру Фарреллу… Немного посложнее, но эксперимент того стоит.

– Может, и я смог бы кое-что предложить. Скажите ему, чтобы он взял образцы печати машинок в кабинете Леопольда Элкуса.

Вулф поднял брови:

– Почему же именно Элкус?

– Ну, начать с того, что инспектору Кремеру пришла мысль, чтобы кто-нибудь в Италии связался с мистером Сантини. Глупая идея, конечно же, но все же она ему пришла. Сантини вспомнил, что после того, как в тот день они все вышли из кабинета, Элкус зачем-то вернулся и пробыл там один, наверное, с полминуты. Уйма времени, чтобы бросить пилюли в виски.

– Но едва ли достаточно, чтобы стянуть пузырек из кармана мистера Дрейера и подкинуть назад, не говоря уже о требуемой сноровке.

– Все так. Чапин предварительно сделал это сам, хотя бы и неделей раньше, и передал их Элкусу.

– Вот как. Это попало в киножурнал?

– Это в башке Кремера. Но на днях может оказаться и у него в шляпе. Нам придется посмотреться в зеркало, чтобы узнать, как мы будем выглядеть, если это обернется стоящей информацией и он заграбастает ее первым. И еще одно: Элкус нанял детектива следить за Чапином.

– Это тоже в башке мистера Кремера?

– Да, тоже. Но один из этих детективов…

– Арчи, – Вулф направил на меня палец, – думаю, будет нелишним подправить твое ви́дение. Ты не должен позволять странностям данного дела смущать тебя до идиотизма. Например, инспектор Кремер. Это прекрасный человек. В девяти убийствах из десяти его работа была бы намного ценнее моей. Назову лишь несколько причин: мне требуется нормированное время, я не смог бы работать даже посредственно там, где нельзя непрерывно получать охлажденное надлежащим образом пиво, и я не в состоянии быстро бегать. Если уж мне и приходится предпринимать значительные физические усилия – например, убить змею, – то в течение нескольких дней я испытываю голод. Но в данном деле – и любом другом, которым мы интересуемся, – совершенно бессмысленно уделять внимание содержимому башки мистера Кремера. Я полагал, что за семь лет ты это усвоил.

– Понял. Отбой его башке. – Я сделал вид, что отмахиваюсь. – Но как быть с самими фактами? Вроде того, что Элкус в одиночестве вернулся в кабинет?

– Понимаешь ли, Арчи, – покачал головой Вулф, – ошеломительные обороты хитроумного колеса мести мистера Чапина отбросили тебя по касательной. Вспомни, что́ мы нанялись выполнить согласно нашему меморандуму: избавить наших клиентов от страха перед замыслами мистера Чапина. Даже если бы и появилась возможность доказать, что доктор Элкус отравил напиток мистера Дрейера – в чем я очень и очень сомневаюсь, – то ради чего нам стараться? Нет уж, давай держаться наших собственных нужд и потребностей. Может, однажды у инспектора Кремера, как, впрочем, и у любого другого, и появится некий факт для нас, этого нельзя отрицать, но вот этим пускай он сам и занимается. В наш круг устремлений эта версия не вписывается.

– И все же я не понимаю. Вот смотрите. Скажем, Элкус подложил отраву в стакан Дрейера. Конечно же, Чапин был в этом замешан, судя по второму предупреждению. Как же вы собираетесь доказать виновность Чапина в убийстве Дрейера, если не докажете и участие Элкуса?

– Твоя логика безупречна. Твоя предпосылка абсурдна. Я не питаю ни малейшей надежды доказать виновность Чапина в убийстве Дрейера.

– Тогда какого дьявола… – Я успел произнести достаточно, прежде чем до меня дошло, что же у меня вырвалось, и я уставился на Вулфа.

– Навряд ли стоит ожидать, – продолжил он, – что ты узнаешь Пола Чапина так же, как знаю его я, так как у тебя нет той пространной и внутренней близости, каковой наслаждался я – посредством книг. Он одержим демоном. Изящное старинное мелодраматическое выражение. То же самое можно выразить и современными научными терминами, но смысла от этого не прибавится, да и аромат весьма ослабнет. Он одержим демоном, но он, до определенных пределов, и чрезвычайно проницательный человек. В плане эмоций Пол Чапин инфантилен. Он даже предпочитает заместителя, когда исходный объект недостижим. Об этом свидетельствует его женитьба на Доре Риттер, представляющей свою хозяйку. Однако его интеллектуальные способности таковы, что найти фактические доказательства любого его деяния, которое он вознамерился сохранить анонимным, крайне проблематично. – Он замолчал, чтобы глотнуть пива.

– Если вы имеете в виду, что сдаетесь, то зря тратите массу времени и денег, – заметил я. – Если вы имеете в виду, что ждете, пока он не укокошит еще одного, и как раз следите за ним, чтобы поймать на этом, но если он столь сообразителен, как вы о нем говорите… – Теперь я отпил молока.

Вулф вытер губы и продолжил:

– Естественно, мы располагаем своим обычным преимуществом: мы наступаем. И естественно, нападать на врага нужно в его слабом месте. Все это трюизмы. Поскольку мистер Чапин испытывает отвращение к фактическому доказательству и обладает интеллектом, чтобы их скрыть, что ж, оставим тогда интеллектуальную сферу и нападем там, где он слаб. Его эмоции. Сейчас я познакомлю тебя с решением, к которому пришел в прошлое воскресенье. Мы собираем любые боеприпасы, какие только сможем. Безусловно, осмеивать факты нельзя. Мне необходимо получить еще два факта, возможно три, чтобы ощущать уверенность при убеждении мистера Чапина признать свою виновность. – И с этими словами Вулф осушил бокал.

– Признаться? Этого калеку? – изумился я.

– Это было бы несложно, – кивнул он. – Уверен, так и будет.

– И что за три факта?

– Во-первых, отыскать мистера Хиббарда. Его плоть и кости. Мы можем обойтись и без его души, если она обрела иное пристанище. Но это скорее для удовлетворения наших клиентов и выполнения условий нашего меморандума, чем для воздействия на мистера Чапина. Подобный род фактов не произведет на него впечатления. Во-вторых, отыскать пишущую машинку, на которой он писал стихи с угрозами. Вот она мне необходима, для него. В-третьих, выяснить, целовал ли он когда-нибудь свою жену. Это может и не понадобиться. Заполучив первые два факта, я, вероятно, не стану дожидаться третьего.

– И с этим вы можете заставить его признаться?

– Разумеется. Другого выхода для него я не вижу.

– И это все, что вам нужно?

– Как будто вполне достаточно.

Я взглянул на него. Порой мне казалось, что я могу сказать, насколько он странен, порой – не могу. Я хмыкнул:

– Тогда почему бы не позвонить Фреду, Биллу, Орри и остальным, чтобы они приехали да получили расчет?

– Ни в коем случае. Мистер Чапин может сам привести нас к пишущей машинке или к плоти и костям Хиббарда.

– И я тоже оказался полезен. Согласно вашему утверждению. Но зачем вы покупали бензин, который я расходовал вчера и сегодня, раз еще в воскресенье вечером пришли к выводу, что ничего не сможете накопать на него? Я словно антиквариат какой-то или породистая собака – прямо в классе люкс содержусь. Вы держите меня для красоты. Знаете, что я думаю? А думаю я, что все это лишь ваш деликатный способ преподнести мне, что относительно дела Дрейера вы сделали вывод о моей никчемности и решили, что я мог бы попытаться заняться чем-нибудь другим. Ладно. Чем?

Щеки Вулфа чуть растянулись.

– Поистине, Арчи, ты неодолим. Неистовство карпатского потока. Было бы отрадно, если бы ты отыскал мистера Хиббарда.

– Я думал об этом. Забыть Дрейера?

– Пусть покоится с миром. По крайней мере, до завтра.

– Тысяча детективов и пятнадцать тысяч копов искали Хиббарда целых восемь дней. Куда мне доставить его, когда я найду его?

– Если живым, то сюда. Если мертвым, то ему будет так же безразлично, как и мне. Но его племяннице, пожалуй, будет небезразлично, так что ей.

– Вы скажете, где искать?

– На нашем маленьком шаре.

– Понял.

Я пошел наверх, внутренне клокоча от ярости. Никогда еще у нас не было дела – и, полагаю, никогда и не будет, – чтобы Вулф рано или поздно не напускал на него таинственность. Я привык к этому и всегда ожидал, но неизменно бесился. В деле Фермаунта – Эйвери он намеренно выжидал двадцать четыре часа с арестом Пита Эйвери, хотя и полностью покончил с ним, только из удовольствия понаблюдать, как я и Дик Морли из конторы окружного прокурора играем в кошки-мышки с этим старым дураком, который не мог отыскать свою слуховую трубку. Полагаю, чудовищная кичливость Вулфа была одной из тех шестеренок, которые составляли выдававший результаты механизм, но когда я не находил себе места за нас обоих, приятнее от этого мне не становилось. Тем вечером в среду я едва не стер эмаль с зубов щеткой, вонзая ее в зазнайство Вулфа.

На следующее утро, в четверг, я позавтракал и к восьми часам был уже в кабинете, где внимательнейшим образом изучил предоставленную нам Эвелин Хиббард фотографию ее дядюшки. Позвонил Сол Пензер, и я договорился встретиться с ним в холле отеля «Макалпин». Наглядевшись вволю на фотографию, я сделал пару телефонных звонков: один – Эвелин Хиббард и другой – инспектору Кремеру. Кремер оказался настроен дружелюбно. Он заявил, что раскинул сеть на Хиббарда весьма широко. Если тело прибьет к пляжу в Монток-Пойнте, или обнаружится в угольной шахте в Скрантоне, или же завоняет в чемодане в каких-нибудь меблированных комнатах в Гринвич-Виллидж, или же будет извлечено из погреба с репой в Южном Джерси, то он узнает об этом примерно через десять минут и займется выяснением всех подробностей. Это убедило меня, что расходовать время и снашивать башмаки в поисках мертвого Хиббарда бессмысленно и лучше сосредоточиться на вероятности, что он еще жив.

Я добрался до «Макалпина» и обсудил вопрос с Солом Пензером. Сол, чья морщинистая физиономия не вызвала бы у незнакомца и подозрений, поскольку Сол был чертовски сообразителен, сидел на краешке кресла, покуривал превосходную светло-коричневую сигару, ароматом напоминавшую ту дрянь, что ранней весной разбрасывают на газонах, и вводил меня в курс дела. Из инструкций, которым Сол следовал, явствовало, что либо Вулф пришел к тому же заключению, что и я, а именно: если Хиббарда убили, то лучшим и скорейшим способом его обнаружения является полицейская рутина, – либо же Вулф считал, что Хиббард все еще жив. Сол выискивал все связи, которые Хиббард завел в городе и окрестностях за последние пять лет – любой степени близости, с мужчиной, женщиной или ребенком, – и отслеживал их. А поскольку Хиббард работал преподавателем в крупном университете, а также был весьма общительным человеком, Сол только и пребывал что в самом начале. Я предположил, что идея Вулфа заключалась в том, что третье предупреждение Чапина представляло собой фальшивку, а сам Хиббард всего лишь был до смерти напуган и где-то поспешно скрылся. В таком случае он почти наверняка связался с кем-нибудь из знакомых.

Вообще-то, душа моя к этому не лежала. Сам я верил калеке, третьему предупреждению и прочему. Во-первых, Вулф так определенно и не высказался, что сам он не верит, а во-вторых, я знал, что порой Вулф все-таки ошибался – не часто, но и не единожды. Когда оказывалось, что он в чем-то ошибся, наблюдать его переживания было сущим наслаждением. В подобных случаях он тыкал пальцем чуть живее и резче, чем обычно, и с едва ли не полностью распахнутыми глазами бормотал мне: «Арчи, мне нравится совершать ошибку, чтобы взваливать на себя бремя всеведения».

Но хотя я верил калеке и в полной мере довольствовался идеей, что Хиббарда более нет в живых, чего-то более интересного, чем обнюхивать места, где он отметился еще при жизни, мне в голову не приходило. Я предоставил Солу общий список – соседи, друзья, ученики и прочие, – а сам решил заняться членами Лиги трусов.

Редакция «Трибьюн» располагалась лишь в семи кварталах, поэтому я посетил ее первой, однако Майка Эйерса на месте не оказалось. Тогда я отправился на Парк-авеню, в цветочный магазин Драммонда, и низенький толстый тенор проявил изрядную охоту до разговора. Ему хотелось знать множество вещей, и, надеюсь, он поверил в то, что я скормил ему, однако предложить что-либо полезное в обмен у него не получилось. Оттуда я вернулся на Тридцать девятую улицу повидаться с редактором Эдвином Робертом Байроном, но и там остался без улова. За более чем полчаса беседы едва ли не единственное, для чего он находил время, было «простите», когда снимал трубку телефона. Мне даже подумалось, что с подобной практикой Байрон всегда сможет устроиться где-нибудь на место телефонистки, если его вдруг уволят с поста редактора.

Когда я не был занят, то должен был отзваниваться в одиннадцать часов, после нисхождения Вулфа из оранжереи, чтобы получить новые указания, если таковые имелись. Покинув редакцию Эдвина Роберта Байрона незадолго до означенного времени, я решил, что могу смотаться домой, поскольку от следующей намеченной цели для визита мне всего-то надо было отклониться на пару кварталов.

Вулф еще не спустился. Я заглянул на кухню и поинтересовался у Фрица, не подкинул ли нам кто труп на крыльцо, на что тот выразил сомнение. Тут до меня донесся шум лифта, и я прошел в кабинет.

Вулф пребывал в одном из своих вздыхательных настроений. Он вздохнул, когда пожелал мне доброго утра, и вздохнул, усаживаясь в кресло. Это могло означать все, что угодно, начиная с какой-нибудь жалкой орхидеи, в которой завелись букашки, и заканчивая масштабным обострением. Прежде чем попытаться ввернуть пару слов, я подождал, пока он не закончит со своими мелкими рутинными операциями.

Из одного из конвертов, доставленных с утренней почтой, Вулф извлек какие-то листы бумаги, которые с того места, где я стоял, показались мне знакомыми. Я приблизился. Вулф поднял на меня взгляд и снова уставился на бумажки. Я спросил:

– Что это, второе издание Фаррелла?

Он протянул мне один из листков, отличавшийся размером от других. Я прочел:

Уважаемый мистер Вулф!

Прикладываю еще два образца, которые мне не удалось передать с остальными. Я обнаружил их в другом кармане. Меня внезапно пригласили в Филадельфию насчет возможного заказа, и я отсылаю Вам их почтой, чтобы Вы первым делом получили их утром.

Искренне Ваш,

Огастес Фаррелл.

Вулф уже вооружился увеличительным стеклом и изучал один из образцов. Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, что означало предчувствие. Я велел себе не спешить с уверенностью, так как ожидать чего-либо от этих образцов причин было не больше, чем от предыдущих, к тому же шансов имелось всего лишь два. Я просто стоял и наблюдал за Вулфом. Через какое-то время он отпихнул листок в сторону, покачал головой и взялся за другой.

Еще один, подумал я. Если это он, то Вулф получит один из своих фактов. Я следил за выражением его лица, пока он изучал листок, но, конечно же, с тем же успехом мог бы и не напрягать глаза. Он сосредоточенно перемещал лупу, однако для меня, пожалуй, чересчур поспешно, чтобы не заподозрить, что предчувствие посетило и его. Наконец он поднял на меня взгляд и вздохнул:

– Нет.

Я переспросил:

– Вы имеете в виду, не то?

– Нет, полагаю, является отрицанием. Нет.

– Дайте-ка взглянуть на эти чертовы бумажки!

Он передвинул их мне, я взял увеличительное стекло и принялся рассматривать. После практики, приобретенной прошлым вечером, проявлять особую тщательность необходимости не было. Я и в самом деле был настроен весьма недоверчиво, к тому же зол как черт, ведь в работе детектива нет ничего более важного, чем подтверждать свои предчувствия как можно чаще. Если однажды отказаться от них, то можно сразу же бросать это занятие и идти устраиваться в убойный отдел. Не говоря уже о том, что эта пишущая машинка являлась одной из двух необходимых Вулфу вещей.

Он между тем говорил:

– Очень жаль, что мистер Фаррелл покинул нас. Не уверен, что с моим следующим предложением следует ждать его возвращения. Да, кстати, он и не упоминал о нем. – Вулф взял письмо Фаррелла и взглянул на него. – Полагаю, Арчи, тебе лучше пока оставить поиски мистера Хиббарда… – Он осекся, а затем произнес изменившимся тоном: – Мистер Гудвин, дайте мне лупу.

Я отдал. Формальное обращение Вулфа ко мне, когда мы были одни, означало, что он едва ли вне себя от возбуждения, но я понятия не имел из-за чего. Потом я увидел, для чего ему понадобилось увеличительное стекло. Он изучал через него письмо Фаррелла! Я так и уставился на него. Он продолжал рассматривать. Я молчал. Во мне родилось восхитительное подозрение, что никогда не стоит игнорировать предчувствия.

Наконец Вулф произнес:

– В самом деле.

Я протянул руку, и он передал мне письмо и лупу. Я заметил с первого же взгляда, но все равно продолжал рассматривать – так приятно было созерцать, что «а» выскакивает со строки и чуть смещена влево, а «н» кривовата, и все прочие признаки. Я положил письмо на стол и оскалился Вулфу:

– Старый Орлиный Глаз. Черт меня побери, что я упустил это!

– Снимай шляпу и пальто, Арчи, – ответил он. – Кому нужно позвонить в Филадельфию, чтобы выяснить, где там можно найти архитектора, приехавшего за заказом?

Глава 14

Я двинулся в прихожую повесить шляпу и пальто, но перед самой дверью развернулся и пошел назад.

– Послушайте, – начал я, – «родстеру» необходимы упражнения на свежем воздухе. Мы можем просидеть на телефоне весь день, но так ничего и не добиться. Почему бы не сделать следующее: вы обзвоните друзей Фаррелла, вдруг что получится разузнать о нем. А я покачу в Филадельфию и свяжусь с вами сразу же, как доберусь. Если вы ничего не выясните, я поищу его на месте. К полтретьего, думаю, доберусь туда.

– Превосходно! – согласился Вулф. – Но двенадцатичасовой поезд прибывает в Филадельфию в два.

– Ну да, я знаю, но…

– Арчи, давай сойдемся на поезде.

Оставалась еще масса времени, чтобы обсудить несколько возможных вариантов, поскольку Пенсильванский вокзал располагался всего лишь в пяти минутах ходьбы. Я сел на двенадцатичасовой поезд, поел в вагоне-ресторане и уже в две минуты третьего позвонил Вулфу с вокзала на Брод-стрит.

Ничего существенного узнать ему не удалось, разве только имена нескольких друзей и знакомых Фаррелла в Филадельфии. Я переговорил со всеми, до кого смог дозвониться, и пробегал весь день, посетив Клуб изобразительных искусств и редакции архитектурного журнала и газет, выспрашивая, не известно ли им, кто намеревается что-то там построить и прочее. И я начинал задумываться: а такой ли уж бредовой является идея, что пришла мне в голову еще в поезде? Не был ли сам Фаррелл замешан в деле Чапина и не напечатал ли он по какой-то причине это письмо на искомой машинке, возможно, чтобы выдать ее, а потом скрылся? Существовала ли возможность, что он направился вовсе не в Филадельфию, а в совершенно иное место – быть может, даже на трансатлантическом лайнере?

Однако около шести часов мне все-таки удалось напасть на его след. Я принялся обзванивать архитекторов, и где-то после трех десятков мне попался один, который рассказал, что некий мистер Алленби, разбогатевший и ударившийся в сентиментальность, собрался построить библиотеку для какого-то городка в Миссури, которому посчастливилось дать ему рождение, а затем лишиться его. Об этом строительном проекте слышать мне еще не доводилось, поэтому я позвонил Алленби, который и поведал мне, что пригласил мистера Фаррелла к себе на обед в семь часов вечера.

Я перехватил пару сэндвичей и ринулся туда, где вынужден был ожидать, пока он не закончит трапезу.

Мы встретились в библиотеке мистера Алленби. Естественно, Фаррелл понять не мог, как я там оказался. Я предоставил ему десять секунд, чтобы он смог выразить удивление, а затем спросил:

– Прошлым вечером вы написали письмо Ниро Вулфу. Где пишущая машинка, которой вы пользовались?

Он улыбнулся, как полагается обескураженному джентльмену, и ответил:

– Полагаю, там же, где ее и оставил. Я не брал ее.

– Ну так где же она? Простите, что вот так набрасываюсь на вас. Я искал вас более пяти часов и совершенно выбился из сил. Машинка, на которой вы напечатали это письмо, – та самая, которой Пол Чапин пользовался для своих стихотворений. Вот в чем штука.

– Нет! – Он уставился на меня, а затем рассмеялся. – Ей-богу, ну и дела! Вы уверены? Столько биться, чтобы собрать все те образцы, а потом просто написать это письмо… Будь я проклят!

– Ага. После того, как вы расскажете про нее…

– Ах да. Я воспользовался машинкой в клубе «Гарвард».

– Вот как.

– Ну да, так. Будь я проклят!

– Ага. Где хранится машинка?

– Ну, это же та… Да ею может воспользоваться любой член клуба. Прошлым вечером я как раз был там, когда пришла телеграмма от мистера Алленби, и я написал на ней два-три письма. Она в комнатке за курительной, что-то вроде ниши. Время от времени ею пользуется множество народу.

– Надо же! – Я сел. – Очень мило. Сладко до тошноты. Доступна для любого, и ею пользуются тысячи.

– Вряд ли тысячи, всего лишь несколько…

– Десятков вполне достаточно. Вы когда-нибудь видели, как на ней печатал Пол Чапин?

– Не могу сказать… Хотя, думаю… Да, в том маленьком кресле, засунув искалеченную ногу под… Я совершенно уверен, что видел.

– Кто-либо из ваших друзей, из этой компании?

– Правда не могу сказать.

– А многие из них состоят в клубе?

– Почти все. Майк Эйерс не состоит, и, кажется, Лео Элкус ушел из него несколько лет назад…

– Понимаю. В нише есть другие машинки?

– Есть еще одна, но она принадлежит общественному стенографисту. А эту, как я понимаю, пожертвовал какой-то член клуба. Раньше она стояла в библиотеке, но всякие мастера, что печатают одним пальцем, слишком громко стучали по ней.

– Ясно. – Я поднялся. – Представляете, каково мне добраться до Филадельфии и получить пинок под зад? Могу я сообщить Вулфу, когда вы возвращаетесь, на случай если вы ему понадобитесь?

Он ответил, что, вероятно, завтра, ему надо будет подготовить эскизы на рассмотрение мистера Алленби. Я поблагодарил его и вышел на улицу искать свежий воздух и трамвай в Северную Филадельфию.

Обратная поездка в Нью-Йорк в вагоне для курящих, наполненном сигарным дымом, который выдыхали сотни легких, отнюдь не способствовала улучшению моего настроения. Я не смог ничего придумать, чтобы не заснуть, но заснуть тоже не смог. Поезд прибыл на Пенсильванский вокзал в полночь, и я побрел домой.

Кабинет был погружен во тьму, Вулф уже отправился спать. На моем столе записки для меня не оказалось, а значит, ничего потрясающего в мое отсутствие не произошло. Я взял кувшин молока в холодильнике и поднялся наверх. Комната Вулфа располагалась на том же этаже, что и моя, окна которой выходили на Тридцать пятую улицу, а у него – на задний двор. Я подумал: может, он еще не спит и не прочь услышать радостную весть, а потому прошел в конец коридора посмотреть, не выбивается ли из-под его двери свет. Однако близко подходить не стал, помня о рубильнике, который Вулф включал, ложась спать. Когда кто-либо подступал к его двери на восемь футов или же прикасался к любому его окну, в моей комнате раздавался звонок, достаточно громкий, чтобы парализовать кого угодно. Свет из-под двери Вулфа не пробивался, так что я пошел к себе с молоком, которое выпил, пока готовился ко сну.

В половине девятого утра в пятницу, после завтрака, я все еще сидел в кабинете, поскольку, во-первых, совершенно не испытывал энтузиазма относительно поисков Хиббарда, а во-вторых, собирался дождаться девяти часов и перехватить Вулфа, прежде чем он отправится в оранжерею. Однако в половине девятого зазвонил внутренний телефон, и я взял трубку. Звонил Вулф из своей спальни. Он поинтересовался, было ли мое путешествие приятным. Я ответил, что для полного счастья мне не хватало только Доры Чапин для компании. Тогда он спросил, вспомнил ли мистер Фаррелл, какой пишущей машинкой он воспользовался. Я ответил:

– В клубе «Гарвард», в комнатке за курительной. Судя по всему, все члены клуба только и выстукивают на ней мелодии, когда на них нисходит вдохновение. Хорошая новость в том, что круг подозреваемых сужается: можно исключить выпускников Йеля и прочих мужланов. Как видите, Чапин хотел все упростить как только можно.

Вулф тихонько пробормотал мне на ухо:

– Превосходно.

– Ага. Один из фактов, что вам были нужны. Здорово!

– Нет, Арчи. Я серьезно. Это самое то. Я же говорил тебе, что в данном деле доказательств не понадобится, нас устроят факты. Но мы должны не допустить ни малейших сомнений относительно этих фактов. Будь так добр, подыщи кого-нибудь, кто готов оказать нам услугу и является членом клуба «Гарвард», но не из нынешних клиентов. Возможно, Альберт Райт согласится. Если не он, найди другого. Попроси его посетить клуб этим утром и взять тебя в качестве гостя. Сделай копию на этой машинке… Нет. Для мистера Чапина не должно оставаться ни единой щели, куда можно было бы юркнуть, если он вдруг окажется посложнее, чем я ожидаю. Несмотря на свою немощь, он, вероятно, все же способен унести машинку. Сделай вот что: когда договоришься насчет принимающей стороны, купи новую машинку – любую приличную, на свой вкус – и возьми ее с собой в клуб. Забери тамошнюю и оставь новую. Сделай это как хочешь – договорись с управляющим, подмени тайком, в общем, как получится. Но пригласивший тебя должен быть в курсе, чтобы в любое время в будущем предоставить подтверждение подлинности машинки, которую ты возьмешь. Привези ее сюда.

– Новая стоит сотню долларов.

– Я знаю. Говорить об этом вовсе не обязательно.

– Ладно. – Я повесил трубку и достал телефонную книгу.

Вот так и получилось, что в десять утра в ту пятницу я сидел в курительной комнате клуба «Гарвард» вместе с Альбертом Райтом, вице-президентом «Истерн электрик», и попивал вермут, а пишущая машинка в глянцевом прорезиненном футляре стояла под столом у моих ног. Райт являл собой само воплощение любезности, каковым ему и следовало быть, поскольку Вулфу он был обязан не иначе как женой и семьей. То было одно из самых хитроумных дел по шантажу… Но оставим это. Да, он оплатил счет Вулфу, и далеко не скромный, однако, навидавшись всяческих жен и семей, я пришел к убеждению, что расплатиться за них наличными нельзя. Либо они дороже любой вообразимой денежной суммы, либо же исчезают из виду в неизвестном направлении. Так или иначе, Райт был весьма любезен.

– Дело в следующем, – объяснял я. – Там, в нише, та пишущая машинка, номер которой я вам показал и на дне которой вы сделали царапину. Она нужна мистеру Вулфу. – Райт поднял брови, а я продолжил: – Естественно, вас не интересует зачем, но если все-таки заинтересует, возможно, однажды он вам расскажет. Подлинная же причина заключается в том, что он трепетно относится к культуре и ему совсем не по душе, что члены такой замечательной организации, как клуб «Гарвард», пользуются хламом вроде того, что там стоит. Я приобрел новенький ундервуд. – Я ткнул ботинком футляр под столом. – Буквально только что, это новая типовая машинка. Я занесу ее туда и там оставлю, а этот хлам вынесу, вот и все. Если кто и увидит меня, я не при делах. Это всего лишь невинная шутка. Клуб получает, что ему причитается, а мистер Вулф – что ему нужно.

Райт с улыбкой сделал глоток вермута:

– Я колеблюсь главным образом потому, что вы заставили меня пометить этот самый хлам для опознания. Для Ниро Вулфа я сделал бы все, но мне не хотелось бы влипнуть в историю и, возможно, втянуть в нее и клуб. Полагаю, никаких гарантий на сей счет вы предоставить не можете?

– Никаких гарантий, – покачал я головой, – но, зная, как мистер Вулф устраивает этот спектакль, я поставил бы тысячу против вашего одного.

Райт посидел с минуту, разглядывая меня, а затем снова улыбнулся:

– Что ж, мне надо возвращаться в контору. Давайте развлекайтесь. Я подожду здесь.

Вышло проще простого. Я взял ундервуд, прошел в нишу и поставил его на стол. Общественный стенограф сидел в каких-то десяти футах и чистил свою машинку, но я даже не удосужился взглянуть на него. Отодвинув хлам в сторону, я накрыл его крышкой глянцевого футляра, поставил новую машинку на место прежней, взял требуемое и был таков. Райт поднялся из кресла и направился со мной к лифту.

На тротуаре, возле входа в клуб, мы пожали друг другу руки. Райт не улыбался. По выражению его лица я догадался, что мысленно он перенесся на четыре года назад, когда мы вот так же обменивались рукопожатием.

– Передайте Ниро Вулфу мои сердечные пожелания и скажите, что они останутся таковыми, даже если меня вышвырнут из «Гарварда» за пособничество в краже пишущей машинки.

– Зуб даю, – ухмыльнулся я, – у меня сердце едва не разорвалось, что пришлось оставить там новенький ундервуд.

Я донес свой трофей до «родстера», который припарковал на Сорок пятой улице, поставил его на соседнее сиденье и направился в центр. Вид машинки рядом внушал мне чувство, что мы чего-то добились. Не то чтобы я знал, чего именно, но это знал Вулф или же думал, что знает. Я не особо часто проявлял щепетильность относительно выкладок Вулфа. Да, я беспокоился и даже доходил до исступления, когда мне казалось, что он проглядел нечто, из-за чего мы можем совершить ошибку, но в глубине души почти всегда знал, что упущенное им в конечном счете нам не понадобится. В данном случае, однако, я не был столь уверен, и все из-за этого чертова калеки. Было нечто особое в том, как о нем говорили другие, как в тот вечер в понедельник он выглядел и держался, как звучали поэтические предупреждения. Все это вселяло в меня тревожную мысль, что на этот раз Вулф парня недооценил. Подобное было ему несвойственно, поскольку обычно он придерживался довольно высокого мнения о людях, в чьи судьбы вмешивался. Мне представлялось, что, возможно, допущенная им в данном случае ошибка заключалась в прочтении книг Чапина. У него были определенные представления о литературных достоинствах, и, быть может, весьма низко оценивая книги, точно так же он подходил и к человеку, их написавшему. И если он оценивал Чапина невысоко, то я всецело придерживался противоположного. Например, вот рядом со мной лежит пишущая машинка, на которой были написаны предупреждения, все три, вне всяких сомнений, и это была машинка, к которой Пол Чапин имел свободный и постоянный доступ, но вот доказать, что именно он делал это, было совершенно невозможно. Более того, это была машинка, к которой имели доступ и большинство остальных, замешанных в деле. Нет, думал я, касательно написания предупреждений почти все, что можно было бы сказать о Чапине, окажется его недооценкой.

Когда я добрался до дому, еще не было одиннадцати. Я занес пишущую машинку в прихожую и, пока снимал шляпу и пальто, поставил ее на тумбочку. На вешалке оказались другие пальто и шляпа, но они явно не принадлежали Фарреллу. Мне они показались незнакомыми. Я зашел на кухню поинтересоваться у Фрица насчет посетителя, однако его там не оказалось. Возможно, Фриц зачем-то поднялся наверх, поэтому я вернулся в прихожую, взял машинку и понес ее в кабинет, но, не пройдя и двух шагов по нему, в изумлении остановился. Там сидел, листая книгу, с прислоненной к ручке кресла тростью, Пол Чапин.

Я буквально лишился дара речи, что происходит со мной отнюдь не часто. Наверное, потому, что под мышкой у меня была машинка, на которой он отпечатал свои стихи, хотя, естественно, в футляре узнать он ее не мог. Но что это была пишущая машинка, ему было очевидно. Я стоял и таращился на него. Чапин оторвал взгляд и вежливо сообщил:

– Я ожидаю мистера Вулфа.

Он перевернул страницу, и я увидел, что это была «К черту неудачников!» с пометками Вулфа.

– Он знает, что вы здесь? – спросил я.

– О да. Его слуга сообщил ему какое-то время назад. Я нахожусь здесь, – он бросил взгляд на запястье, – полчаса.

Чапин не выказал никаких признаков, что обратил внимание на мою ношу. Я наконец двинулся дальше, поставил ее на свой стол и пихнул к дальнему краю. Затем подошел к столу Вулфа и просмотрел утреннюю почту, краешком глаза отметив, что Чапин наслаждается своей книгой. Я убрал использованную промокашку и проверил ручку Вулфа. А потом разозлился, поскольку мне не улыбалось садиться за свой стол, ведь в таком случае я оказался бы спиной к Полу Чапину. Однако я пересилил себя и сел в свое кресло, достал из ящика какие-то отчеты по оранжереям и принялся просматривать их. Это оказалось чертовски забавным испытанием! Не знаю, что такого было в этом калеке, что так действовало мне на нервы. Может, он обладал гипнотическими возможностями. Мне и вправду пришлось стиснуть зубы, чтобы не оборачиваться и не смотреть на него, и пока я отчаянно пытался не принимать подобное состояние всерьез, в голове у меня только и мелькали всякие мысли: например, с собой ли у него револьвер, а если да, тот ли, у которого спилен боек. Я ощущал Пола Чапина за спиной гораздо сильнее, чем большинство тех людей, которых видел или даже держал в руках.

Так я и листал учетный журнал, пока не явился Вулф.

Множество раз я видел, как Вулф входит в кабинет, когда там его ожидает посетитель, а потому так и впился в него взглядом, чтобы узнать, изменит ли он своему обыкновению, чтобы произвести какое-то впечатление на калеку. Нет, не изменил. Он остановился в дверях и произнес:

– Доброе утро, Арчи. – Затем обернулся к Чапину, и его туловище и голова с изяществом мамонта слегка отклонились от перпендикуляра. – Доброе утро, сэр. – Он прошествовал к своему столу, поставил орхидеи в вазу, уселся и просмотрел почту. Затем вызвал звонком Фрица, взял ручку и опробовал ее в блокноте, а когда явился Фриц, кивком велел принести пиво и наконец посмотрел на меня. – Повидался с мистером Райтом? Все прошло успешно?

– Да, сэр. Дело в шляпе.

– Хорошо. Будь так любезен, поставь кресло мистеру Чапину… Будьте так добры, сэр. И для вежливости, и для враждебности расстояние чересчур великовато. Устраивайтесь поближе. – Он открыл бутылку пива.

Чапин поднялся, опираясь на трость, и проковылял к столу Он не обратил внимания ни на кресло, что я поставил для него, ни на меня самого. Он стоял, опершись о трость, – плоские щеки бледны, губы едва заметно шевелятся, словно у скаковой лошади, не слишком уверенной перед барьером, светлые глаза не отражают ни жизни, ни смерти – ни быстроты первой, ни остекленелости второй. Я сел за свой стол и запихал блокнот среди бумаг, приготовившись записывать, но делая при этом вид, будто занят чем-то другим, однако Вулф покачал головой:

– Благодарю, Арчи, это не понадобится.

– Нет нужды ни в вежливости, ни во враждебности, – произнес калека. – Я пришел за своим пакетом.

– А! Ну конечно. Мог бы и догадаться. – Вулф был сама любезность. – Если не возражаете, мистер Чапин, могу я спросить, как вы узнали об этом?

– Спросить можете. – Чапин улыбнулся. – Любая человеческая суета стоит воздаяния, не так ли, мистер Вулф? Я потребовал свой пакет там, где оставил его на хранение, и узнал, что его нет, а также с помощью какой хитрости его украли. Я поразмышлял, и мне стало очевидно, что наиболее вероятный вор – вы. Поверьте мне, это не лесть, я вправду пришел к вам первому.

– Благодарю. Я действительно благодарен вам. – Вулф осушил стакан, откинулся на спинку кресла и устроился поудобнее. – Я считаюсь – это не должно нагнать на вас скуку, ведь слова есть орудия вашего ремесла, – так вот, я считаюсь с комической и трагической скудостью всех словарей. Возьмем, к примеру, способ, которым вы заполучили содержимое этой шкатулки, а я саму шкатулку и прочее. Оба действия по определению являлись кражей, и оба мы воры. Слова эти подразумевают порицание и презрение, и все же ни один из нас не признает, что он их заслуживает. Вот и все, что касается слов… Но конечно же, вам это известно, поскольку вы профессионал.

– Вы сказали «содержимое». Вы открывали шкатулку?

– Глубокоуважаемый сэр! Смогла ли сама Пандора устоять перед подобным искушением?

– Вы взломали замок.

– Нет. Он невредим. Он весьма прост и легко поддался.

– И… вы открыли ее. Вы, вероятно… – Он осекся и какое-то время стоял молча. Голос изменил ему, однако на его лице я не заметил совершенно никакого выражения, даже негодования. Наконец он продолжил: – В таком случае… мне она не нужна. Видеть ее не хочу… Но ведь это нелепо. Конечно же нужна. Я должен ее получить.

Вулф, смотревший на него из-под полуопущенных век, ничего не ответил. Молчание длилось несколько секунд, а затем Чапин неожиданно охрипшим голосом потребовал:

– Черт вас подери, где она?!

Вулф ткнул в него пальцем:

– Мистер Чапин, сядьте.

– Нет.

– Очень хорошо. Вы не получите шкатулку. Я намерен сохранить ее у себя.

На лице калеки так и не дрогнул ни один мускул. Он мне не нравился, но все же я восхищался им. Его светлые глаза, до этого не отрывавшиеся от Вулфа, теперь задвигались. Он взглянул в сторону, на кресло, которое я поставил для него, сжал кисть на рукояти трости, проковылял три шага и сел. Потом снова посмотрел на Вулфа:

– Двадцать лет я прожил в жалости. Не знаю, чувствительный ли вы человек, равно как и не знаю, способны ли вы догадаться, что может сотворить подобная диета. Я презирал ее, но жил за счет нее, потому что голодный ест все, что может заполучить. Затем я обрел поддержку кое в чем другом. Я ощутил гордость за достижения, я ел хлеб, который сам зарабатывал, и выбросил трость, необходимую мне для ходьбы, – ту, что мне подарили, – и купил свою собственную. Мистер Вулф, я покончил с жалостью. Я наглотался ее до тошноты. И я был уверен, что, какую бы помощь мне ни оказали мои товарищи, по дурости и с отчаяния, это не будет вновь жалостью. – Он умолк.

– Не уверены, – прошептал Вулф. – Не уверены, если только не носили смерть наготове.

– Правильно. Сегодня я узнал это. Кажется, я приобрел новое и действующее отвращение к смерти.

– А что касается жалости…

– Она нужна мне. Я прошу о ней. Час назад я выяснил, что вы завладели моей шкатулкой, и обдумал способы и средства. И я не вижу другой возможности, кроме как взмолиться перед вами. Сила, – его губы тронула улыбка, не отразившаяся в глазах, – не подходит. Сила закона, естественно, при данных обстоятельствах не рассматривается. Ловкость… Я не обладаю ею, единственно лишь в словах. Не остается ничего другого, кроме как воззвать к вашей жалости. Я так и поступаю, обращаюсь к вам с заявлением, говоря юридическим языком. Шкатулка принадлежит мне по праву покупки. Содержимое принадлежит мне… по праву жертвоприношения. Я могу сказать, и по праву покупки, только не за деньги. Я прошу вас отдать ее мне.

– Что ж… И какое же заявление вы можете выдвинуть?

– Заявление о своей нужде, своей крайней нужде и вашем безразличии.

– Вот здесь вы ошибаетесь, мистер Чапин. Мне она тоже нужна.

– Нет. Это вы ошибаетесь. Для вас она бесполезна.

– Но, уважаемый сэр, – Вулф направил на него палец, – если я позволяю вам быть судьей ваших собственных нужд, вы должны предоставить такую же привилегию и мне. Какое другое заявление?

– Никакого. Говорю вам, я получу ее из жалости.

– Не от меня, мистер Чапин. Давайте говорить то, что действительно думаем. Вы могли бы сделать одно заявление, которое окажется действенным… Подождите, выслушайте меня. Я знаю, что вы не готовы его сделать, пока еще нет, а я не готов просить о нем. Ваша шкатулка хранится в надежном месте, в полной сохранности. Она необходима мне здесь для уверенности, что вы придете ко мне, когда я буду готов к вашему визиту. Пока я еще не готов. Шкатулка нужна мне как гарантия того, что, когда настанет время, вы дадите мне то, что я хочу и намерен получить. Я готовлюсь к встрече с вами. Вы сказали, что приобрели новое и действенное отвращение к смерти. Тогда вам следует подготовиться, так как лучшее, что я смогу предложить вам в тот день, когда вы придете за своей шкатулкой, будет выбор между двумя смертями. На данный момент я оставлю это таким же загадочным, какими и звучат мои слова. Возможно, вы меня понимаете, но вы, безусловно, не попытаетесь опередить меня… Арчи. Чтобы мистер Чапин не заподозрил нас в плутовстве, пожалуйста, принеси шкатулку.

Я подошел к шкафу, отпер его, взял шкатулку с полки и отнес к столу Вулфа. Я не видел ее со среды и совсем позабыл, какая она шикарная. Определенно вещица была что надо. Я даже поставил ее с осторожностью. Калека не отрывал глаз, как мне казалось, скорее от меня, нежели от шкатулки, и у меня возникло представление, как ему, вероятно, было приятно, что я вожусь с этой его вещью. Единственно из нижайшей подлости я провел туда-сюда по шкатулке рукой. Вулф велел мне сесть.

Чапин вцепился в подлокотники кресла, словно намереваясь подняться. Затем спросил:

– Могу я открыть ее?

– Нет.

Он встал, пренебрегши тростью и опершись рукой о стол:

– Я всего лишь… подниму ее.

– Нет. Простите, мистер Чапин. Вы не притронетесь к ней.

Калека наклонился вперед, впившись в Вулфа взглядом и выпятив подбородок. Внезапно он разразился смехом. Это был прямо дьявольский смех. Я думал, Чапин задохнется. Он все не мог остановиться. Потом смех иссяк, и калека развернулся и взял трость. Мне показалось, что он на грани истерики, и я приготовился вскочить. Вдруг ему взбредет в голову ударить тростью Вулфа, но снова ошибся в нем. Он принял свою обычную позу, наклонившись вправо, а головой для равновесия чуть влево, и по взгляду его светлых глаз, вновь устремленных на Вулфа, ни за что нельзя было догадаться, что у него вообще имеются какие-либо чувства.

– Когда вы придете сюда в следующий раз, мистер Чапин, – произнес Вулф, – сможете забрать шкатулку.

Чапин покачал головой. Его интонация изменилась, стала резче.

– Не думаю. Вы совершаете ошибку. Вы забываете, что у меня была двадцатилетняя практика самоотречения.

Теперь покачал головой Вулф:

– О нет. Как раз наоборот, именно на это я и рассчитываю. Единственный вопрос будет заключаться в том, которое из двух жертвоприношений вы изберете. Если я знаю вас – а я думаю, что знаю, – то знаю и каким окажется ваш выбор.

– Я сделаю его сейчас.

Я глаз не мог оторвать от невероятной улыбки калеки. И мне подумалось, что Вулфу, чтобы сломать его, придется стереть эту улыбку, и навряд ли это можно будет осуществить какими-либо средствами, о которых мне доводилось слышать. Все еще с улыбкой, буквально застывшей на лице, Чапин оперся левой рукой о стол, а правой поднял трость, направил ее перед собой подобно рапире и осторожно положил ее на стол. Затем стал медленно двигать трость, пока не уперся ее концом в шкатулку, а потом толкнул нерезко, но достаточно сильно. Шкатулка скользнула по поверхности стола, приблизилась к краю и, продолжая смещаться, рухнула на пол. Она чуть подпрыгнула и подкатилась к моим ногам.

Чапин убрал трость со стола и снова оперся на нее. Не глядя на шкатулку, он адресовал улыбку Вулфу:

– Я же сказал вам, сэр, я научился жить на жалости. Теперь я учусь жить без нее.

Он дважды дернул головой, словно лошадь в упряжке, развернулся и поковылял к двери и дальше в прихожую. Я сидел и наблюдал за ним, но так и не вышел, чтобы помочь ему одеться. Мы слышали, как он шаркает там, пытаясь сохранить равновесие, пока надевал пальто. Затем входная дверь открылась и закрылась.

Вулф вздохнул:

– Подними шкатулку, Арчи. Убери. Поразительно, какой эффект способен произвести на душевную болезнь небольшой литературный и финансовый успех.

Он позвонил, чтобы Фриц принес пиво.

Глава 15

Тем утром на улицу я так и не вышел. Вулф разговорился. Откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы на животе, по большей части с закрытыми глазами, он оказал мне честь одной из своих неспешных и нескончаемых речей, темой которой на этот раз была, как он это называл, бравада души. Он поведал, что существует два обособленных вида бравады: один имеет целью произвести впечатление на внешних зрителей, другой предназначен исключительно для внутренней публики. Последняя и является бравадой души. Это спектакль, поставленный той или иной чертой эго, чтобы произвести сенсацию среди прочих черт. Ну и так далее. Но мне все-таки удалось до часу дня отпечатать копию первого предупреждения на рухляди из клуба «Гарвард» и изучить ее под увеличительным стеклом. Это была она. Чапин печатал свои стихотворения о дружбе именно на этой машинке.

После ланча я отправился на «родстере» на поиски Хиббарда. От парней, включая и Сола Пензера, поступили обычные отчеты: ничего. Без четверти час Фред Даркин, не переставая гоготать, рассказал по телефону, как они с коллегами устроили шикарную процессию, следуя за Полом Чапином до дома Ниро Вулфа, и спрятались за углом, на Десятой авеню, ожидая новости о кончине Вулфа. Потом они снова проследили за Чапином обратно до дому.

У меня было столько же шансов найти Хиббарда, сколько и получить любовную записку от Греты Гарбо. Однако я все равно продолжал разнюхивать. Конечно же, я созванивался с его племянницей Эвелин дважды в день, хотя и не ожидал получить какую-либо информацию. Появись у Эвелин новости, она непременно дала бы нам знать. Однако она была моим клиентом, а своим клиентам необходимо постоянно напоминать, что занимаешься работой. По телефону в ее голосе слышались нотки усталости, и хотя у меня не было никакого желания встряхнуть Эвелин, все же несколько раз я попытался сделать это.

Среди прочих хилых ударов, что я нанес днем в ту пятницу, был визит в брокерскую контору Фердинанда Боуэна. Хиббард имел счет в «Гэлбрейт энд Боуэн», относительно активно забавлявшейся с облигациями, однако без особых спекуляций. Я не питал больших надежд, но думал, что получить наводку у Боуэна реальнее, чем у остальных членов лиги, к которым я наведывался. Я вошел в контору на двадцатом этаже одного из зданий на Уолл-стрит, размышляя, что, наверное, стоит посоветовать Вулфу увеличить вклад Боуэна в общий котел, что бы там ни говорил его банковский отчет. Аренда этого помещения, занимавшего целый этаж, стоила черт знает сколько, а обстановка создавала впечатление, что в качестве стенографистки они наняли бы как минимум герцогиню.

Меня отвели в личный кабинет Боуэна. Он был огромным, как танцевальный зал, а ковры и вовсе хотелось обойти стороной. Боуэн сидел за шикарным темно-коричневым столом, на котором не было ничего, кроме «Уолл-стрит джорнал» и пепельницы. Он курил длинную толстую сигарету, над которой вился душистый дымок, пахнувший, словно турецкая проститутка, – по крайней мере, мне так показалось, хотя я никогда даже близко не оказывался рядом с ними. Этот парень мне не нравился. Будь у меня выбор повесить убийство на него или Пола Чапина, мне пришлось бы бросать монетку.

Боуэн полагал, будто соблюдает приличия, когда промычал, чтобы я садился. Я могу стерпеть действительно крутого парня, но вот типчик, который воображает себя горячей смесью Джона Д. Рокфеллера и лорда Честерфилда и которому при любых обстоятельствах до обоих так же далеко, как до луны, неизменно вызывает у меня желание дать ему затрещину. Я сказал Боуэну, как и всем остальным, что хотел бы знать, когда он в последний раз видел Эндрю Хиббарда и все подробности этой встречи. Ему пришлось напрячь мозги. Наконец он вспомнил, что в последний раз видел Хиббарда где-то двадцатого октября в театре, то есть за неделю до исчезновения. Была целая компания – Хиббард с племянницей и Боуэн с женой. Никаких серьезных тем не поднималось, заявил Боуэн, ничего относящегося к нынешней ситуации. Насколько он помнил, Пол Чапин не упоминался, вероятно, потому, что Боуэн был из тех троих, кто нанял детективов Бэскома, чего Хиббард не одобрял и не хотел портить вечер спором.

– У Хиббарда имеется доля в вашей фирме? – спросил я.

– Да, – кивнул он. – Уже давно, больше десяти лет. Но он не увлекается спекуляциями, а вкладывает деньги в ценные бумаги.

– Ага. Я выяснил это из отчетов. Понимаете, любое свидетельство, что, покидая вечером того вторника свою квартиру, Хиббард допускал, что может не вернуться, будет полезным. Например, не сделал ли он каких-либо необычных распоряжений относительно своего счета в вашей конторе за несколько дней до своего исчезновения?

– Нет, – покачал шарообразной головой Боуэн. – Мне бы доложили… Но я проверю. – Он вытащил телефон из целой вереницы на стене позади себя и заговорил в трубку, потом подождал немного и снова поговорил, затем поставил телефон на место и повернулся ко мне. – Нет, как я и думал. По счету Энди сделок не проводилось больше двух недель, и никаких распоряжений он не оставлял.

Я распрощался с ним.

То был прекрасный пример «продвижения вперед» в поисках Эндрю Хиббарда. Можно сказать «триумф». От шестерых других я узнал столько же, сколько от Фердинанда Боуэна. К тому же, пока я встречался с доктором Бертоном, какой-то грязный придурок поцарапал заднее крыло «родстера», припаркованного на Девятнадцатой улице. Так что домой я вернулся к обеду в самом «радужном» настроении. У меня совершенно не было желания что-либо делать, а тем более выслушивать разглагольствования Вулфа за столом, поскольку за едой он напрочь отказывался вспоминать, что на свете существует такая вещь, как убийство. Я только порадовался, что тем вечером он решил не выключать радио.

После обеда мы отправились в кабинет. Со злостью и горечью я начал было перечислять Вулфу все свои перебежки, за которые заработал очки, но он попросил принести атлас и принялся разглядывать карты. Существовали разнообразнейшие игрушки, которыми он мог начать забавляться, вместо того чтобы обратить все свои помыслы на дело, и атлас был хуже всего. Стоило ему заикнуться о нем, и я сдался. Немного повозился с оранжерейными отчетами и расходными счетами и, покончив со всеми делами на тот вечер, подошел к его столу. Вулф корпел над Китаем! Атлас был издательства Гушара, самый подробный, какой у нас имелся, и Китай в нем отражался едва ли не в натуральную величину. Вулф развернул гармошку карты и, вооружившись карандашом и увеличительным стеклом, погрузился в Восток. Даже не потрудившись пожелать ему спокойной ночи, так как знал, что он не ответит, я прихватил его экземпляр «К черту неудачников!» и отправился наверх к себе в комнату, предварительно наведавшись на кухню за кувшином молока.

Облачившись в пижаму и тапочки, я устроился в своем самом удобном кресле под торшером, поставил молоко рядышком на столике с керамической поверхностью и принялся за книгу Пола Чапина. Я подумал, что пора ликвидировать пробел в моих знаниях и сравниться в этом отношении с Вулфом. Пролистав роман, я обнаружил, что отмеченных им мест довольно много: иногда лишь несколько слов, иногда целое предложение, а то и длинный отрывок из двух-трех абзацев. Я решил сосредоточиться на них и принялся перескакивать по книге, выбирая их наугад.

«…не силой своего желания, но единственно лишь врожденным побуждением действовать, творить, вопреки всем сдерживающим соображениям…

Здесь у Алана выбора не было, поскольку он знал, что ярость, растрачивающаяся на слова, есть лишь мычание идиота за периферией реальности…»

Я прочел еще с десяток, зевнул, хлебнул молока и снова продолжил.

«– Поэтому я и восторгаюсь вами… – произнесла она. – Вы не из тех, кто брезгует разделывать собственную плоть.

…и презирал весь этот скулеж, скорбящий об ужасных зверствах войны. Ибо истинный протест против войны есть не кровь, коей она пропитывает траву и жаждущую почву, не кости, что она сокрушает, не плоть, что она калечит, и не теплые питательные внутренности, что она предлагает невинным птицам и зверям. Все это обладает собственной красотой, компенсирующей скоротечные страдания того или иного человека. Беда с войной заключается в том, что ее возвышенные и трепетные волнения превышают способности нашей изнеженной нервной системы. Мы недостаточно человечны для нее. Она обоснованно требует для своих высочайших жертвоприношений кровь, кости и плоть героев. А что мы можем ей предложить? Этого жалкого труса, того жирного плаксу, все эти полки малодушных ничтожеств…»

И подобного было множество. Я читал один отрывок, переходил к другому, а потом к следующему. Когда начинало надоедать, перелистывал страницы. Попадались некоторые места, казавшиеся даже интересными: кое-какие диалоги и сцена с тремя девушками в яблоневом саду. Однако Вулф там не сделал никаких пометок. Где-то в середине книги он отметил почти целую главу, в которой рассказывалось о парне, зарубившем топором двоих, причем с пространным объяснением психологической подоплеки. Вот это для сочинительства мне показалось отменной работой. Потом мне попались места вроде этого:

«…поскольку имело значение не почитание насилия, а его применение. Не бурные и смешанные эмоции, а действо. Что убило Арта Биллингса и Кёрли Стивенса? Ненависть? Нет. Гнев? Нет. Ревность, мстительность, страх, враждебность? Нет, ничего подобного. Их убил топор, направленный мускулами его руки…»

В одиннадцать часов я сдался. Молоко закончилось. К тому же вряд ли мне удастся найти в книге то, что уже обнаружил Вульф, даже если бы я и просидел всю ночь. Мне подумалось, что там и сям я обнаружил намеки на достаточную кровожадность автора данной книги, но на этот счет у меня и без того уже имелись подозрения. Я бросил книгу на столик, хорошенько потянулся, зевнул, открыл окно и стоял у него, глядя на улицу, пока пронизывающий холодный воздух не загнал меня под теплое одеяло.

Субботним утром я вновь принялся за дело. Для меня это был черствый хлеб, и, полагаю, работу я выполнял погано. Если один из тех парней и припрятал некий факт, который мог оказаться нам полезным, вряд ли я смог бы его заметить с моим-то тогдашним подходом. И все же я не останавливался. Посетил Элкуса, Ланга, Майка Эйерса, Адлера, Кэбота и Пратта. В одиннадцать позвонил Вулфу, но распоряжений для меня у него не оказалось. Тогда я решил как следует взяться за Питни Скотта, таксиста. Быть может, моя дикая догадка в тот день была верной: вдруг он и вправду что-то знает об Эндрю Хиббарде. Но мне не удавалось отыскать его. Я позвонил в таксомоторную компанию, где мне сообщили, что его отчет ожидается лишь в четыре часа. По их словам, обычный радиус действия Скотта простирался от Четырнадцатой до Пятьдесят девятой улицы, но он мог оказаться и где угодно. Я прокатился по Перри-стрит, однако там его не обнаружил. Без четверти час я снова позвонил Вулфу, ожидая приглашения домой на ланч, но он подкинул мне горяченькое дельце: велел перекусить где-нибудь и смотаться в Минеолу. Ему, видите ли, позвонил Дитсон, сообщил, что у него имеется десяток клубней мильтонии, только что доставленной из Англии, и предложил Вулфу парочку, если тот за ними пришлет.

Серьезно я задумывался о вступлении в коммунистическую партию лишь в подобных случаях, когда в самый разгар дела Вулф посылал меня охотиться за орхидеями. Я ощущал себя чертовски глупо! Однако на сей раз поручение не показалось мне таким уж никчемным, поскольку все равно текущие разъезды выглядели лишь тратой времени. Тот субботний день выдался холодным и сырым, и дело явно шло к снегу, но я все равно открыл оба окна «родстера» и наслаждался свежим воздухом, несмотря на поток машин на Лонг-Айленде.

Я вернулся на Тридцать пятую улицу около половины четвертого и отнес клубни в кабинет показать Вулфу. Он ощупал их, внимательно осмотрел и попросил отнести наверх Хорстману, велев ему не обрезать корешки. Я сходил и вернулся в кабинет, намереваясь задержаться лишь на минутку, чтобы занести клубни в учетную книгу, а затем вновь отправиться на поиски Питни Скотта. Однако Вулф обратился ко мне:

– Арчи… – По его тону я понял, что сейчас он разразится речью, и потому вновь уселся, а он продолжил: – Время от времени у меня возникает впечатление, что ты подозреваешь меня в пренебрежении той или иной частностью нашего дела. Обычно ты ошибаешься, что вполне естественно. В лабиринте любой стоящей перед нами задачи мы должны выбирать самые многообещающие пути. Если мы попытаемся следовать всем сразу, то никуда не придем. В любом искусстве – а я художник или же никто – одним из глубочайших секретов мастерства является распознавание излишеств. Естественно, это трюизм.

– Да, сэр.

– Да. Возьмем искусство сочинительства. Допустим, я описываю действия моего героя, который бросается навстречу своей возлюбленной, только что вошедшей в лес. «Он вскочил с бревна, на котором сидел, выставив левую ногу вперед, причем одна штанина опустилась, а другая так и осталась задранной. Он побежал ей навстречу, сначала ступив правой ногой, затем левой, потом снова правой, потом левой, правой, левой, правой, левой, правой…» Как ты понимаешь, кое-что из этого, несомненно, можно исключить, а вообще-то, даже нужно, если герой собирается обнять свою возлюбленную еще в той же главе. Поэтому художник должен гораздо больше исключать, чем включать, и одна из его главнейших забот – не исключать в своей работе ничего важного.

– Да, сэр.

– Уверяю тебя, только что описанная мной необходимость является моей непрестанной заботой, когда мы расследуем какое-либо дело. А если ты подозреваешь меня в пренебрежении, то в некотором смысле даже прав, так как я действительно игнорирую огромное количество деталей и фактов, которые другому человеку – не станем уточнять, кому именно, – могли бы показаться для нашего дела важными. Но я был бы тысячу раз не прав, если бы упустил какой-либо факт, назвав его пустяком, который в действительности оказался весьма значительным. Вот почему я открыто признаюсь в своей ошибке и хочу принести свои извинения.

– Пока я еще ровным счетом ничего не понимаю, – произнес я. – А за что извинения?

– За плохое качество работы. Возможно, окажется, что она вовсе и не была провальной или даже что все это несущественно. Однако, пока я сидел здесь днем, обдумывая свои успехи и отделяя грехи, мне кое-что пришло в голову, и я должен спросить тебя об этом. Ты, возможно, помнишь, как вечером в среду, шестьдесят пять часов назад, ты описывал мне мысли инспектора Кремера.

– Ага, – ухмыльнулся я.

– И ты сказал, что он считает, будто доктор Элкус нанял детектива следить за мистером Чапином.

– Угу.

– А потом ты начал предложение. Кажется, ты сказал: «Но один из этих детективов…» – что-то вроде этого. Я проявил нетерпение и оборвал тебя. Мне не следовало этого делать. Моя импульсивная реакция на то, что я считал вздором, ввела меня в заблуждение. Мне надо было дать тебе закончить. Прошу же, сделай это сейчас.

– Ага, помню, – кивнул я. – Но поскольку вы все равно выбросили дело Дрейера на помойку, какое имеет значение, действительно ли Элкус…

– Арчи, черт побери, мне нет дела до Элкуса! Я хочу лишь услышать твое предложение о детективе. Какой детектив? Где он?

– Разве я не сказал? Который следит за Полом Чапином.

– Один из людей мистера Кремера.

Я покачал головой:

– У Кремера тоже есть там человек. А у нас сменяются через каждые восемь часов Даркин, Гор и Кимс. Кроме них, есть этот тип. Кремер заинтересовался, кто ему платит, и пригласил его на беседу, но тот сущий упрямец, ни слова не говорит, только ругается. Я думал, что, может, он из агентства Бэскома, но нет.

– Ты его видел?

– Да, я мотался туда. Он как раз ел суп, и насчет еды у него такой же пунктик, что и у вас: за едой ни слова о деле. Я немного обслужил его, поднес ему хлеб с маслом и прочее, а потом поехал домой.

– Опиши его.

– Ну… Особо говорить нечего. Весит около ста тридцати пяти фунтов, ростом пять футов семь дюймов. Коричневая кепка и розовый галстук. Щеку ему поцарапала кошка, и он не особо старательно брился. Карие глаза, острый нос, широкий рот с тонкими, но не поджатыми губами, бледная здоровая кожа.

– Волосы?

– Он был в кепке.

Вулф вздохнул, и я заметил, что кончик его пальца вырисовывает кружки на подлокотнике кресла, потом он сказал:

– Шестьдесят пять часов. Немедленно найди его и привези сюда.

Я поднялся:

– Ага. Живым или мертвым?

– По возможности постарайся уговорить и, конечно же, сведи насилие к минимуму, но привези его.

– Сейчас без пяти четыре. Вы будете в оранжерее.

– И что с того? Наш дом уютный. Подержишь его.

Я прихватил кое-что из ящика своего стола, распихал по карманам и поехал.

Глава 16

Никогда еще – в деле Чапина или в каком другом – я не был столь туп, как попыталось бы доказать обвинение, окажись я под судом за это. Например, выйдя на улицу и сев в «родстер», вопреки всем тем предубеждениям, что хозяйничали в моей голове, я даже гадать не стал о природе необычной идеи, которую Вулф извлек из обдумывания собственных грехов. Догадка у меня оформилась еще до того, как я покинул кабинет: по различным соображениям я пришел к выводу, что Вулф чокнулся. Я ведь говорил ему, что Кремер вызывал этого детектива на беседу, однако не стал отвлекаться на размышления, так ли оно на самом деле.

Я доехал до Перри-стрит и припарковался футах в пятнадцати от кофейни. Свою тактику я уже продумал. Учитывая мои знания о реакции Пинки на дипломатический подход, тратить время на уговоры представлялось непрактичным. Я подошел к забегаловке и заглянул внутрь. Пинки там не было, что неудивительно, поскольку до его перерыва на похлебку оставалось еще два часа. Я прогулялся по улице, заглядывая, куда только можно, прошел весь длинный квартал до следующего угла, но так и не обнаружил ни малейших признаков ни Пинки, ни Фреда Даркина, ни кого-либо, смахивающего на городского детектива. Тогда я направился назад к кофейне. Безрезультатно. Хорошего мало, подумал я, поскольку отсутствие всех детективов на посту объяснялось только тем, что хищники устремились за своей жертвой, а жертва может где-то остаться на обед или спектакль и заявиться домой лишь в полночь. Вот весело будет, если мне придется сменить Фреда и перейти на сэндвичи из гастронома, а Вулфу – дожидаться дома, чтобы увидеть, как же выглядит его идея.

Я проехался по кварталу в надежде подыскать для «родстера» более удобную позицию для наблюдения, а потом стал сидеть в машине и ждать. Начало темнеть, потом стемнело окончательно, а я все ждал.

Незадолго до шести перед домом номер 203 остановилось такси. Я попытался разглядеть водителя, не забывая о Питни Скотте, но оказалось, что это не он. Однако вышел из машины все-таки калека. Он расплатился и проковылял в парадное, а такси уехало. Я оглядел улицу.

Довольно скоро я приметил Фреда Даркина, появившегося из-за угла. Он был в компании какого-то парня. Я выбрался из машины и стоял возле уличного фонаря, пока они не прошли мимо. Затем опять забрался внутрь. Через пару минут явился Фред, я подвинулся, чтобы освободить для него место.

– Если хочешь слямзить с городским топтуном немного расходных денег, разбившись на пары для такси, ладно, – сказал я. – Но только до тех пор, пока ничего не случится, а это могут быть и твои похороны.

– Ай, да брось ты! – огрызнулся Даркин. – Вся эта разбивка – просто шутка. Если бы мне не нужны были деньги…

– Ага. Ты берешь деньги, а я смеюсь. Где Пинки?

– Только не говори мне, что ты опять за этим коротышкой!

– Где он?

– Где-то здесь. Когда сейчас вот ездили, был за нами… Вон он идет, смотри, у кофейни. Должно быть, прошел по Одиннадцатой. Он рискует. Подошло время его кормежки.

Я проследил, как Пинки входит внутрь, потом сказал:

– Хорошо. Теперь слушай. Ради тебя сделаю твою шутку еще смешнее. Ты и городской теперь кореша?

– Ну, мы разговариваем.

– Найди его. В этой лавке на углу продают пиво? Прекрасно. Уведи его туда и утоли его жажду. За наш счет. Держи его там, пока моя машина не отъедет от кофейни. Собираюсь прокатить Пинки.

– Нет! Будь я проклят! Сохрани для меня его галстук.

– Так уж и быть. Начали. Пошел.

Фред выбрался из машины и удалился. Я сидел и ждал. Весьма скоро я увидел, как они с детективом выходят из прачечной и исчезают в противоположном направлении. Я нажал на стартер, дернул рычаг передач и тронулся. Затем остановился прямо перед кофейней. Вылез из машины и зашел в забегаловку. Копов поблизости заметно не было.

Пинки сидел за тем же самым столиком и, как мне показалось, с той же тарелкой супа. Оглядев остальных посетителей на табуретах и не заметив ничего угрожающего, я подошел к Пинки и остановился рядом с ним. Он поднял голову и изрек:

– А, черт побери!

Снова посмотрев на него, я подумал, что, возможно, Вулф и прав. Потом объявил коротышке:

– Пошли, инспектор Кремер хочет с тобой повидаться, – и вытащил из одного кармана наручники, а из другого автоматический пистолет.

Должно быть, нечто в моих глазах вызвало у него подозрения, и, должен признать, смелости этому маленькому черту было не занимать. Он ответил:

– Не верю. Покажи свой чертов значок!

Я не мог допустить даже маленького спора, а потому схватил его за воротник, оторвал от стула и поставил на ноги, затем защелкнул на нем наручники и, взмахнув пушкой, велел:

– Пошевеливайся!

От стойки донеслись роптания, но я даже не удосужился обернуться.

– Мое пальто, – произнес Пинки.

Я сдернул его пальто с вешалки и перекинул себе через руку. Детектив вел себя паинькой. Вместо того чтобы спрятать наручники, как поступает большинство, он держал руки на виду.

Единственная опасность заключалась в том, что на улице мог случайно оказаться фараон и привязаться со своей помощью, а «родстер» никак не походил на полицейскую машину. К счастью, там были только зеваки. Я подвел Пинки к автомобилю, открыл дверцу, затолкал его внутрь и забрался следом сам. Двигатель я не глушил, просто на случай спешки. Я тронулся, доехал до Седьмой авеню и повернул на север, затем обратился к своему пленнику:

– Теперь слушай. У меня два сообщения. Во-первых, успокойся, я везу тебя на Тридцать пятую улицу повидаться с мистером Ниро Вулфом. Во-вторых, если раскроешь варежку, то попадешь туда же, только быстрее и в бессознательном состоянии.

– У меня нет желания видеться…

– Заткнись! – Однако внутренне я ухмыльнулся, поскольку голос у него звучал по-другому: он уже менял свой типаж.

В догонялки при вечернем потоке особо не поиграешь, и поездка до Тридцать пятой улицы несколько затянулась. Я остановился перед домом, предупредил пассажира, чтобы не делал глупостей, вышел из машины, обошел вокруг, открыл его дверцу и велел ему вылезать. Потом поднялся за ним по ступенькам, открыл своим ключом дверь и кивком приказал войти. Пока я снимал шляпу и пальто, он потянулся было к своей кепке, но я сказал ему оставить и повел его в кабинет.

Вулф сидел с пустым стаканом, разглядывая узор из высохшей пены. Я закрыл за собой дверь и остался у входа, коротышка же двинулся дальше, явно направляясь к столу. Вулф взглянул на него, едва заметно кивнул, а потом присмотрелся к гостю повнимательнее и вдруг обратился ко мне:

– Арчи, сними с мистера Хиббарда кепку и наручники и поставь для него кресло.

Я все выполнил. Как оказалось, этот джентльмен представлял собой второй факт, требовавшийся Вулфу, и я был только рад обслужить Пинки. Он протянул мне руки, чтобы я снял браслеты, но для этого ему, похоже, потребовалось усилие, а по лицу было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Я легонько толкнул его креслом сзади под колени, и он внезапно рухнул в него, закрыл лицо руками и в такой позе остался. Мы с Вулфом молча смотрели на него без всякого сочувствия, на которое он, возможно, рассчитывал. Для меня он и вовсе был превосходнейшим куском бекона, на который я столь долго клацал зубами.

Вулф кивнул мне, и я подошел к шкафчику, плеснул алкоголя, поднес Хиббарду и сказал:

– Вот, глотните.

Наконец он поднял голову:

– Что это?

– Это чертов ржаной виски.

Он одновременно покачал головой и потянулся за стаканом. Я знал, что внутри у него плещется суп, и потому не боялся, что виски ударит ему в голову. Он выпил половину, фыркнул и проглотил остальное. Я обратился к Вулфу:

– Я привел его в кепке, чтобы вы смогли увидеть его в таком образе. Я ведь только его фотографию и видел. К тому же предполагалось, что он мертв. Считаю своим долгом сообщить вам, что с удовольствием врезал бы ему, и никаких комментариев не потребуется ни сейчас, ни потом.

Вулф, не обратив на меня внимания, заговорил с коротышкой:

– Мистер Хиббард, вам известен старинный обычай Новой Англии бросать предполагаемую ведьму в реку, и если она тонула, то была невиновна. Мое личное представление о значительной порции неразбавленного виски заключается в том, что оно предполагает противоположное испытание: если вы выдержите его, то можете рискнуть и чем угодно. Мистер Гудвин в самом деле вам не врезал?

Хиббард взглянул на меня и моргнул, а потом на Вулфа и снова моргнул. Он дважды прочистил глотку и довольно непринужденно ответил:

– Вся правда в том, что я отнюдь не авантюрист. Я пробыл в ужасном напряжении одиннадцать дней. И пробуду… еще долго.

– Надеюсь, нет.

– Пробуду, – покачал головой Хиббард. – Да поможет мне Бог. Пробуду.

– Теперь вы взываете к Богу?

– Риторически. От Него я сейчас дальше, чем когда-либо. – Он взглянул на меня. – Можно еще немного виски? – Я принес, и на этот раз он начал потягивать его, причмокивая губами, а затем продолжил: – Какое же это облегчение! Виски тоже, конечно, но главным образом потому, что снова могу говорить нормальным голосом. Нет. Я дальше, чем когда-либо, от божества в стратосфере, но гораздо ближе к человеку. Я желаю признаться, мистер Вулф, и вам в той же степени, что и любому другому: за эти одиннадцать дней маскарада я узнал больше, чем за все предшествующие сорок три года своего существования.

– Гарун аль-Рашид…

– Нет. Простите. Он искал развлечений, а я искал жизнь. Сначала, думал я, лишь собственную жизнь, но нашел гораздо больше. Например, если бы вы сейчас сказали мне то, что сказали три недели назад, что возьмете на себя ответственность избавить меня от страха перед Полом Чапином, уничтожив его, я бы ответил: конечно же, всенепременно, сколько я вам должен? Теперь я понимаю, что причина моего прежнего отношения крылась исключительно в страхе большем, чем страх смерти, – в страхе взять на себя ответственность за собственную защиту… Вы не возражаете, что я болтаю? Боже, как же я хочу говорить!

Вулф пробормотал:

– Эта комната привыкла к подобному. – Он позвонил, чтобы Фриц принес пива.

– Благодарю. За эти одиннадцать дней я усвоил, что психология как формальная наука есть чистое надувательство. Все написанные и напечатанные слова, если не считать их назначения избавлять от скуки, суть бессмысленная чушь. Я кормил умирающего от голода ребенка. Я видел, как двое мужчин лупили друг друга кулаками до крови. Я наблюдал, как мальчики знакомятся с девочками. Я слышал, как на людях женщина говорит мужчине то, что, как я смутно предполагал, теоретически известно лишь читавшим Эллиса Хэвлока[15]. Я наблюдал за голодными рабочими, обедавшими в кофейне. Я видел, как забияка-беспризорник выуживает из сточной канавы увядший нарцисс. Говорю вам, это чрезвычайно удивительно, как люди поступают так, как им просто хочется. А я семнадцать лет преподавал психологию! Merde![16] Можно еще немного виски?

Я не знал, нужен ли Хиббард Вулфу трезвым, но не увидел никаких предостерегающих жестов и потому вновь подошел к шкафчику и наполнил стакан. На этот раз я принес ему и шипучки запивать, и он начал с нее.

– Мистер Хиббард, – начал Вулф, – я восхищен обзором вашего образования и позднее потребую, чтобы вы рассказали все, однако сейчас не позволите ли вы прервать вас вопросом-другим? Для начала вынужден возразить вам, обратив внимание на то, что еще до начала своего одиннадцатидневного образования вы выяснили вполне достаточно, чтобы замаскироваться весьма просто и действенно для сохранения своего инкогнито, хотя вас искала вся полиция и один-два других человека. Вот это действительно достижение.

Шипучка ударила психологу в нос, и он зажал его пальцами.

– Ах нет! Это всего лишь практический метод. Первое правило, конечно же, ничего похожего на маскировку. Здесь мне особо удались галстук и царапина на щеке. Мое же сквернословие, боюсь, получилось не очень убедительным, мне не следовало злоупотреблять им. Но моей самой большой ошибкой оказались зубы: это был сущий ад – сохранять золотую фольгу зацементированной, мне пришлось ограничить свою диету почти исключительно супом и молоком. Естественно, появившись один раз в таком виде, отказаться от них я уже не мог. Вот одеждой я горжусь.

– Да, одежда. – Вулф оглядел его. – Превосходно. Где вы ее раздобыли?

– В магазине подержанных вещей на Гранд-стрит. Я переоделся в туалете метро и был уже одет надлежащим образом, когда пришел снимать комнату в Нижнем Вест-Сайде.

– И вы оставили вторую трубку дома. Вы обладаете достойными уважения чертами, мистер Хиббард.

– Я был в отчаянии.

– Дурак в отчаянии дураком и останется. Чего же в своем отчаянии вы надеялись добиться? Ваше предприятие подразумевало какую-то определенную цель?

Над ответом Хиббарду пришлось задуматься. Он глотнул виски, запил шипучкой, после чего снова хлебнул виски. Наконец разродился речью:

– Хотите – верьте, хотите – нет, не знаю. То есть уже не знаю. Когда я сбежал из дому, когда начал это предприятие, я только и ощущал, что мной движет страх. Вся долгая история о том, что тот несчастный случай двадцатипятилетней давности… что он сделал со мной, прозвучала бы фантастически, попытайся я ее пересказать. Временами я бывал чересчур чувствительным. Полагаю, до сих пор таковым и остаюсь, и, несомненно, в соответствующем окружении это проявится снова. Нынче я склоняюсь к учению об окружающей среде. Слышали о таком? Атавизм! Как бы то ни было, страх овладел мной полностью, и все, в чем я только и отдавал себе отчет, было желание оказаться подле Пола Чапина и не спускать с него глаз. Планов, идущих дальше, у меня не было. Мне лишь хотелось наблюдать за ним. Я знал, что если расскажу кому-нибудь, даже Эвелин, моей племяннице, то может возникнуть опасность, что он выйдет на меня, поэтому я и пошел до конца. Однако последние несколько дней я начал подозревать, что в некоем колодце моего разума, много ниже сознания, зреет желание убить его. Естественно, не существует такой вещи, как желание без намерения, сколь неопределенным оно бы ни было. Полагаю, я намеревался убить его. Полагаю, я разрабатывал его убийство и все еще разрабатываю. Я понятия не имею, чем для меня закончится этот разговор с вами. Но я не вижу причин, почему он каким-либо образом способен повлиять.

– Думаю, увидите. – Вулф осушил стакан. – Конечно же, вы не знаете, что мистер Чапин разослал вашим друзьям стихи, в которых недвусмысленно дал понять, что убил вас, ударив дубинкой по голове.

– О нет! Мне это известно.

– Вот черт! Кто вам сказал?

– Пит. Питни Скотт.

Я заскрипел зубами от досады. Еще одна возможность была упущена, и все потому, что я поверил предупреждению калеки. Вулф заметил:

– Значит, не все мосты вы сожгли.

– Нет. Он сам построил мост. На третий день я околачивался там и, к несчастью, столкнулся с ним лицом к лицу. Естественно, он меня узнал. – Хиббард вдруг умолк и немного побледнел. – Ей-богу… Ха, ну вот, еще одна иллюзия… Я думал, что Пит…

– Совершенно верно, мистер Хиббард. Держитесь своей иллюзии. Мистер Скотт ничего нам не рассказал. Вас раскрыли острая наблюдательность мистера Гудвина и мое чувство феноменов… Но продолжим: если вы знали, что мистер Чапин разослал эти стишки, притворно бахвалясь вашим убийством, трудно понять, почему вы сохранили уважение к нему как к убийце. Если вам было известно, что одно из его убийств, последнее, всего лишь хвастовство…

– Вы рассуждаете логично, несомненно, – кивнул Хиббард. – Но логика с этим не имеет ничего общего. Меня не интересуют научные выкладки. За этим стоят двадцать пять лет… И Билл Харрисон, Джин Дрейер… И Пол в тот день в суде… Я был там, чтобы подтвердить психологическую значимость его книги… В тот самый день, когда Пит Скотт показал мне эти стишки, как я вдыхаю воздух через пузыри собственной крови, я и открыл, что хочу убить Пола. А если я хотел этого, то и намеревался, иначе какого же черта я там делал?

– Жаль, – вздохнул Вулф. – Езда на заднем сиденье не особо филантропических эмоций часто наводит меня на мысль: а не отказался ли мозг в своем праведном негодовании управлять рулем? Я не говорю уже о неистовых и бессмысленных метаниях этих эмоций. Мистер Хиббард, три недели назад вам была до ужаса отвратительна одна только мысль нанять меня, чтобы заставить мистера Чапина ответить по закону за свои преступления. Сегодня вы полны решимости убить его лично. Вы и вправду намереваетесь убить его?

– Я так думаю. – Коротышка-психолог поставил стакан на стол. – Но это не значит, что я сделаю это. Я не знаю. Просто намереваюсь.

– Вы вооружены? У вас есть оружие?

– Нет. Я… Нет.

– Вы – что?

– Ничего. Я хотел сказать, он. Физически он слабак.

– Действительно. – Тени на лице Вулфа изменились, его щеки растянулись. – Вы порвете его в клочья голыми руками. На подрагивающие кровавые куски…

– Мог бы! – огрызнулся Хиббард. – Не знаю, насмехаетесь вы надо мной из незнания или же умышленно. А должны бы и понимать, что отчаяние остается отчаянием, даже если его можно понять разумом и сдерживать его истерию. Я способен убить Пола Чапина и пока еще отдаю отчет в своих действиях. Мое физическое телосложение заслуживает едва ли не презрения, а умственный багаж пребывает в упадке, что само по себе является насмешкой над питающей его кровью, однако, несмотря на все эти нелепости, я способен убить Пола Чапина… Думаю, теперь мне понятно, почему для меня послужило таким облегчением вновь вернуться в свою личность, и я благодарен вам за это. Думаю, мне необходимо было облечь это решение в слова. Мне полезно услышать его… А теперь я хотел бы, чтобы вы отпустили меня. Я могу продолжать, естественно, только с вашего согласия. Вы помешали мне, и я вправду признателен за это, но нет никаких причин…

– Мистер Хиббард, – Вулф ткнул в него пальцем, – позвольте мне. Наименее оскорбительный способ отказать в просьбе – не допустить ее. Не озвучивайте ее. Подождите, пожалуйста. Есть еще кое-что, о чем вы не знаете либо не удосужились задуматься. Например, вам известно о соглашении, что я заключил с вашими друзьями?

– Да. Пит Скотт рассказал. Меня не интересует…

– Меня интересует. Вообще-то, на данный момент все остальное меня совершенно не интересует, уж точно не ваша недавно приобретенная свирепость. Далее, знаете ли вы, что там, на столе мистера Гудвина, стоит пишущая машинка, на которой мистер Чапин писал свои кровожадные стишки? Да, она находилась в клубе «Гарвард», мы договорились об обмене. Знаете ли вы, что я готов полностью пробить оборону мистера Чапина, несмотря на его трогательную браваду? Знаете ли вы, что в течение двадцати четырех часов я буду готов представить вам и вашим друзьям признание мистера Чапина в своей виновности и благополучно избавить вас от всех опасений?

Хиббард уставился на него, затем прикончил виски, которого у него в стакане оставалась еще половина, и вновь вытаращился на Вулфа:

– Я не верю.

– Конечно не верите. Вы просто не хотите. Простите, мистер Хиббард, вам придется перестроиться на мир слов, компромиссов и пристойного поведения. Я был бы рад… Да? – Он отвлекся на Фрица, возникшего на пороге, бросил взгляд на часы: было семь двадцать пять, а потом произнес: – Прости, Фриц. Обедать будут трое, в восемь часов. Это возможно?

– Да, сэр.

– Хорошо. Так вот, мистер Хиббард, я хотел бы помочь вам перестроиться, сделать эту перестройку для вас как можно более приятной, но при этом удовлетворить и собственные нужды. Все, о чем я вам сейчас сказал, – правда, однако для того, чтобы получить признание Пола Чапина, мне понадобится ваша помощь. Я сказал, двадцать четыре часа. И я хотел бы, чтобы на этот срок вы оставались здесь моим гостем. Вы согласны?

Хиббард выразительно покачал головой:

– Я не верю вам. Может, у вас и есть пишущая машинка, но вы не знаете Пола Чапина, как знаю его я. Я не верю, что вы заставите его признаться, никогда во веки веков.

– Уверяю вас, заставлю. Но это можно отложить до самого события. Так вы останетесь здесь до завтрашнего вечера, ни с кем не связываясь? Уважаемый сэр, я заключу с вами сделку. Вы собирались обратиться ко мне с просьбой. Я упреждаю ее своей. Хотя я и уверен, что двадцати четырех часов окажется вполне достаточно, давайте все же учтем возможные непредвиденные обстоятельства и назначим сорок восемь. Если вы согласитесь остаться под моей крышей без всякого общения с внешним миром до вечера понедельника, я обязуюсь, что после этого, если не выполню обещанного и не закрою дело Чапина, вы будете вольны возобновить свою причудливую авантюру, совершенно не опасаясь, что мы вас выдадим.

Стоило Вулфу закончить, как Хиббард разразился беспричинным смехом. Для своего роста смех у него был будь здоров, ниже обычного голоса, негустого баритона. Отсмеявшись, он сказал:

– Я подумал, что у вас наверняка есть достойная ванна.

– Есть.

– Но скажите мне вот что. Я пока лишь выясняю. Если бы я отказался, прямо сейчас собрался бы уйти, что бы вы сделали?

– Что ж… Видите ли, мистер Хиббард, для моих планов важно, чтобы вас не нашли до надлежащего момента. Мистеру Чапину необходимо прописать определенные потрясения, и они должны быть точно рассчитаны по времени. Есть различные способы удержать желанного гостя. Самый обходительный – уговорить его принять приглашение. Но можно и запереть его.

Хиббард кивнул:

– Вот видите! Что я вам говорил? Видите, как люди берутся за дело и поступают так, как им хочется? Поразительно!

– Действительно… А теперь ванна, если мы собираемся пообедать в восемь. Арчи, будь так любезен, покажи мистеру Хиббарду Южную комнату, над моей…

Я встал:

– В ней будет чертовски промозгло, ею давно не пользовались… Он может пожить в моей…

– Нет. Фриц проветрил ее и включил отопление. Она полностью подготовлена, даже Brassocattlaelias Truffautianas стоят в вазе.

– О-о… – ухмыльнулся я. – Так вы подготовили ее.

– Конечно. Мистер Хиббард, спускайтесь, когда будете готовы. Предупреждаю вас, я готов доказать, что восьмая и девятая главы «Бездны разума» являются мистической дребеденью. Если вам хочется отразить мои нападки, захватите к столу свой ум.

Мы с Хиббардом пошли к двери, но вновь раздался голос Вулфа, и мы вернулись.

– Вам ведь понятна наша договоренность, сэр? Вы ни с кем не должны связываться. Без вашего маскарада желание успокоить племянницу будет почти непреодолимым.

– Я справлюсь с ним.

Поскольку надо было подняться на два этажа, я воспользовался лифтом. Дверь в Южную комнату была открыта, и внутри действительно оказалось тепло и уютно. Я огляделся: кровать заправлена, на комоде расческа, щетка и пилка для ногтей, в вазе на столе орхидеи, в ванной чистые полотенца. Неплохо для исключительно мужского хозяйства. Я вышел, но в самых дверях Хиббард остановил меня:

– Эй! У вас, случайно, не найдется темно-коричневого галстука?

Я ухмыльнулся, прошел в свою комнату, выбрал элегантный однотонный галстук и принес ему.

Внизу в кабинете Вулф сидел, закрыв глаза. Я прошел к своему столу, злой как черт. В ушах у меня до сих пор звучала интонация Вулфа, когда он произнес «шестьдесят пять часов». И хотя я знал, что упрек этот относился к нему самому, а не ко мне, я совершенно не нуждался в подзатыльнике, чтобы понять, что маху дал и я. Посидев и обдумав общие и частные промахи в своих действиях, я в конце концов произнес вслух, словно обращаясь к себе самому, не глядя на Вулфа:

– Единственное, чего я никогда не повторю снова, так это не поверю калеке. Все произошло так, потому что я поверил этому чертову предупреждению. Если бы оно не внушило мне, что Эндрю Хиббард мертв, я бы прислушивался к малейшему намеку вне зависимости от его источника. Полагаю, то же самое относится и к инспектору Кремеру. Полагаю, сие означает, что я столь же посредствен, как и он. В таком случае…

– Арчи… – (Я бросил на Вулфа быстрый взгляд, убедившись, что он открыл глаза.) – Если это прозвучало в качестве защиты, то в таковой необходимости нет. Если же ты просто бередишь собственное самолюбие, чтобы унять раздражение, то, пожалуйста, отложи это занятие. До обеда еще целых восемнадцать минут, и их можно использовать с большей пользой. Меня изводит привычное нетерпение, когда остаются лишь завершающие мазки. Достань свой блокнот. – (Я извлек блокнот вместе с карандашом.) – Сделай три копии, оригинал на высокосортной бумаге. Датируй завтрашним днем, одиннадцатым ноября. Ха! День примирения![17] Весьма уместно. Заголовок прописными буквами следующий: ПРИЗНАНИЕ ПОЛА ЧАПИНА ОТНОСИТЕЛЬНО СМЕРТЕЙ УИЛЬЯМА Р. ХАРРИСОНА И ЮДЖИНА ДРЕЙЕРА И НАПИСАНИЯ И РАССЫЛКИ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ИНФОРМАТИВНЫХ И УГРОЖАЮЩИХ СТИХОТВОРЕНИЙ. Это уступка ему – назвать сии опусы стихотворениями, но где-то же нам да надо проявить великодушие, так что выберем для этого их. Потом пойдут разделы с соответствующими промежутками и подзаголовками. Подзаголовки также прописными буквами. Первый – СМЕРТЬ УИЛЬЯМА Р. ХАРРИСОНА. Начинается… Так…

Я перебил его:

– Слушайте, может, напечатать это на машинке из клуба «Гарвард»? Конечно, она совсем никудышная, зато получится поэтический жест…

– Поэтический? Ох! Порой, Арчи, ассоциации твоих идей напоминают мне колибри. Что ж, ладно, так и поступи. Но продолжим. – Обычно, когда Вулф диктовал мне, он начинал медленно, но по мере продвижения ускорялся. Он приступил: – Я, Пол Чапин, проживающий по адресу: Нью-Йорк, Перри-стрит, дом двести три, настоящим признаюсь, что…

Зазвонил телефон.

Я отложил блокнот и взял трубку. Обычно я отвечал на звонки, твердо, но дружелюбно произнося: «Привет, это кабинет Ниро Вулфа». Однако на сей раз фразу я не закончил, успев произнести лишь три слова, остальное же прервал взволнованный голос в трубке, взволнованный, но тихий, почти шепот, причем говорили быстро, но членораздельно.

– Арчи, слушай. Соображай быстро, меня могут оттащить. Дуй сюда как можно скорее. К доктору Бертону, Девяностая улица. Бертона укокошили. Кривой прикончил его из револьвера, нашпиговал по полной. Его повязали на месте, я следил за ним…

Затем послышалась возня, и речь прервалась. Через какое-то время раздались гудки. Я повесил трубку и повернулся к Вулфу. Полагаю, лицо мое отнюдь не дышало спокойствием, но вот выражение его собственного нисколько не изменилось, пока он смотрел на меня. Я объявил:

– Это был Фред Даркин. Пол Чапин только что выстрелил в доктора Бертона и убил его. В квартире Бертона на Девяностой улице. Его взяли с поличным. Фред зовет меня на спектакль.

Вулф вздохнул и прошептал:

– Вздор!

– Черта с два! Фред отнюдь не гений, но я никогда не видел, чтобы он ошибался в раскладе с убийством. У него хорошее зрение. Похоже, слежка за Чапином в конце концов оказалась не такой уж и плохой идеей, раз привела Фреда прямо на место. Мы взяли его…

– Арчи, заткнись! – Вулф принялся вытягивать и втягивать губы столь быстро, как прежде я никогда еще не видел. Через десять секунд он сказал: – Подумай-ка над этим, пожалуйста. Разговор Даркина прервали?

– Ага, его оттащили.

– Полиция, естественно. Полиция арестовывает Чапина за убийство Бертона, его судят и казнят, а нам что? Что с нашим договором? Мы внакладе.

Я уставился на него:

– Вот же черт! Проклятый калека…

– Не проклинай его. Спаси его. Спаси для нас. «Родстер» перед домом? Хорошо. Немедленно отправляйся туда, поспеши. Ты знаешь, что нужно делать, узнай все до мелочей. Мне нужно место действия, минуты и секунды, участники – мне нужны факты. Мне нужно их столько, чтобы спасти Пола Чапина. Поезжай и выясни.

Я рванул.

Глава 17

До Восемьдесят шестой улицы я держался западной стороны Манхэттена, а затем по ней проехал его поперек, через парк. Я гнал на самом пределе дозволенного, так как не хотел, чтобы меня остановили. На душе было и здорово, и муторно одновременно. Окна в машине распахнуты, я в пути, и это была сущая благодать, но, с другой стороны, рассказ Фреда о происшествии, сдобренный комментариями Вулфа, выглядел подлинным штормом. Я свернул на Пятую авеню в пяти кварталах до места.

Немного не доехав до дома Бертона на Девяностой улице, я остановился, выключил зажигание и выскочил на тротуар. Повсюду виднелись навесы и парадные больших многоквартирных домов. Я двинулся на восток и уже почти дошел до парадного, как увидел Фреда Даркина. Он откуда-то появился и затрусил ко мне. Я тут же остановился, он мотнул головой назад и взял на запад. Я пошел за ним, проследовав до угла Пятой авеню и еще несколько футов за поворот, а там набросился на него:

– Я чумной, что ли? Выкладывай!

– Не хотел, чтобы привратник увидел тебя со мной, – ответил Фред. – Он видел, как меня вышвырнули. Поймали, когда я звонил тебе, и выперли.

– Возмутительно! Я пожалуюсь в главное управление. Ну?

– Ну, они его повязали, вот и все. Мы проследовали за ним сюда, городской детектив и я, были здесь в половине восьмого. Без Пинки все получилось аккуратно и скрыто. Конечно же, мы знали, кто здесь живет, и обсудили, стоит ли звонить, и решили, что не стоит. А потом рискнули войти в холл, а когда привратник зашипел на нас, Мерфи – это городской детектив – сверкнул своим значком и заткнул его. Народ так и шастал туда-сюда, там два лифта. Вдруг двери одного из лифтов с грохотом открываются и из него выбегает женщина с вытаращенными глазами и кричит: «Где доктор Фостер, приведите доктора Фостера!», а привратник говорит, мол, он только что видел, как тот выходил, и женщина несется на улицу, вопя: «Доктор Фостер!», а Мерфи хватает ее за руку и спрашивает, почему бы не позвать доктора Бертона. Она смотрит на него так странно и говорит: «Доктора Бертона застрелили». Он бросает ее, заскакивает в лифт и по пути на пятый этаж обнаруживает, что я еду с ним. Он и говорит…

– Да давай же, ради бога!

– Ладно. Дверь в квартиру Бертона распахнута. Вечеринка в первой же комнате, в которую мы входим. Там две женщины, одна скулит, как больная собака, и трясет телефон, а другая на коленях перед парнем на полу. Кривой сидит в кресле с таким видом, будто ждет своей очереди к парикмахеру. Ну, мы принялись за работу. Парень оказался мертв. Мерфи взялся за телефон, а я осмотрелся вокруг. Пушка, автоматический кольт, лежала на полу у ножки кресла рядом со столом посреди комнаты. Я подошел и обыскал Чапина на предмет какого другого оружия. Женщина, стоявшая на коленях перед трупом, тяжело задышала, и я подошел к ней, поднял и отвел ее в сторону. Зашли двое: доктор и домоуправ. Мерфи закончил звонить, подошел и нацепил железки на Чапина. Я оставался с женщиной, а когда ворвалась парочка копов из участка, вывел ее из комнаты. Потом вернулась женщина, которая бегала за доктором Фостером, и куда-то увела вторую женщину. А я заглянул в другую комнату, увидел книги, стол и телефон и позвонил тебе. Один из участковых зашел посмотреть и услышал меня. Тогда-то мне и пришлось покинуть место действия. Он вывел меня вниз и вытолкал на улицу.

– Кто еще приехал?

– Только парочка патрульных и еще из участка.

– Кремер или от окружного прокурора?

– Нет пока. Черт, да им и спешить-то некуда! Дело вроде этого они могут и по почте переслать.

– Ага. Отправляйся на Тридцать пятую улицу и попроси Фрица накормить тебя. Как только Вулф закончит обедать, расскажи ему все. Может, он захочет, чтобы ты связался с Солом и Орри… В общем, он все тебе скажет.

– Мне надо позвонить жене…

– Ну так пятицентовик у тебя есть? Давай пошел.

Он двинулся в сторону Восемьдесят девятой, а я свернул за угол, снова взял на восток и подошел к подъезду. Причин, почему бы просто не явиться туда без приглашения, я не видел, хотя никого там не знал. Как раз когда я оказался под навесом, к нему подъехала и с визгом остановилась большая машина, из которой вышли два человека. Я взглянул на них, затем встал прямо на пути одного из них и просиял улыбкой:

– Инспектор Кремер! Вот удача-то! – Я пристроился войти с ним.

Он остановился:

– А! Это ты. Ничего не выйдет. Отвали! – Я принялся заливать, но он уперся. – Отвали, Гудвин! Если наверху есть что-то твое, я припасу это для тебя. Ничего не выйдет.

Я отошел. Собирался народ, уже скопилась изрядная толпа, и сдерживать ее поставили фараона. Я был уверен, что во всеобщем замешательстве он не заметил небольшой стычки между мной и Кремером. Я предпринял отходной маневр и вернулся к «родстеру». Откинул заднее сиденье и достал черную сумку, в которой хранил всякие вещи на экстренные случаи. Не совсем то, что надо, но все же вполне убедительно. Затем я вернулся к парадному, протолкался через толпу, пока коп возился с другой стороны, и зашел внутрь. Там околачивались привратник и еще один фараон. Я подошел к ним и сказал:

– Медэксперт. Какая квартира?

Коп оглядел меня, отвел к лифту и велел лифтеру:

– Отвези джентльмена на пятый этаж.

Когда кабинка тронулась, я довольно похлопал по сумке.

Наверху я влетел в квартиру. Как Даркин и сказал, вечеринка проходила в первой комнате за входной дверью, в большой приемной. Там уже собралась толпа, в основном полицейских и детективов в штатском, стоявших со скучающим видом. Инспектор Кремер сидел за столом и выслушивал одного из детективов. Я подошел к нему и окликнул.

Он огляделся, и на его лице отразилось изумление.

– Однако! Во имя…

– Послушайте, инспектор. Одну секунду. Бросьте. Я не собираюсь красть арестованного, улику или что-нибудь еще. Черт, вам ли не знать, что я имею право полюбопытствовать, а большего мне и не нужно! Будьте человеком. Ради бога, у нас у всех есть матери.

– Что у тебя в сумке?

– Рубашки и носки. Я вошел с ее помощью. Я могу попросить одного из ваших людей быстренько отнести ее назад в мою машину.

Он хмыкнул:

– Поставь на стол, и если будешь путаться под ногами…

– Не буду! Премного благодарен.

Стараясь никого не задеть, я пробрался к стене и осмотрелся. Навскидку это была комната футов семнадцать на двадцать, почти квадратная. Одна стена состояла сплошь из окон, сейчас занавешенных, а на противоположной располагалась входная дверь. На длинной стене, напротив которой я стоял, висели картины, а на высоких подставках красовались вазы с цветами. На другой стене, почти в углу, я заметил запертую двойную дверь, наверняка ведущую в жилые комнаты. Остальная часть стены, примерно футов десять, была скрыта такими же портьерами, что и на окнах, но здесь окон быть не могло. По всей вероятности, за ними находилась ниша с вешалкой для верхней одежды. С потолка лился отраженный свет, выключатели располагались возле дверей. На полу лежал большой ковер, а посреди комнаты стоял весьма приличных размеров стол. Почти рядом со мной располагались тумбочка с телефоном и кресло.

Всего в комнате было четыре кресла. В одном из них, в конце у стола, сидел Пол Чапин. Лица его я не видел, так как он был повернут ко мне почти спиной. На полу все еще лежал доктор Бертон в странной для мертвеца позе: либо он рухнул совершенно прямо, либо кто-то его выпрямил, аккуратно вытянув руки вдоль боков. Только голова у него была повернута под неестественным углом, но так всегда бывает, пока ее чем-нибудь не подопрут. Глядя на него, я подумал, что Вулф запросил с него семь тысяч баксов, а теперь ему уже больше не придется тревожиться об этом, так же как и о множестве других вещей. С моего места почти не было видно крови.

Со времени моего прихода произошел ряд событий. Несколько раз звонил телефон. Один из детективов вышел и через пару минут вернулся с помощником медэксперта, – очевидно, внизу возникли затруднения. Я надеялся, что при уходе он по ошибке не прихватит мою сумку. Все засуетились. Инспектор покинул комнату через двойную дверь, возможно побеседовать с женщинами. Появилась девушка и устроила сцену, хотя в целом держалась весьма неплохо, учитывая то обстоятельство, что убитый, судя по всему, приходился ей отцом. До этого она отсутствовала, а по возвращении ее ожидал такой вот удар. Я часто замечал: единственное, что действительно вызывает трудности при возне с покойниками, – это люди, которые все еще живы. От таких вот девушек ком в горле встает, когда видишь, как она изо всех сил пытается сдержаться, и знаешь, что это ей не удастся. Я был только рад, когда какой-то детектив увел ее к матери.

Я двинулся бочком, чтобы взглянуть на калеку, обошел вокруг стола и оказался перед ним. Он посмотрел на меня, однако не выказал никаких признаков того, что видел меня прежде. Его трость и шляпа лежали на столе. На Чапине было коричневое пальто, расстегнутое, и желто-коричневые перчатки. Он сидел ссутулившись, его руки, скованные наручниками, лежали на здоровом колене, а на лице ничего не отражалось, совершенно ничего, он походил скорее на пассажира в метро, чем на кого-то другого. Его светлые глаза были устремлены прямо на меня. И я подумал, что это оказалась первая по-настоящему стопроцентная неудача из всех известных мне у Ниро Вулфа. Да, порой он допускал грубые ошибки, но тут была даже не ошибка, а полнейший провал.

Затем я вспомнил, зачем здесь нахожусь, и сказал себе, что два дня мотался, притворяясь, будто охочусь за Эндрю Хиббардом, хотя все это время считал затею бессмысленной, а поди ж ты – в данный момент Хиббард уписывает гребешки и спорит о философии с Вулфом. И пока сам Вулф так или иначе не даст понять, что дело закончено, безнадежности следует дать отбой. Именно мне и предстояло накопать немного надежды.

Я отошел к стене и обозрел поле боя. Медик свою работу уже закончил. Было неясно, сколько Кремер пробудет с женщинами, однако если их рассказ не окажется более длинным, чем мне представлялось, то вряд ли долго. Когда же он вернется, тянуть с выносом трупа и уводом калеки, скорее всего, не станут, и тогда делать здесь будет нечего и всем прочим. А Кремер вряд ли просто уйдет и позволит мне здесь задержаться, наверняка прихватит за компанию. Также я не видел и причин, по которым он оставит кого-либо в квартире, разве только детектива в холле да, быть может, еще одного на нижнем этаже, чтобы семье не докучали.

Так мне представлялась обстановка. Я не мог вернуться к Вулфу, имея при себе лишь душещипательный рассказ о несчастном калеке, мертвеце и убитой горем дочери. Я побрел к стене с портьерами, потом встал к ним спиной и тут заметил на столе свою сумку. Так можно было и засыпаться, поэтому я подошел и забрал ее, как бы ненароком, а затем опять вернулся к портьерам. По моим расчетам, шансы были пятьдесят к одному против меня, хотя худшее, что мне светило, – это эскорт до лифта. Беспечно поглядывая на детективов и фараонов, рассеянных по комнате, я ощупал ногой пространство позади себя и обнаружил, что за портьерами пол продолжается ровно, без порога. Если это действительно шкаф для одежды, то он встроен в стену, и я понятия не имел, сколь глубоким он может оказаться и что в нем находится. Я продолжал наблюдать. Мне нужно было выбрать момент, когда все присутствующие отвернутся или, по крайней мере, не будут таращиться прямо на меня. Я терпеливо ждал, и на этот раз удача улыбнулась мне. Чудо произошло: на тумбочке у другой стены зазвонил телефон. Поскольку они все слонялись без дела, то невольно обернулись на него. Я же заранее приготовился, чтобы нырнуть за портьеру, которая тут же скрыла меня.

Забираясь внутрь, я пригнулся на случай, если полка для шляп окажется на обычной высоте, однако она располагалась дальше. Глубина шкафа или, точнее, ниши составляла добрых три фута, так что места было предостаточно. На несколько секунд я затаил дыхание, но лая ищеек не услышал. Я опустил свою черную сумку на пол и встал за женской шубой, – во всяком случае, таковой вещь представлялась на ощупь. Лишь с одним я ничего не мог поделать: калека меня видел. Его светлые глаза упирались точно в меня, когда я пятился в нишу. Мне оставалось только надеяться, что если вдруг он решит раскрыть рот, то найдет поговорить о чем-нибудь другом.

Я стоял в темноте и уже через некоторое время начал жалеть, что не позаботился прихватить с собой кислородный баллон. Для развлечения у меня имелись лишь голоса детективов снаружи, однако говорили они тихо, так что многого разобрать я не мог. Кто-то вошел, какая-то женщина, а чуть позже мужчина. Кремер вернулся только через полчаса. Я услышал, как открылась двойная дверь, совсем близко от моих портьер, и затем самого Кремера, отдающего команды. Голос его звучал брюзгливо и удовлетворенно. Какой-то детектив хрипло велел другому, стоявшему прямо передо мной, взять трость Чапина, а сам он поможет тому идти. Калеку увели. Потом послышалась возня, распоряжения Кремера о выносе тела и через пару минут тяжелый топот, свидетельствовавший о выполнении его приказаний. Про себя я молился, чтобы Кремер или кто-нибудь другой, чего доброго, не повесили пальто в моем шкафу, хотя это и представлялось маловероятным, поскольку на столе было свалено три-четыре. Чуть погодя до меня донесся голос, велящий кому-то пойти и попросить ковер, чтобы закрыть место, где лежал Бертон, и шум, свидетельствовавший об уходе Кремера и остальных. Когда вернулся парень с ковром, судя по звукам, оставалось только двое, и парочка принялась подначивать друг друга насчет какой-то девушки. Я уже начал было беспокоиться, что Кремер по той или иной причине отрядил их здесь дежурить, однако весьма скоро услышал, как они направляются к двери, а затем как она открылась и закрылась.

Для своих легких я и без того пробыл в шкафу достаточно долго, однако все же учел возможность, что кто-нибудь еще оставался в самой квартире, а потому отсчитал пять минут, затем чуть отодвинул край портьеры и огляделся. Наконец я смог выйти. Пусто. Все удалились. Двойная дверь была закрыта. Я подошел к ней, повернул ручку, толкнул и переступил через порог. Там оказалась комната раз в пять больше приемной, тускло освещенная и полностью забитая мебелью. В дальнем конце располагалась дверь, а посередине сбоку – широкая арка без двери. Откуда-то донеслись голоса. Я прошел чуть дальше и позвал:

– Здравствуйте! Миссис Бертон!

Голоса смолкли, и послышались шаги. В арке возник паренек, пытавшийся придать себе важный вид. Внутренне я ухмыльнулся. Он был еще совсем юнцом, лет двадцати двух, этаким славным, хорошо одетым красавчиком.

– Мы думали, вы все ушли, – произнес он.

– Ага. Все, кроме меня. Мне надо повидаться с миссис Бертон.

– Но он сказал… Инспектор сказал, ее больше не будут беспокоить.

– Прошу прощения, но я должен с ней поговорить.

– Она прилегла.

– Скажите ей, всего лишь несколько вопросов.

Он открыл рот и тут же закрыл, словно подумал, что обязан как-то ответить, а затем вышел. Через минуту вернулся и кивком пригласил меня войти. Я последовал за ним.

Мы прошли через комнату, потом через нечто вроде коридора и оказались еще в одной комнате. Она была не такой большой, но лучше освещена и смотрелась скромнее. В другую дверь удалилась горничная с подносом. На диване сидела женщина, другая – в кресле, а дочь, которую я видел в приемной, стояла за диваном. Я подошел к ним.

Полагаю, миссис Лоринг Э. Бертон выглядела тем вечером не самым лучшим образом, однако она могла позволить себе не обращать внимания на свой внешний вид и все равно котировалась бы высоко. Достаточно было одного взгляда на нее, чтобы понять, что личность она незаурядная. У нее был прямой тонкий нос, мягко очерченный рот и прекрасные темные глаза, волосы уложены в красивый узел на затылке, что позволяло любоваться ее открытым лбом и висками, которые, вероятно, и производили наибольшее впечатление. Они и ее манера держать голову. Ей был известен некий артистический прием, который, насколько я замечал, пытались скопировать многие кинозвезды, но в основном без должного результата.

По этой вздернутой голове я понял, что понадобится гораздо больше, нежели убитый муж, чтобы выбить ее из колеи до такой степени, что решения лягут на дочь и прочих, и потому проигнорировал остальных. Я заявил, что у меня к ней несколько вопросов личного характера, и потому хотел бы поговорить с ней наедине. Женщина в кресле проворчала что-то насчет жестокости и чрезмерности. Дочь уставилась на меня покрасневшими глазами. Миссис Бертон спросила:

– Личные для кого?

– Для Пола Чапина. Я предпочел бы… – Я огляделся.

Она тоже огляделась. Я сообразил, что парень не является сыном и наследником, его интересовала дочь, возможно, они даже были обручены. Потом миссис Бертон отозвалась:

– Какая разница? Выйдите в мою комнату… Алиса, ты не возражаешь?

Женщина в кресле уверила, что нет, и поднялась. Паренек взял дочку под локоть, чтобы отвести. Ей-богу, он точно не позволил бы ей упасть и ушибиться! Они вышли.

Миссис Бертон обратилась ко мне:

– Ну?

– Вообще-то, личное относится ко мне. Вам известно, кто такой Ниро Вулф?

– Ниро Вулф? Да.

– Доктор Бертон и его друзья заключили с ним соглашение…

Она прервала меня:

– Я знаю. Мой муж… – Она осеклась. То, как она внезапно с силой сцепила пальцы и отчаянно поджала губы, продемонстрировало, что она гораздо ближе к истерике, чем я предполагал. Однако она довольно быстро справилась с нахлынувшими чувствами. – Мой муж все рассказал мне об этом.

– Это сэкономит нам время, – кивнул я. – Я не городской детектив. Частный. Работаю на Ниро Вулфа. Моя фамилия Гудвин. Если вы поинтересуетесь, что мне здесь нужно, то на это найдется множество вариантов ответа, однако вам придется помочь мне выбрать верный. Это зависит от того, как вы себя чувствуете. – Я включил простодушие, сделал невинные глазки и затараторил: – Конечно же, чувствуете вы себя ужасно, как же иначе, но ведь, как бы вам ни было плохо сейчас, жизнь продолжается. У меня есть кое-какие вопросы от Ниро Вулфа, и я не могу позволить себе вежливо ждать неделю, пока ваши нервы не придут в норму. Я собираюсь задать эти вопросы сейчас или никогда. Вот я перед вами, просто ответьте мне или выгоните прочь. Вы видели, как Пол Чапин стреляет в вашего мужа?

– Нет. Но я уже…

– Конечно. Но давайте закончим. Кто-нибудь другой видел?

– Нет.

Я перевел дыхание. По крайней мере, мы хоть не облажались. Потом продолжил:

– Понятно. Тогда я хотел бы знать ваши собственные мысли. Что вы думаете, например, о том, что Пол Чапин вообще не стрелял в вашего мужа?

Она уставилась на меня:

– Что вы такое говорите… Я видела, как он…

– Вы не видели, как он стреляет. Именно это я и пытаюсь выяснить, миссис Бертон. Я знаю, что ваш муж не питал ненависти к Полу Чапину. Знаю, что он сочувствовал ему и согласился присоединиться к остальным только потому, что не видел другого выхода. А как насчет вас, вы его ненавидели? Не учитывая произошедшего этим вечером, насколько сильна ваша антипатия к нему?

На какой-то миг мне показалось, что удалось ее заинтересовать, но затем я заметил перемену в ее глазах и поджатые губы. Она, несомненно, собиралась вышвырнуть меня. Я поспешил не допустить подобного оборота:

– Послушайте, миссис Бертон, я не просто нахальный щенок, вынюхивающий на заднем дворе, чем бы таким поживиться. В действительности мне известно все об этом – возможно, даже кое-что такое, о чем вам и невдомек. В данный момент в шкафу в кабинете Ниро Вулфа стоит кожаная шкатулка. Туда ее поставил я лично. Она большая, сделана из превосходной светло-коричневой кожи с великолепным золотым тиснением и заперта. Шкатулка доверху набита вашими перчатками и чулками. Кое-что вы носили… Подождите минутку, дайте мне досказать. Принадлежит она Полу Чапину. Вещи воровала Дора Риттер и отдавала ему. Это его сокровище. Ниро Вулф уверяет, что в этой шкатулке душа калеки. Причина, по которой я хочу узнать, ненавидите ли вы Пола Чапина вне зависимости от того, что он убил вашего мужа, следующая: что, если он не убивал его? Хотели бы вы, чтобы на него все равно повесили убийство?

Она пристально смотрела на меня, на какое-то время явно отложив идею вышвырнуть меня, и наконец произнесла:

– Не понимаю, к чему вы клоните. Я видела его мертвым. И не понимаю, что вы имеете в виду.

– Вот и я не понимаю. Именно это я и хочу выяснить. И хочу, чтобы вы поняли: я досаждаю вам не просто из любопытства. Я здесь по делу, которое может обернуться настолько же вашим, насколько оно и мое. И я заинтересован, чтобы Пол Чапин получил не больше, чем ему причитается. Прямо сейчас у меня такое ощущение, что сами вы ни в чем не заинтересованы. Вы испытываете шок, от которого большинство женщин лежали бы без чувств. Что ж, поскольку вы не лежите без чувств, то с тем же успехом вы можете поговорить со мной или просто сидеть и стараться не думать о происшедшем. Я хотел бы присесть и спросить вас кое о чем. А если вы почувствуете, что готовы упасть в обморок, я позову семью, встану и уйду.

Он расцепила руки и ответила:

– Я не готова упасть в обморок. Можете присесть.

– Благодарю. – Я воспользовался креслом, в котором сидела Алиса. – Теперь расскажите мне, как все произошло. Стрельба. Кто здесь находился?

– Мой муж и я, кухарка и горничная. Другая горничная отсутствовала.

– Больше никого? А женщина, которую вы называли Алисой?

– Это моя старинная подруга. Она пришла… совсем недавно. Здесь больше никого не было.

– И?..

– Я переодевалась в своей комнате. Обедать мы должны были не дома, а дочь куда-то ушла. Муж прошел в мою комнату за сигаретой, он вечно… он никогда не помнил, остались ли у него свои, а дверь между нашими комнатами всегда открыта. Зашла горничная и сообщила, что явился Пол Чапин. Муж отправился в приемную повидаться с ним, но не прямиком, а через свою комнату и кабинет. Я упоминаю об этом, потому что стояла и слушала. Когда Пол приходил в прошлый раз, муж велел горничной не пускать его дальше приемной, а перед тем как повидаться с ним, зашел в кабинет и взял из ящика револьвер. Я подумала, это так по-мальчишески. И потому слушала, поступит ли он так же и на этот раз. Именно так он и сделал. Я услышала, как он открывает ящик. Потом он позвал меня, и я спросила, в чем дело, а он ответил, мол, ничего, пустяки, расскажет после того, как распрощается с гостем. Это было последнее… Это были его последние слова. Затем я услышала, как он идет по квартире… Я слушала, наверное, потому, что мне было интересно, чего Пол хочет. Потом я услышала шум – негромкий, приемная от моей комнаты довольно далеко, а затем раздались выстрелы. Я побежала. Из столовой выскочила горничная и побежала за мной. Мы влетели в приемную. Там было темно, а гостиная освещалась тускло, и потому мы ничего не видели. Я услышала шум, как кто-то падает, а потом Пол позвал меня по имени. Я включила свет. Пол стоял на колене и пытался подняться. Он снова произнес мое имя и сказал, что пытался доковылять до выключателя. А потом я увидела Лорри на полу возле стола. Я подбежала к нему, но, когда поняла, что с ним, велела горничной бежать за доктором Фостером, он живет этажом ниже. Я не знаю, чем тогда занимался Пол, я не обращала на него внимания, первое, что я осознала, – это когда зашли какие-то люди…

– Хорошо, достаточно.

Она умолкла. Я смотрел на нее с минуту, переваривая ее рассказ. Она снова сцепила пальцы и учащенно задышала, однако опасений на этот раз у меня не возникло. Я вообще перестал тревожиться на ее счет, извлек блокнот и карандаш и сказал:

– В том, что вы рассказали, нужно как следует разобраться. Хуже всего, конечно же, выключенный свет. Это просто глупо… Нет, подождите минуту, я лишь говорю о том, что Ниро Вулф называет ощущением феноменов, и пытаюсь воспользоваться этим. Вернемся к самому началу. Перед тем как встретиться с Полом Чапином, ваш муж позвал вас из кабинета, а потом сказал: «Пустяки». У вас есть предположения, что он собирался сказать?

– Нет, откуда же мне…

– Да. Из вашего рассказа следует, что он обратился к вам после того, как открыл ящик. Так ли это?

Она кивнула:

– Я уверена, что это произошло после того, как раздался звук открываемого ящика. Я ведь слушала.

– Ага. Потом вы услышали, как он направляется в приемную, а потом шум. Что за шум?

– Не знаю. Просто шум, какие-то движения. Это было далеко, а двери были закрыты. И шум был слабый.

– Голоса?

– Нет. Никаких голосов я не слышала.

– А вы слышали, как ваш муж закрывает дверь в приемную, когда он зашел туда?

– Нет. Я бы и не услышала, если бы только она не хлопнула.

– Тогда давайте разберемся вот с чем. Раз вы прислушивались к его шагам, даже если больше и не могли их слышать, когда он зашел в гостиную, все равно настал определенный момент, когда вы решили, что он дошел до приемной. Понимаете, что я имею в виду? Ощущение, что он уже находится там. Когда я скажу «раз», это будет означать, что он только дошел до приемной, и вы начинайте заново ощущать время, его ход. Постарайтесь сделать это как можно точнее, и, когда настанет время первого выстрела, тоже скажите «раз». Поняли? Раз!

Я уставился на секундную стрелку своих часов. Она побежала с отметки тридцать секунд. Миссис Бертон отозвалась:

– Раз.

Я уставился на нее:

– Бог мой, прошло всего лишь шесть секунд!

Она кивнула:

– Именно так быстро все и произошло, я уверена.

– В таком случае… Ладно. Затем вы побежали в приемную, и там не было света. Вы, конечно же, не можете ошибаться в этом.

– Нет. Свет был выключен.

– И вы включили его и увидели, как Чапин поднимается с колен. В руке у него был револьвер?

– Нет. Он был в пальто и перчатках. Я не видела револьвера… нигде.

– Инспектор Кремер рассказал вам об оружии?

Она кивнула:

– Оно принадлежало моему мужу. Он выстрелил… Из него выстрелили четыре раза. Его нашли на полу.

– Кремер показал его вам.

– Да.

– Это был револьвер из ящика в кабинете?

– Конечно.

– Когда вы включили свет, Чапин что-то говорил?

– Он произносил мое имя. Когда загорелся свет, он сказал… Я могу в точности повторить, что он сказал. «Анна, калека во тьме, моя дорогая Анна, я пытался доковылять до выключателя». Он упал.

– Ага. Естественно. – Я закончил черкать в блокноте и поднял на нее взгляд. Ее поза по-прежнему не вызывала опасений, и я продолжил: – Теперь снова вернемся к началу. Вы пробыли дома весь день?

– Нет. Я ездила в галерею посмотреть гравюры, а потом меня пригласили на чай. Вернулась домой около шести.

– Ваш муж уже был дома?

– Да, он возвращается рано… по субботам. Он был в кабинете с Фердинандом Боуэном. Я зашла туда поздороваться. Мы всегда… здоровались, кто бы ни приходил.

– Значит, здесь был мистер Боуэн. Вы знаете, с какой целью?

– Нет. То есть… нет.

– Так, миссис Бертон. Вы решили смириться с этим, похвально с вашей стороны, так что пойдем дальше. Зачем приходил Боуэн?

– Просил об услуге. Это все, что мне известно.

– О финансовой услуге?

– Да, наверное.

– И он получил ее?

– Нет. Но это не имеет отношения… Совершенно никакого.

– Ладно. Когда Боуэн ушел?

– Вскоре после моего прихода, где-то в четверть седьмого. Или минут в двадцать. За десять минут до того, как пришла Дора, а она явилась точно в половине седьмого.

– Да что вы говорите. – Я взглянул на нее. – Вы имеете в виду Дору Чапин?

– Да.

– Она пришла сделать вам прическу?

– Да.

– Будь я проклят!.. Простите меня. Ниро Вулф не позволяет мне ругаться в присутствии дам. Значит, Дора Чапин пришла в шесть тридцать. Когда она ушла?

– Ей всегда требуется сорок пять минут, так что она ушла в четверть восьмого. – Миссис Бертон задумалась. – Да, примерно так. Может, несколькими минутами позже. Я еще подумала, что у меня остается пятнадцать минут, чтобы переодеться.

– Значит, Дора Чапин ушла в семь двадцать, а Пол Чапин явился в половине. Это интересно, они чуть не столкнулись в дверях. Кто еще был у вас после шести?

– Никого. Это все. Дочь ушла где-то в половине седьмого, незадолго до прихода Доры. Я, конечно, не понимаю… Что такое, Алиса?

Дверь за моей спиной открылась, и я обернулся посмотреть. Это оказалась та женщина, старинная подруга. Она сказала:

– Ник Кэбот звонит. Ему сообщили. Он хочет знать, не желаешь ли ты поговорить с ним.

Темные глаза миссис Бертон на миг стрельнули в мою сторону. Я качнул головой, но она заметила и ответила подруге:

– Нет, мне нечего сказать. Я не буду ни с кем разговаривать. Вы нашли, что поесть?

– Разберемся. Послушай, Анна, я думаю…

– Пожалуйста, Алиса, пожалуйста…

Через несколько мгновений дверь снова закрылась. Про себя я усмехался, и несколько нахально, а вслух произнес:

– Вы начали говорить, что чего-то не понимаете…

Миссис Бертон не стала продолжать. Она сидела и смотрела на меня хмурым взглядом, хотя ее лоб морщины не тронули. Потом она встала, подошла к столику, достала сигарету из сигаретницы, прикурила и взяла пепельницу. Вернулась на диван, села и пару раз затянулась, затем взглянула на сигарету, словно гадая, откуда та взялась, затушила ее и отставила пепельницу в сторону. Она выпрямилась, словно вспомнила, что я на нее смотрю, и неожиданно спросила:

– Как вы сказали, вас зовут?

– Арчи Гудвин.

– Спасибо. Мне следует знать ваше имя. Всякое может случиться, так ведь? Почему вы не дали мне поговорить с мистером Кэботом?

– Да ничего такого. Просто сейчас я не хочу, чтобы вы говорили с кем-нибудь, кроме меня.

– Ладно, – кивнула она. – Мистер Гудвин, вы почти вдвое моложе меня, и вижусь я с вами впервые. Вы представляетесь мне вполне сообразительным. Полагаю, вы понимаете, какое сильное потрясение я испытала при виде мертвого мужа. А теперь я делаю нечто, что меня саму поражает. Обычно я не разговариваю на серьезные темы. С самого детства ни с кем не разговаривала, за исключением двух человек. Моего мужа, моего дорогого мужа, и Пола Чапина. Однако мы говорим не о моем муже, о нем нечего говорить. Он мертв. Мертв… Мне придется повторить это себе самой еще множество раз… Он мертв. Он хочет продолжать жить во мне, или же я этого хочу. Я думаю – именно это я и говорю, – я думаю, что хотела бы, чтобы Пола… Ох, это же невозможно! – Она вскинула голову и снова стиснула руки. – Нелепо пытаться говорить об этом… даже с незнакомцем… и когда Лорри мертв… Нелепо.

– Может, нелепо не пытаться, – отозвался я. – Откройте все разом, выплесните наружу.

– Да нечего открывать, – покачала она головой. – Мне совершенно не с чего хотеть говорить об этом, но я все же говорю. В противном случае зачем же я вообще позволила вам расспрашивать меня? Сегодня я заглянула так глубоко к себе в душу, как не заглядывала еще ни разу. Ни когда увидела мужа мертвым и ни когда стояла одна в своей комнате и смотрела на его фотографию, пытаясь осознать, что он мертв. А когда сидела здесь с тем инспектором полиции и он говорил мне, что в случае убийства первой степени признание себя виновным в расчет не принимается и что мне придется побеседовать с представителем окружного прокурора и подтвердить мои показания перед судом, чтобы Пола Чапина смогли осудить и наказать. А я не хочу, чтобы его наказали. Мой муж мертв, разве этого не достаточно? А если я не хочу, чтобы его наказали, за что же мне тогда цепляться? За жалость? Я никогда его не жалела. Я была весьма высокомерной, и мне не приходило в голову жалеть Пола Чапина. Вы сказали, что у него есть шкатулка с моими перчатками и чулками, которые для него воровала Дора, и что, по словам Ниро Вулфа, в ней его душа. Возможно, мою душу тоже поместили в какую-нибудь шкатулку, а я этого даже не знала…

Миссис Бертон резко встала. Пепельница соскользнула с дивана на пол. Она наклонилась и неспешно, не выказывая ни малейших признаков дрожи в руках, подобрала обгоревшую спичку и окурок и бросила их в пепельницу. Я даже не шелохнулся, чтобы помочь ей. Она поставила пепельницу на стол, вернулась к дивану и снова села, а потом продолжила:

– Я никогда не любила Пола Чапина. Однажды, когда мне было восемнадцать лет, я пообещала выйти за него замуж. А когда узнала о несчастном случае с ним, что он остался калекой на всю жизнь, испытала облегчение, потому что вовсе не собиралась выполнять свое обещание. Тогда я не понимала этого, но позже осознала. И я никогда не жалела его. Я не высказываю этим никакой оригинальности, думаю, его вообще никогда не жалела ни одна женщина, только мужчины. Женщинам он не нравится – даже тем, кто на короткий срок попал под его очарование. Я люто ненавижу его. Я размышляла над этим, у меня была возможность проанализировать свои чувства. Дефект – вот что в нем невыносимо. Не его физический дефект. Дефект его нервной системы, мозга. Вы слышали о женском коварстве, но вы не понимаете его так, как понимает Пол, потому что он сам им обладает. А в мужчине это крайне омерзительная черта. Женщин она очаровывает, а две-три, которые ей поддались – я не из их числа, даже когда мне было восемнадцать, – в качестве награды получали лишь презрение.

– Он женился на Доре Риттер. Она вообще женщина?

– О да, Дора – женщина. Но она посвятила себя отрицанию собственной женственности. И я люблю ее и понимаю. Она знает, что такое красота, и видит, что она собой представляет. Это и подтолкнуло ее к отрицанию, еще давно, и она держится его силой воли. Пол тоже ее понял. Он женился на ней, чтобы продемонстрировать свое презрение ко мне. Он так и заявил мне. Он мог рискнуть с Дорой, поскольку на нее можно было положиться, что она никогда не побеспокоит его ни единой просьбой, которая показалась бы ему унизительной. А что касается Доры, то она ненавидит его, но способна умереть за него. Яростно и тайно, наперекор собственному отрицанию, она стремилась к достоинству брака, и это оказалось удачей и настоящим чудом, что Пол предложил ей выйти за него замуж при единственных обстоятельствах, при которых брак мог оказаться для нее приемлемым. О, они понимают друг друга!

– Она ненавидит его, но вышла за него замуж, – уточнил я.

– Да, Дора оказалась способна на такое.

– Удивлен, что она приходила к вам сегодня. Насколько я понял, утром в среду с ней произошел несчастный случай. Я видел ее. Судя по всему, в характере ей не откажешь.

– Можно и так сказать. Дора безумна. Юридически, полагаю, нет, но все же она безумна. Пол говорил ей это множество раз. Она пересказывает мне все это тем же тоном, каким обсуждает погоду. Есть две вещи, сама мысль о которых ей невыносима: что какая-нибудь женщина заподозрит ее в способности к нежности и что какой-нибудь мужчина вообще воспримет ее в качестве женщины. Ее характер исходит из ее безразличия ко всему, кроме Пола Чапина.

– Она похвалялась перед Ниро Вулфом, что замужем.

– Естественно. Это же отвлекает от нее внимание. Ох, над ней невозможно смеяться, и жалеть ее больше, чем Пола, тоже не стоит. С тем же успехом меня может жалеть обезьяна, что у меня нет хвоста.

– Вы говорили о своей душе, – напомнил я ей.

– Вот как? Да. Вам, мистер Гудвин. Я не смогла говорить о ней со своей подругой Алисой. Пыталась, но из этого ничего не вышло. Я не говорила, что не хочу наказания Пола Чапина? Возможно, это не так, возможно, я все-таки хочу, чтобы его наказали, но не жестоко, без казни. Что же у меня на уме? Что в душе? Бог его знает. Но я начала отвечать на ваши вопросы, когда вы кое-что сказали – кое-что о его наказании…

– Я сказал, что Пол Чапин не должен получить больше, чем ему причитается. Вам, конечно, происшедшее представляется очевидным. Вероятно, так же на это смотрят и копы. Вы услышали выстрелы, прибежали в приемную и увидели живого, мертвеца и револьвер. И конечно, инспектор Кремер уже получил прочие доказательства, например мотив, причем достаточно убедительные. Я не говорю уже о его желании поквитаться с Чапином за доставленные им определенные неудобства. Но, как говорит Ниро Вулф, няня, которая везет коляску в парк без младенца, упустила главное. Быть может, если я осмотрюсь кругом, то найду младенца. Например, Дора Чапин ушла от вас в семь двадцать. Чапин явился в семь тридцать, через десять минут. Что, если она ожидала на лестничной площадке и снова зашла вместе с ним? Или если она не могла этого сделать, так как его впустила горничная, то он мог открыть ей дверь, пока горничная отправилась докладывать доктору Бертону. Она могла выхватить револьвер из кармана Бертона, выстрелить и сделать ноги, прежде чем туда прибежали вы. Это объясняло бы выключенный свет. Она могла щелкнуть выключателем, перед тем как открыть наружную дверь, чтобы из коридора не было ничего видно, если бы по нему кто-нибудь случайно прошел. Вы говорите, она ненавидит Чапина. Может, для него это оказалось полной неожиданностью, он понятия не имел, на что она способна…

– Я не верю в это, – покачала она головой. – Это возможно, но я не верю.

– Вы говорите, что она сумасшедшая.

– Нет, насколько только Доре мог нравиться какой-нибудь мужчина, Лорри ей нравился. Она не сделала бы этого.

– Даже чтобы уготовить место для Чапина на электрическом стуле?

Миссис Бертон взглянула на меня, по ее телу пробежала едва заметная дрожь.

– Это не лучше… чем другое. Это ужасно.

– Конечно ужасно. Что бы мы ни достали из этого мешка, вряд ли это окажется приятным сюрпризом для любого замешанного в деле, кроме разве только Чапина. Я обязан упомянуть и другую возможность. Доктор Бертон застрелился. Он выключил свет, чтобы Чапин вовремя не увидел, что он делает, и не закричал, что могло бы все испортить. Это тоже ужасно, но вполне возможно.

Эта версия как будто не взволновала ее так, как мое предыдущее предположение. Она просто спокойно ответила:

– Нет, мистер Гудвин. Допустить, что Лорри хотел… имел какой-то повод покончить с собой и что я этого не знала, еще можно было бы. Но чтобы при этом он попытался возложить вину на Пола… на кого-то другого… Нет, это просто немыслимо.

– Ладно. Совсем недавно вы сами сказали, миссис Бертон, что всякое может случиться. А что касается убийства, то его вообще мог совершить кто угодно – любой, кто мог проникнуть в приемную и знал, что там находится Чапин и вот-вот должен появиться доктор Бертон… Кстати, как насчет той горничной, которая этим вечером отсутствует? У нее есть ключ? Что она собой представляет?

– Да, у нее есть ключ. Ей пятьдесят шесть лет, с нами она уже девять лет и называет себя экономкой. Вы просто потратите время, интересуясь ею.

– И все же я мог бы полюбопытствовать насчет ключа.

– Он у нее будет, когда она придет утром. Можете увидеться с ней, когда пожелаете.

– Благодарю. Теперь другая горничная. Могу я поговорить с ней сейчас?

Миссис Бертон встала, подошла к столу и нажала кнопку, а потом взяла еще одну сигарету и прикурила. Я обратил внимание, что со спины ее вполне можно принять за двадцатилетнюю. Правда, она немного сутулилась. Пока она стояла, плечи у нее поникли. Однако она снова расправила их и вернулась на диван, когда внутренняя дверь открылась и явились все: кухарка, горничная, подруга Алиса, дочь и ее дружок. Кухарка несла поднос.

– Спасибо, Хенни, не сейчас, – сказала миссис Бертон. – И не пытайся повторить, пожалуйста: мне и правда кусок в горло не лезет. И остальные… Если не возражаете… Мы хотим поговорить с Розой, несколько минут. Только с Розой.

– Но, мама, действительно…

– Нет, дорогая. Пожалуйста, всего лишь несколько минут. Джонни, с твоей стороны это очень мило. Я весьма тебе признательна. Подойди сюда, Роза.

Парень залился краской:

– Ой, не стоит, миссис Бертон.

Они удалились. Горничная подошла и встала перед нами. Я видел, что она тщетно пытается держать себя в руках, но ей это не очень удается. У нее было совершенно необычное выражение лица: она явно старалась выразить сочувствие, но была слишком потрясена и напугана и в то же время ее мучило любопытство, так что все эти чувства отражались на ее плоской физиономии с широким плоским носом и выщипанными бровями. Миссис Бертон сказала, что я хочу задать ей несколько вопросов, и она уставилась на меня так, будто ей сообщили, что я собираюсь продать ее в рабство. Потом она увидела блокнот у меня на коленях и перепугалась еще больше. Я поспешил ее успокоить:

– Роза, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что другой человек уже записывал твои ответы на свои вопросы, и теперь я собираюсь проделать то же самое, а потом мы сравним их, и, если они не совпадут, мы затащим тебя на самую верхушку Эмпайр-стейт-билдинг и сбросим вниз. Забудь о подобных глупостях. Не бери в голову. Кстати, – я повернулся к миссис Бертон, – у Доры Чапин есть ключ от квартиры?

– Нет.

– Хорошо. Роза, это ты открывала дверь, когда сегодня вечером приходила Дора Чапин?

– Да, сэр.

– Ты впустила ее, и она была одна.

– Да, сэр.

– Когда она уходила, ты ее провожала?

– Нет, сэр. Я никогда ее не провожаю. И миссис Куртц тоже. Она просто ушла.

– Где ты была, когда она ушла?

– В столовой. Я пробыла там долго. Мы не подавали обед, и я протирала там бокалы.

– Тогда, полагаю, ты не провожала и мистера Боуэна. Это мужчина, который…

– Да, сэр, я знаю мистера Боуэна. Нет, я не провожала его, но это было намного раньше.

– Знаю. Ладно, ты никого не провожала. Вернемся к встречам. Ты открыла дверь, когда пришел мистер Чапин.

– Да, сэр.

– Он был один?

– Да, сэр.

– Ты открыла дверь, он вошел, и ты закрыла за ним.

– Да, сэр.

– Теперь посмотрим, вспомнишь ли ты следующее. Ничего страшного, если не вспомнишь, но, может, тебе удастся. Что сказал тебе мистер Чапин?

Роза посмотрела на меня, потом на миссис Бертон и наконец уперлась взглядом в пол. Сначала я решил, что горничная, возможно, пытается сочинить какую-нибудь липу, но потом понял, что она всего лишь сбита с толку ужасающей сложностью проблемы, перед которой я поставил ее своим вопросом. На него нельзя было ответить «да» или «нет». Я попытался помочь ей:

– Ну же, Роза. Вспоминай: мистер Чапин зашел, ты взяла у него шляпу и пальто, и он сказал…

Она подняла взгляд:

– Я не брала у него шляпу и пальто. Он остался в пальто и перчатках. Он попросил сказать доктору Бертону, что он пришел.

– Он остался стоять у двери или прошел к креслу и сел?

– Я не знаю. Думаю, сел. Думаю, он пошел за мной, но он шел медленно, и я отправилась сообщить доктору Бертону.

– Когда ты ушла из приемной, там был включен свет?

– Да, сэр. Конечно.

– А куда ты пошла, когда сказала доктору Бертону о Чапине?

– Я вернулась в столовую.

– Где была кухарка?

– На кухне. Она все время была там.

– Где была миссис Бертон?

– Она одевалась в своей комнате… Разве нет, мадам?

– Конечно там, – ухмыльнулся я. – Я просто расставляю всех вас по местам. Доктор Бертон пошел в приемную сразу же?

Она кивнула:

– Ну… может, не сразу. Но очень скоро. Я была в столовой и слышала, как он подошел к двери.

– Хорошо. – Я встал с кресла. – Теперь я попрошу тебя кое-что сделать. Я не буду говорить тебе, что это важно, хотя так оно и есть. Ты пойдешь в столовую и начнешь расставлять бокалы, или чем ты там занималась, когда сказала доктору Бертону про Чапина. А я пройду мимо столовой в приемную. Доктор Бертон ходил быстро или медленно?

Роза покачала головой, губы у нее задрожали.

– Он просто ходил.

– Значит, я просто пойду. Ты услышишь, как я прохожу, а потом посчитаешь, сколько времени прошло до первого выстрела. Когда настанет время первого выстрела, ты крикнешь «Раз!» – только громко, чтобы я услышал тебя в приемной. Ты все поняла? Сначала тебе лучше предупредить… – Я прервался, так как увидел, что она вот-вот разревется. – Так, а ну-ка, прекрати! Посмотри на миссис Бертон и поучись, как нужно себя вести. Ты делаешь это для нее. Ну же.

Она сжала губы, пока дважды сглатывала, потом раскрыла рот, чтобы сказать:

– Выстрелы прозвучали все вместе.

– Хорошо, пусть так. Крикнешь «раз», когда настанет время. Сначала тебе лучше пойти и предупредить всех, что ты собираешься кричать, иначе они разбегутся…

Вмешалась миссис Бертон:

– Я скажу им. Роза, отведи мистера Гудвина в кабинет и объясни, как идти.

Личностью она была, безусловно, выдающейся, эта миссис Бертон. Она нравилась мне все больше. Может, душа ее и была заключена где-то в шкатулке, но все остальные внутренности находились на своих местах, в том числе и кишка, – и таковая у нее отнюдь не была тонка. Коллекционируй я всякие вещички, я бы не возражал заполучить ее перчатку и для себя.

Мы с Розой вышли. Очевидно, она избегала спален и провела меня по боковому коридору, потому как мы вошли в кабинет прямо из него. Она показала мне, как идти, через другую дверь, и оставила меня. Я осмотрелся. Книги, кожаные кресла, радио, напольные пепельницы и рабочий стол у окна. Был в нем и ящик, конечно же, в котором хранилось оружие. Я подошел к столу, открыл ящик и закрыл. Затем вышел в дверь и последовал указаниям: с умеренной скоростью миновал дверь в столовую, пересек центральный коридор, прошел через большую комнату в гостиную. Затем вскинул руку с часами, открыл дверь в приемную, зашел туда, закрыл дверь…

Хорошо, что остальных предупредили, ибо Роза проорала «Раз!» так, что оно прозвучало даже для меня, в приемной с закрытой-то дверью, словно предсмертный вопль. Опасаясь, что она может повторить его, я живо прошел назад в квартиру. Горничная вернулась в комнату к миссис Бертон. Когда я появился там, Роза стояла подле дивана с лицом белым как полотно, словно испытывала приступ морской болезни. Миссис Бертон гладила ее по плечу. Я сел и продолжил:

– Я едва успел зайти. Самое большее две секунды. Конечно, она поторопилась, но наверняка все произошло очень быстро. Хорошо, Роза. Больше не буду просить тебя кричать. Ты славная храбрая девушка. Еще лишь пара вопросов. Услышав выстрелы, ты побежала в приемную с миссис Бертон. Так?

– Да, сэр.

– Что ты увидела, когда оказалась там?

– Я ничего не увидела. Было темно.

– Что услышала?

– Я услышала что-то на полу, а потом как мистер Чапин произносит имя миссис Бертон, а потом зажегся свет, и я увидела его.

– И что он делал?

– Он пытался встать.

– У него был револьвер в руке?

– Нет, сэр. Уверена, что не было, потому что он опирался руками о пол.

– А потом ты увидела доктора Бертона.

– Да, сэр. – Она сглотнула. – Я увидела его, когда к нему подошла миссис Бертон.

– И что ты тогда сделала?

– Ну… Стояла, наверно… Потом миссис Бертон велела мне привести доктора Фостера, и я выбежала, спустилась вниз, и мне сказали, что доктор Фостер только ушел, и я побежала к лифту…

– Хорошо, достаточно.

Я заглянул в свои записи. Миссис Бертон снова гладила Розу по плечу, и та смотрела на нее, готовая разрыдаться. Мои часы показывали без пяти одиннадцать, я пробыл в этой комнате почти два часа. Я не сделал лишь одну вещь, но она могла и не понадобиться, и в любом случае с ней можно было подождать. Я и без того собрал достаточно, чтобы отложить остальное на завтра. Однако, листая страницы блокнота, мне пришло в голову, что следует уделить внимание еще кое-чему. Я убрал блокнот и карандаш в карман и взглянул на миссис Бертон:

– С Розой все. Со мной тоже, если только вы не попросите Розу…

Она посмотрела на горничную и кивнула ей:

– Иди-ка ты спать, Роза. Спокойной ночи.

– О, миссис Бертон…

– Достаточно на сегодня. Ты слышала, что мистер Гудвин назвал тебя храброй девушкой. Иди и постарайся заснуть.

Горничная наградила меня не особо дружелюбным взглядом, снова посмотрела на хозяйку, развернулась и вышла. Стоило лишь двери закрыться за ней, как я встал с кресла и заговорил:

– Я ухожу, но есть еще кое-что. Я хотел бы попросить вас об одном одолжении. Вам придется поверить мне на слово, что интерес Ниро Вулфа в этом деле тот же, что и у вас. Я выражусь откровенно. Вы не хотите, чтобы Пола Чапина сожгли на электрическом стуле за убийство вашего мужа, не хочет этого и Ниро Вулф. Мне неведомо, каким будет его следующий шаг, это ему решать, но, весьма вероятно, ему понадобится некий статус. Например, если он захочет попросить инспектора Кремера позволить ему взглянуть на оружие, ему придется предъявить для этого более вескую причину, чем праздное любопытство. Естественно, Пол Чапин его не наймет, но как насчет вас? Нам бы существенно облегчило жизнь, если бы мы могли объявить, что действуем по вашему поручению. Естественно, без всякой платы, даже если сделаем что-то вам угодное. Я могу составить соглашение в письменном виде. – Я взглянул на миссис Бертон; голову она еще держала высоко, однако в ее глазах и уголках рта обозначились признаки усталости. – Я ухожу, не стану больше распространяться на эту тему, просто скажите, «да» или «нет». Если не хотите прилечь и отдохнуть, то не сдерживайтесь, пусть все выйдет наружу, получите облегчение по-другому. Ну как?

Миссис Бертон покачала головой. Я решил, что она отвечает отказом, но затем она заговорила, хотя ее речь и звучала так, словно была обращена ко мне не более, чем предыдущий жест:

– Я любила своего мужа, мистер Гудвин. О да, я любила его. Порой я не одобряла, что он делает. Он же не одобрял мои поступки гораздо чаще, хотя и редко говорил об этом. И он бы не одобрил то, что я сейчас делаю… Думаю, не одобрил бы. Он сказал бы: пусть все решит судьба. Сказал бы, как часто говорил это и о Поле Чапине. Он мертв… О да, он мертв… Но пусть он проживет еще, чтобы сказать это и сейчас, и пусть я проживу еще, чтобы ответить то, что всегда отвечала: я не буду отлынивать от работы, если считаю ее своей. Он не захотел бы, чтобы я пошла ему на уступку только потому, что он мертв. – Миссис Бертон резко встала и так же резко добавила: – А даже если бы и хотел, чтобы я уступила, сомневаюсь, что я смогла бы. Доброй ночи, мистер Гудвин. – Она протянула руку.

Я пожал ее и ответил:

– Наверное, я достал вас, но я предпочитаю простые слова. Ниро Вулф может заявить, что действует от вашего имени, так?

Она кивнула. Я развернулся и вышел из комнаты.

В приемной я взял со стола свое пальто и шляпу и, одеваясь, осмотрелся по сторонам. Потом достал черную сумку из шкафа. Открывая дверь, я изучил замок и пришел к выводу, что это обычная разновидность в домах подобного класса, в которой можно нажать на кнопку, утопленную в кромке двери, и освободить цилиндр. Я попробовал, и она сработала. Из коридора донеслась возня, я вышел и закрыл за собой дверь. На стуле сидел и выкручивал шею, чтобы разглядеть, кто это играется с дверью – при этом совершенно не утруждаясь подняться, – детектив, которого Кремер оставил для защиты семьи от назойливых посягательств, как я и предполагал.

Я принялся натягивать перчатки и сказал ему бодро и дружелюбно:

– Спасибо, друг мой. Уверяю, мы признательны вам за эту услугу. – И с этим направился к лифту.

Глава 18

В два часа ночи – уже началось воскресенье – я сидел за своим столом в кабинете и отчаянно зевал. Вулф на своем рабочем месте просматривал расписание, которое я напечатал для него и сделал копию себе во время одного из перерывов в своем отчете, когда он решил выделить время, чтобы немного привести мысли в порядок. Расписание выглядело следующим образом:

18:05 Приходит домой миссис Бертон. В квартире присутствуют: Бертон, дочь, Боуэн, горничная, кухарка.

18:20 Уходит Боуэн.

18:25 Уходит дочь.

18:30 Приходит Дора Чапин.

19:20 Уходит Дора.

19:30 Приходит Пол Чапин.

19:33 Застрелен Бертон.

19:50 Звонит Фред Даркин.

Я смотрел на свою копию и зевал. Фриц сохранил для меня в горячем виде немного рагу из белки, и оно давно уже было съедено с парой хайболов, потому как из-за черной подливки, с которой Фриц подавал белку, молоко на вкус было как затхлый оливковый сок. Когда я сообщил кое-какие значимые детали, умолчав о том, каким образом их раздобыл, Вулф объяснил Хиббарду, что детективы – те же фокусники, которые постоянно пекутся о том, как бы сохранить атмосферу таинственности, присущую их профессии, после чего Хиббард отправился наверх спать. Развитие событий, весть о котором принес телефонный звонок, пока психолог принимал ванну, изменило его мир. За ужином он не съел ничего достойного упоминания, хотя необходимость беспокоиться о золотой фольге на зубах для него отпала. Он потребовал, чтобы ему позволили обзвонить пятьдесят-шестьдесят человек, начиная с племянницы, однако угомонился, когда Вулф торжественно напомнил ему о его честном слове. И этот вопрос, по-видимому, не был полностью закрыт, поскольку Вулф приказал Фрицу перерезать телефонный провод в комнате Хиббарда, где он теперь и находился – может, спал, а может, выискивал психологические пути обхода честного слова. Когда он удалился, я выложил Вулфу все, что выведал, до последней капли, после чего и началось обсуждение.

Я швырнул копию на стол и разразился серией зевков. Наконец Вулф пустился в объяснения:

– Понимаешь ли, Арчи, я считаю, что мы вполне могли бы двигаться дальше, не утруждая себя рутиной разоблачения убийцы доктора Бертона. Я и вправду расценивал бы это как очевидность, если бы только можно было полагаться, что люди принимают решения, исходя из здравого смысла. Увы, таких нас всего лишь три-четыре человека в мире, и даже нам приходится быть начеку. К тому же нашим слабым местом является то, что мы связаны обязательством расценивать свой успех не по факту, а должны считаться с голосованием нашей группы клиентов. Мы должны не только добиться, чтобы события произошли, но и чтобы наши клиенты проголосовали, что они действительно произошли. Подобное соглашение было неизбежно. Поэтому-то нам и необходимо выяснить, кто убил доктора Бертона, поскольку голосование запросто можно провалить мелодрамой, если его нельзя обеспечить здравым смыслом. Ты это понимаешь.

– Я засыпаю, – отозвался я. – Когда обеда приходится ждать едва ли не до полуночи, а он оказывается рагу из белки…

– Да, знаю, – кивнул Вулф. – При подобных обстоятельствах я и сам бы превратился в маньяка. Следующее. Самое худшее в убийстве Бертона, с нашей точки зрения, – это то, что оно касается личности мистера Чапина. Он не сможет явиться сюда за своей шкатулкой или за чем бы то ни было. Придется договариваться с мистером Морли и самим идти на встречу с ним. В какую тюрьму его упекут?

– Полагаю, на Сентр-стрит. Есть три-четыре, в которые его могут засунуть, но, скорее всего, в Гробницы[18].

– Это ужасно! – вздохнул Вулф. – Больше двух миль, а то и все три, если не ошибаюсь. В последний раз я выходил из дому в начале сентября ради привилегии отобедать за одним столом с Альбертом Эйнштейном, а после возвращения домой еще и дождь пошел. Ты должен помнить это.

– Да уж, как такое позабыть. Такой ливень хлынул, что тротуары отсырели.

– Ты смеешься надо мной. Черт побери!.. А, ладно. Не буду делать из нужды добродетель, но и не согнусь под ее ударами. Поскольку обвиняемого в убийстве под залог не отпустят и раз уж я должен поговорить с мистером Чапином, то от экспедиции на Сентр-стрит не отвертеться. Но только после того, как узнаем, кто убил доктора Бертона.

– И не забывайте, что еще до окончания ночи калека может все выложить Кремеру – возьмет и признается в убийстве.

– Арчи… – Вулф направил на меня палец. – Раз ты настаиваешь… Но нет. Кнуд Великий пытался[19]. Я лишь повторю: вздор! Разве я не объяснял тебе этого? Есть такая распространенная фраза: «Все возможно». Истина же заключается в том, что возможно весьма немногое, прискорбно немногое. И возможность, что мистер Чапин убил доктора Бертона, не относится к этому числу. Нам предстоит определенная программа. Бессмысленно просить тебя изгнать из своего мозга все заблуждения, которые, подобно червям, ползают по его полостям, но я все-таки надеюсь, что ты не позволишь им вмешиваться в необходимые нам операции. Уже поздно, третий час, время ложиться спать. Я обрисовал твои поручения на завтра… на сегодня. Объяснил, что может получиться сделать, а что – нет. Спокойной ночи, приятных снов.

Я встал и зевнул. Меня слишком клонило в сон, чтобы разозлиться, так что ляпнул я чисто механически:

– Понял, шеф, – и отправился к себе спать.

Воскресным утром я проснулся поздно. В тот день мне предстояло выполнить три задания, и первое из них навряд ли было осуществимо в ранний час, так что я дважды после пробуждения и взгляда на часы вновь зарывался в подушку. Наконец около половины десятого выскочил из постели, принял душ и поскоблил физиономию. Застегивая рубашку, я поймал себя на том, что насвистываю, и задумался о причине подобного веселья. В итоге пришел к заключению, что я, по всей видимости, просто радуюсь пребыванию Пола Чапина за решеткой, откуда ему не дано полюбоваться солнечным светом, который видел на фасадах зданий через улицу. Я тут же перестал насвистывать. Какой смысл переживать о человеке, если мне предстояло бороться за его свободу.

Стояло ноябрьское воскресное утро, и мне было прекрасно известно, что произошло, когда я доложил по телефону Фрицу, что вышел из ванной: он положил на дно горшочка масло, добавил шесть столовых ложек сметаны, три свежих яйца, четыре колбаски, соль, перец, паприку и лук-резанец и поместил все это в духовку. Но прежде чем появиться на кухне, я заглянул в кабинет. Там читал утреннюю газету Эндрю Хиббард. Он сообщил, что толком не выспался, что уже позавтракал и что только и мечтает, как бы разжиться собственной одеждой. Я ответил ему, что Вулф наверху с орхидеями, и если он изъявит желание их посмотреть, то ему там только обрадуются. Он решил сходить. Я взялся за телефон и позвонил на Сентр-стрит, где мне сообщили, что инспектор Кремер еще не пришел и вряд ли вообще появится. Так что я отправился на кухню и неспешно взялся за горшочек и приборы. Естественно, убийство доктора Бертона оказалось на первых полосах обеих газет. Я прочел статьи, получив от них неслыханное удовольствие.

Затем я дошел до гаража, сел в «родстер» и покатил в даунтаун.

Кремер оказался у себя в кабинете, когда я добрался до него, и ждать меня не заставил. Он курил большущую сигару и вид имел вполне довольный. Я присел и послушал, как он обсуждает с парой детективов наилучший способ уговорить некоего обитателя Гарлема прекратить свои анатомические эксперименты на черепах аптекарских кассиров, а когда они удалились, посмотрел на него и растянул рот в ухмылке. Он не улыбнулся в ответ, но развернулся в кресле ко мне и спросил, чего я хочу. Я ответил, что ничего не хочу, просто желаю поблагодарить его, что прошлым вечером он позволил мне понаблюдать с кромки поля за игрой в приемной доктора Бертона. Он сказал:

– Ага. Ты ушел, пока я отсутствовал. Наскучило?

– Вот именно. Не смог отыскать ни одной улики.

– Не может быть. – Однако он так и не улыбнулся. – Это дело – одна из тех загвоздок, в которых как будто ничего не сходится. Все, что у нас есть, – это убийца, оружие и две свидетельницы. Так чего ты хочешь?

– Много чего, – ответил я. – И у вас это есть, инспектор. Ладно. Вы можете позволить себе расщедриться, а Джордж Пратт должен отстегнуть вам два куска – половину того, что вы ему сберегли. Я хотел бы знать, обнаружили ли вы какие-нибудь отпечатки пальцев на револьвере. Хотел бы знать, объяснил ли Чапин, почему провернул дельце так по-любительски, коли сам профессионал. Но что я действительно хотел бы, так это переговорить с Чапином. Если бы вы могли устроить это мне…

Теперь Кремер усмехнулся и перебил меня:

– Я и сам бы не прочь переговорить с Чапином.

– Ну, я буду только рад ввернуть за вас словечко.

Он затянулся сигарой, вытащил ее изо рта и оживленно заговорил:

– Вот что я скажу тебе, Гудвин. С удовольствием посидел бы и потрепался с тобой, но дело в том, что сегодня воскресенье и я занят. Так что запиши следующее. Во-первых, даже если бы я и пустил тебя к Чапину, то ничегошеньки ты бы не добился. Этот калека упрям как осел. Прошлым вечером я потратил на него четыре часа, и – клянусь Господом! – он даже не назвал свой возраст. Он не разговаривает и не будет ни с кем разговаривать, кроме своей жены. Говорит, адвокат ему не нужен, – точнее, ничего не говорит, когда мы спрашиваем его, кто ему нужен. Его жена приходила к нему дважды, и о чем они там разговаривают, не слышно. Тебе ли не знать, что развязывать языки я умею, но мои методы на него не действуют.

– Ага. Только между нами: вы не пытали его?

Он покачал головой:

– Пальцем не трогали. Но допрос продолжим. После того, что прошлым вечером Вулф сказал мне по телефону – полагаю, этот разговор ты слышал, – у меня появилась мысль, что ты захочешь с ним увидеться. И я решил: ни в коем случае. Даже если бы он соловьем заливался. Ни за что! Учитывая обстоятельства, при которых мы его взяли, я не понимаю, почему вы вообще им интересуетесь. Черт, ну может Вулф хоть раз в жизни остаться ни с чем?! Нет, ты погоди. Не надо напоминать мне, что Вулф всегда поступал со мной по чести и что я его должник. Я окажу ему услугу, как только подвернется подходящего размера. Но вот сколь бы крепко я ни припечатал этого калеку, лучше с ним перестраховаться.

– Ладно. Ну, будет побольше возни. Вулфу придется устроить это через контору окружного прокурора.

– Да пожалуйста. Если у него получится, вмешиваться не буду. Что касается меня, единственные два человека, с кем ему положено видеться, – это его жена и адвокат, а адвоката у него нет, да и от жены, если хочешь знать мое мнение, только название… Слушай, а теперь, когда ты попросил меня об одолжении и я завернул тебя, как насчет сделать одолжение мне? Скажи, зачем ты хочешь с ним повидаться, а?

– Вы будете удивлены. Я должен спросить у него, как бы ему хотелось, чтобы мы поступили с тем, что осталось от Эндрю Хиббарда, прежде чем ему выдастся возможность заняться этим самому.

Крамер уставился на меня, потом фыркнул:

– Не, меня не проведешь.

– Даже и не мечтаю. Конечно, если он не разговаривает, то, вероятно, и не ответит, но, быть может, мне все-таки удастся его включить. Слушайте, инспектор, где-то в вас должна оставаться крупица человечности. Сегодня у меня день рождения. Дайте мне с ним поговорить.

– Ни за что!

Я поднялся:

– Насколько правда, что он не разговаривает?

– Тут все честно. Ни разу даже не пикнул.

Я поблагодарил его за проявленную доброту и вышел.

Сев в «родстер», я направился на север. Отказ Кремера меня не огорчил. В историю я не вошел, но такового и не ожидал. Помня ту маску, что Пол Чапин надел на лицо, когда прошлым вечером я видел его в кресле в приемной Бертона, я совершенно не удивился, что Кремер не выявил в нем и зачатков болтливости, я также не ожидал что-либо услышать от него, если бы мне вдруг позволили с ним увидеться.

На Четырнадцатой улице я припарковался, зашел в табачную лавку и позвонил Вулфу. Мой доклад был краток:

– Снова в точку. Им приходится спрашивать у его жены, предпочитает он белое или темное мясо, потому что он не говорит им даже этого. Адвокат ему не нужен. Кремер не разрешил мне с ним повидаться.

– Превосходно! – отозвался Вулф. – Переходи к миссис Бертон.

Я вернулся к машине и двинулся в аптаун.

Когда из холла позвонили в квартиру Бертонов справиться насчет ожидающего мистера Гудвина, я только и надеялся, что за ночь она не изменила взгляд на вещи. Как однажды заметил Вулф, на женщину можно положиться во всем, кроме постоянства. Но она осталась верна своим словам – мне кивнули на лифт. Наверху горничная, которую прежде я не видел, – конечно же, экономка, миссис Куртц, – провела меня в ту же комнату, где я был прошлым вечером. Настроена она была достаточно враждебно и решительно, чтобы у меня отпала охота спрашивать у нее насчет ключа или чего-то другого.

Миссис Бертон сидела в кресле у окна. Вид у нее был бледный. Если с ней и находился кто-нибудь, то она их отослала. Я заверил ее, что не буду садиться, у меня лишь несколько вопросов, которые мне поручил задать Ниро Вулф, и зачитал первый по блокноту:

– Говорил ли вам Пол Чапин прошлым вечером что-то, кроме того, что вы уже рассказали мне, и если да, то что?

Она ответила:

– Нет. Ничего.

– Инспектор Кремер показал вам револьвер, из которого застрелили вашего мужа. Насколько вы уверены, что это было его оружие, которое он хранил в ящике своего стола?

– Совершенно уверена. На нем были его инициалы, это подарок друга.

– В течение тех пятидесяти минут, что Дора Чапин пребывала в вашей квартире, заходила ли она в кабинет или имела ли такую возможность и, если да, находился ли там в это время кто-нибудь другой?

– Нет, – ответила миссис Бертон, но затем нахмурилась. – Подождите-ка… Да, было такое. Вскоре после прихода я послала ее в кабинет за книгой. По-моему, там никого не было. Муж переодевался у себя в спальне.

– И следующий, последний. Не знаете ли вы, оставался ли мистер Боуэн какое-то время в кабинете один?

– Да, оставался. Муж заходил ко мне задать вопрос.

Я убрал блокнот в карман и сказал:

– Не могли бы вы сообщить, что за вопрос?

– Нет, мистер Гудвин. Боюсь, нет.

– Это может оказаться важным. Не для публикации.

В глазах миссис Бертон снова появилось недовольство, но колебалась она недолго.

– Что ж… Он спрашивал, не люблю ли я Эстеллу Боуэн, жену мистера Боуэна, настолько, чтобы сделать ей значительное пожертвование. Я ответила «нет».

– Он не объяснил вам, что хотел этим сказать?

– Нет.

– Хорошо. Это все. Вы совсем не спали.

– Нет.

Обычно я могу говорить, сколько позволяет время, но на этот раз никаких замечаний в голову больше не пришло. Я поблагодарил ее, она кивнула, при этом даже не шелохнувшись, – звучит невероятно, но, клянусь, именно так она и сделала! – и я вышел. Оказавшись в приемной, я чуть задержался, чтобы еще раз проверить одну-две детали вроде расположения выключателя возле двойной двери.

По пути в даунтаун я снова позвонил Вулфу и сообщил ему, что узнал у миссис Бертон, а он поведал, что они с Эндрю Хиббардом играют в криббедж.

Когда я прибыл на Перри-стрит, было двадцать минут первого. Для воскресенья улица оказалась пустынной. Пешеходов не наблюдалось, и во всем квартале была припаркована лишь пара машин, а перед подъездом дома 203 стояло такси. Я тормознул на другой стороне и вышел. Номер такси я заметил и водителя тоже разглядел. Затем пересек улицу и прошелся по тротуару. Голова водителя свесилась на грудь, глаза закрыты. Я ступил на подножку, наклонился и сказал:

– Доброе утро, мистер Скотт.

Он вздрогнул и, прищурившись, уставился на меня:

– А-а, маленький Ниро Вулф.

– Имена меня не волнуют, но мое – Арчи Гудвин. Как чаевые?

– Дружище… – Он заклокотал и сплюнул влево, на мостовую. – Чаевые льются рекой. Когда это я тебя видел, в среду? Всего четыре дня назад. Все трудишься?

– Еще как! – Я наклонился поближе. – Послушайте, Питни Скотт. Я искал не вас, но рад, что нашел. Когда Ниро Вулф узнал, что вы больше недели назад опознали Эндрю Хиббарда, но не потребовали пяти тысяч награды после ее назначения, он сказал, что у вас потрясающее чувство юмора. Зная, как легко оправдаться за дружеские чувства к пяти кускам, я бы выразился по-другому, но Вулф хотел как лучше, он просто чудаковатый. При виде вас мне пришло в голову, что вам следует знать, что в настоящий момент ваш друг Хиббард гостит в нашем доме. Я привез его туда вчера, как раз к обеду. Если не возражаете, он хотел бы побыть в укрытии еще пару дней, пока мы не расставим все по местам. Если же в вас вдруг проснулся торгашеский дух, вы ничего не потеряете, коли будете держаться своего чувства юмора.

– Так… – хмыкнул он. – Значит, вы нашли Энди. И вам нужна лишь пара дней, чтобы все уладить. А я-то думал, что все детективы тупые.

– Вообще-то, так оно и есть. Я настолько туп, что даже не знаю, вы ли это вчера вечером отвезли Дору Чапин на Девяностую улицу, а потом доставили обратно. Как раз собирался спросить.

– Что ж, спрашивай. И я отвечу, что не я. – Он снова заклокотал и сплюнул – еще одна тщетная атака на воображаемую помеху в глотке человека с постоянной тягой к выпивке, – затем взглянул на меня и продолжил: – Знаешь, братан, – если позволишь подобный жаргон – я зол на вас, что вы вычислили Энди, но и восхищаюсь вами, потому что это было более-менее умно. Как бы то ни было, Лорри Бертон парень был что надо. И если он мертв, а мистер Пол Чапин за решеткой, веселье закончилось. Это уже не смешно, даже для меня, и Ниро Вулф прав относительно моего чувства юмора. Оно восхитительно. Я тот еще тип. Сардонический. – Он снова сплюнул. – Но к черту все это! Я не возил миссис Чапин прошлым вечером, потому что она ездила на собственной машине.

– Вот как! Так она умеет водить?

– А то. Летом она с мужем ездила за город на пикники. Вот тогда было весело, к примеру, и я не думаю, что они когда-нибудь поедут снова. Не знаю, почему она сегодня вызвала меня, наверное, не хочет парковаться перед Гробницами. Она сейчас туда и собирается.

Я слез с подножки и отступил назад. Из подъезда дома номер 203 вышла Дора Чапин и направилась к такси. На ней было другое пальто и другой мех, но лицо осталось тем же, равно как и серые глазки. Она несла прямоугольный сверток размером с обувную коробку, и я предположил, что там находятся лакомства для воскресного обеда мужа. Дора Чапин как будто не обратила на меня внимания, не говоря уже о том, что узнала. Затем она ступила на подножку и уперлась взглядом прямо в меня, и впервые я заметил в ее глазах выражение, которое мог бы как-то назвать, причем далеко не нежностью. Можно было бы определить его как приглашение, если при этом взяться уточнить, к чему именно она меня приглашала. Тем не менее я его принял.

– Миссис Чапин, нельзя ли проехаться с вами? – поинтересовался я. – Я хотел бы рассказать вам…

Она забралась в такси и хлопнула дверцей. Питни Скотт нажал на стартер, включил сцепление и тронулся. Я стоял и смотрел вслед удаляющейся машине без особого ликования, так как приехал туда повидаться именно с ней.

Я добрел до угла и позвонил Вулфу, сообщив ему, что дома к ланчу меня не будет, против чего сам особо и не возражал, поскольку яйца, сметана и колбаски, коими я загрузился в десять часов, пока еще не определились относительно своего будущего. Затем купил «Таймс», вернулся к «родстеру» и устроился в нем поудобнее. Если только у нее не было каких-то связей, о которых инспектор Кремер не знал, пробыть в Гробницах долго ей не позволят.

При этом ждать мне пришлось чуть ли не полтора часа. Было почти два часа, и я уже начинал подумывать, не наведаться ли мне в гастроном, в котором Фред Даркин обитал бо́льшую часть недели, когда в восьмидесятый раз поднял глаза на звук приближающейся машины и увидел подъезжающее такси. Я заранее определился, как себя вести. Со всей этой враждебностью в глазах Доры мне подумалось, что не стоит и пытаться присоединиться к ней внизу и потом вместе с ней подниматься. Я решил подождать, пока она не окажется дома, а затем уговорить Питни Скотта проводить меня к ней. Если он будет рядом, может, она и впустит меня. Однако мне снова не повезло. Вместо того чтобы остановиться у подъезда, Скотт не доехал до него нескольких ярдов, а потом они оба выбрались из машины и зашли в дом. Я ошарашенно уставился на них, изрыгнул проклятия, и решил больше не ждать. Вылез из «родстера», в первый и последний раз проник в дом 203, подошел к лифту и велел доставить на пятый этаж. Лифтер окинул меня взглядом, в котором сквозила обычная снисходительная и усталая подозрительность, однако от вопросов воздержался. Выйдя на пятом этаже, я позвонил в квартиру 5C.

Что ж, в произошедшем тем днем в квартире Пола Чапина особых поводов для гордости у меня нет. Несомненно, я допустил промах, и то была отнюдь не моя заслуга, что в итоге обошлось окончанием лишь дела Чапина, а не чего-то гораздо большего, однако оценка случившегося всецело зависит от его восприятия. Я и правда не могу согласиться, что все было так уж тупо, на что как будто указывали одно-два последующих замечания Вулфа. Как бы то ни было, произошло следующее.

Дора Чапин подошла к двери и открыла, и я тут же поставил ногу на порог. Она спросила, чего я хочу, и я ответил, что мне надо кое-что спросить у Питни Скотта. На это она заявила, что он спустится через полчаса, а я могу подождать внизу, и начала закрывать дверь, пока не уперлась в мою ногу. Я выпалил:

– Послушайте, миссис Чапин, мне хотелось бы и вас кое о чем спросить. Вы думаете, что я против вашего мужа, но это не так, я за него. Честное слово! Друзей у него осталось не так уж много, да и в любом случае от вас не убудет, если вы меня выслушаете. Я хочу кое-что вам сообщить. Мог бы рассказать полиции, а не вам, но, поверьте мне, вам это тоже не понравится. Позвольте войти. У вас Питни Скотт.

Она распахнула дверь и объявила:

– Проходите.

Возможно, перемена в ее настроении должна была возбудить у меня подозрения, но этого не произошло. Я всего лишь подумал, что запугал ее, и мысленно немного поднял свою ставку: если доктора Бертона кокнул не ее муж, то уж точно она сама. Я зашел, закрыл за собой дверь и проследовал за ней по коридору через гостиную, столовую и на кухню. Комнаты были просторными и хорошо обставленными и создавали впечатление зажиточности. На кухне, за столом с эмалированной столешницей, сидел Питни Скотт и поглощал кусок подрумяненной курицы. На блюде оставалось еще четыре-пять кусков. Я обратился к Доре Чапин:

– Может, нам лучше пройти в другую комнату, чтобы не мешать мистеру Скотту?

Она кивнула на стул и указала на курицу:

– Тут еще много. – Потом повернулась к Скотту. – Я принесу вам выпить.

Он покачал головой, дожевал и проглотил:

– Я в завязке уже десять дней, миссис Чапин. Смешного в этом мало, можете не сомневаться. Мне вполне хватит кофе. Давай… Ты сказал, Гудвин, да? Давай помогай. Миссис Чапин говорит, она уже поела.

Я был голоден, а курица выглядела аппетитно, признаю, однако, как мне показалось, присоединиться мне следовало и с психологической точки зрения. Не говоря уже о салате с зеленым перцем. Я уселся на стул, и Скотт протянул мне тарелку. Дора Чапин подошла к плите, чтобы уменьшить пламя под кофейником. Шея ее все еще была забинтована, и выбритые места выглядели малопривлекательно. Она была крупнее, чем мне показалось в тот день в кабинете, даже несколько грузной. Затем она зачем-то вышла в столовую, а я, пару раз откусив от курицы, проникся к ней более теплыми чувствами и завязал разговор со Скоттом. Через какое-то время Дора Чапин вернулась с кофейными чашками и сахарницей.

Конечно же, это было в кофе. Вероятно, она подмешала прямо в кофейник, поскольку сама не пила его, хотя постороннего вкуса я не почувствовал. Кофе был крепким, но в остальном очень даже ничего. Как бы то ни было, она наверняка бросила все снотворное и какие-то еще таблетки, что смогла раздобыть, так как, видит Бог, оно оказалось весьма действенным. Я начал ощущать его воздействие, когда протянул Скотту сигарету и одновременно увидел выражение его лица. Он опережал меня на несколько секунд. Дора Чапин снова вышла. Скотт посмотрел на дверь, через которую она удалилась, и попытался встать со стула, но не смог. И это было последнее, что я помню – как он пытается подняться со стула, – хотя после этого меня должно было хватить еще на какие-то действия, поскольку, очнувшись, я оказался в столовой, почти у двери в гостиную и коридор.

Когда я пришел в себя, стояла темень. Это было первое, что я осознал, и какое-то время единственное, потому как не мог даже пошевелиться и отчаянно пытался широко открыть глаза. Справа от меня, словно где-то в невероятной дали, тускло светились два больших прямоугольника, и я стал ломать голову, что же это такое. Внезапно меня озарило: это окна и в комнате, где я нахожусь, темно, а на улице горят фонари. Затем я задумался, что же это за комната.

Сознание возвращалось крайне сумбурно. Я все еще не определил своего местонахождения, хотя и продолжал ломать голову над этим. Перекатившись по полу, я наткнулся рукой на что-то металлическое, острое, и сразу же отдернул ее. Мне удалось встать на колени, и я пополз. Наткнулся на стол, кресло или даже два и в итоге уперся в стену. Тогда я пополз вдоль стены, касаясь ее плечом, огибая мебель и останавливаясь каждые пару футов, чтобы ощупать стену, и в конце концов достиг двери. Я попытался встать, но не смог, пришлось просто пошарить рукой вверху. Обнаружив выключатель, я нажал на него. Зажегся свет. Напрягая мышцы на лбу и висках, чтобы не закрывались глаза, я двинулся к месту, где на полу что-то лежало, и обнаружил, что напугавшей меня металлической штукой была связка моих ключей. Там же лежал мой бумажник, блокнот с карандашом, карманный нож, авторучка, носовой платок – вещи из моих карманов.

Я схватился за кресло и поднялся на ноги, но идти не смог. Стоило мне попытаться, и я упал. Оглядевшись по сторонам в поисках телефона и не обнаружив его, я пополз в гостиную, где у двери нашарил выключатель и щелкнул им. Телефон оказался на тумбочке у противоположной стены. Он представлялся таким далеким, что меня охватило желание просто лечь и сдаться, но из-за этого тут же захотелось заорать, показав тем самым, что я ни за что не уступлю. Заорать тоже не получилось. Наконец я добрался до тумбочки, уселся возле нее на полу, дотянулся до телефона, взял телефонную трубку и поднес к уху. Из трубки донесся мужской голос, очень слабый. Я назвал ему номер Вулфа, но в ответ голос сказал, что меня не слышно, и тогда я прокричал его. Через какое-то время я услышал другой голос и прокричал:

– Мне нужен Ниро Вулф!

Другой голос что-то забормотал, и я велел говорить громче и спросил, кто это, а потом до меня дошло, что это Фриц. Я попросил позвать Вулфа, но он ответил, что Вулфа нет, тогда я сказал, что он сошел с ума, а он начал опять что-то бурчать, и я сказал, чтобы он повторил громче и медленнее.

– Арчи, я сказал, что мистера Вулфа нет. Он уехал искать тебя. Кто-то за ним заехал, и он сказал мне, что отправляется за тобой. Арчи, где ты? Мистер Вулф сказал…

Телефонная трубка налилась свинцом и упала на пол, но не разбилась, а я уронил голову на руки и закрыл глаза. Наверное, то, что я стал делать, можно было бы назвать плачем.

Глава 19

Я не имел ни малейшего понятия, как долго сидел там на полу, обхватив голову руками и пытаясь заставить себя встряхнуться, чтобы вновь взяться за трубку. Может, минуту, а может, и час. Проблема заключалась в том, что мне надо было сосредоточиться на телефоне, мною же всецело завладела мысль, что Вулф пропал. Я просто не мог оторвать руки от головы. Затем послышался какой-то шум. Он не стихал и даже становился громче, и в конце концов до меня дошло, что кто-то пытается выбить дверь. Тогда я схватился за верх телефонной тумбочки и подтянулся. Придя к выводу, что смогу удержаться на ногах, если не буду отходить от стены, я направился по ней к двери, откуда доносился грохот. Опершись о дверь, я открыл замок и повернул ручку, она распахнулась, и я снова упал. Снаружи оказались два парня, они зашли и затащили меня обратно, а потом стояли и таращились на меня. Я слышал их замечания о мертвецки пьяном и не положенной на рычаг телефонной трубке.

К тому времени я мог уже говорить лучше. Не знаю, что я им сказал, однако достаточно, чтобы один из них бросился за врачом, а другой помог мне подняться и довел до кухни. Мой стул лежал на боку. Я почувствовал холод, и парень сказал что-то об открытом окне. Я посмотрел на окно и увидел пробитую в стекле огромную дыру. Я так и не узнал, что же бросил в окно – может, тарелку с курицей. Впрочем, что бы мне ни подвернулось под руку, особого любопытства внизу оно не вызвало и моя акция успехом не увенчалась. Парень склонился над Скоттом и принялся трясти его, однако тот оставался без сознания. Вновь опираясь о стену и мебель, я вернулся в столовую, уселся на полу и стал собирать свои вещи и распихивать их по карманам. Меня охватило беспокойство, так как мне показалось, что среди них чего-то недостает. Однако я все не мог сообразить, чего же именно, пока наконец не понял, что исчез кожаный футляр – подарок Вулфа, с тиснеными пистолетами на одной стороне и орхидеями на другой, в котором я хранил свои удостоверения полицейского и пожарного. Клянусь Богом, я опять разрыдался! За этим меня и застал вернувшийся с врачом другой парень. Я рыдал и со всей силы сжимал кулаками виски, чтобы мозг выдал хоть какое-то решение, зачем же Дора Чапин вырубила меня настолько, что смогла обыскать, а в итоге взяла только этот кожаный футляр.

С врачом я поссорился. Он заявил, что, прежде чем дать мне что-либо, ему необходимо выяснить, чем я напичкан, и направился в ванную, чтобы изучить пузырьки и коробочки, а я двинулся вслед за ним с намерением двинуть его в ухо. Тут ко мне начали возвращаться мысли – так и хлынули потоком. Я почти добрался до ванной, но о враче уже и думать забыл, потому что вдруг вспомнил, что в распростертом на полу Скотте было что-то необычное, после чего развернулся и ринулся на кухню. Я переоценил свои силы, а потому снова упал, однако поднялся и продолжил путь. Оказалось достаточно одного взгляда на Скотта, чтобы понять, что в нем было не так: он был в рубашке, а его серая таксистская куртка исчезла. Я ломал голову над важностью этого, когда появился врач со стаканом какой-то коричневой бурды. Он что-то сказал, протянул мне стакан, проследил, чтобы я выпил все до дна, а затем склонился над Скоттом.

Средство оказалось горьким. Я поставил пустой стакан на стол, вцепился в ходившего за врачом парня – к тому времени я признал в нем лифтера – и потребовал, чтобы он отправился вниз и подключил телефон Чапина, а потом вышел на улицу и проверил, стоит ли у обочины такси Скотта. Затем через столовую снова добрался до гостиной, где уселся в кресло рядом с телефонной тумбочкой, вызвал телефонистку и дал ей номер.

Ответил Фриц, и я сказал ему:

– Это Арчи. Что ты недавно говорил мне про мистера Вулфа?

– Да ведь… Мистер Вулф уехал. – Я слышал его уже много лучше и заметил, что он старается унять дрожь в голосе. – Он сказал, что поехал за тобой и что подозревает, будто ты пытаешься заставить его поднять тебе жалованье. Он поехал…

– Подожди минутку, Фриц. Говори медленнее. Сколько сейчас времени? На моих часах без пятнадцати семь.

– Да. Так и есть. Мистера Вулфа нет уже почти четыре часа. Арчи, где ты?

– К черту где я! Что произошло? Кто-то за ним заехал?

– Да. Я открыл дверь, и какой-то человек дал мне конверт.

– Это был таксист?

– Да, наверное. Я отнес конверт мистеру Вулфу, и вскоре он зашел на кухню и сказал, что уезжает. Мистер Хиббард помог ему надеть пальто, коричневое с большим воротником, а я взял его шляпу, трость и перчатки…

– Ты видел такси?

– Да, я вышел с мистером Вулфом и открыл ему дверцу машины. Арчи, ради бога, скажи, что я могу сделать…

– Ничего не можешь. Дай мне поговорить с мистером Хиббардом.

– Но Арчи… Я так волнуюсь…

– И я тоже. Держись, Фриц, и жди. Давай Хиббарда.

Я подождал и вскорости услышал «алло» Хиббарда. Ему я выложил:

– Это Арчи Гудвин, мистер Хиббард. Теперь слушайте, у меня нет времени болтать. Когда Ниро Вулф вернется домой, хотелось бы, чтобы мы смогли сказать ему, что вы держите свое слово. Вы обещали ему оставаться мертвым до вечера понедельника. Понимаете?

Хиббард раздраженно ответил:

– Конечно же понимаю. Мистер Гудвин, мне, однако, кажется…

– Ради бога, забудьте, что вам кажется. Либо вы держите слово, либо нет.

– Что ж… Я держу.

– Отлично! Передайте Фрицу, что я позвоню, как появятся новости.

Я повесил трубку. Коричневое снадобье, которое дал мне врач, как будто действовало, но не столь уж и эффективно. В голове у меня гудело, как в адской кузнице. Лифтер вернулся и стоял в ожидании. Я взглянул на него, и он сообщил, что такси Скотта исчезло. Тогда я вновь взялся за телефон и попросил соединить со Спринг 7-3100.

Кремера в кабинете не оказалось, и поблизости тоже. Я достал из кармана бумажник и с некоторым трудом отыскал в нем список телефонов, после чего позвонил Кремеру домой. Сначала мне ответили, что его нет, однако я сумел уломать взявшего трубку, и инспектор все-таки подошел к телефону. Вот уж не думал, что голос копа когда-нибудь будет звучать для меня сладкой музыкой. Я рассказал ему, где нахожусь и что со мной случилось, а затем добавил, что пытаюсь вспомнить смысл его слов, когда тем утром он говорил об одолжении Ниро Вулфу. Он ответил, что, о чем бы он там ни говорил, он говорил серьезно. Тогда я сказал ему:

– Значит, вам выдался шанс. Эта чокнутая сучка Чапин угнала такси и куда-то увезла в нем Ниро Вулфа. Я не знаю куда и не знал бы, даже если бы у меня работала голова. Она увезла его четыре часа назад, за это время она могла добраться до Олбани или куда-нибудь еще… Не важно, как она увезла его, отложим это на какой-нибудь другой день. Послушайте, инспектор, ради бога! Разошлите ориентировку на коричневое такси, Стайвесант, МО 29-6342. Записали? Повторите… Поставите на это патрульных? Подключите Уэстчестер, Лонг-Айленд и Джерси-Сити? Послушайте, я разрабатывал версию, что это она убила доктора Бертона. Ей-богу, если только она попадется мне в руки… Что? Да я не волнуюсь… Ладно. Ладно, инспектор, спасибо.

Я повесил трубку. Кто-то вошел в комнату и встал надо мной, я поднял голову и увидел, что это фараон с глупой ухмылкой, адресованной мне. Он о чем-то спросил меня, и я ответил, мол, разуйся, чтобы мозги отдохнули. Коп тоже за словом в карман не полез, пытаясь острить, а я приложился головой к тумбочке, чтобы примериться, а потом несколько раз треснул ею о дерево, но лучше от этого не стало. Лифтер что-то сказал копу, и тот удалился на кухню.

Затем я поднялся, открыл окно и чуть к чертям не вывалился. Воздух был просто ледяной. В подобном состоянии я был уверен в двух вещах: во-первых, если моя голова будет продолжать так себя вести, то в конце концов взорвется, а во-вторых, что Вулф мертв. Мне представлялось несомненным, что, заманив его в такси, эта женщина только и могла с ним сделать, что убить. Я стоял и смотрел на Перри-стрит, пытаясь не дать голове расколоться, и мне казалось, что там, впереди, между мной и фасадами домов на другой стороне улицы, раскинулся весь Нью-Йорк – Бэттери-парк, набережные, Центральный парк, Флэтбуш, Гарлем, Парк-авеню, все разом, – и где-то там находится Вулф, а я не знаю где. Потом мне кое-что пришло на ум, и я вцепился в оконную раму и высунулся наружу достаточно, чтобы выглянуть вниз. «Родстер» стоял, где я его и припарковал, сверкая решеткой в свете уличных фонарей. Я подумал, что если смогу спуститься и завести его, то вполне смогу и вести.

Я решил так и поступить, однако, прежде чем отошел от окна, сообразил, что надо бы сначала решить, куда ехать. Один человек в одном «родстере», даже если котелок у него и варит, вряд ли преуспеет в поисках этого такси. Нет, совершенно безнадежно. Однако меня не оставляло ощущение, что я могу сделать что-то важное, поехать в какое-то важное место – лишь бы сообразить, где оно. Внезапно мне пришло в голову, что место, куда меня тянет, – это мой дом. Я захотел увидеть Фрица, кабинет, пройтись по дому и лично убедиться, что Вулфа там нет, посмотреть на вещи…

Я не стал медлить и, отцепившись от рамы, двинулся через комнату, но стоило мне только добраться до коридора, как зазвонил телефон. Ходить у меня получалось уже чуть лучше. Я вернулся к тумбочке, снял трубку и сказал «алло». Послышался голос:

– Челси-два три-девять-два-четыре? Соедините, пожалуйста, с квартирой мистера Чапина.

Я чуть не выронил трубку и замер как громом пораженный. Наконец я выдавил из себя:

– Кто это?

Голос ответил:

– Тот, кто хочет, чтобы его соединили с квартирой мистера Чапина. Я не ясно выразился?

Я опустил трубку и на миг прижал к груди, не желая выставлять себя на посмешище. Затем снова взялся за нее:

– Прошу прощения, что спросил, с кем разговариваю. Было похоже на Ниро Вулфа. Где вы?

– Ах! Арчи! После того, что мне рассказала миссис Чапин, я даже и не надеялся застать тебя за коммутатором дома. Что ж, мне полегчало. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично! Превосходно! Как вы?

– Вполне прилично. Миссис Чапин водит отрывисто, и тряска в этом адском такси… А, ладно. Арчи, я стою, а мне не нравится разговаривать по телефону стоя. Еще мне крайне не хотелось бы снова садиться в это такси. Если это возможно, возьми седан и приезжай за мной. Я в отеле «Бронкс-Ривер», возле станции «Вудлон». Знаешь, где это?

– Знаю. Скоро буду.

– Не спеши. Мне тут вполне неплохо.

– Ладно.

В ухе у меня раздался щелчок повешенной трубки. Я тоже положил трубку и сел.

Я был чертовски рад и зол. Конечно же, не на Вулфа и даже не на себя, просто зол. Зол, потому что подал Крамеру SOS, зол, потому что Вулф был у черта на куличках за пределами Гранд-Конкорса и я даже не знал, в каком он состоянии, зол, потому что ехать туда нужно было мне, а уж относительно моего состояния никаких сомнений не возникало. Я почувствовал, что глаза у меня закрываются, и затряс головой. И решил, что, как только увижу Дору Чапин – не важно где и когда, – достану свой карманный нож и отрежу ей башку, полностью отделю от остальной ее туши. Я подумал было пойти на кухню и попросить у врача еще одну порцию коричневого снадобья, однако тут же засомневался, что от этого будет какой-то прок.

Снова взявшись за телефон, я позвонил в гараж на Десятой авеню и распорядился заправить седан и поставить его на обочину. Затем поднялся и приготовился линять. Я охотно сделал бы все, что угодно, за исключением возвращения к передвижению ползком, лишь бы не пытаться опять ходить. Но я все-таки добрался до прихожей, открыл дверь и достиг лифта. Там меня поджидали две новые трудности: лифт с распахнутой дверью стоял прямо на этаже, а у меня не было шляпы и пальто. Возвращаться на кухню за лифтером мне не хотелось, потому что, во-первых, это было слишком далеко, а во-вторых, если фараон узнает, что я смываюсь, то, скорее всего, захочет задержать меня, чтобы получить информацию, а я и сам не знал, как поведу себя в таком случае. В коридор я все же вернулся, оставив дверь в квартиру открытой. Забрал шляпу и пальто и снова дошел до лифта, ввалился в него, каким-то образом закрыл дверь и потянул рычаг, удачно дернув его вниз. Кабина тронулась, и я прислонился к стене.

Мне казалось, что я отпускал рычаг вовремя, однако вместо плавной остановки кабина ударилась о дно, словно тонна кирпичей, а затем меня швырнуло на пол. Я кое-как поднялся, открыл дверь и обнаружил, что темный коридор находится фута на два выше моего уровня. Что ж, я вылез и встал на ноги. Это оказался подвал. Тогда я повернул направо, что представлялось мне более верным, и на удивление не ошибся. Добрался до двери, прошел через нее, потом через калитку и очутился снаружи, от тротуара меня теперь отделяло лишь несколько бетонных ступенек. Я преодолел и их, пересек улицу, нашел «родстер» и забрался внутрь.

До сих пор я не верю, что смог доехать на машине от Перри-стрит до Тридцать шестой улицы, где находился гараж. Возможно, я проделал это по бильярдной методике, отскакивая от зданий на одной стороне улицы и затем от другой, но незадача с этой теорией в том, что на следующий день на «родстере» не оказалось ни царапины. Если кто-то ведет счет чудесам, отметьте еще одно за меня. Я все-таки добрался до места назначения, хотя и остановился перед воротами, решив и не пытаться въехать. Поэтому я протрубил в рог, и на зов явился Стив. Не вдаваясь в подробности, я описал ему свое состояние и заявил, что надеюсь, что у него имеется кто-нибудь, на кого он смог бы оставить свою забегаловку, потому что ему придется сесть за руль седана и везти меня в Бронкс. Он поинтересовался, не угодно ли мне пропустить стаканчик, и я клацнул на него зубами. Стив усмехнулся и пошел в контору, а я переместился в седан, уже стоявший на обочине. Довольно скоро он вернулся, одетый в пальто, забрался в машину и тронулся. Я рассказал ему, куда ехать, и уронил голову на спинку сиденья, хотя закрыть глаза не осмеливался. Мне приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы держать их открытыми, особенно после морганий. Окно рядом со мной было открыто, в меня хлестал холодный воздух, и мне казалось, что мы несемся со скоростью миллион миль в минуту по мелькающему кругу, и мне трудно было поспевать даже за дыханием.

Наконец Стив сообщил:

– Мы на месте, мистер.

Я промычал что-то, поднял голову и вновь распахнул глаза. Мы стояли, и там действительно оказалась гостиница «Бронкс-Ривер», всего лишь через тротуар. Вот только меня не оставляло ощущение, что это она приехала к нам, а не мы к ней. Стив поинтересовался:

– Дойти-то сможешь?

– Конечно. – Я вновь стиснул зубы, открыл дверцу и выбрался наружу.

Преодолев тротуар, я попытался пройти сквозь решетку, стиснул зубы еще крепче и предпринял обходной маневр. Миновал безлюдную веранду с неприветливыми пустыми столиками, открыл дверь и зашел в зал. Несколько столиков там были накрыты скатертями, и кое-где за ними сидели посетители. Посетитель же, которого я искал, занимал столик в дальнем углу, и я двинулся туда. На стуле, совершенно не подходившем ему по размерам, восседал Ниро Вулф, в целости и сохранности. Его коричневое пальто висело на соседнем стуле, а напротив него я увидел бинты на затылке Доры Чапин. Она сидела лицом к нему – соответственно, спиной ко мне. Я добрался до них.

Вулф кивнул мне:

– Добрый вечер, Арчи. Мне снова полегчало. После звонка я подумал, что ты можешь оказаться не в состоянии провести машину по этому чертову лабиринту. Вправду очень рад. С миссис Чапин ты уже виделся. Садись. Судя по твоему виду, стоять тебе не особо приятно.

Он поднял стакан с пивом и сделал пару глотков. Я заметил на его тарелке остатки какой-то стряпни, Дора Чапин же свою вычистила. Убрав со стула его шляпу и трость, я уселся. Он поинтересовался, не угодно ли мне стакан молока, но я лишь покачал головой. Он продолжил:

– Признаюсь, несколько унизительно отправиться спасать твою жизнь, а в итоге просить тебя прийти мне на помощь, однако, если уж это такси мистера Скотта, ему определенно стоит поменять рессоры. Если ты доставишь меня домой невредимым, в чем я не сомневаюсь, то это окажется не единственным твоим успехом на сегодня. Связав меня с миссис Чапин столь необычным способом – пускай и, как это мне представляется, непреднамеренно, – ты привел нас к разрешению нашей проблемы. Говорю это тебе сразу, потому что знаю: подобная новость будет тебе приятна. Миссис Чапин оказалась весьма любезна и приняла мои заверения…

Это было последнее слово, которое я услышал. Единственное, что я помню, – это что тугая проволока, натянутая между моими висками и удерживавшая их вместе, внезапно со звоном лопнула. Потом Вулф рассказал мне, что, когда я вырубился и прежде чем он успел меня подхватить, моя голова с громким стуком ударилась о край стола.

Глава 20

В понедельник утром я проснулся и понял, что все еще лежу в постели. Звучит так, как будто я вкладываю в свои слова особый смысл, но вовсе нет. Когда я пришел в себя достаточно, чтобы осознать местонахождение, у меня возникло чувство, будто я лег в кровать где-то перед Пасхой, а сейчас уже Рождество. Затем я заметил стоящего рядом доктора Волмера.

– Привет, док, – ухмыльнулся я. – Вы теперь у нас домашний врач?

Он ухмыльнулся в ответ:

– Просто заглянул проведать, как подействовало средство, которым я накачал вас прошлым вечером. Очевидно…

– Что? Ох! Ну да. Вот так так. – До меня дошло, что комната залита светом. – Сколько времени?

– Без четверти двенадцать.

– Не может быть! – Я изогнулся посмотреть на часы. – Тысяча чертей! – Я дернулся встать, и тут в череп мне вонзилась тысяча пестиков для колки льда. – Ух, аккуратнее. – Я схватился за голову и попытался медленно ею покачать, потом спросил у Волмера: – Что у меня тут, голова хоть?

– Все будет в порядке, – рассмеялся он.

– Ага. Только не говорите когда. Ух! Мистер Вулф внизу в кабинете?

Он кивнул:

– Я поговорил с ним по пути сюда.

– И уже полдень. – Я медленно принял вертикальное положение. – Осторожно, могу на вас налететь. – И двинулся в ванную.

Я начал намыливаться, а он подошел к двери и сообщил, что оставил Фрицу инструкции касательно моего завтрака. На это я отозвался, что не хочу инструкций, а хочу яичницу с ветчиной. Он снова засмеялся и ушел. Я только порадовался его смеху. Насколько мне представлялось, окажись эти пестики в моей голове реальными, он, как врач, принялся бы извлекать их, а не смеяться надо мной.

Быстро, как только позволяло головокружение, я вымылся, облачился в дневные одеяния и на вид вполне непринужденно спустился вниз, хотя и придерживался за перила.

Вулф, сидевший в своем кресле, поднял на меня взгляд, пожелал доброго утра и поинтересовался моим самочувствием. Я ответил, что чувствую себя как пара жеребчиков, и прошел к своему столу. Он усомнился:

– Но, Арчи, серьезно. Следует ли тебе вставать?

– Ага. Не только следует, но и следовало бы. Вы же знаете, я человек действия.

Его щеки растянулись.

– А я, надо полагать, сверхсидячий. Тогда произошла довольно комичная смена ролей, потому что вчера вечером всю дорогу от «Бронкс-Ривер» – миль десять, а то и больше – твоя голова покоилась у меня на коленях.

– Очень смешно, – кивнул я. – Я уже давным-давно говорил вам, мистер Вулф, что вы платите мне половину за работу по дому, а вторую – за выслушивание ваших дерзостей.

– Да, говорил. И если я не ответил тогда, то сделаю это сейчас… Впрочем, нет. Отложим любезности на потом, а сейчас за дело. Ты в состоянии вести записи и дотянуть до ланча? Хорошо. Утром я поговорил по телефону с мистером Морли и самим окружным прокурором. Мы договорились, что я встречусь с мистером Чапином в Гробницах сегодня в половине третьего. Как ты помнишь, в субботу вечером я начал диктовать тебе признание Пола Чапина, но нас прервал звонок Фреда Даркина, и это пришлось отложить. Если отыщешь ту страницу, мы продолжим. Мне необходимо иметь бумаги к двум часам.

В результате я не только не получил яичницу с ветчиной, которую столь жаждал, но и пропустил ланч с Вулфом и Хиббардом. Диктовка закончилась лишь к часу, а мне еще надо было все это напечатать. Однако к тому времени пустота внутри меня приобрела характер вакуума, или что там может быть более пустым, чем сама пустота, и я попросил Фрица принести парочку горячих сэндвичей с яйцом, молока и кофе прямо в кабинет. Документ, который должен был подписать Пол Чапин, мне хотелось напечатать как следует, а с моей-то головой, совершенно не склонной признавать важность вещей вроде орфографии и пунктуации, мне приходилось работать неспешно и сосредоточенно. Затем я потратил три минуты, чтобы позвонить в гараж и попросить их подогнать седан к дому, так как полагал, что повезу Вулфа, конечно же, я, однако в ответ услышал, что Вулф уже распорядился насчет машины, а также насчет водителя. Я подумал, не разозлиться ли мне, но решил, что не стоит.

Вулф поел быстро, то есть для него быстро. Когда он вернулся в кабинет без пятнадцати два, я только закончил печатать и как раз вставлял три экземпляра в коричневые бумажные папки. Вулф положил их себе в карман, велел взять блокнот и продиктовал мои поручения на день. Он объяснил, что распорядился насчет водителя от гаража, поскольку мне предстоит заняться другими делами. Еще объяснил, что, ввиду возможного появления посетителей, взял с Хиббарда обещание, что тот проведет в своей комнате весь день до самого обеда. Хиббард закрылся у себя сразу же после ланча.

В дверях показался Фриц и объявил, что машина подана, и Вулф ответил, что будет готов через несколько минут.

Обнаружив, что добрая часть мероприятий касается собрания Лиги трусов в кабинете вечером в девять часов, я получил новое представление о масштабах дерзости Вулфа. Это ведь еще до того, как он повстречался с Чапином! Конечно же, я не знал, что могла рассказать ему Дора, если не считать включенных в признание пары деталей, однако отнюдь не Дора должна была поставить свою подпись на пунктирной линии, а ее невысокий хромоногий муж со светлыми очами. И я только радовался, что сей работой Вулф не наградил меня, пускай даже это и означало, что ему придется покинуть дом дважды за два дня, что являлось неслыханным достижением. Однако он пошел на упреждение и позвонил в Бостон, Филадельфию и Вашингтон, а также шести-восьми абонентам в Нью-Йорке еще в воскресенье вечером, когда мы вернулись домой, и сегодня рано утром из своей комнаты – и собрание было назначено. Моя безотлагательная работа заключалась в том, чтобы связаться с остальными, по возможности по телефону, и обеспечить, насколько только можно, полную аудиторию.

Перед самым выходом Вулф дал мне еще одно поручение, более срочное: еще раз повидаться с миссис Бертон, и продиктовал два вопроса для нее. Я предложил сделать это по телефону, но он ответил отказом – будет лучше, если я также опрошу дочь и горничных. Фриц стоял рядом и держал его пальто. Вулф продолжил:

– Да, чуть не забыл, ведь наши гости будут испытывать жажду. Фриц, повесь пока пальто и подойди сюда, посмотрим, что нам необходимо. Арчи, если не возражаешь, тебе надо уже выезжать, ты должен быть дома к трем. Давай-ка посмотрим, Фриц. На прошлой неделе я заметил, что мистер Кэбот предпочитает эйлмеровскую содовую…

Я вышел из дому и направился в гараж за «родстером», и морозный воздух заискрился в моих легких. Осмотр «родстера» при дневном свете не выявил ни единой царапины. Тогда-то я и задумался о чудесах. Я залез в машину и двинулся в Верхний Манхэттен.

Я беспокоился о Вулфе. Мне казалось, что он неблагоразумно опережает события. Действительно, освобождение Эндрю Хиббарда было обещано на этот вечер, но, возможно, его и удалось бы уговорить продлить срок заключения, и уж точно не существовало необходимости предъявлять его на собрании в качестве этакого фокуса. Однако не дожидаться, пока признание будет получено, было совершенно в духе Вулфа. Подобный поступок – показывать кукиш фортуне – являлся его неотъемлемой частью, и, вполне возможно, весьма важной. Много чего в Вулфе я даже и не пытался понять. Как бы то ни было, закона, не позволяющего тревожиться, не существовало, и от размышлений о последствиях вечернего собрания, если Пол Чапин упрется как осел, голове моей лучше не становилось. Именно над этим я и раздумывал всю дорогу до Девяностой улицы.

Вулф заявил, что оба вопроса, которые мне предстояло задать миссис Бертон, являются крайне важными. Первый был прост: «Звонил ли доктор Бертон Полу Чапину в воскресенье между 18:50 и 19:00 и просил ли его зайти к нему?»

Второй явно посложнее: «В воскресенье в 18:30 на столе в приемной Бертона, ближе к двойным дверям, лежала пара серых перчаток. Были ли они убраны в период с этого времени и до 19:20 кем-то из квартиры?»

Мне повезло. Дома оказались все. Экономка оставила меня дожидаться в гостиной. Миссис Бертон выглядела больной, заметил я, к тому же облачилась в серое платье, которое лишь подчеркивало ее нездоровый вид, хотя спину держала прямо. На первый вопрос ушло около девяти секунд, ответ был однозначно отрицательный. После половины седьмого вечера в воскресенье доктор Бертон никому не звонил. На второй вопрос времени потребовалось больше. Миссис Куртц отношения к нему не имела, поскольку тогда отсутствовала. Дочь, которая ушла еще до половины седьмого, как будто тоже, но я все равно попросил для уверенности миссис Бертон позвать ее. Та явилась и уверила, что никаких перчаток на столе в приемной не оставляла и не видела. Сама же миссис Бертон после своего возвращения около шести и вплоть до 19:33, когда прибежала на звук выстрелов, в приемной не показывалась. Она тоже заявила, что перчаток на столе не оставляла и уж точно не убирала. Затем она послала за Розой. Горничная пришла, и я спросил ее, не убирала ли она со стола в приемной в воскресенье вечером с половины седьмого до двадцати минут восьмого пару перчаток.

Вместо меня Роза посмотрела на миссис Бертон, помялась, а потом ответила:

– Нет, мэм, я не брала перчатки. Но миссис Чапин… – Она замолчала.

– Значит, ты видела там какие-то перчатки, – вмешался я.

– Да, сэр.

– Когда?

– Когда впускала миссис Чапин.

– И миссис Чапин забрала их?

– Нет, сэр. Я их только и заметила, когда она взяла их. Она взяла их, а потом положила назад.

– И позже ты не возвращалась и не забирала их?

– Нет, сэр, не возвращалась.

Больше выяснять было нечего. Я поблагодарил миссис Бертон и ушел. Мне хотелось заверить ее, что еще до завтрашнего полудня у нас появятся определенные новости, которые, возможно, немного ей помогут, однако подумал, что Вулф и без того достаточно наобещал компании, так что лучше мне промолчать.

В кабинет я вернулся после трех и сразу же занялся звонками. На меня остались те восемь человек, с которыми Вулф не смог связаться. Он объяснил мне, какой тактики придерживаться: мол, мы готовы разослать счета клиентам, оставившим свои инициалы на меморандуме, но перед этим хотели бы все объяснить им и заручиться их одобрением. Это тоже однозначно говорило о нахальстве Вулфа, поскольку нашим клиентам было чертовски хорошо известно, что Чапина за убийство Бертона схватила полиция и что мы имеем к аресту отношения столько же, сколько, скажем, каменные львы перед входом в библиотеку. Впрочем, я согласился, что тактика хороша, так как имела целью заманить их в кабинет.

Я вполне неплохо справлялся со своей восьмеркой, заполучив пятерых чуть более чем за полчаса, когда без четверти четыре – в поисках Роланда Эрскина я как раз просматривал телефонный справочник на предмет номера Актерского клуба – раздался звонок. Я снял трубку, и это оказался Вулф. Стоило мне услышать его голос, и моей первой мыслью было: ага, пошло-поехало, вечеринка накрывается медным тазом. Однако, как оказалось, дело заключалось в другом. Он спросил:

– Арчи? Как с миссис Бертон?

– Оба отрицательные. Бертон не звонил, перчаток никто не брал.

– Но возможно, их видела горничная?

– А, так вы и это знали. Да, видела. Она видела, как миссис Чапин взяла их и положила обратно.

– Отлично! Я звоню просто потому, что дал обещание и хочу без промедления его выполнить. Возьми шкатулку мистера Чапина в кабинете, хорошенько упакуй, доставь к нему на квартиру и вручи миссис Чапин. Вероятно, к твоему возвращению я буду дома.

– Ладно. Есть какие новости?

– Ничего потрясающего.

– Я и не ожидал ничего потрясающего. Попробуем простой и откровенный вопрос. Вы получили подпись под признанием или нет?

– Получил.

– Правда?

– Правда. Но я забыл еще кое-что: прежде чем упаковать шкатулку мистера Чапина, достань оттуда пару перчаток из серой кожи и убери куда-нибудь. Будь так добр, отвези шкатулку миссис Чапин немедленно.

– Хорошо.

Я повесил трубку. Жирный дьявол все-таки добился своего. Я понятия не имел, какими боеприпасами он разжился у Доры Чапин, и, конечно же, у него было то преимущество, что Чапин уже содержался в Гробницах по обвинению в убийстве первой степени, но даже со всем этим ему нельзя было не воздать должного. Я бы сказал, из всей моей практики этот калека оказался самым крепким орешком, за исключением, пожалуй, того торговца духами из Нью-Рошелла, который имел привычку топить в ванне котят, а однажды по ошибке взялся за жену. Я бы с удовольствием посмотрел, как Вулф всаживает в него иглу.

Вулф велел не медлить, так что пришлось отложить три последние жертвы на потом. Я упаковал шкатулку и отправился с ней на Перри-стрит, предварительно, согласно указаниям, достав из него пару перчаток и убрав их в ящик своего стола. Припарковавшись на противоположной стороне улицы от дома номер 203, я вышел. Надлежащий способ доставки этой посылки был продуман мной заранее, так что я только подошел в холле к лифтеру и сказал ему:

– Отвези этот пакет миссис Чапин на пятый этаж. Потом возвращайся, и я дам тебе четвертак.

Он взял сверток и сообщил:

– Вчера коп был вне себя, когда обнаружил, что вы сбежали. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно. Давай пошевеливайся, мистер.

Когда он вернулся, я вручил ему двадцать пять центов и поинтересовался:

– Сломал я что-нибудь в твоей вертикальной тележке? Рычаг не сработал.

Его рот расползся в усмешке.

– Ага, как же, не сработал. Не, вы не сломали его.

Так я выполнил обещание Вулфа и доставил посылку, не подвергаясь излишнему риску оказаться приглашенным на чай, и это обошлось мне всего лишь в четвертак, сравнительно дешево.

Вулф вернулся домой раньше меня. Я понял это еще в прихожей, увидев его шляпу и пальто. Поскольку шел уже пятый час, он, несомненно, был наверху с растениями, но слишком уж я разнервничался из-за всех этих его прогулок, так что поднялся на три этажа. Почти целую неделю мне только и доводилось, что видеть орхидеи лишь мельком. Вулф находился в тропическом отсеке и ходил вдоль рядов, выискивая тлю, и по выражению его лица я понял, что таковая ему уже попалась. Я все стоял там, и вскоре он обернулся и посмотрел на меня так, словно я сам был тлей либо же она сплошь меня покрывала. Пытаться заговорить с ним не имело смысла, так что я отправился вниз завершать звонки.

Из остававшихся троих я дозвонился лишь до двоих, так и не отыскав Роланда Эрскина. Но мы и без того весьма преуспели. Из Бостона пришла телеграмма – Коллар и Гейнс обещали прибыть, а из Нью-Хейвена ехал Моллисон. У меня возникло подозрение, что Вулф взял бы на себя уговоры по междугородке, даже если бы я и не спал.

Он не пришел сразу из оранжереи в кабинет, как поступал обычно. Очевидно, заглянул сначала в свою комнату, поскольку, появившись около половины седьмого, принес стопку книг, и я увидел, что это романы Пола Чапина. Вулф положил их на стол, уселся и дал звонок принести пиво.

Я доложил, что миссис Чапин получила шкатулку, и зачитал записи о дневном визите к миссис Бертон. Вулф отдал мне распоряжения на вечер, которые я тоже записал, так как он любил, когда все записывают, а потом развеселился. Говорил о том о сем, и я выслушивал его, как подобает джентльмену, а затем, поскольку время шло к обеду, заметил, что настало время ознакомить и меня с загадкой перчаток на столе в приемной Бертона. К моему удивлению, он согласился и пустился в объяснения:

– Это вклад миссис Чапин. Она предоставила и другую информацию, но эта оказалась самой интересной. Как ты знаешь, она появилась в квартире Бертона в половине седьмого. Ее впустила горничная по имени Роза. Проходя через приемную, она заметила на столе пару перчаток и остановилась, чтобы взять их. Миссис Чапин говорит, что собиралась отнести их миссис Бертон, но не будет ошибкой предположить, что в ее намерения входило начать наполнять драгоценностями для мужа новый ларец. И подобная версия подкрепляется двумя соображениями, которыми она объяснила, что в итоге положила перчатки обратно на стол. Соображения следующие: горничная обернулась и посмотрела на нее, а сами перчатки показались ей чуть тяжелее, чем те, которые, насколько она знала, носила миссис Бертон. Как бы то ни было, миссис Чапин оставила их на месте. Однако когда она покидала квартиру и оказалась в приемной одна, то решила снова взглянуть на них, чтобы удостовериться относительно их принадлежности миссис Бертон. Перчаток не было. Она даже поискала их, но они исчезли.

– Понимаю. И это доказывает, что Бертона пришила не она.

– Именно. И устанавливает убийцу. Если уж потребуется фактическое подтверждение невиновности миссис Чапин, в чем лично я сомневаюсь, то в качестве такового можно предоставить свидетельство регулировщика на перекрестке Парк-авеню и Пятидесятой улицы, который в половине восьмого остановил ее за езду на красный свет. Не говоря уже о том, что привратник и коридорный могли видеть, как она покидает здание еще до происшествия. Но ничего из этого не понадобится.

– Угу. Полагаю, вы заручились ее доверием, подарив ей парочку орхидей.

– Нет. Но вообще-то, я пообещал ей их. Сделай заметку на завтра. Я заручился ее доверием, просто сказав ей правду, что признание ее мужа виновным в убийстве обойдется мне в несколько тысяч долларов. Видишь ли, что произошло… Сколько времени? Хорошо. Она была убеждена, равно как и сам Чапин, что в его затруднениях повинен я. Не зная характера моего соглашения с его друзьями, он полагал, будто это я его подставил. Мою особу он видел и потому, естественно, даже подумать не мог, что акробатические трюки в приемной выполнял лично я. А знаешь, кто выполнял? Ты. Да, серьезно, это ты совершил убийство. А я лишь разработал его. Будучи уверенной в данной версии, миссис Чапин ухватилась за представившуюся ей возможность. Усыпив тебя и Питни Скотта, она пошарила по твоим карманам, взяла его фуражку и куртку, села, написала записку и приехала на такси сюда. Она вручила записку Фрицу в дверях и вернулась в машину. Послание было кратким и предельно ясным, я могу процитировать его дословно: «Арчи Гудвин умрет через два часа, если не сядешь в мое такси и не поедешь со мной». Внизу стояло ее имя, Дора Чапин. Восхитительная откровенность. Что убедило меня в необходимости предпринять какие-то действия, так это наличие в конверте кожаного футляра, который, кажется, тебе так понравился.

Он отвлекся на стакан с пивом. Я хмыкнул и подумал, что мне следовало бы сказать что-нибудь, но в голову только и пришло:

– Ага, понравился. И он до сих пор у вас.

Вулф кивнул и продолжил:

– Единственный действительно огорчительный аспект сего происшествия исходил из романтического представления миссис Чапин о том, что являет собой удаленное и уединенное место. Поскольку я бы никуда от нее не делся, ей вполне подошел бы и какой-нибудь кустарник на углу Центрального парка – нет же, эта адская ослица погнала, с ее-то рывками, такси далеко за пределы города. Впоследствии я выяснил, что она намеревалась доехать до обособленного леска на берегу пролива Лонг-Айленд, куда прошлым летом ездила с мужем на пикник. Это становилось невыносимым. Я опустил перегородку между нами и закричал ей на ухо, что, если она не остановится через три минуты, я начну взывать о помощи к каждой проезжающей мимо машине и каждому человеку в пределах видимости. Мне удалось ее убедить. Она съехала на боковую дорогу и вскоре остановилась среди зарослей деревьев… Это тебя позабавит. У нее было оружие. Кухонный нож! Кстати, те порезы, что она продемонстрировала нам в прошлую среду, были нанесены по ее собственной инициативе, муж этого не одобрял. На то время игра заключалась лишь в том, чтобы уверить друзей мистера Чапина, каким опасным и жестоким человеком он является, без какого-то ни было вовлечения его в доказуемое преступление. Он уже заподозрил, что я могу раскрыть его, а окровавленная шея его жены служила отвлекающим маневром, придуманным исключительно ею… Вряд ли миссис Чапин так уж надеялась убить меня этим ножом, поскольку не найдется такого орудия, которое могло бы достигнуть моих жизненно важных органов. Полагаю, пистолета достать она не смогла или же просто не доверяет им, как и я. Наверное, она намеревалась кромсать меня, пока я не уступлю, и, кроме того, у нее в запасе еще была моя тревога за твою жизнь. В любом случае в ее планы входило вынудить меня раскрыть аферу, посредством которой ее муж угодил в ловушку. Я должен был написать это. Она даже прихватила с собой ручку и бумагу. Такое внимание к деталям подкупило меня.

– Ага. И?..

Он глотнул пива:

– Ничего особенного. Тебе известно, как я люблю поговорить. А тут мне выдалась для этого прекрасная возможность. Миссис Чапин была спокойна с самого начала. У нас с ней вообще много общего, например нелюбовь к волнениям. Было бы весьма поучительно понаблюдать, как в тот день она полосовала ножом свой затылок. Готов поспорить, она проделывала это так, как другой бы вырезал кусок мяса на отбивную. Я объяснил ей ситуацию, и мы обсудили ее. Скоро настал момент, когда было уже бессмысленно продолжать дискуссию в этом холодном, темном и отвратительном месте, кроме того, я узнал, что произошло с тобой. Она представлялась столь неуверенной относительно препаратов, которыми сдобрила твой кофе, что я счел за благо как можно скорее добраться до телефона… А! Мистер Хиббард, надеюсь, долгий день оказался вполне терпимым.

Вошел Хиббард, как будто под хмельком и все еще в моем коричневом галстуке. За ним появился Фриц и объявил, что обед подан.

Глава 21

Они набежали рано. Десять человек явились еще до девяти часов, я отметил их в своем списке и приступил к обязанностям хозяина дома. Четверо из них в прошлый раз не присутствовали – Коллар и Гейнс из Бостона, Ирвинг из Филадельфии и профессор Моллисон из Йеля. Майк Эйерс, трезвый как стеклышко, помог мне с напитками. В девять к присутствующим присоединился проницательный Леопольд Элкус. Не знаю уж, как Вулфу удалось заманить его, но он все-таки пришел и даже изъявил желание выпить стаканчик портвейна. Мне удалось сдержаться и не брякнуть ему, что нитроглицерина в нем нет. Меня он узнал и вел себя весьма обходительно. Подтянулись и другие клиенты, среди них и Огастес Фаррелл, который позвонил в воскресенье и сообщил, что вернулся из Филадельфии и добился получения заказа на библиотеку мистера Алленби. Вулф, предположив, что в действительности он звонил напомнить о своих двадцати баксах за проделанную в среду работу, попросил меня отправить ему чек.

Наши клиенты уже не казались такими подавленными, какими были неделю назад. Они с удовольствием накинулись на спиртное, разбились на группы и принялись болтать, а двое-трое даже нетерпеливо обратились ко мне. Коллар, бостонский текстильщик и владелец утеса, с которого упал судья Харрисон, поделился со мной, что надеется увидеть последнее действие оперы, а я ответил, что, к сожалению, сам уже давным-давно распрощался с надеждой на это. Еще мне удалось подслушать, как Элкус говорит Фердинанду Боуэну, что Вулф, судя по всему, пребывает на поздней стадии мании величия, попытался услышать и ответ Боуэна, но его заглушили.

В четверть десятого – время, на которое Вулф назначил свой выход, – их было уже пятнадцать человек.

Выход удался на славу. Серьезно, Вулф выполнил его безукоризненно. Я не отрывал от него глаз, чтобы не упустить зрелище. Он вошел в кабинет, сделал три шага и остановился, дожидаясь, пока все не обратят на него взоры и не замолчат. Затем склонил голову и звучно произнес:

– Добрый вечер, джентльмены, – после чего обернулся к двери и кивнул Фрицу, стоявшему на пороге.

Фриц отошел в сторону, и в кабинет вступил Эндрю Хиббард.

Его появление вызвало первые волнения. Пратт и Майк Эйерс отреагировали быстрее всех. Оба завопили «Энди!» и подскочили к нему. За ними последовали и остальные. Они окружили его, кричали ему, хватали за руки и хлопали по спине и в итоге так навалились на него, что совершенно закрыли его, а мне так хотелось понаблюдать, какой психологический подход у него заготовлен на такую встречу. Видя и слыша их, легко было понять, что они по-настоящему его любят. Может, его любили даже Драммонд и Боуэн. Мед неизменно приходится принимать вместе с дегтем.

Вулф ускользнул от массового нашествия. Он дошел до своего стола, опустился в кресло, и Фриц принес ему пива. Я посмотрел на него и тут же похвалил себя за это, ведь не так уж часто он пребывал в таком настроении, чтобы подмигивать мне, и подобного я никак не хотел бы упустить. Он посмотрел на меня и подмигнул, и рот мой растянулся до ушей. А потом он глотнул пива.

Беспорядки продолжались еще какое-то время. Майк Эйерс подошел к столу Вулфа и что-то спросил, но из-за шума я не расслышал что; Вулф кивнул и что-то ответил. Майк Эйерс вернулся и принялся разгонять их по местам, Кэбот и Фаррелл помогали ему. Все затихли. Пратт взял Хиббарда под руку и подвел к одному из больших кресел, сел рядом, достал платок и промокнул глаза.

Вулф начал речь. Он сидел прямо, руки на подлокотниках кресла, подбородок опущен, глаза открыты.

– Джентльмены! Благодарю, что пришли сегодня вечером. Даже если позже мы и не придем к согласию, уверен, что относительно счастливого начала нашей встречи во взглядах мы сходимся. Все мы рады, что мистер Хиббард с нами. Мистер Гудвин и я довольны, что смогли сыграть Стэнли для его Ливингстона[20]. Что же касается того темного континента, который он пустился исследовать, равно как и наш способ его обнаружения, со всеми этими подробностями придется подождать другой возможности, поскольку у нас есть более неотложное дело. Полагаю, на данный момент вполне достаточно будет указать, что исчезновение мистера Хиббарда являлось его собственным предприятием, этакой образовательной экспедицией. Правильно, мистер Хиббард?

Все посмотрели на Хиббарда. Тот кивнул:

– Правильно.

Вулф извлек из ящика бумаги, разложил их и поднял одну:

– Здесь у меня, джентльмены, экземпляр меморандума нашего соглашения. Одним из моих обязательств в нем было избавить вас от всех опасений и ожиданий причинения вреда от личности или личностей, ответственных за исчезновение Эндрю Хиббарда. Полагаю, это выполнено? Вы ведь не опасаетесь самого мистера Хиббарда? Хорошо. Значит, хоть это сделано. – Вулф остановился, чтобы оглядеть их всех, и продолжил: – Для остального же необходимо прочесть один документ. – Он отложил меморандум и взял другие бумаги – листы, сшитые и вставленные в коричневую бумажную папку. – Он, джентльмены, датирован двенадцатым ноября, то есть сегодняшним днем. Подписан Полом Чапином. Сверху заголовок: ПРИЗНАНИЕ ПОЛА ЧАПИНА ОТНОСИТЕЛЬНО СМЕРТЕЙ УИЛЬЯМА Р. ХАРРИСОНА И ЮДЖИНА ДРЕЙЕРА И НАПИСАНИЯ И РАССЫЛКИ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ИНФОРМАТИВНЫХ И УГРОЖАЮЩИХ СТИХОТВОРЕНИЙ. В нем значится следующее…

Тут вмешался адвокат Кэбот. Как же иначе. Он заявил:

– Мистер Вулф, конечно же, все это очень интересно, однако ввиду произошедшего считаете ли вы это необходимым?

– Непременно. – Вулф даже не оторвал глаз от бумаг. – Если позволите:

Я, Пол Чапин, проживающий по адресу: Нью-Йорк, Перри-стрит, 203, настоящим признаюсь, что никоим образом не имел отношения к смерти судьи Уильяма Р. Харрисона. В меру моих знаний и убеждений его смерть явилась несчастным случаем.

Далее я признаюсь, что никоим образом не имел отношения к смерти Юджина Дрейера. В меру моих знаний и убеждений он совершил самоубийство.

Далее я признаюсь…

Раздалось оглушительное фырканье Майка Эйерса, кое-кто зароптал. Воздух огласил мягкий голос Джулиуса Адлера, преисполненный сарказма:

– Что за чушь! Чапин утверждал на протяжении…

Вулф прервал его, а вместе с ним и всех остальных:

– Джентльмены! Пожалуйста. Призываю вас к терпению. Придержите комментарии до конца документа.

Драммонд пропищал:

– Пускай закончит.

Я сделал мысленную пометку угостить его дополнительной выпивкой. Вулф продолжил:

– Далее я признаюсь, что стихи, полученные определенными личностями в трех отдельных случаях, были сочинены, напечатаны и разосланы мной. Их назначением являлось сообщение информации – посредством подразумеваемого смысла, – будто я убил Харрисона, Дрейера и Хиббарда и что в мои намерения входит и убийство остальных. Послания были напечатаны на пишущей машинке в нише курительной комнаты клуба «Гарвард», факт чего был выявлен Ниро Вулфом. На сем мои признания заканчиваются. Остальное является объяснением, которое я предоставляю по просьбе Ниро Вулфа.

Идея стихотворений, которая посетила меня после смерти Харрисона, поначалу была лишь одной из тех причуд, что занимают привычный к выдумкам разум. Я сочинил их. Они оказались хороши – по крайней мере, для одной цели, и тогда я решил разослать их. Постарался сделать так, чтобы детали вроде бумаги, конвертов и штемпеля не давали возможности доказать, что они были отправлены мной. Стихотворения сработали превосходно, даже выше моих ожиданий.

Спустя три месяца смерть Дрейера и сопутствующие ей обстоятельства предоставили мне еще одну возможность, перед которой я, естественно, устоять не смог. Данный случай оказался более рискованным, чем первый, поскольку я присутствовал в галерее в тот день, однако тщательный анализ убедил меня, что реальной опасности все же не существует. Я напечатал второе стихотворение и разослал его. Оно оказалось даже еще успешнее, чем первое. Нет нужды пытаться описать то удовольствие, которое я испытал, наполнив тревогой и ужасом высокомерные груди, что столь много лет кичились своей жалостью. Они называли себя Лигой искупления – о да, мне это было известно. Теперь наконец искупление по-настоящему и началось.

Если представлялась возможность, воздействие стихотворений я усиливал устными высказываниями, и в случае Эндрю Хиббарда сия практика оказалась более действенной, чем с кем-либо еще. Дело закончилось тем, что он настолько перепугался, что сбежал. Мне неизвестно, где он, и вполне вероятно, что он даже покончил с собой. Стоило мне узнать о его исчезновении, и я решил воспользоваться им в своих интересах. Конечно же, если бы он вдруг объявился, игра бы закончилась, но я и не рассчитывал растягивать данное предприятие до бесконечности, да и возможность была слишком хороша, чтобы ее упускать. Я разослал третье стихотворение. Результат последовал совершенно великолепный, и даже чересчур. Ранее я никогда не слышал о Ниро Вулфе. В тот вечер я нанес визит в его кабинет ради удовольствия лицезреть своих друзей и взглянуть на Вулфа. Я понял, что он проницателен и наделен интуицией и что мое развлечение, вероятно, подходит к концу. Моя жена попыталась произвести на него впечатление, но у нее ничего не вышло.

Можно было бы затронуть и прочие детали, но, уверен, объяснений им не требуется. Впрочем, хотел бы упомянуть, что мои показания на свидетельской трибуне относительно причин написания романа «К черту неудачников!», по моему мнению, явились превосходнейшим ухищрением, и Ниро Вулф со мной согласен.

Добавлю, что за литературные достоинства сего документа ответственности не несу. Он был написан Ниро Вулфом.

Пол Чапин

Вулф закончил, бросил признание на стол и откинулся на спинку кресла:

– Теперь, джентльмены, ваши комментарии, если угодно.

Поднялась волна ропота. Фердинанд Боуэн, биржевой брокер, громко заявил:

– Мне кажется, Адлер уже высказался за всех нас. Чушь!

– Подобная точка зрения мне вполне понятна, – кивнул Вулф. – Я даже допускаю, что при данных обстоятельствах она неизбежна. Но позвольте мне изложить собственное мнение. Оно заключается в том, что я выполнил свои обязательства, изложенные в меморандуме, и суммы подлежат выплате.

– Глубокоуважаемый сэр! – То был Николас Кэбот. – Это нелепо!

– Полагаю, нет. Я обещал избавить вас от страха перед Полом Чапином. С имеющимися ныне у нас фактами это сводится к следующему. Итак: относительно Эндрю Хиббарда – вот он. Относительно же смертей Харрисона и Дрейера – вам всем с самого начала должно было быть очевидным, что Чапин не имел к ним никакого отношения. Вы знали его всю взрослую жизнь. Я всего лишь прочел его книги – и то уже вечером в прошлый понедельник, когда вы, джентльмены, присутствовали здесь, знал, что Чапин вряд ли способен совершить преднамеренное убийство, даже экспромтом, если только не в припадке безумия. Вы-то, мистер Хиббард, вы же психолог! Вы читали книги Чапина? Почему в них такое внимание уделяется убийству – да оно просто смакуется в них? Почему на каждой странице воспевается насилие и жестокая красота бурного деяния? Или же, перейдя к другим личностям, почему Ницше говорит: «Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!»?[21] Да потому, что у него не хватило бы духу даже пальцем прикоснуться к женщине. Истина состоит в том, что Пол Чапин действительно убил Харрисона и Дрейера, равно как и всех вас. Он убил вас – и, несомненно, проделает это вновь – в своих книгах. Пусть ему, джентльмены, а сами вздохните спокойно. Итак, пункт с Харрисоном, Дрейером и Хиббардом выполнен. Обратитесь к меморандуму. Остается только история с предупреждениями. Чапин признает, что рассылал их, и объясняет как, зачем и где. Трилогия закончена. Продолжения не последует, а даже если бы и последовало, не думаю, что оно вас встревожило бы. Возникни у него желание вновь воспользоваться той же самой пишущей машинкой, ему придется прийти в этот кабинет, поскольку она стоит на столе мистера Гудвина.

Они все посмотрели, и я отошел в сторону, чтобы открыть ее их взорам. Вулф глотнул пива, вытер губы, затем продолжил:

– Конечно же, я понимаю, в чем трудность. Пол Чапин содержится в Гробницах по обвинению в убийстве доктора Бертона. Если бы убийства не произошло, если бы этим вечером доктор Бертон присутствовал среди нас живым и здоровым, вы согласились бы с моей точкой зрения. В этом у меня нет сомнений. Однако при нынешнем положении вещей вы смущены. И смущает вас следующее: тогда как прежде вы были беззащитны перед вредоносными замыслами Пола Чапина, то теперь у вас даже больше, чем требовалось. Я предлагаю вам защиту, которую и обязался предоставить, но вас она более не интересует, поскольку у вас уже есть кое-что ничуть не хуже, а именно предстоящая казнь Чапина на электрическом стуле, после чего он не сможет убивать вас даже в своих книгах. Мистер Кэбот, обращаюсь к вам как к адвокату: верно ли описание сложившегося положения? Как вы считаете?

– Я считаю… – Кэбот поджал губы и через миг продолжил: – Я считаю, что это весьма занятная чушь.

– Подобного я и ожидал от вас, – кивнул Вулф. – Полагаю, джентльмены, мнение мистера Кэбота в целом можно назвать единодушным? Так? Следовательно, мне необходимо представить еще одно соображение. А именно: Чапин не убивал доктора Бертона, я могу доказать его невиновность, и если он предстанет перед судом, то будет признан невиновным.

Данное заявление всколыхнуло вторую волну беспорядков. Начались они лишь ропотом недоверия и удивления, шум же привнес Леопольд Элкус. Он вскочил с кресла, подбежал к столу Вулфа, схватил его за руку и принялся ее трясти. Хирург явственно пребывал в крайнем волнении. Кричал Вулфу что-то о справедливости и признательности, а еще о гениальности и непревзойденности Вулфа. О мании величия я не услышал ни слова. Остальные, занятые собственными замечаниями, не обращали на него внимания. Майк Эйерс, заходясь от хохота, встал и направился к столу с напитками. Я встал тоже, подумав, что мне стоит оттащить Элкуса от Вулфа, но тот в итоге отбежал к остальным сам, размахивая руками и не прекращая словоизлияний. Вулф поднял руку:

– Джентльмены! Будьте любезны! Кажется, я поразил вас. Точно так же, полагаю, будут поражены полиция и окружной прокурор, хотя как раз им-то и не следовало бы. Вы, естественно, ожидаете, что я подкреплю свое заявление доказательствами, но в таком случае я должен попросить вас о большей беспристрастности, чем та, что в данный момент я наблюдаю на ваших лицах. Невозможно быть одновременно объективным и предвзятым, по крайней мере не с претензией на компетентность.

Предлагаю вашему вниманию следующие пункты. Во-первых, в воскресенье вечером, за несколько минут до семи, Пол Чапин в своей квартире ответил на телефонный звонок. Это оказался доктор Бертон, который попросил Чапина немедленно приехать к нему. Некоторое время спустя Чапин отправился на Девяностую улицу и прибыл туда в половине восьмого. Однако с этим телефонным звонком не все гладко, так как доктор Бертон не звонил Полу Чапину. Это подтверждается показаниями его жены, которая утверждает, что ее муж в означенное время в воскресенье не делал никаких звонков. Следовательно, представляется вероятным, что была и третья личность, взявшая на себя роль вершителя судеб… Я знаю, мистер Адлер. И мне кажется, мистер Боуэн, что выражение вашего лица такое же. Вы можете возразить, что я слишком легковерен, полагаясь на слова мистера Чапина. Я не легковерен, но ему я верю. Он рассказал о телефонном звонке своей жене, а она сообщила мне. Кроме того, есть и телефонистка в доме Чапина.

Пункт два. Рассмотрим детали якобы произошедшего в приемной Бертона. Доктор Бертон достал из ящика пистолет и прошел в приемную. Чапин, поджидавший его там, выхватил у него оружие, выстрелил четыре раза, выключил свет, бросил пистолет на пол и затем встал на четвереньки, чтобы отыскать его в темноте. Что за картина! Согласно показаниям миссис Бертон и горничной, доктор Бертон пробыл в приемной не более шести секунд – возможно, даже меньше, – после чего раздались выстрелы. Бертон был мужчиной крупного телосложения, и мужчиной сильным. Чапин же мал и обладает существенным физическим изъяном – он ходить-то даже без трости не может. Что ж, отсчитаю вам шесть секунд. Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть. Вот что такое шесть секунд. За этот промежуток времени или меньше хромой Чапин якобы достал пистолет из кармана Бертона, бог знает как, застрелил его, бросил оружие, доковылял до выключателя и вернулся к столу, чтобы упасть на пол. Как вы расцениваете все это с юридической точки зрения, джентльмены?

Поднялся Леопольд Элкус. Взгляд его черных глаз уже не был обращен внутрь – нет, теперь он полыхал. Элкус обвел им аудиторию в обе стороны и затем громко и четко провозгласил:

– Поверить в это может только кретин. – Он обратил взор на Вулфа. – Я принесу вам извинения, сэр, когда этот детский сад закончится. – Элкус сел.

– Благодарю вас, доктор Элкус… Пункт три. Для чего Чапину понадобилось выключать свет? Не стану отнимать у вас время перечислением догадок лишь для того, чтобы вы отвергли их, как это сделал и я. Вы можете развлечься этим на досуге. Я лишь даю понять, что поступки даже убийцы должны хоть как-то поддаваться объяснениям, и верить в то, что Чапин застрелил Бертона, а затем проковылял к стене, чтобы выключить свет, означает верить в чушь. Сомневаюсь, что кто-нибудь из вас на это способен. Или нет?

Они стали переглядываться, словно, не имея собственного мнения, хотели позаимствовать его у другого. Двое-трое покачали головой. Заговорил Джордж Пратт:

– Я скажу вам, во что я верю, Вулф. Я верю, что мы наняли вас навлечь на Пола Чапина неприятности, а не избавить его от них.

Драммонд захихикал, а Майк Эйерс снова захохотал. Николас Кэбот спросил:

– А что говорит сам Чапин? Стрелял он или нет? Выключал свет или нет? Что, по его словам, произошло за эти шесть секунд?

Вулф покачал головой, его щеки чуть разгладились.

– О нет, мистер Кэбот. Вполне вероятно, мистеру Чапину придется давать показания в свою защиту на свидетельской трибуне. Не ожидайте от меня, что я выложу все это раньше времени тем, кто, возможно, считает себя его врагом.

– Что за черт, ему все равно никто не поверит! – Это облегчился Фердинанд Боуэн. – Естественно, он уже состряпал какую-нибудь байку.

Вулф направил взгляд на Боуэна, и я тоже. Мне было любопытно, выдержит ли брокер его. Я думал, что нет, однако он выдержал, ответив Вулфу твердым взглядом.

– Что ж, джентльмены, – вздохнул Вулф, – я представил свои доводы. Я мог бы предъявить вашему вниманию и кое-какие другие пункты. Например, бо́льшую правдоподобность того, что вознамерься Чапин убить доктора Бертона прямо с порога, то пришел бы заранее вооруженным. Далее, органическую неспособность Чапина к любой форме насильственных действий, которую я выявил в его романах и которая должна быть вам известна как непреложный факт. Наконец, существуют доказательства, которые, исходя из объективного отношения к обвиняемому, сейчас я не могу огласить перед вами, но к которым он непременно обратится, если предстанет перед судом. Несомненно одно: мне удалось продемонстрировать вам, что если вы и избавились от опасений причинения вреда Полом Чапином, то отнюдь не потому, что полицейский застиг его в приемной доктора Бертона, ошеломленного происшествием, которое он не мог предвидеть. Но потому, что я разоблачил исключительно литературный характер его попытки мщения. Вопрос заключается в следующем: удовлетворительно ли я выполнил свои обязательства? Лично я полагаю, что удовлетворительно. Однако решить это предстоит вам путем голосования. Я призываю вас ответить положительно. Арчи, будь так добр, огласи имена.

Гости принялись переговариваться. Боуэн проворчал своему соседу, Гейнсу из Бостона:

– Черта с два! Он полный дурак, если думает, что мы клюнем на это.

Элкус полыхнул на него взглядом. Заметил я и еще кое-что. Кэбот заявил Вулфу:

– Я проголосую против. Вот если Чапина оправдают и будут предъявлены доказательства…

– Я знаю, мистер Кэбот, что это голосование не является окончательным, – сказал Вулф. – Как вы увидите, если я проиграю. – Он кивнул мне, и я начал перекличку, называя имена в алфавитном порядке:

– Джулиус Адлер.

– Нет. Хотел бы заметить…

Вулф прервал его:

– «Нет» вполне достаточно. Продолжай, Арчи.

– Майкл Эйерс.

– Да! – эмоционально отозвался тот.

Неплохо для него, подумал я, за двухнедельный-то заработок.

– Фердинанд Боуэн.

– Нет.

– Эдвин Роберт Байрон.

– Да.

Счет сразу же сравнялся.

– Николас Кэбот.

– Нет.

– Филлмор Коллар.

– Да.

Ух ты! Девять тысяч зеленых. Я на миг прервался, потому что не мог не взглянуть на него.

– Александр Драммонд.

– Нет.

Ну а как же, чертов стукач!

– Леопольд Элкус.

– Да!

Результат снова сравнялся: четыре на четыре.

– Огастес Фаррелл.

– Да.

– Теодор Гейнс.

– Нет.

– Л. М. Ирвинг.

– Нет.

– Артур Коммерс.

– Нет.

Трое неньюйоркцев, три «нет» подряд. Что ж, я надеялся, что Вулф останется доволен своими междугородными звонками.

– Сидней Ланг.

– Да.

– Арчибальд Моллисон.

– Да.

Следующий результат был известен мне еще до того, как я назвал имя Джорджа Пратта, демократа, пытавшегося заставить инспектора Кремера побеспокоиться о его четырех кусках.

– Джордж Р. Пратт.

– Нет.

Для верности я пересчитал голоса, а затем повернулся к Вулфу:

– Семь «да» и восемь «нет».

Он не удостоил меня взглядом. Снова начались разговоры. Ранее Вулф звонил, чтобы Фриц принес пиво, и теперь открыл бутылку, наполнил стакан и стал наблюдать, как оседает пена, хотя ее он, кажется, даже не видел. Потом глотнул пива и со своей обычной тщательностью вытер губы. А затем откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Наши гости продолжали обсуждение, и двое-трое о чем-то спрашивали у него, однако Вулф совершенно проигнорировал их, даже и не подумав открыть глаза. Леопольд Элкус подошел к его столу, постоял и посмотрел на него с минуту, а затем вернулся на место. Гомон становился громче, споры все жарче.

Наконец Вулф пришел в себя. Он открыл глаза, увидел, что на столе появилась новая бутылка – о ней позаботился я, – открыл ее и глотнул пива. Затем взял пресс-папье и ударил им по столу. Все оглянулись на него, однако разговоров не прекратили. Он ударил снова, и тогда шум начал стихать.

– Джентльмены, – начал он, – вновь вынужден просить вас о снисхождении…

Однако Кэбот, преисполненный собственной важности, раздраженно перебил Вулфа:

– Мы проголосовали. Согласно меморандуму, вопрос решен.

Вулф в долгу не остался:

– Решен вопрос этого голосования, сэр. Но не судьба человечества. Если желаете покинуть нас – пожалуйста, но кворум сохранится и без вас… Хорошо. У меня есть две просьбы. Первая адресована тем восьми, кто сказал «нет». Пожалуйста, слушайте меня внимательно. Я призываю всех и каждого из вас – понимаете, каждого из вас – изменить свое решение и ответить «да». У меня есть особая причина надеяться, что один из вас все-таки изменит свое мнение. Как, джентльмены? Даю вам одну минуту.

Они покачали головой. Кто-то что-то забормотал, но в основном все молчали, не сводя глаз с Вулфа. В его голосе теперь зазвучали некие новые нотки. Он достал часы и стал не отрываясь следить за ними. Через минуту убрал их в карман, поднял взгляд и вздохнул:

– Значит, я вынужден перейти ко второй просьбе. На этот раз, мистер Боуэн, она касается исключительно вас. Я прошу вас сказать «да». Вы, конечно же, знаете почему. Вы скажете «да»?

Все посмотрели на брокера, включая и меня. Он выдержал и это, однако уже не так стойко. Черт, он едва не заикался, отвечая на огонь Вулфа! Я бы сказал, справился на этот раз он удовлетворительно.

– Конечно нет. С какой стати? – Рот он так и не закрыл, по-видимому намереваясь что-то добавить, но в итоге передумал.

Вулф снова вздохнул:

– Мистер Боуэн, вы тупица. Джентльмены, я хотел бы вкратце объяснить вам, почему не сделал ранее того, что намереваюсь сделать сейчас. На то имелись две причины: потому что я не люблю вмешиваться в дела, которые меня не касаются, и потому что это дорого мне обошлось бы. Если уж быть точным, это обошлось бы мне в тысячу двести долларов, сумму платы мистера Боуэна, обозначенную в меморандуме. Кроме того, как я уже сказал, это не мое дело. Если кто-то подозревается в совершении преступления и мне предложена достаточная сумма, чтобы схватить его, я это сделаю. В этом и заключается мой бизнес. Я понимаю, что существуют и такие, кто задерживает преступников, в особенности убийц, без всякой платы. Полагаю, они занимаются этим забавы ради, что не столь уж и удивительно, принимая во внимание все те странные способы развлечений, к коим обращаются различные представители человеческого рода. Сам я предпочитаю другие методы борьбы со скукой, но этот единственный, к которому я прибегаю с целью не впасть в нищету. Я выслежу любого, если мне достаточно заплатят. Однако для выявления убийцы доктора Бертона меня никто не нанимал. Разоблачив и передав его правосудию, я потеряю тысячу двести долларов, однако гарантированно соберу бо́льшую сумму. Итак. Мистер Фаррелл, будьте так добры, пересядьте на другое место. Пожалуйста. А ты, Арчи, займи освободившееся кресло рядом с мистером Боуэном.

Я подчинился. Я и без того не спускал глаз с Боуэна с тех самых пор, как Вулф предложил ему ответить «да», а теперь на него и вовсе были устремлены взоры всех присутствующих. Никто не проронил ни слова. Брокер оказался в затруднительном положении. Упорно ходя вокруг да около, ограничиваясь лишь предположениями да намеками, однако не предъявляя обвинений напрямую, Вулф совершенно сбил его с толку. Другие лишь таращились на него, но помогать и не думали. Полагаю, он уже пытался решить, не пришло ли время вскочить и начать бурно выражать негодование. На меня Боуэн даже не взглянул, когда я сел рядом. Он по-прежнему не отрывал глаз от Вулфа.

Вулф занялся телефоном. Он действовал со своей обычной скоростью, неспешно, хотя ему и пришлось позвонить по трем номерам, прежде чем удалось застать нужного человека. Но в конце концов тот оказался у телефона. Во время его разговора никто даже не шелохнулся.

– Инспектор Кремер? Это Ниро Вулф. Да, я. Добрый вечер, сэр. Инспектор, не окажете ли мне услугу? У меня в кабинете гости, и времени на пространные объяснения нет. Полагаю, вам известно, насколько можно доверять любому моему уверенному заявлению. Хорошо. Не пошлете ли ко мне человека, а лучше даже двух, за убийцей доктора Лоринга Э. Бертона? Он у меня. Нет. Нет же. Прошу вас, с объяснениями можно подождать… Конечно же с доказательствами, какой же смысл в уверенности без доказательств… Всенепременно, приезжайте сами, если желаете. Безусловно.

Он повесил трубку, и Боуэн вскочил. Колени у него дрожали, равно как и его маленькие, похожие на женские ручки, за которыми я следил, чтобы он не выкинул номера. Я воспользовался тем, что он поднялся, и обшарил его сзади на предмет наличия пистолета. От моего прикосновения Боуэн вздрогнул и как будто совершенно позабыл, что́ собирался сказать Вулфу. Он повернулся ко мне и, ей-богу, взял и врезал мне ногой в подбородок. Я тут же вскочил, схватил его и толкнул обратно в кресло. Смерив его взглядом, я предупредил:

– Еще один дружеский жест вроде этого, и я тебе врежу.

Драммонд, сидевший по другую сторону Боуэна, счел за благо удалиться. Несколько человек встали.

– Сядьте, джентльмены, – произнес Вулф. – Уверяю вас, оснований для паники нет. Арчи, будь так добр, подведи мистера Боуэна поближе, я хотел бы видеть его получше во время разговора. Если придется подтолкнуть его, не стесняйся.

Я встал и велел брокеру подняться. Он не пошевелился и даже не поднял взгляда, лишь ломал руки. На лице и шее у него проступили пятна различных окрасок, и я удивился, не обнаружив среди них желтой. Мне пришлось повторить:

– Пошевеливайся, или я пошевелю тебя.

Сзади послышался голос Джорджа Пратта:

– Не надо показывать, какой ты крутой. Да ты только посмотри на этого бедолагу.

– Да? – Я не обернулся, так как не собирался упускать Боуэна из виду. – Это вас он лягнул в подбородок? Будете говорить, когда вас спросят.

Я схватил Боуэна за воротник и поднял, он не сопротивлялся. Признаю, вид у него был жалкий. Он постоял секунду, пытаясь оглядеть присутствующих, и проблеял:

– Друзья, вы понимаете почему… Если я сейчас ничего не отвечу на… На это нелепое…

Закончить он все равно не мог, поэтому я потащил его к Вулфу. Поставив стул, я усадил Боуэна, а затем и сам уселся на край стола Вулфа, чтобы не упускать Боуэна из виду. Двое-трое из компании тоже встали и подошли к нам. Вулф обратился к биржевому брокеру:

– Мистер Боуэн, мне совершенно не доставляет удовольствия продлевать ваш конфуз в присутствии ваших друзей, но нам в любом случае придется ожидать прибытия полиции, чтобы вас увели. Только что вы использовали слово «нелепое», могу я позаимствовать его у вас? Вы самый нелепый убийца из всех, кого я когда-либо встречал. Я не знаком с вами достаточно хорошо, чтобы сказать, в силу безмерной глупости или же исключительной беззаботности. Как бы то ни было, вы спланировали опаснейшее преступление так, словно придумывали безобидную салонную игру.

Я не просто насмехаюсь над вами. Я лишаю вас последних остатков надежды и смелости, чтобы совершенно вас сломить. Вы украли крупную сумму со счета доктора Бертона в вашей фирме. Механизм вашей кражи мне неизвестен – он выяснится, когда окружной прокурор изучит ваши бухгалтерские отчеты. Вы узнали, что доктор Бертон обнаружил кражу или же заподозрил ее, и явились в воскресенье к нему на квартиру попытаться уговорить его, но при этом разработали и альтернативный план – на случай, если уговоры не увенчаются успехом. Вы беседовали с Бертоном в его кабинете. Он отправился в комнату своей жены спросить, нравится ли ей Эстелла Боуэн настолько, чтобы сделать ей крупное пожертвование, на что та ответила отрицательно. Бертон вернулся в кабинет и сообщил вам ответ, однако в отсутствие хозяина вы достали его автоматический пистолет из ящика стола и убрали к себе в карман. Поскольку вы приходились ему близким другом, вам, вероятно, уже давно было известно, что он хранит там свое оружие. Если же нет, то вечером неделю назад, в этой самой комнате, вы слышали, как он всем нам поведал, что во время последнего визита к нему Пола Чапина, прежде чем выйти в приемную, Бертон достал пистолет из ящика. Хотите выпить?

Боуэн не ответил и даже не шелохнулся. Майк Эйерс подошел к столу с напитками, взял стакан ржаного виски и предложил его Боуэну, однако тот не обратил на него внимания. Эйерс пожал плечами и выпил сам. Вулф продолжил:

– Вскоре вы ушли, в двадцать минут седьмого. В приемной вас никто не провожал, а если Бертон и пошел с вами, то при выходе вы нажали кнопку на кромке двери, чтобы замок не запирался, и очень скоро вернулись в квартиру. Как бы то ни было, вы оказались в приемной один, Бертоны же полагали, что вы ушли. Вы прислушались. Ничего не услышав, подошли к телефону. Перчатки при этом вы держали в руке и, чтобы они не мешали вам во время звонка, положили их на стол. Однако, прежде чем вам удалось позвонить, вы услышали, как кто-то приближается из гостиной. Вы встревожились и побежали в укрытие, которое определили заблаговременно: ниша, скрытая портьерами, рядом с выключателем и двойными дверями. Вы укрылись вовремя, прежде чем мисс Бертон, дочь, прошла через приемную и покинула квартиру.

До вас дошло, что вы оставили перчатки на столе, и забеспокоились, поскольку они были вам нужны, чтобы не оставить отпечатков пальцев на пистолете. Кстати, вам не пришло в голову, что они останутся и на телефоне? Или вы их стерли? Не важно. Однако вы не кинулись за перчатками сразу же, поскольку вам понадобилось какое-то время, чтобы взять себя в руки после тревоги, вызванной появлением дочери. Вы выждали и, возможно, поздравили себя с тем, что так поступили, ведь почти сразу же услышали, как двойные двери снова распахнулись, а затем кто-то прошел по приемной и входная дверь открылась. Это оказалась Дора Чапин, прибывшая заняться прической миссис Бертон.

В воскресенье днем мистера Пола Чапина дома не было, и вернулся он уже под вечер. Сегодня утром телефонистка из дома номер двести три на Перри-стрит сообщила мне, что минут за пятнадцать-двадцать до прихода мистера Чапина ему звонили. Так что, по-видимому, где-то в шесть сорок вы выбрались из укрытия, забрали перчатки и попытались позвонить снова, однако в квартире Чапина не ответили. Вы вернулись в нишу, а через пятнадцать минут вновь попытали счастья. Вы, естественно, не знали, что этот ваш звонок – примерно без пяти семь – случайно совпал со временем появления мистера Чапина в холле дома на Перри-стрит, и телефонистка позвала его. Он ответил на звонок прямо с коммутатора, так что она слышала разговор. Должно быть, вам удалось весьма успешно сымитировать голос доктора Бертона, ибо мистер Чапин обманулся. Он поднялся в свою квартиру на несколько минут, а затем спустился вниз и на такси отправился на Девяностую улицу.

Позвонив Чапину, вы вернулись в свое укрытие и стали ждать – с учащенным пульсом, полагаю, и повышенным расходом запасов адреналина. И вы, должно быть, практически истощили последнее. Наверняка вам показалось, что Чапина пришлось ожидать долго, но с удивлением обнаружили, что с вашего звонка прошло всего лишь тридцать пять минут. Как бы то ни было, он явился, его впустила горничная, и он сел в кресло. Вы же старательно прислушивались, чтобы понять, занял ли он кресло, обращенное к вам спиной. Затем вы надели перчатки и взяли пистолет в правую руку, продолжая напряженно вслушиваться, чтобы уловить приближение доктора Бертона. Вы услышали, как он пересекает гостиную, и в тот миг, когда раздался звук поворачиваемой ручки, начали действовать. Здесь, признаюсь, вы продемонстрировали расторопность и точность. Высунув левую руку из-за портьеры, вы нащупали выключатель и нажали на него. Приемная погрузилась в темноту, за исключением тусклого света, проникавшего из гостиной, когда доктор Бертон открыл дверь. Тогда вы выскочили из укрытия, подбежали к сидящему в кресле Чапину и спихнули его на пол. С калекой-то не так уж тяжело справиться, а, мистер Боуэн? К этому времени доктор Бертон успел подойти достаточно близко, и вы выстрелили в него практически в упор – света из гостиной оказалось вполне достаточно, чтобы попасть в жизненно важные органы. Вы сделали четыре выстрела, а потом бросили оружие на пол, закрыли двойные двери и покинули квартиру. Вы побежали к лестнице и потом вниз. Надо было преодолеть всего-то четыре этажа и еще один до подвала, а затем короткий коридор до черного хода. Вы полагали, что, даже если и натолкнетесь на кого, особой опасности это представлять не будет, поскольку вина Пола Чапина окажется столь очевидной, что никого за пределами квартиры и расспрашивать не станут.

Что ж, мистер Боуэн, вы допустили множество ошибок, но ни одна из них не была столь идиотской, как ваша исключительная уверенность в очевидной виновности Чапина, поскольку она-то и породила остальные. Почему, черт возьми, вы не включили свет снова, когда убегали?! И почему не подождали, пока Бертон и Чапин не переговорят минуту-другую, и только потом не начали действовать? Вы могли бы сработать много лучше. Следующая ваша непростительная оплошность заключалась в том, что вы беспечно забыли перчатки на столе. Я понимаю, вы были настолько уверены, что в виновности Чапина даже не усомнятся, что решили, будто все остальное уже не важно. Вы сработали хуже новичка и проявили себя полнейшим ослом. И я говорю вам, сэр, что ваше разоблачение чести никому не принесет, и меньше всего мне. Пф!

Внезапно Вулф замолчал и повернулся позвонить Фрицу, чтобы тот принес пива. Все это время Боуэн так и сяк ломал пальцы, но теперь замер, сцепив их вместе. Его всего трясло – он просто сидел и трясся, у него не осталось ни мыслей, ни нервов, ни выдержки, ничего, кроме животного страха.

Леопольд Элкус встал в метре от Боуэна и уставился на него. У меня возникло ощущение, будто хирург забавляется мыслью вскрыть брокера и посмотреть, что у того находится внутри. Появился Майк Эйерс с очередным стаканом, но на этот раз не для Боуэна, а протянул его мне – я и выпил. Эндрю Хиббард подошел к моему столу, снял трубку и назвал телефонистке свой домашний номер. Драммонд что-то пищал Джорджу Пратту. Николас Кэбот обогнул сидевшего на стуле Боуэна, подошел к Вулфу и сказал ему – недостаточно тихо, чтобы я не услышал:

– Я ухожу, мистер Вулф. У меня назначена встреча. Хочу заметить, что нет никаких причин, по которым вы не можете получить тысячу двести с Боуэна. Это юридическое обязательство. Если желаете, я буду только рад заняться сбором платы, и совершенно бесплатно. Дайте мне знать.

Да уж, палец этому адвокату в рот не клади.

Глава 22

Через три дня, в четверг в полдень, у нас появился посетитель. Я только что вернулся из банка, внеся там крупный и объемистый вклад, и теперь сидел за столом, предаваясь мыслям о небольшом отдыхе в виде дневного сеанса кино. Вулф сидел, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, неподвижный и безмолвный, словно гора, вероятно размышляя над меню на ланч.

В дверях возник Фриц и объявил:

– К вам посетитель, сэр. Мистер Пол Чапин.

Вулф приоткрыл глаза и кивнул. Я развернулся в кресле и встал.

Калека проковылял в кабинет. Стоял солнечный денек, и благодаря яркому свету из окон мне удалось разглядеть его лучше, чем прежде. Оказалось, глаза у него вовсе не такие светлые, как я полагал, скорее, они имели оттенок тусклого алюминия. Кожа не была мертвенно-бледной, а походила на выцветшую, выделанную кожу и на вид представлялась жесткой. Он лишь мельком взглянул на меня, пока со стуком продвигался к столу Вулфа. Я поставил для него кресло.

– Доброе утро, мистер Чапин. – Вулф почти полностью открыл глаза. – Не желаете присесть? Прошу вас… Спасибо. Мне вправду неловко видеть, что люди стоят передо мной. Позвольте поздравить вас с освобождением. Если бы я провел три дня в Гробницах, как вы, от меня остался бы лишь призрак, жалкие остатки. Как там кормили? Полагаю, ужасно?

Калека пожал плечами. Он явно не был расположен к болтовне. Чапин сел, словно на насест, на самый краешек кресла, которое я поставил ему, и оперся обеими руками на набалдашник трости. В его алюминиевых глазах было столько же выражения, сколько и положено иметь алюминию.

– Я сел из вежливости, – ответил он. – Чтобы не причинять вам неудобств. Лишь на мгновение. Я пришел за парой перчаток, которые вы вытащили из моей шкатулки.

– А-а! – Глаза Вулфа окончательно открылись. – Значит, ваши блаженства исчислены. Вот как!

– К счастью, – кивнул Чапин. – Могу я получить их?

– Еще одно разочарование, – вздохнул Вулф. – Я полагал, вы взяли на себя труд заглянуть ко мне, чтобы выразить свою признательность за то, что я спас вас от электрического стула. Но вы ведь, конечно же, благодарны?

Чапин скривил губы:

– Я признателен настолько, насколько вы и ожидали от меня. Так что не будем тратить на это время. Могу я получить перчатки?

– Можете. Арчи, будь так добр.

Я достал перчатки из ящика своего стола и вручил их Вулфу. Он подался вперед в кресле, чтобы положить их перед собой на стол, аккуратно одну на другую, и разгладить. Чапин не отрывал взгляда от перчаток. Вулф откинулся назад и снова вздохнул:

– Видите ли, мистер Чапин, я так и не воспользовался ими. Я взял их из вашей шкатулки, чтобы в понедельник вечером продемонстрировать, что размером они почти подходят мистеру Боуэну, и таким образом объяснить, как Дора Чапин, ваша жена, могла принять перчатки мистера Боуэна за пару миссис Бертон. Но поскольку он поник, словно дендробиум с корневой гнилью, необходимости в этом не возникло. Далее, – Вулф ткнул пальцем, – я не ожидаю, что вы поверите, и все же я и вправду почти не сомневался, что ваше знание содержимого той шкатулки позволит вам заметить отсутствие одного из ваших сокровищ, поэтому-то и не вернул перчатки. Оставил их у себя. Я хотел повидаться с вами.

Пол Чапин ничего не ответил, оторвал руку от трости и потянулся за перчатками. Вулф покачал головой и немного отодвинул их от него. Калека вскинул голову.

– Всего лишь немного терпения, мистер Чапин. Я хотел повидаться с вами, потому что обязан принести вам извинения. Надеюсь, вы их примете.

– Я пришел за перчатками. Извинения можете оставить при себе.

– Но глубокоуважаемый сэр! – Вулф снова пустил в ход палец. – Позвольте мне, по крайней мере, описать свой проступок. Я хочу извиниться за подделку вашей подписи. – Чапин поднял брови, а Вулф повернулся ко мне. – Экземпляр признания, Арчи.

Я подошел к сейфу, достал из него признание и вручил Вулфу. Он раскрыл его и протянул Чапину. Я вновь уселся на свое место и ухмыльнулся Вулфу, однако тот притворился, будто не заметил, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, сложил пальцы на животе и вздохнул.

Чапин перечитал признание дважды. Сначала взглянул на него равнодушно и быстро пробежал глазами, затем искоса посмотрел на Вулфа, чуть скривил губы и перечитал признание вновь, уже не так быстро.

Наконец швырнул его на стол.

– Потрясающе! – объявил он. – Изложенное в подобной манере – прозаично, без прикрас – и звучит все же потрясающе. Не так ли?

Вулф кивнул:

– Сдается мне, мистер Чапин, вы приложили массу усилий ради прискорбно скудного результата. Вы, конечно же, понимаете, что этот документ был мне необходим, чтобы произвести впечатление на ваших друзей, и, зная, что вы ни за что не подпишете его для меня, мне пришлось вывести вашу подпись самому. За это я и желаю извиниться. Возьмите ваши перчатки, сэр. Насколько я понимаю, мои извинения приняты.

Чапин взял перчатки, ощупал их, убрал во внутренний нагрудный карман, вцепился в подлокотники кресла и поднялся. Он стоял, опираясь на трость.

– Так вы знали, что я не подпишу подобный документ? Откуда?

– Потому что я прочитал ваши книги. Я разглядел вас. Познакомился с вашим… скажем так, с вашим неукротимым духом.

– У вас есть другое название для него?

– Множество. Ваше ужасающее инфантильное упрямство. Оно наградило вас искалеченной ногой. Наградило женой. И почти наградило вас двумя тысячами вольт напряжения.

– Значит, вы прочли мои книги, – улыбнулся Чапин. – Прочитайте и следующую. Я выведу вас в ней… Главным героем.

– Естественно. – Вулф открыл глаза. – И конечно же, я погибну при трагических обстоятельствах. Предупреждаю вас, мистер Чапин, меня это возмущает. Крайне возмущает. Мне глубоко претит насилие во всех его проявлениях. Я пойду на все, чтобы убедить вас…

Он взывал к пустоте или, по крайней мере, лишь к спине калеки, уже ковылявшего к двери.

На пороге Чапин обернулся – достаточно, чтобы мы увидели его улыбку и услышали:

– Вы умрете, сэр, самым отвратительным способом, какой только сможет придумать ужасающее инфантильное воображение. Обещаю вам.

Он вышел.

Вулф откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Я сел. Позже я позволил себе ухмыльнуться при мысли о грядущей ужасной судьбе Ниро Вулфа, но в тот момент мысленно вернулся в понедельник и принялся перебирать подробности различных событий. Вспомнил, что во время моего отъезда к миссис Бертон Вулф в прихожей обсуждал с Фрицем содовую воду, а когда я вернулся, он отсутствовал, равно как и седан. Но находился он отнюдь не в Гробницах на встрече с Чапином. Нет, он и не думал выходить из дому. Седан отправился в гараж, а Вулф – в свою комнату, вместе с пальто, шляпой, тростью и перчатками, попивать пиво в мягком кресле. Без четверти четыре оттуда-то он и позвонил мне, велев отвезти шкатулку миссис Чапин, чтобы обеспечить себе возможность для мнимого возвращения. Конечно же, Фриц был в этом замешан. Значит, он дурачил меня тоже. А Хиббард весь день скрывался на третьем этаже…

М-да, они выставили меня посмешищем. Меня!

Я заявил Вулфу:

– Я собирался пойти в кино после обеда, но теперь не могу. Мне предстоит работа. Придется обдумать кое-какие предложения Полу Чапину для его следующей книги. Моя голова полна идей.

– Вот как. – Туша Вулфа наклонилась вперед, чтобы позвонить насчет пива. – Арчи… – Он серьезно кивнул мне. – Твоя голова полна идей? Даже моя насильственная смерть не слишком высокая цена за столь редкий и благостный феномен.

Примечания

1

В устной форме (лат.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Луис Адамич (1899–1951) – американский писатель и переводчик словенского происхождения, друг Рекса Стаута; по-видимому, именно влиянием Адамича на Стаута Ниро Вулф и обязан своим черногорским происхождением. Альфред Росситер (1882–1960) – американский психолог, муж Рут Стаут-Росситер (1884–1980), сестры писателя; скорее всего, названная книга – вымышленная.

3

Местное марочное вино (фр.).

4

Эдмунд Спенсер (1552–1599) – английский поэт Елизаветинской эпохи, старший современник Шекспира.

5

Аллюзия на библейский стих: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие» (Мф. 19: 24; Мк. 10: 25; Лк. 18: 25).

6

Ремесло (фр.).

7

Здесь, как ясно будет далее, обыгрывается двойное значение английского слова «man» – «человек» и «мужчина».

8

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт 1, сц. V. Перевод Аполлона Григорьева.

9

В силу занимаемой должности (лат.).

10

Андреа Мантенья (ок. 1431–1506) – итальянский художник, в отличие от большинства других классиков итальянского Ренессанса писавший в жесткой и резкой манере.

11

По-видимому, автор подразумевал не мальпигиевы тельца, находящиеся в почках и селезенке, а мальпигиев слой кожи – грубо говоря, эпидермис.

12

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт 2, сц. II. Перевод Аполлона Григорьева.

13

Эпуортская лига – методистское молодежное общество, основанное в 1889 г.

14

«Пинки» в английском имеет значение как «розовый», так и «сыщик».

15

Эллис Хэвлок (1859–1939) – английский врач, один из основоположников сексологии как научной дисциплины.

16

Черт, дерьмо и т. п. (фр.).

17

Официальный праздник в США с 1926 г. в память о перемирии между Антантой и Германией 11 ноября 1918 г., положившем конец Первой мировой войне. С 1954 г. отмечается как День ветеранов.

18

Гробницы – разговорное название Манхэттенской тюрьмы предварительного заключения.

19

Имеется в виду Кнуд Великий (994–1035) – король Дании, Англии и Норвегии. По легенде, устав от лести и подхалимства придворных, в ответ на слова одного из них, что король мог бы требовать покорности даже у моря, продемонстрировал невозможность этого.

20

Генри Мортон Стэнли (1841–1904) – знаменитый англо-американский путешественник и исследователь Африки, в 1872 г. обнаруживший пропавшего несколькими годами ранее Давида Ливингстона (1813–1873), шотландского миссионера и исследователя Африки.

21

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. М. Антоновского.

Content

Рекс Стаут
Лига перепуганных мужчин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания