Ольга Ворон

Сезон охоты на единорогов

Глава 1

Тилимилитрямцы

— Хочешь, я угадаю твоё имя?

Звонкий мальчик-колокольчик в коротких шортиках прыгал на одной ноге по полянке. Он смешно подрыгивал согнутой ногой и тряс вихрастой рыжей головой. Огонёк. Глупый огонёк на лучине.

— Хочешь? Я угадаю! Хочешь?

Он то ли убеждал, то ли уговаривал, при этом, ухитряясь делать это так громогласно! Он очень хотел, чтобы его заметили.

Я заметил. Тяжело не обнаружить, когда нечто медное с ног до головы крутится рядом и, не переставая, талдычит одно и то же. К тому же мотаясь так близко и неустойчиво, что периодически приходиться ловить себя на вялых мыслях о том, что же нужно будет делать, если эта Чуда свалиться. А ещё пацанёнок досадно мешал вкушать полуденное солнце, то полностью закрывая его, то открывая так, что оставалось только недовольно жмуриться от неожиданности.

Я крякнул, прочищая горло, и лениво согласился:

— Угадай…

Вихрастый, как подломленный, рухнул рядом со мной, ещё в полёте скрестив ноги. Пришлось окончательно открыть глаза. Лицо у него было счастливым. Нет, не потому, что взрослый обратил на него внимание и разрешил поиграть, нет. Просто есть такие детские лица, которые словно светятся изнутри, будто хелуиновская тыковка. А этот Чудо словно и был такой тыковкой — рыжий, вихрастый, с сверкающими карими глазёнками, загорелый, будто прожаренный летним солнышком. И даже с веснушками — будто мелкими пятнышками на свежеиспечённом блинке.

— Дай мне руку!

Он требовательно протянул ко мне свою ладошку на невозможно тонкий ручке — словно амулет на гайтане. Ничего не оставалось, как только выполнить необходимое условие. Не смотря на то, что было лениво даже шевелиться, пришлось приподняться на локте и протянуть ему руку. Хмуро подумалось о том, что в мою широкую ладонь можно завернуть с десяток таких маленьких детских ручонок. Пацанёнок жадно сцапал мои пальцы и потянул к себе с искренностью желания действия. Задумчиво уставился в линии жизни, нахмурился, поводя пальцем по шершавой коже. И сразу вспомнилось старое, неизбывное — «сорока-сорока кашу варила, деток кормила». Пришлось самому нахмуриться, прогоняя детство из глаз, и посмотреть на свою руку. Ничего там не было. Обычная ладонь. Однажды пожжённая. Дважды раз поломанная в разных местах. С посечёнными мышцами. Обычная. Во всяком случае, имя там точно не написано.

— Борислав! — наконец уверенно и весомо, словно взрослый, сказал мальчишка и посмотрел мне в глаза, застенчиво и робко улыбнувшись.

А вот мне стало не до улыбок. Тело подобралось для боя сразу. А вот сознание, расслабленное от долгожданного отдыха и невесёлых мыслей, догнало чуть позже. Я коротко вдохнул, напрягаясь, и насторожено оглядел мир вокруг. Где-то хватило взгляда, где-то подключилось внутреннее зрение, но окружающий мир я просканировал тщательно. Никого.

Ни тренированных тархов, ни ярых ведов, ни даже слабеньких вешев. Тишина и спокойствие мира такое, что кажется запредельным. То ли я совсем ослаб и потерял чуйку, то ли тут действительно никого нет. Тогда откуда тут он? Рыжий малец с нечеловечьим уменьем.

— Ауу! — позвал Чуда.

Но я уже упёр взгляд себе в ладонь. Нет, конечно. Имени там не было. И быть не могло. Но вот это рыжее бестолковое Чуда сумел его оттуда вытащить. Не угадать, нет. Сложно угадать такое имя — редкое среди людей, да и среди нас, чуждых тут, не частое. А вот нашёл он его там — и никуда от этого не деться.

— Ну? — спросил он, наконец, видя, что я глубоко ушёл в себя.

— Угу.

— Что «угу»? — ловко наклонился он, загородив своей головёнкой мою ладонь и заглядывая мне в глаза снизу вверх.

Стало понятно, что это недоразумение в покое не оставит.

Пришлось убрать руку и сесть.

Река сверкала нестерпимо. Сверкала и манила. В такой жаркий день хотелось залезть в неё и не высовываться. Чувствовать, как ласкает натруженное и зажатое тело вода, ощущать, как уходят в небытие застарелые тревоги. Но это всё фантазии. Мечты, мечты. Пока рана окончательно не затянется — рисковать не стоит. Да пока не подживут ожоги. Эдак дня два. Поэтому приходится только загорать. Доброе солнце весьма полезно для восстановления. А ещё полезен покой. Который исчез одновременно с появлением Чуды.

— Ладно. Я — Борислав. А ты? — вздохнув, незаметно оглядываю местность на предмет приближения других незваных Чуд.

— Я — Танистагор! — гордо заявляет он, пытаясь выпрямиться и сделать спину идеально прямой, будучи в весьма неудобной для этого позиции — сидя на заднице со скрещенными ногами. Кажется, такую позицию принято называть «сидение по-турецки».

Морщусь. Выдумщик! Хотя… Выдумщик-то выдумщик, но вот храмовое имя моё он угадал верно. Значит, стоит и к этому заявлению относится серьёзно. Мальчик — не из простых, хоть и вовсю дурачиться.

— И откуда ты взялся, Танистагор?

— Оттуда! — небрежно машет он рукой за спину.

«Оттуда!» — ближайшая деревенька? Или город? Или там Ворота, о которых я не знал? Что за «оттуда», где живут Чуды с умением угадывать имена?

— А ты откуда? — свешивается на бок рыжая любопытная головёнка.

— Оттуда! — отвечаю я и честно показываю на лес, где стоит моя палатка. Саму палатку с опушки не видно, но направление выдерживаю точно. Формально не лгу — пришёл я в эти места уже два дня как и, можно сказать, основательно обосновался. Так что местоположение палатки можно считать моим временным домом.

— А ты кто? — сыпется следующий вопрос.

Чуда неугомонен и бездонен. Он даже просто сидя рядом не способен оставаться в покое. То рожицу кривит, то пальцы сплетает-расплетает, то почешется, то потянется. Просто «энерджайзер» во плоти! Только розовых ушек заячьих не хватает! Отвязаться от него так просто не получиться.

Я ещё раз оглядел мир вокруг.

— Турист, — наконец предполагаю я несколько с сомнением. Человек, который смог по руке назвать моё храмовое имя, о котором уже забыло большинство знакомцев, вряд ли удовлетвориться таким нелепым самоопределением.

— Ну да! — хитро щурясь, хмыкает Чуда и делает жест стряхивания чего-то с ушей. — У меня сегодня нет аппетита на макароны, Борислав!

Что ж. Понятно. И не только то, что сойти за стороннего не получится. Главное иное — малец приучен разговаривать с взрослыми из позиции равного. Он не был в детсаде, не учился в школе, не ездил по детским лагерям или санаториям, его не загоняли в рамки послушания какие-либо из человечьих структур. Нет. Этот пацан обучался или ещё обучается в Храме.

Я развёл руки. И извиняясь, и признавая его право общаться так.

— Ну и кто я тогда?

— Ты — рыцарь-странник из Светлого ордена! — проникновенно и немного покровительственно говорит Танистагор и, укладываясь рядом, закидывает руки за голову и начинает мечтательно рассматривать редкие облака. — Ты по земле ходишь и свершаешь добрые подвиги.

— И какие же? — тихо интересуюсь я.

— Всякие, — вздыхает Чуда. — Освобождаешь принцесс и просто девушек от плена разных тварей. Со злыми рыцарями сражаешься на честных поединках. Добрые силы защищаешь. Драконов всяческих от людей спасаешь…

«Драконов спасаешь…». Чуда всё также счастливо смотрит в облака, а я уже почувствовал, что рассудок по барабанным перепонкам висков выстукивает «СОС». Пацанёнок просвещён! Просвещён настолько, что нет сомнения в его уровне знаний! А таких никогда не оставляют без охраны.

С трудом подавив в себе желание вскочить с места и рвануть в ближайшие кусты и далее — в лес, я снова затравленно огляделся. Вокруг тихо. Слишком тихо. Солнечно, мягко и пушисто. Так, что даже думать о плохом не хочется. Чуда лежит на густом зелёном склоне рядом со мной и задумчиво щурится в небо. Почудилось скрытое напряжение в веках и, совершенно несознательно, я поднял голову вверх. А вдруг чего? Ничего. Просто облака. В форме лошадок… Два десятка аккуратненьких белых лошадок, скачущих куда-то на восток.

«Облака-аааа, белогривые лошадки…»

Значит, мальчик — вед. Ярый маг, силой своего воображения меняющий очертания реальности. Редкая птица даже в нашем кругу, не то что здесь, среди людей, в пасторальной картинке летней лесостепи средней полосы России.

Вот так просто, отдыхая у реки встретиться с тем, кого в иное время не увидишь, даже пожелав.

— Хорошо, — вздыхаю вполне искренне и соглашаюсь: — Я — рыцарь-странник… А ты кто?

Танистагор приподнимается на локтях, копируя мою позу, и задумчиво оглядывает меня. Поверю — не поверю?

«Интересно, в какой школе учат ведов так подстраиваться под тарха позицией?..» — мелькает мысль, и Чуда тут же теряет сосредоточенность. Несколько мгновений активно гримасничает, и, наконец, с чувством чихает. Хлопает глазищами, стараясь понять, с чего бы это? Н-да. Пацан просто Чуда! И то, что он умеет, у него явно от Бога. Хотя это совсем не означает, что дар мальчишки не подвергли огранке умелые поводыри.

— Так кто же ты, Танистагор? — переспрашиваю, снова направляя разговор. — Я — странник. А ты, получается, местный абориген, да? Или какой-нибудь потерянный принц? Или сам король Артур? — подначиваю я, и Чуда плотно сжимает губы. Обидеться — не обидеться? Подувшись секунду, Танистагор фыркает и лениво машет рукой:

— Фигня! Что ты как маленький, в самом деле!..

Ладно. Проглотим и это.

Помолчали вместе. Синхронно проглатывая взаимные уколы.

— Ну?

Танистогор стрельнул глазами, определяя уровень моей готовности к его признанию, и спокойно сообщил:

— Я — повелитель единорогов.

Если бы он сказал, что является ведущим Владыкой Храма Руевита, я бы так не поперхнулся! Я-то уже был готов услышать его признание о причастности к Чуждым и о том, что он призывает тарха себе на служение! Был готов… Наверное потому, что к этому постоянно готов любой справный тарх. Просто для того, чтобы не ошибиться, когда чья-то боль беззвучно позовёт. Просто потому, что, как и сотни других одиночек, устает от никчёмности стоящего в потоке чуждого. Никчёмности внезапно оказавшегося в одиночестве, в обратной стороне свободы. Но Чуда оказался выше всего этого.

— В каком смысле — Повелитель? — переспрашиваю задумчиво, и сам отмечаю, что голос зажат от внезапно оформившейся под сердцем грусти. Если это чувствую я, то пацан тем более почует.

Танистагор приподнимается, смотрит на меня, пытаясь в лице отыскать причину внезапного изменения настроения. Её там нет. Во всяком случае, для Чуды. Нужно быть высокого уровня профессионалом иллюзии для того, чтобы читать в сердце тарха. Пусть даже такого усталого и оторванного от корней, как я.

— Повелитель, значит повелитель… Ну чё непонятного? — хмуро отвечает мальчик и отводит взгляд.

Приходиться подстраиваться самому. Одновременно с этим, не выпуская из контроля местность — что ещё мне приготовит сегодняшний день?

— Понимаешь ли, Танистагор… Это не так уж и понятно, — терпеливо начинаю объяснять маленькие тонкости правил статусов. — Вот король — это тот, кто имеет власть издавать законы, которым следуют все его подчинённые. Звание короля передаётся по наследству и молодому королю достаётся власть, имущество и люди, вне зависимости от его внутренних качеств… Вождь — это тот, кого выбирают из круга таких же за ум, смелость и правильность, а потом все ему подчиняются, потому что он признаётся всеми самым лучшим. Это звание по наследству не передаётся… Командир — это тот, кого назначают более высокие начальники. При этом, командир, как правило, всё-таки тоже, как и вождь, отличается умом и смелостью… А вот кто такой Повелитель, мне не понятно.

Так. Объяснил…

Чуда уставился на лес на другой стороне реки и задумчиво начал почёсывать босой пяткой по голени. По-видимому, вопросом о том, кто такой Повелитель, он ещё не задавался.

— Я не знаю, кто такой Повелитель, — наконец признаёт Чуда, — Единороги меня выбрали, моё звание не передаётся по наследству, но я не Вождь. Потому что не единорог. То есть, я не такой, как они, меня среди своих не выбирали и поэтому я не могу быть вождём. Но я и не командир, потому что меня никто не назначал… Кто я тогда?

Он оборачивается, вопросительно приподнимая рыженькие выгоревшие брови, но готовый ответ застревает во мне. Зато совершенно неожиданно вырывается наружу движение. Вспархивает из центра грудной клетки и рвёт пространство.

Всем весом прижимаю пацана к земле и выдираю из-под брошенной рядом рубашки пистолет. Один момент, и пуля срывается в реальность, чтобы помериться скоростью с возможностями Чуждого. Уже отправив металлическую пилюлю в полёт, вижу, что она не успевает. У тарха, сумевшего так незаметно подкрасться ко мне, способности, вызывающие восхищение. Но восхищаться буду позже, позже… Странно, что чувства Присутствия нет — либо противник весьма высок по уровню, либо идёт под прикрытием мага.

Тёплая мокрота набухла меж рёбер, лопнула и потекла тонкой струйкой. Чёрт! От резкого движения рана всё-таки разошлась. Ну, да, как-нибудь… Не впервой! Успеваю заметить, как синий силуэт бросается в сторону вниз и ощущаю обнажённое заряженное оружие. По мою душеньку!

Одним движением руки скатываю Чуду в комок — голову к ногам — и отшвыриваю назад, с обрыва в реку. Положение колобка поможет ему сберечь позвоночник при падении, а нахождение ниже линии перестрелки спасёт от попадания шальных пуль.

Не успев пискнуть, Чуда сваливается в воду, поднимая тучу брызг. Падение оказывается таким сильным, что вода мстит мне — капли взлетают и обдают спину. Футболка становиться мокрой. Но это даже хорошо. Потом легко будет себе доказать, что это всего лишь вода. Вода, а не холодный пот. Если будет это самое «потом».

Противник быстро меняет место залегания, оставаясь незаметным — он где-то выше по склону. Сочная у воды, местами высокая трава закрывает обзор, а вынужденное положение не позволяет расслабить шею и корпус. Энергия зажимается где-то на уровне плеч и не может свободно протекать в руки. Напрягаюсь. Не та у меня позиция, чтоб терять время! Вращением корпуса вбуравливаюсь в пространство. Там, где только что был, остаётся фантом — это позволит перекрыть мгновение на уход от выстрела. Конечно, если мне повезло, и мой противник пришёл без магической поддержки…

Земля и грязно-изумрудные брызги садятся на кожу лица в момент переворота. Вовремя я! Стреляю, не видя цели, — только на послезвучие. И чувствую — не попал. Логично. Противник уже где-то правее. Оттуда сквозит холодом опасности. А больше ничего и не указывает на то, что он менял своё местоположение. Хороший мастер. А значит не лежать бревном, не лежать!

Одним рывком подтягиваясь на руках, скольжу вдоль земли. Если останусь в живых, кожа будет гореть — это, ведь, только кажется, что не касаюсь поверхности!

Бац! Выстрел вновь почти нащупал меня…

Замер даже не потому, что напугался — земля брызнула возле головы и осыпала волосы — а потому, что прочувствовал, что любое движение сейчас будет фатально лишним…

О, Небеса!

Из воды выкатился на берег бешено орущий Чуда!

Он проделал это на максимуме своих возможностей. Выскочил из воды и на четвереньках полез-пополз по обрыву наверх… Орущий, мокрый, озверевший, но дрожащий скорее от напряжения перед происходящим, чем от холодной воды или неожиданного купания. Вот так на карачках и побежал, на большой скорости не сумев подняться, но ещё пытаясь…

— Жааааняаааа!

Мать твою!..

Повалить?

Далеко!

Загасить?

Поздно!

Отвлечь на себя?..

Со всей дури вращаюсь в сторону от пацана и рывком рук заставляю тело воспарить над твердью. Стопа привычно выстреливает вперёд и отжимает корпус. Вожу стволом. Стою на одном колене. Как собачий столбик.

Сейчас как прилетит привет с отправкой в небытие…

Противник оказался на колене в позиции изготовки почти одновременно со мной. Я довернулся, в его сторону направив взгляд и ствол, и… И стало совсем туго.

Танистагор выпрямился точно по лини огня. Как раз под пулю.

Сделать большее я не смогу… Я пытался! Но это — Судьба.

В голове пронеслась последовательность действий — нужно успеть сразу после того, как в голову Чуды ударит пуля, сделать ответный выстрел и уйти вниз, пока тело будет сваливаться… Положить Подобного с одного попадания я уже не надеялся.

Танистагор заорал сумасшедше и, повернувшись, побежал к моему противнику. Нелепо размахивая руками и прихрамывая на ушибленную ногу.

Выстрела не последовало.

Над мушкой, в редкие мгновения, когда корпус Танистагора уплывал в стороны, освобождая линию огня, связавшую нас, я видел, как перекошено от напряжения лицо моего противника. Появилось у меня странное чувство, что стрелять в пацана он не будет. Возможно, по тем же нравственно-этическим причинам, что и я.

Чуда почти добежал до противника, но вдруг… Остановился. Нелепо выпрямился. Схватился за горло обоими руками. Тощие ноги подогнулись, и он упал на спину, будто отброшенный с пути неожиданным препятствием.

Мгновенно моё внимание привлекла одна точка… Дуло. Холод свёл пах, спазмом скрутил низ живота и пополз по позвоночнику вверх. Только спустя миг, расконцентрировав зрение, смог узреть на лице противника ту же замороженность. Вроде бы ничто в лице не меняется — решительность, спокойствие, напряжение… Только меньше цвета. Почти черно-белое изображение. Серые лица. Серые лица двух кретинов, уставившихся в стволы друг друга.

Два лопуха на одной грядке, блин.

И тут я сообразил, что Танистагор рухнул не потому, что мой противник оказал на него какое-то воздействие. Этого не требовалось. У мальчика начался припадок. Может быть, происходящее слишком сильно подействовало на его неокрепшую психику. Возможно, как талантливый, но не доразбуженный вед, он не смог заглушить волны противостояния реальности. Возможно, он просто был с рождения болен. Всё возможно.

Периферийным зрением я видел за тёмным силуэтом пистолета и своими кистями, как пацанёнка корёжит, как он хрипит, стараясь сделать вздох, и как быстро синеют ногти. По воле глупого сознания, я очень хорошо увидел именно их — маленькие пластинки с синеющими ободками, будто нерадивый школьник по недомыслию расковырял стержень авторучки и облил пальцы чернилами так, что теперь они не отмываются.

А два сильных, но глупых взрослых человека замерли напротив друг друга и без слов смотрели на то, как мальчик задыхается. Молча. Измеряя в напряжении мгновения. Не спуская взглядов с чёрных дыр, затягивающих жизнь. И метался в пустом черепе гулким набатом вопрос: «Что делать?». Вопрос, на который не находилось ответа.

У Танистагора появилась на губах пена.

И в тот же миг я понял, что ответ на вопрос существует. Только это не мой ответ…

Боец закусил губу, опустил ствол и рванулся к Чуде. Сел на напряжённо выгибающееся в припадке тело, бросил оружие и руками сжал голову мальчика. Пальцами залез в раскрытый в едва слышимом полухрипе-полусвисте рот и потянул язык. Наработанными жестами пробежал по точкам реанимации и растёр сведённое горло… Когда стал слышен стон, тарх аккуратно прижал голову мальчика к земле, прислонился к ней и тихо и быстро зашептал что-то на ухо пацанёнку. Что — мне слышно не было. Но в интонациях сквозила настоящая ласка. Словно отец над кроватью засыпающего сына. Молитва тарха о жизни дорогому существу. Редкая молитва, дороже других слов воинов в нашей судьбе.

Минута. Две. Три… Пять…

«…Раз — ромашка! Два — ромашка! Три — ромашка! Пять!..

…А я четвёртую сорвал…»

Танистагор задышал свободнее и, кажется, провалился в сон. Веки его смежились, кожа порозовела, а пальцы перестали трепетать. Значит, всё хорошо. Будет жить!

Я с невыразимым чувством облегчения посмотрел, как подобный мне — тарх — приподнимается на четвереньки над телом Чуды. Значит, он тоже считает, что всё обошлось…

Хорошо!

И тут боец поднял на меня лицо. Медленно. Так, чтобы неловко не вызвать пулю ожидаемую сейчас, но, всё равно, как всегда, неожиданную. Серое уставшее лицо с огромными холодными глазами. Ещё медленнее мой противник выпрямился. Да так и остался стоять на коленях над мальцом, опустив безоружные руки и устало смотря в ствол. Он проиграл. И был готов умирать. Может быть, ему было тоскливо, что жизнь его уходит за жизнь пацанёнка. А может быть и нет…

Явно для того, чтобы облегчить мне выбор в благодарность за отсрочку, спасшую жизнь мальца, он отвёл взгляд. Отстранённые синие глаза потонули в небе. В небе, в котором ещё десять минут назад летели белогривые лошадки — облака…

А я по-новому посмотрел на своего противника.

Молодой.

Бесстрашный.

Загнанный.

Уставший.

Готовый к смерти… За то, что ему действительно дорого.

— Трям! — Сказал я и опустил ствол.

Глава 2

Мы с тобой одной крови

Это было непростительной глупостью!

Беззвучно высказывая себе за ошибки «по первое число», я двумя палочками тащил из костра банку тушёнки. Задача усложнялась тем, что банку перед подогревом открыл для профилактики взрыва, и благополучно проморгал момент начала кипения. А теперь вынужден прятать кисти в рукавах от вовсю летящих брызг. Почти вытащив банку с углей, сообразил, что в суете вечера забыл закрутить у банки крышку, чтоб потом просто подцеплять её за изгиб. Как-то не клеится сегодня день. Старею, что ли?

Поставил банку остывать и подкинул на угли веток — теперь нужен огонь для согрева воды под чай. Когда пламя разгорелось и осветило пространство, достал прочую снедь, не нуждающуюся в подогреве. И набор — кружку, ложку, миску, ножик. Как бы там не сложилось дальше, сколько бы времени мне не пришлось ещё мотаться по лесам, но не следовало терять человеческий облик и навыки поведения в обществе. Только памятуя об этом, я перевалил горячую тушёнку в миску и нарезал хлеба. Вот теперь можно при желании и наличии накинуть на колени салфеточку и разлить вино по бокалам. В наличии не было ни самого наличия, ни желания.

Тушёнка парила на ложке, но класть её в рот не возникало никакого желания. Задумчиво смотрел на кусок мяса растительного происхождения и ненавязчиво прослушивал окружающий мир. Есть не хотелось. За последние четыре года однообразие лесных ужинов приелось. А может дело не в этом? Может, просто уже сгорело что-то в душе. Сгорело настолько, что жизнь не вызывает ничего, кроме тоски. Тяжёлой, мутной, словно предрассветный туман над сожжённым лесом. Может быть, в этой душе и поднимется когда-нибудь солнце, осветит мир, но что ты увидишь тогда? Остовы сгоревших деревьев и чёрный пепел под ногами. Нужен ли такой мир? Тебе, другим, жизни самой? Найдётся ли кто-нибудь, кто захочет призвать очистительный дождь в этот ад? Кто-то, кто перепашет землю с пеплом и бросит зёрна жизни?

Сунул ложку с варевом обратно в банку и свёл руки на груди, прикипая взглядом к костру. Нахохлившись, словно ворон, вымокший под дождём. Нелепо думать о том, будет ли ещё когда-нибудь в жизни — жизнь. В нелепом никчёмном существовании — ощущение полноты связей с мирозданием и чувство нужности, уместности, полезности. Если сейчас есть только это бытьё — вдали от своих и чужих, от людей и тэра. Скомканный болью и яростью внутри и снаружи.

Чтобы заглушить дурные, непростительно дестабилизирующие мысли, можно было применить десятки практик — и «шоры» поставить, и память почистить. Но я выбрал самое простое. В противовес дурному вспомнил старые времена послушничества. Когда-то, — страшно вспомнить когда, — на протяжении десятка лет запрещали потребление мяса. Его добавляли только в питание больных или восстанавливающихся после тяжёлого трудового или боевого задания. Запрет на мясоедство был жесток особенно после того, как всё детство прошло на овощно-плотоядственной диете. Но так нужно для правильного роста организма — детство с протеином и клетчаткой и юношество с зерном, молоком и сухарями. Помню каким счастливым почувствовал себя, когда наконец оказался в старшем круге школы! Первый обед в составе зрелых тархов Храма оказался праздничным — меня поздравляли, желали сил и спокойствия. А потом налили вина и посадили за стол. В этот день дежурные расщедрились на борщ, и в каждой тарелке плавал большущий кусок мяса! Тогда это поразило приятнее всего.

Ну, вот. Воспоминания вызвали, наконец, желание поесть.

Хруст метрах в пятидесяти заставил остановить ложку на полдороги. Кто-то большой и осторожный двигался в мою сторону. И можно сразу нырнуть вниз, прикрываясь светом костра, вдоль земли уйти, вот только… Странное чувство уверенности в том, что появление гостя благое, заставило задержаться. А в свою «ладонь мира» я ещё верил.

Глаза, привыкшие к свету костра, в темноте леса не ловили скольжения тела, но кожа ощущала как большая фигура перекатывается в мою сторону. Мягко и аккуратно вернул ложку в миску и снял с колен разложенную к ужину тряпицу с хлебом. С преувеличенной замедленностью вдоль бедра опустил пистолет и замер в ожидании, умеряя внезапно напрягшееся тело. Угрозы от подходящего не ощущалось. Не чувствовалось даже Присутствия. Хотя это для меня с сегодняшнего происшествия стало не так важно. Я не смог почувствовать со ста шагов Подобного! Невероятно!.. Впредь — наука. Прикрыл правый глаз, отучая его от освещённости, и стал ждать.

Второй хруст раздался значительно ближе. Однозначно, звук шёл не с поверхности земли. Значит, заблудший на огонёк странник осторожно отодвигал ветки, пробираясь в моём направлении. Он не торопился, но и не особенно скрывался.

Где-то под правой лопаткой странно защекотало, словно нежно дотронулись пёрышком. Ощущение яркое, сильное, но главное — местоположение невидимого пера совпадало с точкой концентрации сил. Это могло значить только одно — что кто-то наводил на меня морок. Но зачем? Чтобы я не ощутил врага? Но я его чувствую. Чтобы ощутил? Бред!

Но больше всего тревожило отсутствие чувства Присутствия. Не ощущал я ни крови чуждого в приближающемся, ни силы наводящего морок веда.

Странник продвинулся ближе.

Передвигался он тихо, но всё-таки не скрываясь. Складывалось ощущение, что побаиваться. Меня, моей реакции, или — огня? Ещё мгновение, ещё шаг и он будет в зоне видимости, на самом краю полянки.

Раз! Я резко повернулся и открыл подготовленный глаз. И замер.

Огромное серое пятно за мешаниной веток орешника. Такое большое, что идентифицируется только как животное. Крупное. Рогатое. Но — непарнокопытное.

Шумное дыхание создания обдало меня новым осознанием ситуации. И я почувствовал себя кретином.

Всё понятно, но с ответом не так уж легко согласится. И опытный, многолетний внутренний «привратник», защищающий сознание тарха от вторжения иллюзии, не смог заблокировать внедряющийся кусочек чужой реальности. А это — чужая реальность! Я знаю, я осознаю это! Хотя бы потому, что точно знаю, что в нашем мире никогда не было лошадей с рогами в башке! Единороги бывали только в мифах! Бред! Вымысел! Чужая реальность!

Я влип. Если мой «привратник» и не смог это заблокировать, и даже толком понять, с чем имеет дело, значит, со мной работает серьёзный мастер иллюзий. Вед высокого класса. Такой, что не людям глаза отводит, а работает по сложному материалу — по тархам. И при всей моей многолетней подготовке, иллюзия, которая сейчас стоит передо мной, кажется настолько же реальной, как и любой предмет обычного мира.

Я сглотнул и приготовился к атаке. Что она будет, сомнений не оставалось.

Прожмурился, стараясь привести мирозрение в норму. Когда периферия стала такой же чёткой, как обычно, все внимание перевёл в зону прямого видения. Поскольку, если уж проиграл и влип в ирреальность, то следует хотя бы познакомиться с проблемой, которая встала перед тобой.

Передо мной стоял серый зверь. Лохматый и немного взъерошенный. С белым рогом и огромными лиловыми глазами, полными любопытства и опаски.

И агрессивности в проекции чужого разума заметно не было.

Я замер, смотря на неуверенные подёргивания большого животного — он всё никак не мог решить — подшагнуть ли ему ближе ко мне или не стоит? Его неожиданно тонкая передняя нога подрагивала, то приподнималась на острую грань копытца, то снова твёрдо вставала на землю. Оставалось только сидеть молча и не дёргаться — зверь настроен на дружеский контакт, да вот внутренние фильтры сознания не позволяют сразу без застарелого страха принять человеческое общение. Я замер, не разрешая себе даже глубокого вздоха. Иллюзия иллюзией, но красота и полнота образа были достойны восхищённого наблюдения и желания соприкосновения.

Зверь, решившись, аккуратно передвинул копытце сантиметров на пятнадцать вперёд — совсем немного для такой громады — и замер, чутко вытянув уши. Мохнатые стрелки остро вскинулись и словно потянули за собой голову, шею, корпус. Вот сейчас шагнёт к огню! Но единорог вытянулся вверх, прислушиваясь к чему-то внешнему, опасному, пугающему. И — сорвался с места. Одним испуганным прыжком он вылетел на полянку, приземлившись на окраине костра, подняв тонкими копытами фейерверк белых и красных искр, и бросился в сторону, почти сбив меня с пенька… Если б не выучка — лежал бы я рядом с костровищем с проломанными рёбрами. А так — я рванулся вдоль земли в одну сторону, а конь поверху — в другую. Разошлись.

Поднявшись с земли, устало потёр виски — ощущения присутствия больше не было. Иллюзия распалась так же неожиданно, как и появилась. Прислушался к себе. Нет, «привратник» спал и никаких, даже самых слабых поползновений чужой иллюзии, не чувствовалось.

Пока собирал с травы разбросанные куски ужина, в голове крутилось усталое и злое — после такого провала годен ли я на что-нибудь? Когда наступит миг триумфа и светлая сила призовёт на служение — смогу показать себя? Или как сегодня буду тупить и чудить? Где-то на самом краю сознания оставался тревожный маячок — всё это могло быть только началом атаки, разведкой, первым движением взлетающего в мой рассудок веда. Казалось, что за каждым кустом может оказаться готовый к нападению и нейтрализации тарх, прикрытый силой ведуна… И от этого делалось душно — требовались усилия, чтобы заставить себя спокойно разбирать хлеб, мясо и утварь. И незаметно проверять оружие на теле.

Хруст!

Вниз ушёл, не контролируя движений — на автопилоте. Это хорошо — если я сам не могу прогнозировать своих действий, то это тем более будет тяжело почувствовать в зоне моих «громких мыслей» противникам. Пару мгновений просто лежал, свыкаясь с землёй — с её холодом, жирностью и заполненностью. И дышал. Вдох-выдох. Меньше всего сейчас хотелось потерять самоконтроль и «поплыть», теряя рассудочность за эмоциями.

Вдоль земли — вдаль. Просто подальше от света горящих углей, подальше от места, где был, подальше.

Тёмная фигура появилась среди кустарников беззвучно. И сразу стало ясно, что дело — дрянь. Воин шёл не скрываясь; он не старался двигаться бесшумно, но и не таил строгой сосредоточенности идущего к бою. И была до боли знакома фигура. Тонкокостный, сухой, словно высушенный, слишком тонкий в талии и широкий в плечах и лёгкий не по возрасту, так и не набравший ещё нужной массы. Тело гибкое и пластичное, напоминающее устремлённость гепарда или упрямство ивы, сражающейся с дождём.

И я уже знал, что костюм его — синяя джинса, а на шее — медальон тарха школы Ками-нэ… Знал, что правую ногу он оберегает, явно не оправившись от какой-то травмы, знал и то, что при боевой готовности локти ставит чуть уже, чем следовало бы при его внушительных габаритах грудной клетки. Всё это стало ясно в те несколько секунд столкновения, когда мы обменивались взглядами над бьющемся в припадке мальчишкой. Как его там… Танистагор.

«Жаня» остановился в трёх метрах от покинутого мной костра и раскинул руки в стороны. С правого плеча сорвалась и повисла на локте сумка-рюкзак. Поправлять её он не стал.

— Гои-дра-ива, тарх!

Я чуть не поперхнулся. Уже успел подзабыть, каково оно — слышать родную речь. Речь тэра, которую впитал с молоком матери, кровью предков и слезами и потом своих ошибок.

«Жаня» точно направлял голос на место, где недавно ещё я устраивал себе место контроля, из которого мог уверенно наблюдать за происходящем. Как славно, что меня оттуда спугнуло немного раньше.

— Я пришёл без оружия и тёмных намерений… Окажи милость гостю!

Как же, как же! Без оружия… То-то у меня озноб по всему позвоночнику гулять не прекращает. Наверняка прихватил с собой что-нибудь от шила до ствола. Во всяком случае, любой думающий поступил бы так. Другое дело, что оружие может вполне мирно спать где-нибудь на брюхе или пояснице… Хотя, под «без оружия» я понимаю нечто иное. Нет уж, щенок, я лучше посижу здесь тихо, словно меня нет. Уж больно ты прыток, «Жаня»…

— Борислав! — огляделся тарх. — Я чувствую тебя. Окажи милость гостю!

Эх-ты, как на ритуальные формулы взаимосуществавания напирает! Словно в старые времена окунаешься с головой, и кажется, что вокруг золотой Храм, что рядом — сотоварищи, что мир снова на ногах, что ты — нужен и ты — здесь и сейчас… Мать твою, Жаня! Нельзя же так сердце бередить! А в ногу с двадцати шагов за такие шутки?!.

— Борислав! Юрка почти оправился. Он хотел бы видеть тебя.

Так. Значит Чуда вовсе не Танистагор. Это хорошо. Юрка — значительно короче и проще для восприятия. А «Танистагор» подчас просто не успеешь выговорить, если вдруг чего потребуется…

Стоп! С чего бы это я начал рассуждать об этом? Наши дороги встретились и разбежались… Или нет?

— Борислав!

Как же… Как же… Прямо побежал сразу!

Как всегда, когда появлялось Присутствие сильного противостоящего, когда смерть осознавалась на расстоянии полвершка, появлялось лихорадочно-озорное настроение, но одёргивать себя не хотелось — с ним и помирать веселее…

— Борислав! — Жаня глубоко вздохнул и подняв глаза к небу продолжил: — Я — Евгений «Просо» из Ками-нэ. Я пришёл к тебе как к убежищу.

Мать моя женщина. Вот так ко мне ещё никто не приходил. С открытым именем. С упованием на защиту и понимание. К убежищу — значит, к свой к своему. И уже не откажешь никак. Только кровь смывает такой зов. Но между нами нет крови.

Сильный жест. Жест сильного.

Медленно поднялся, стараясь не выдать себя ни звуком, ни дыханием, ни тенью. Странно, но, когда смотришь на Евгения сквозь мушку, он кажется беспомощным, наивным и слабым. Кажущаяся или истинная сущность его в моём прицеле?

— Сумку бросить! Руки вверх — в стороны! Ноги на ширине плеч! На колени!

Он ждал этого и не дрогнул. Сумка упала в метре от его ног, так чтобы сам не смог достать сразу, руки поднялись в открытом положении, не оставляющем и шанса, ноги разошлись в одно движение, и без перехода согнулись колени. Приказ выполнен точно. Точнее некуда. Я же проскользнул разделяющие метры, взмокнув, словно на кроссе по пересечёнке. Только когда ствол упёрся в затылок, смог перевести дыхание. Евгений наклонил голову под давлением оружия и просипел:

— В голову не стреляй. Кроме Юрки меня тут искать некому будет…

Я, лихорадочно ощупывая его торс, только мгновением позже сообразил, о чём идёт речь. На миг даже оторопь взяла. Потом отпустило. Время такое. Нечестное. И обвинять его тут не в чем.

Нож оказался на пояснице.

— Ещё оружие?

— Не прихватил, — моментально отозвался он. Показалось мне, что с некоторым сарказмом. Над собой, разумеется — тяжело сознавать, что получилось вот так неожиданно погано. Мне и самому-то стало не по себе от происходящего, но отступать было некуда.

— Встать. Дойти до костра. Сесть в позиции послушания. Лицом к костру. Спиной к тропе.

Указания были максимально просты и понятны. Более того — логичны и ожидаемы. Может быть поэтому не вызвали с его стороны никаких вопросов и нареканий? В тот же миг, как ствол перестал гнуть его подбородок к груди, Просо поднялся на ноги и направился к костровищу. Я посмотрел, как отдаляется его одеревеневшая от ожидания спина, и вдруг мне показалось, что пройдёт совсем немного времени, и я буду жалеть. Жалеть о произнесённом, о содеянном, о недоделанном и недосказанном. Обо всем происходящем. Потому что ничто из сделанного и сказанного не соответствовало переживаемому. А значит, ложно по сути своей.

Просо опустился в позицию послушания, поджав ноги, привычно расправил плечи и свёл руки на коленях. Я, наверное, сел бы также… Он обернулся глазами, подсмотрел. Чуть-чуть, так, чтобы противник оказался в зоне периферийного внимания. И ничего больше. Ни одного движения, выдавшего напряжение ожидания. Прикинул его положение на себя и покрылся липким потом: если бы я оказался в такой ситуёвине, то мог бы вести себя так запредельно спокойно, только если б был уверен, что рядом хорошего уровня команда поддержки. С силой подавил желание затравленно оглядеться и броситься в ближайшие кусты. Пацан пришёл ко мне. Пришёл с раскрытыми руками. Пришёл как к убежищу. И я должен ему. Обязан ответить доверием. Даже, если это окажется последней моей Поступью на этом свете. Потому что только там можно поступать по совести. Ведь так?

Я аккуратно прошёл к нему и сел напротив. Напротив, но не через костёр. Так, несколько сбоку, чтобы оставить огонь по одну сторону от нашей беседы. Положил левую руку с заряженным пистолетом на колено, а правой подбросил на угли сухих веток. Смотреть на пламя не стал. Справа от меня затрещало, захрустело, зашипело — подпитанный огонь начал набирать силу. Бедро под брезентовой штаниной стало нагреваться. А лицо Евгения осветилось. Оно оказалось бледным. И совсем не таким спокойным, как чудилось мне в темноте. Восковая маска была бы более живой, чем его лицо.

— Зачем ты пришёл?

— Сообщить, что Юрка в порядке, — пожал он одеревеневшими плечами.

— Ты сообщил, — голос остался холодным, ведь мне совсем не выдавать, что Чуда стал мне небезразличен. — Это всё? Или есть ещё пожелания?

Он усмехнулся.

— Выпьем?

— Не держу, — коротко качнул я головой.

— А я прихватил, — опять зло и бесшабашно усмехнулся Евгений и взглядом указал на недавно брошенную сумку.

Осталось только кивнуть. И демонстративно перевести предохранитель. Он угощает — не давить же на нервы, в самом-то деле?.. Просо аккуратно поднялся и пошёл за сумкой. Это дало мне возможность лишний раз оглядеться. Вокруг было тихо. На удивление.

Возвращался он, не глядя на меня — доставал из городского рюкзачка бутылку и закуску бутербродного свойства. Возился с едой он также демонстративно, как я до этого с пистолетом. На что мне оставалось лишь прикусить язык. Сел он ещё ближе, чем до этого и раскинул на земле полотенце, которому предстояло заменить скатерть. Движением позже я понял, что мир перевернулся…

Бокалы тонко звякнули. Пробка выстрелила. Шампанское зашипело…

Кто-нибудь! Ущипните меня!

Евгений, благополучно закончив с сервировкой импровизированного стола, скрестил ноги, пересаживаясь по-турецки, и удовлетворённо вздохнул, подтягивая ближе свой бокал. Я взял в пальцы тонкую ножку, словно хрупкое перышко, готовое улететь… Взглянул на свет. Шампанское. Конечно, проще накушаться водки или коньяка, но — шампанское… Это где-то за гранью для такой встречи. Это словно одновременно и вызов и демонстрация чего-то большего, чем просто выпить за встречу. Зачем он выбрал именно его?

Посмотрел на Евгения, хмуро качающего шипящую жидкость в бокале. Первый тост — тост угощающего. И что-то мне подсказывает, что в нашем случае это выбор не самый лёгкий. За знакомство — так незнакомы. За встречу — та ещё встреча была… За что бы выпить?

— За Холм! — Вопросительно поднял брови Евгений.

— За Холм! — Повторил я, подтверждая выбор.

Тост — искусство не менее запутанное, чем коан. И есть над чем размыслить.

Вроде бы Жаня ни словом не обмолвился о нашей встрече. Однако слово его оказалось настолько прозрачным, что… сразу вспомнился день. Зелёный склон, пушистый клевер, голубая речка. Маленький Чуда… И двое оружных кретинов.

Холм. Просто один из холмов местной тонкой речушки Ветлянки… И не просто, а священный Холм Семи Ветров. Древнейший Храм под открытым небом. Место, воспетое ещё тем язычеством, в котором богов и в помине не было. Храм, над которым встречаются все ветра. И маленький человек — тот, кто сумел дойти. Тот, кто сумеет поменять судьбу мира. Холм, на котором можно переиграть всю вселенную. И — всего лишь перекрёсток. Один из тысяч на этой сетке дорог. Получается, что это тост за встречу. И за дорогу. И за цель.

Вино хорошее. Удивительно — как в наших местах можно найти подобное? За последнее время стало привычным, что на игристое идут самые неудачные вина. Захотелось поднять бутылку и посмотреть этикетку. Сдержался.

Разлили повторно.

— За качающих колыбель!

Он чуть усмехнулся, поднимая бокал. Тост с таким количеством трактовок, что спорить нет смысла. За женщин любимых и любящих. За тех, кто хранит в сердце искренность и осмысленность жизни. За человечество, ради которого мы ещё живы. За тех, кто дорог… Читай по своей душе. Читай в сердце.

— За вступающих на Мост, — поднял бокал третьего тоста Жаня.

— За Мост! За идущих коридором!

Всё просто. Тост, за тех, кто в это мгновение, но в других координатах пространства и чувства идёт под ладонями уже приблизившейся смерти. За тех, кто в бою. Им в этот миг нужна память живущих дальше. Для того чтобы верить, что всё ненапрасно. Для того, что бы хватило сил перейти через Мерцающий Мост Смерти.

— За детство.

Просо кивнул. Тост за прекрасное время — время, когда можно было воспринимать мир во всем его великолепии. Воспринимать непосредственно, обучаясь у себя, у любви, ещё огромной и боли, ещё невыносимой. Тост за единение с мирозданием. Ну и за детей, конечно. Наверное, и Юрку, в том числе.

Так. С обязательной частью нашей светской беседы разобрались. Ключики-пароли сошлись. Мы с тобой одной крови… Что дальше-то?

Дальше оказалась вторая бутылка. Пока Просо разбирался с пробкой, — подбросил веток в костёр и почти незаметно убрал ствол подальше. Не от греха — от стыда — подальше.

Ведь следующий тост — тост внутренней сути. И либо Просо первый поделиться своей, либо на том мы и закончим обмен любезностями.

Жаня подал мне бокал, заполненный до краёв:

— За отмеченных крыльями!

Вот так вот! Конечно, это он не про себя. Тарха, отмеченного Силой, я бы признал сразу, как увидел. Значит, про мальчонку. Можно было, конечно, предположить, что Чуда неординарен, но чтоб настолько! Я ждал увидеть в нём будущего веда, но никак не Меченного. А по слову Просо оказывалось, что судьба мальчишки — поединок с судьбой и борьба за человечность. И сидящий передо мной воин — его страж. Так ли всё это или только фантазия молодого тарха?

— За отмеченных! — Приподнял я принятый бокал.

Пока пил, старался не особо заметно смотреть на Евгения. Но тот был спокоен так, словно не он минуту назад сообщил противнику весть о предназначении ближнего. Одна беда — не чувствовал я в его словах лжи. И искренности не чувствовал. И что лучше — верить или нет — не мог для себя решить.

Выпили. Разлили.

Со своим тостом я не стал торопиться. Очень сложно в два-три слова выверить мою жизнь, моё нутро вывернуть наизнанку, раскрыть нараспашку и показать всё то, что для себя и про себя назову опорой души. Как я жил последние пять лет… Мама родная, как же я жил! Выжженный, обезжизненный, до остатка выжатый смертью близких и значимых, и тем, что последовало после… Три года выслеживания и охоты, порождённой чудовищной клятвой. Один день опьянения от мести. И вот уже два года по самым тонким и заросшим тропам вдалеке и от тэра, и от людей. Скрываясь от собственной тени. Бегущий. А смерть никогда не отстаёт. И бывшие братья никогда не отступят. Мама родная, как же я жил… Как же я живу-то!

— За держащихся за лезвие…

Просо молча смотрел на меня. Приподняв бокал и замерев так. В прищуренных глазах — память. Что ж. Приятно, что признают. Даже, если с таким опозданием. Видимо, слава моя не устаревает. И это естественно, раз плата за голову растёт.

— Борислав из Ляле-хо? — Тихо спросил он, наконец. — «Кремень»?

Скулы свело от напряжённого сокрытия желания расхохотаться, от желания вскочить и размазать его потемневшие глаза по лицу, от желания боли. Накатило, заставляя сердце судорожно дёргаться в грудной клетке, а жилы трещать от напряга. Кровавым туманом стало застилать глаза.

Судорожно сплёл пальцы в знак, восстанавливающий нутро.

Отвёл взгляд, сосредотачиваясь на дыхании. Лишь бы никто в этот момент не дёрнулся, не потревожил, не… Главное — дышать. Дышать.

Пока не стало, наконец, отпускать.

Мне хватило сил удержаться, а ему — принять моё признание.

— За ранящих ладони, — тихо подтвердил Просо.

Горло перехватило спазмом, а рука послушно поднялась, принимая ответ тоста. Евгений не обвиняет. Он скорбит. Скорбь по выжженной душе того, кто мстит за смерть значимых людей. Месть — меч, который держат за лезвие. Месть — это оплата вне закона. То, что оплачивается дважды — чужой смертью и своей жизнью.

— За неразрывность круга!

Теперь стало понятно дневное происшествие. Сразу вспомнилось, как Жаня молча склонился и поднял погружённого в сон мальчика. Мы не обменялись приветствиями, но опущенное оружие говорило само за себя — и он уходил с прямой спиной. И не было в том ощущения проигравшего. Оба они — и мальчик, и страж его — в убежище, за очерченным кругом, в мнимой недостижимости, в постоянном напряжении ожидания атаки. Каким же опасным показалось Евгению моё невольное общение с охраняемым им! И как, наверно, тяжело ему защищать ребёнка, непоседливого и своевольного, чувствующего свою силу и правоту во всём.

— За неразрывность круга.

Одно только меня теперь смущает — от кого можно прятать в этой глуши Меченного, за жизнь и сохранность которого любая школа не пожалеет воинов? От кого прятать того, ради которого, прекращая вражду и забывая распри, десятки и сотни одиночек, оставшихся в живых после последней битвы, встанут рядом и, если так будет нужно, падут? Или, всё-таки, «меченность» Чуды — лишь фантазия Просо, лишь его мечты о великом служении?

Но настала моя очередь тоста.

— За снятые обереги!

Разные есть обереги. Есть те, которые силу хранят, но есть и такие, которые позволяют скрыть, запереть силу разрушения в человеке. Те, которые позволяют не причинять боль и страдание близким и далёким. И не так сложно догадаться, что о них я говорю. О том, что мои внутренние запреты сняты. Что сила моя истекает в мир свободно. Что готов убивать всё и всех. И он сам не в безопасности рядом со мной. И о том, что моя дорога ещё не окончилась, чтобы начинать новую.

— За снятые обереги, — кивнул он, соглашаясь с услышанным.

Девятый тост. Отчаянье и сила. Девятый тост — это о будущем. Он — предсказание. И предвестие. Сказанное — сбудется. Просо придётся потрудится.

— За попутный ветер?

— Будем! — Поднял я бокал, принимая свой выбор. Ни да — ни нет… Хотя, не откажешь пацану в рассудочности. Попутчиками мы можем не стать, но в это мгновение мы вместе сидим в… одном месте. И пьём. Чем не попутное явление — одновременное поднятие бокалов? Но есть в этом и ещё кое-что. Тоскливый намёк. На то время, когда можно было быть попутчиками, без опаски доверяя спину. И есть робкая надежда. На возможное попутчество. И видно, что Жаня отчаянно скрывает желаемое, стараясь остаться безучастным и скупым. Но оба мы в одном время-пространстве-чувстве сейчас… Идеальное совпадение координат — одновременное поднятие тоста, одинаковые движения, похожие позиции, совпадающее дыхание… И то, что я чувствую сейчас внутри, принадлежит и ему тоже. На двоих.

Выплеснув с бокалов остатки напитка в костёр, с шипением принявший жертву, долго сидели молча. Тоскливо и неловко. Хрупкая тишина и ломкая неподвижность. Не хочется смотреть друг другу в глаза — не за чем. Не хочется обмениваться словами — не о чём.

Наконец молчаливую окаменелость нарушил Просо. Поднялся и, не глядя на меня, произнёс:

— Благодарю за гостеприимство. Удачи тебе по дороге!

— Удачи! — Кидаю я, не поднимаясь. И остаюсь сидеть и тупо пялиться в костёр, пока Евгений собирает вещи в рюкзак.

И не смотрю ему в след, когда уходит. Чёткая острая освещённым контуром в темноте фигура воина, с которым нам не по пути…

Посидели. Выпили. Разошлись.

Глупо. Как же глупо всё.

Глава 3

Умка ищет друга

Вещи собраны. Рюкзак уложен. Оружие проверено. Место очищено.

Но внутри осталась всё та же беспросветность.

Вот, ведь, казалось, что изжил, справился, ушло чувство безнадёжности и ненадёжности Пути. Загнал его глубже и дальше, так, чтобы не высовывалось и не мешало жить, не мешало выживать… Но нет! Вылезает наружу, дрянь, выползает на свет и тревожит, не даёт покоя.

Я сидел, поджав ноги по-турецки, удобно привалившись к старой берёзе, где мохнатый от лишайников и мха ствол делал плавный изгиб, словно созданный для утомлённой спины. И покусывал только что сорванный стебель овсяницы. Травинку-то кусать проще, чем собственные локти!

Вокруг разливается день. Жаркий, белый летний день, в котором буйствует сила яви. Звуки леса, давно привыкшего к наблюдателю и шумящего в полную силу, не отвлекают от тяжёлых мыслей. И слушая, как где-то наверху, над головой, перебивая и путая друг друга, стучат дятлы, можно, сколько влезет размышлять о перекрестьях судьбы. О том, не был ли вчерашний день — Знаковым, не требует ли он сменить весь дальнейший Путь? Потому что — не послушаешься такого мягкого совета от жизни, не вслушаешься в её шёпот, в мягкое плетение судеб — так следующее её обращение к тебе будет уже не советом, а наказанием. И вести дальше будет боль, а не понимание. Вот и думай, голова садовая, думай. Что же было это вчера? Намёк или совет? Или пустая трата сил и времени? Или не для тебя та встреча, а для этой странной парочки — пацанёнка с даром веда и его стража-тарха, настоль молодого, что стражем никакой справный Храм никогда бы не назначил. Ну, да времена такие.

Время после Великого Поединка. Время, когда ушли лучшие и избежали гибели презренные трусы и отступники. Такие, как я… Мы остались живы, и мы остались бессмертны в памяти людей так же, как и умершие. Только те, ушедшие в бой, оказались светлыми, и их имена навсегда сохранят силу и свет их сердечного огня. А нам в памяти Мира оставаться только в роли не оступившихся, а отступивших. Перед опасностью, в самом страшном бою этой эпохи. И как бы теперь не было больно, мы — живы. И это существование противно и больно, пока жива совесть. Мы потеряли цель, сам смысл своего присутствия тут. Когда ты полжизни готовился быть незаменимым воином-защитником Светлого Предела, а после битвы, которая прошла мимо тебя, вдруг оказался никому не нужен — это тяжело пережить. Тяжело вынести.

Грызня, которая началась после ухода последних Светлых не сравнима ни с чем. Не было такого в истории Храмов. И, не дай Бог, такому случиться ещё когда-нибудь! Сколько тогда полегло — страшно подумать. Школа на школу, брат на брата. За артефакты, оставшиеся с того времени, за детей и женщин, меченых силой, за территории и знания. За всё, что могло бы сделать значимей. А попросту — за право быть защитником хоть чего-нибудь.

Теперь те, кто живы, в грош не ценит свою жизнь и, тем более, жизнь встречных на дороге. Все мы — трусы и отступники, — и каждый из нас обманывается, говоря себе, что у него был повод оказаться в стороне от того боя. А каждый из тархов-Туров, ведущих за собой, верит, что он, а не кто-то другой, сможет теперь изменить ход истории и вернуть всё, как было. Каждый. И Константин Великий, собирающий под своё знамя сотни разрозненных воинов. И Крёсты, что призывают к воссоединению тех, кто ещё верит в возрождение единого Храма. И тур Сергей, уничтоживший мой дом. И даже вот этот пацан, что пестует и защищает малолетка-Чуду. Смотря на таких, понимаешь, что не всё потеряно. Раз ещё готовы умирать не за себя, а за идею, за чужую жизнь, значит, осталось среди нас не только трусость и отстранённость, но и зёрна благородства, достойные настоящих защитников Светлого Предела. И наполняешься чувством сопричастности к этому Пути, и снова хочется вернуться к своим, выйти на форпосты мира с оружием в руках и знать, что твоя дорога — верная.

Но подчас, как ныне, настигает время безнадёжности. И хочется выйти на оживлённую дорогу и заорать в полный голос: «Это я! Я — „Кремень“! Это я убил тура Сергея! Я отомстил за свою семью и своё имя! Это за мою голову предложена оплата в любой школе России! Возьмите меня, если сможете!» И кинуться в толпу безоружным. И не ждать удара извне. Ждать последнего удара сердца.

Дятел слетел с дерева на мой рюкзак и запрыгал, цепко удерживаясь маленькими лапами на вертикальной стягивающей стропе. Завертел головой в цветном чепчике и глазами-пуговками нашёл среди зелёного пространства окружающего леса меня. И мне хватило одного этого взгляда, чтобы понять главное из вчерашнего дня.

Лучше делать и каяться, чем не делать и каяться.

Подняться оказалось просто. Сложнее спугнуть любознательного дятла, напрочь потерявшего инстинкт самосохранения и не улетающего с моих вещей. Вот ведь настырная птица! Он так и рвался запрыгнуть на руки… Пришлось зарычать.

Птах тут же сорвался с места и понёсся в гущу леса, тревожной стрекотнёй оповещая собратьев о появлении хищника. Двуногого и не имеющего представления о справедливости и законах мира. Ничего, зато потом возле людей будет настороже.

Взвалил на плечи рюкзак и снова застыл в неуверенности. Тяжело незнание следующего шага. Словно по топям пешком. Один вопрос гложет: нужно ли мне это? Не знаю. Совсем… Нужно. И не нужно. Но и просто сидеть здесь, в относительной безопасности, пуская сопли по поводу своей прогнившей судьбы уже не могу! Я поднял глаза и посмотрел на солнце сквозь нависающие надо мной защитным тентом листья. Ослепляющее и взращивающее жизнь. Дающее и уничтожающее. Совершенство. Недостигаемое и потому — прекрасное. Жизнь — истинная ценность человека. И не обязательно — его собственная жизнь.

Я встряхнул рюкзак, подтягивая поясную лямку, и стронулся в дорогу. Тропа с уже едва ощутимым следом ночного гостя должна была вывести меня к его дому.

…

Это было настоящее село — в нём стояла каменная церквушка. Как положено — с часовней и заброшенным большим кладбищем вокруг. Я оставил его по правую сторону, проходя по следу Евгения. Потом по левую руку — несколько рядов ветхих старых домов, и среди них развалюха сарайного типа со скромной надписью «Универсам». Зашёл, конечно… Не с пустыми же руками идти.

В давно не ремонтированном помещении с побелкой, свисающей с низкого потолка серыми хлопьями, и стенами, устланными мозаикой растрескавшейся краски, всего и стояло-то два стеллажа — один с продуктами, другой с промтоварами, а между ними — крепко сколоченный из досок прилавок. Скудные запасы действительно важных съестных припасов перемежались яркими обёртками иностранных шоколадок и конфет. Тоска вымирающей русской деревни во всей своей красе.

Пока невидимая мне за стеллажами продавщица суетилась где-то в подсобном помещении, скрытом за фанерной перегородкой, я присматривал гостинцы для Чуды. Ребёнок всё-таки. То ли шоколадкой побаловать, то ли, вот, зефирок взять.

И вдруг осознал, что не один стою в торговом зальчике. Кто-то — неведомо кто — оказался опасно близко! Так, что через шаг уже — дистанция атаки!

Я резко развернулся, отшатываясь в сторону заранее. Собрался для боя.

И настороженно замер, ничего не предприняв.

На широком подоконнике сидел дедок, лет за сто. Сухой, с крученой временем спиной, длинной тощей бородой и хилыми сгустками седых волос на черепе.

Меж нами всего и было-то метра три, а никакого чувства Присутствия не возникло. Даже вед высокого уровня, скрывая свою силу, всё равно в окружающем мире оставляет след, мягкий фон своего могущества. А тут — тишина. То ли и вправду, человек, то ли моя судьба дальше будет незавидной…

Дедок хитро щурился на меня и стискивал в узловатых крепких ладонях посох. Ни палку какую, ни костыль, ни трость, а самый настоящий посох. С тяжёлым бронзовым набалдашником поверху и усиленным металлом нижним краем. Такие посохи у обычных людей не встретишь. Да и среди моих братьев не всякий за такой возьмётся. Вроде прост да лаконичен, а в сущность заглянешь, и сразу ясно, что дерево на него пошло не абы-какое, а горный можжевельник, и так — долгими ровными стволами, — он растёт не повсеместно, а только под приглядом знающих людей. Точнее не-людей. Да и не в этом мире.

Дедок усмехнулся, став на миг похожим сам на сморщенную дубовую кору, и поманил меня пальцем. Жест бесхитростный, никакой магии в нём, никакой ворожбы, а только всё равно меня сразу стронуло с места. Вроде и старость уважить, и повод подступить к окну да глянуть — что там да как.

— Ну, привет, страничек, — насмешливо прошамкал дедок, кладя подбородок на скрещенные на посохе руки. — Ты это… по делу тут, али от дела?

За стеклом мир оставался спокоен. Летняя жара, солнце припекает, дрожит лёгким маревом накалившийся воздух, бездвижны стоят деревья и пыльная трава. И «привратник» внутри молчит, не видя в этом летнем покое ничего, что могло бы встревожить опасностью.

Внутри чуть отпустило. Даже если дед и из наших, он явно не собирался нападать сам. А других поблизости не было. Ну или рядом вед такого уровня, что страшно подумать! Но такие обычно на мелких тархов, вроде меня, не размениваются.

Успокоив себя этим, я расстегнул пряжку поясного ремня и спустил рюкзак на пол.

Пристроился рядом, спиной вжимаясь в стену, чтобы видеть и зал, и краем взгляда — улицу за стеклом. Ну и странного деда, естественно.

— От дела, — наконец, отозвался я.

Дедок опять сморщился, словно кислятины объелся, и кашлянул в кулак:

— А чего так? Послужить, что ли, некому? Послушать кого?

Я бросил короткий взгляд на хитрого деда и демонстративно перенёс внимание на полки витрины с шоколадками.

— Отпуск у меня, — коротко отозвался я.

«Послужить», «послушать» — эти слова, конечно, и в человечьем обыденном лексиконе есть, но тэра-то их применяют в особом значении. Как сейчас. Итак, дед — один из наших. Что он тут забыл? По мою душу или эта встреча случайна? Один он тут или с десяток тархов укрылись в ближайших постройках, прикрытые мороком от хорошего веда?

— Отпуск, — недовольно пожевал губами дед, мрачно разглядывая меня. — А коли отпуск, то чего к мальчонке липнешь? Гуляй, куды шёл, а его от дела не отвлекай! Чай, он-то не прохлаждается!

Меня на миг оторопь взяла. Он о Чуде? Так, вроде, я его не отвлекал — сам навязался со своим «узнаю имя»! О Просо? Так я не липну же! Напротив, сразу, как понял, что он с мальчишкой заодно — оружие убрал и ушёл, не мешая. Так что не прав дед, как есть — не прав! Только подобрать слова, чтобы пояснить это, мне не удалось.

Агрессию, надвигающуюся на нас, как веретено смерча, я сперва почувствовал. Потом увидел.

Распаренный алкоголем крепкий мужик в засаленной майке и отвисшем трико ввалился в двери магазина, словно буйство природы. Глаза горят, кулаки чешутся, морда просит кирпича или чего пожёстче. И сразу к прилавку. Споткнулся, чуть не рухнул. И выпрямившись, зарядил в эфир такой чёрной матершиной, что даже я, не особо различая оттенки языковой магии, почуял, как зал вокруг стал зарастать чёрными кружевами недоли. На чью судьбу теперь рухнет эта червоточина, кто вляпается в её паучью ловушку? — кто знает. Не задумываясь о высоких материях, да и попросту — о своей судьбе, куда всё это однажды вернётся, мужик оставил кому-то неизвестному чёрный подарочек. Хорошо хоть, пьянчуга — просто человек и до полноценного проклятия не дорос, а так, только воздух испоганил, мелкую неудачу призвал.

Но на том не унялся.

— Верка! Твою душу-мать! Ты где, сучка крашенная?

Я быстрым взглядом обежал зал и мир за стеклом. На удивление, мир оставался в покое, лишь чуть дрожал возмущённый от проклятий эфир вокруг. Да дедок на подоконнике стал похож на нахохлившегося сыча, подобрался, сжался, словно это не кого-то неизвестного, а его лично обидели.

Пьяница, не обращая внимания на нас, махнул кулаком по прилавку и снова заорал в сторону подсобки, вызывая продавщицу.

— А ну! Ты где, куррррва? Щаз все космы белёные повыдёргаю!

Дед тихо кашлянул, обращая на себя внимание, и назидательно поднял вверх палец:

— Эй, уважаемый! Нельзя так обращаться к женщинам!

Но мужик, кажется, его даже не услышал. Грохнул ещё раз по прилавку.

— Верка, шалава!

И только тогда в подсобке что-то загремело, зашумело, и из темноты коридорчика за прилавок высунулась женская фигурка. И я как-то сразу понял, что в этот день судьба надо мной посмеялась, послав мне ещё одно Чудо. Хотя, нет. Это — не чудо. Это — Фея. Маленькая, тонкая, хрупкая, почти прозрачная на просвет, словно крылышко стрекозы.

Юная Фея с испугом жалась к косяку двери и от незаслуженной обиды поджимала губы. Веки её дрожали от волнения, и взгляд метался от грозного пьяницы до двери за его спиной. То ли в поисках выхода, то ли в ожидании помощи. И, казалось, больше ничего для неё не существовало в этот момент. И, как не жаль, но я не существовал тоже.

Нечаянная прядка спала на мокрый лоб, и девушка, боясь даже поднять руку, неуверенно пыталась сдуть мешающие волосы. Но те упрямо держались на месте.

И даже в этот момент испуга Фея была прекрасна! Длинная русая коса лежала на плече, спадая на грудь, тонкая блузка едва скрывала серебристый крестик под ложбинкой тонких ключиц и ласковую округлость молодых грудей. Прекрасная женщина! И потому контраст с происходящим лёг на сердце досадой.

— Водку, давай, курррва! — бравируя злым «рычанием», приказал мужик.

Девушка сжалась, приподнимая плечи, но решительно замотала головой:

— Дядя Стёпа не велел!

— Я те дам «дядю Стёпу»! — ударил по прилавку кулаком мужик и сам зашатался от избытка мощи. — Я те всех «дядь» дам! Нагну щаз и дам! Взяли тут волю! Сказал — водяру гони! Пошевеливайся, куррррва!

Девушка ещё больше побледнела, видимо, понимая, что это не пустые угрозы, но упрямо замотала головой:

— Дядя Стёпа не велел! Нельзя мне! Совсем нельзя!

— Ах ты… ты! — мужик задохнулся от возмущения. И так красная рожа стала багроветь от ярости, грудь заходила ходуном.

И, разразившись бранью, мужик рванул столешницу прилавка в сторону. Повешенная на рояльных петлях, составная столешница с хрустом и грохотом распалась на части. Выломанную доску мужик со злобой отбросил в сторону, принимаясь за следующую.

Девушка взвизгнула и рванулась не обратно в подсобку, а по недоразумению или незнанию, за стеллаж, туда, где можно только зажаться в уголок, прячась между ящиками, но никак не убежать, не оборониться.

— Да я тебя! — орал мужик, яростно расправляясь с преграждающим путь прилавком.

Дед возле меня резко поднялся, сноровисто перехватил свой посох и закричал, по-старчески срывая голос в хрип:

— А ну вон от девки, сучёныш!

Но на мужика это не произвело никакого эффекта — слишком уж был занят делом. Пыхтя, как паровоз, и выдавая в эфир уже даже не связанную брань, а междометья со скрытым, но агрессивным, смыслом, он напролом пробирался через прилавок, ломая всё на своём пути, словно медведь-шатун.

— Ну! — резко повернулся ко мне дедок. И глянул зло, скривив в немой ярости рот. — Ты будешь работать али нет? Отпускник хренов!

Но я всё мешкал. Во-первых, успеется. Тут от мужика до девицы — расстояние такое, что за это время целое боевое звено положить можно! А во-вторых… Не так это просто — взять и вмешаться в дела людские. Дела, для нас, тэра, вроде открытые, но такие чуждые. Кто же знает эти человечьи судьбы — где в них правда, где её кривое отражение? Это у нас, хранителей Предела, всё ясно и просто — служи верно и твоя судьба будет к тебе добра, и выйдешь на Призрачный Мост своей смерти чистым и сильным! А люди… Они другие совсем. И для другого слеплены миром. И судьбы у них сложнее. По ним никогда не знаешь — кому и что намечено. Нельзя нам, с нашей-то силушкой, вмешиваться!

Но тут, вжимаясь в полки, Фея закричала.

Не завизжала, как можно ждать от сильно напуганной женщины, не заорала, словно убивают, а призывно закричала, протягивая гласные:

— По-мо-ги-те!

— Ну, тархово племя! — рявкнул рядом дед, пристукивая посохом по полу.

Вот теперь всё стало правильно. Ясно и просто. И настолько светло, что даже сердце зазвенело от радостной ноши.

Зов человека — для тэра это как индульгенция всех дальнейших грехов.

Можно было принять тысячу разных решений, но я выбрал простое.

Рванул наперерез. Один прыжок — я уже рядом с мужиком. Второй — я уже перемахнул за прилавок и встал между ним и Феей.

Он ещё пару секунд возился с доской прилавка и меня не осознавал. А я… Я ничего не делал. Стоял и ждал, когда он, наконец, доломает столешницу и отбросит последнюю мешающую проходу доску. Когда она полетела в сторону, мужик шагнул вперёд, поднял взгляд. И напоролся на меня.

Простецкая физиономия, собранная яростью в морщины, словно кулак, на миг даже оплыла от удивления. Вот ведь — не было ничего впереди, а тут раз — и препятствие. Да какое! Стоит на пути кряжистый мужик, ростом не мал и не велик, хмурится и ждёт. От таких, спокойных, и не знаешь, чего ждать. Они, спокойные эти, могут чего угодно сотворить, и сдвигать их с места — дело сложное, не по пьяной лавочке решаемое. Все эти размышления бодрым галопом проскакали по роже пьянчуги. Это со слабыми он оказывался силён, а, как напоролся на кого покрепче, так захотел сразу отыграть всё обратно. И я стоял молча, давая ему такую возможность.

Мужик зло сопел, стискивал кулаки, но с места сходить не торопился.

— Ты чего тут? — наконец севшим голосом поинтересовался он.

— А ты чего? — также хрипло, подстраиваясь под него, отозвался я. И позу скопировал, и кулаки собрал, и набычился.

— А это… — растерялся мужик. — Водки надо.

— И мне надо! — угрюмо ответил я, и тут же расстроенно цокнул языком: — А нету!

Пьяница пожевал губами, явно борясь с тошнотой, дёрнулся туда-сюда кадык, расстроенный взгляд тоскливо обежал зал вокруг.

— Чё? Совсем нет?

— Вот те крест, — нету! — дожал я.

Мужик сразу как-то сник, словно воздух спустили.

— Ну чё-как? Пойду я… — сообщил он, отворачиваясь и сразу же чуть не заваливаясь на поломанный прилавок. Восстановил равновесие и, с трудом сориентировавшись в зале и найдя оплывшими глазами выход, уверенно порулил туда, себе под нос бубня: — У, Кузька, я тебе хвост-то накручу — поить и не похмелять! И курве своей скажи — не по-людски ж это! А у Василича самогон должен стоять…

Я проводил взглядом пьяницу, убедился, что дверь он уверенно преодолел, и повернулся к Фее.

Она уже поднялась на ноги, оправила блузку, длиннополую юбку и теперь ходящими ходуном пальцами пыталась вытащить из волос прилипшую наклейку ценника.

И, наверное, можно было подойти и помочь. Но сделать это — значит перейти границу рока. Это не мелочь, вроде спасения от пьяного недоброжелателя, а серьёзное переплетение судеб. И, как бы ни хотелось, а делать этого нельзя. Поэтому я стоял и смотрел на то, как дрожат тонкие белые пальцы, как медленно возвращается румянец на нежные щёчки и осмысленным становится взгляд.

Девушка отбросила в сторону скатанный в липкий шарик ценник и посмотрела на меня снизу вверх. Смущённо прикусила губу и тут же прикрылась ладонями от испуга:

— Ой, а водки вправду нельзя, — виновато прошептала она. — Дядя Стёпа не велит в будни продавать.

Понятия не имею, что за такой важный начальник «дядя Стёпа», но для местных, видимо, авторитет похлеще сказочного тёзки — милиционера. Оставалось только пожать плечами:

— Ну, нельзя, так нельзя.

И улыбнуться. Мягко, чтобы не испугать и так зашуганное нежное создание.

Тем более что улыбаться хотелось само по себе. Как когда-то, очень давно, хотелось радоваться без повода, смеяться над несмешным, плевать на преграды и ходить по воде. И, сдерживаясь, я сделал шаг назад. Ещё один. И подальше от огромных васильковых глаз, подальше от мягкости дивных волос, подальше от кожи, пахнущей ароматом нежности и осмысленности жизни. Шаг за шагом — к своему рюкзаку, к своей линии судьбы.

Набросил лямки рюкзака на плечи, и только тут дивное создание очнулось от происходящего:

— Ой! А вам больше ничего не надо?

Эх, девонька, если бы ты знала, как многое мне нужно! Смять бы всю судьбу, как неудавшийся меч в один бесформенный кусок, и снова бросить в огонь. Да перековать бы всю линию жизни. Чтобы остаться где-нибудь, осесть надолго, рядом с соратниками, женой и детьми. Да только в магазине это не купишь…

Обернулся на витрину. Вот и сделан выбор — без выбора. Навскидку назвал продукты. И даже не удивился про себя, что так легко и быстро получилось.

А Фея быстро уложила названое в пакет и подала мне через пролом в прилавке, испуганно краснея:

— Только можно без сдачи?

Можно и без сдачи.

И приторочив сумку сверху к клапану рюкзака, я пошёл на выход. И посмел только кивнуть на прощание. И — дальше, дальше, по своей дороге судьбы, не переплетаясь с чужой, не путая её тропы.

Глава 4

Мой друг — Зонтик

«Нитка» пути Просо до сих пор оставалась видна. Словно он только недавно прошёл этой дорогой, уходя после ночного визита. Он шёл, не таясь, поэтому Присутствие ещё висело в воздухе, уверенно маня меня за собой по тропе. И вела эта тропка в сторону от основного массива села, на самую околицу, за улочку брошенных покосившихся домишек.

Дом Просо оказался самым последним по улице. Крайний, выходящий задворками на огороды и дальше, через пыльную наезженную дорогу, в поля. Не сказать, чтобы я этому сильно удивился — наверное, ожидал этого от того, кто, как и я, вынужден скрываться. Рассматривая дом издали, подумал о том, что когда-то это был хороший, ладный деревенский домик — пятистенок. Был ладным, да только лет сто назад. А теперь с трудом держался, кривясь каждым бревном, каждой оконцем, корявыми лапами досок обшивки хватаясь за воздух и мечтая о добрых хозяйских руках.

Я подошёл на расстояние Присутствия к зданию и остановился. Дом явно обитаем, — вон оконце приоткрыто, а в нём синяя занавесочка мотается от ветра, вон на крыльце свежевымытый веник и совок. Только вот нет чувства жизни в доме. Ни людей не ощущаю, ни подобных себе.

Странно приходить незваным, но и не такое бывает в жизни. Заглянул за калитку — собаки нет, живности нет, порядка нет. Планета Шелезяка. Сразу видно, что в этом доме Просо недавно. Любой справный тэра, оседая где бы то ни было, приводит мир вокруг в гармонию. Это у нас в крови.

Прошёл внутрь и, опустив рюкзак на землю возле крыльца, осторожно поднялся вверх по скрипучим рассохшимся ступенькам. Тронул дверь. Как и бывает в небольших сёлах, подальше от города, она оказалась незапертой. Но открылась без скрипа — значит, о безопасности Просо успел позаботиться. Я заглянул в открывшийся проём, бегло осмотрелся и убедился — дом пуст. Но вышел я верно — на спинке стула в кухне висела детская рубашка с коротким рукавом. Точь-в-точь, как вчера была на Чуде.

Так где они могут быть?

Лето. Время к полудню, но ещё солнце не в зените. Самое время позаботиться о саде или огороде. Если он есть. И я направился за двор, туда, где за высоким забором могли располагаться земли хозяев дома.

Выйдя в небольшой сад, двинулся с невероятной осторожностью. Вспомнилось, как совсем недавно встретил пришедшего с миром Евгения, и озноб побежал по спине. Мне совсем не хотелось такого же приёма, хоть в душе и понимал, что заслужил. Нечего было вчера кочевряжиться, да показывать свой норов, отбрасывая предложение Просо. Пройдя по тропе меж двумя оградами, я встал у начала огорода, закрывшись кустами высокой жёлтой смородины.

Просо я увидел сразу. Чуду чуть позже.

Евгений стоял ко мне спиной и без суеты и спешки пропалывал невысокие аккуратные кустики картошки. Он остался в одних брюках, по жаре сняв и рубашку и кеды. Футболку повязал на голову от припекающего дневного солнца, а штанины подвернул. Всё его тело было просолёно птом, словно работает он уже не первый час. Но прополото было не больше половины огорода. А значит, до этой работы Просо занимался чем-то более энергоёмким. Или — и это не радует — он болен и простая работа, которая могла бы принести телу радость, воспринимается как лишняя нагрузка. Но мотыга двигалась равномерно и точно, да и в спине Просо я не видел избыточного напряжения.

Юрка крутился рядом, по-детски стараясь помочь, но наводя при этом больший беспорядок. Он пытался выдёргивать крупные сорняки из грядок, что получалось у него просто катастрофически. Вот и сейчас, вытягивая из земли невысокий лопух, Чуда так упёрся ногами, что, когда растение поддалось, он рухнул на зад, примяв только что прополотый Евгением куст. Просо устало обернулся на удивлённого и обиженного Юрку, сидящего с букетом лопуха в руках.

Эх, Юрка! Что ж ты творишь-то? Ой, сейчас попадёт тебе от опекуна!

Я был уверен, что Евгений вспылит — день на краю напряжения, ночь без сна, но с массой негативных эмоций плюс выпивка, утро и день работы. А Жаня… улыбнулся. И я понял, почему его прозвали Просом. Мягкая ласковая просяная кисточка… Ему бы дом да выводок детишек. Вот это отец бы был!

— Юрка-юла, что у тебя в руках? — Невинно поинтересовался он.

— Икебана! — Гордо протянул вверх букет Чуда.

— Хмм… Неплохая. А что это у тебя под задом? — Также улыбаясь, спросил Евгений.

— А… — Чуда сделал самый глубокомысленный вид и тут же хитрюще сощурился: — Это, я тебе скажу, особенный сорт картошки!

— Какой-такой сорт? — Деланно удивился Просо.

— Сорт картошки подюркиной! Картошки, на которой обязательно должен посидеть какой-нибудь Юрка и тогда она станет вдвое больше картофелин давать, чем обычная картошка! Вот я и высиживаю самую настоящую подюркину картошку. Чтоб зимой было, что кушать.

— Ну, — протянул Евгений, — Раз так, то сиди, пожалуйста. И не забудь посидеть на других кустах.

— На других не получится, — сокрушённо покачал головой Чуда. — У нас только одна подюркина картошка. Только эта!

— Жаль, — вздохнул Евгений. — Ну, тогда ты обязательно посиди на ней подольше. Чтоб зимой картошки было побольше. Ладно? — И хитро сощурился. Однозначно, это была уловка, с целью заставить пацанёнка посидеть на месте и не крутиться под ногами хотя бы немного.

— Ладно, — вздохнул Чуда, делая вид, что берётся выполнять сложную и тяжёлую работу и устраиваясь на кусте картофеля поудобнее.

Евгений поднял голову и привычно огляделся.

Я безотчётно замер, телесно ощущая, что движение выдаст меня. Только спустя мгновение понял всю глупость происходящего и сделал шаг вперёд — к воину. Реакция была ожидаемой. Евгений издал жёсткий металлический крик, и Юрка, повинуясь рефлексу, вбитому за долгое время странствий, вжался в землю меж кустов и быстро, на карачках, пополз в сторону к зарослям высоких подсолнухов на окраине участка. Правильная реакция — отметил я. Евгений же в один прыжок оказался между мной и Юркой и встал, выпрямившись. Молча и страшно. Так стоят на обороне границ дома. Хмурый, усталый и злой… Пистолеты в руках ещё не поднимались, но спокойствия мне это не придавало. Я подошёл на расстояние стойкости духа и медленно-медленно поднял руку в приветствии солнца. Он не ответил. Что ж. Логично. Сложно выполнять такое действие, удерживая в обоих руках по стволу. Откуда только они взялись? Ну, один — понятно, из-за пояса. А второй? Неужели из «кармана реальности»? Тогда ты серьёзный парень, Просо. И шутить с тобой не стоит.

— Я пришёл с ответным визитом, Евгений из Ками-нэ.

О как! Я лишь неосторожно оступился на неровной земле, и тут же два ствола вскинулись, жёстко удерживая цель.

Не надо угрожать, Просо! Я не сомневаюсь, что с такого расстояния ты мне и в движении по пуле в глаза загонишь… И медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, развёл руки в стороны.

Ну, мир?.. Евгений оружия не опустил, но тут из кустов с гиканием вылетел босоногий Чуда.

— Ура! Тамплиер вернулся!

Пролетев мимо замершего Евгения, Чуда подбежал и обхватил меня за ноги, связав все возможные движения. Пришлось аккуратно, не отрывая взгляда от Просо, опустить руки и взять пацанёнка за плечи. Оторвать его от себя без использования силы мне бы не удалось, поэтому пришлось пойти на поводу. Я просто стал гладить его по голове. Так и не спуская глаз с его опекуна. А тот, помедлив в раздумье, опустил оружие. Внутри отпустило…

— Ура! Ура! — отскочил от меня и стал привычно прыгать на одной ноге Чуда. — Пришёл, пришёл, пришёл!

Просо хмуро убрал оружие и угрюмо огляделся, словно ожидая, что из кустов выйдет ещё пара-тройка таких же «шатунов», как я. Но вокруг было тихо. Только Чудо носился, как угорелый, яростно топча зелёные насаждения.

Я кашлянул в кулак, исподлобья наблюдая за реакцией Просо и строго приструнил парнишку:

— Танистагор! А под ноги кто смотреть будет?

Чуда замер, как был — на одной ноге, и, забавно склонив голову на бок, уставился в землю.

— Ой, смотри! — резво спикировал он вниз и тут же выудил из-под каких-то зелёных листиков коричневого жука в белую крапинку. Большого — с полпальца, и весьма шустрого.

Жук побежал по детской ладошке, вверх, на руку, на плечо и вот уже замер где-то возле уха, торчащего из рыжей вихрастой гривы. Словно ручной зверёк затих там, поводя длинными усами. Чуда засмеялся и счастливо глянул на меня. Нет, я, конечно, не это имел ввиду, но… Теперь уже всё равно.

Танистагор сорвался с места, подлетел и схватил меня за руку:

— Пошли, пошли! Я тебе всё-всё покажу! У нас интересно!

К дому так и пошли — Юрка, цепляя меня за руку, тащил вперёд локомотивом и тараторил без остановки, а Евгений молча и хмуро шёл сзади, отстав, чтобы прихватить сброшенную одежду, обувь и мотыгу. И, хотя отставание и было вполне естественно обыграно, но мне-то уж объяснений не требовалось — не хотел он пускать меня к себе за спину.

— У нас есть целых десять цыплят! Они ещё жёлтые! Всё время спят в коробке! Сидят под лампой и спят! Я им сказки рассказываю, а они слушают. Они вырастут и будут рассказывать сказки другим птицам. И мои сказки полетят через весь мир! Представляешь?

Я кивнул. Нет, не представляю, но молча кивать на такое проще.

— А ещё я тренирую бабочек. Ставлю спектакль-балет. Капустницы — это которые белые — они у меня как балерины в пачках! Ну, пачка — это юбка такая, балерийная! А вот крапивницы — они как цыганки танцуют! А ещё есть солисты — два павлиньих глаза — они дуэтом вьются! Представляешь?

Я снова кивнул. Нет, не представляю.

За спиной, удерживая дистанцию сосредоточенности, шёл Просо и его внимательный взгляд я ощущал как жар от прицела — ровно между лопаток.

— А по утрам я плету песню из хмеля! Ты видел наш хмель? Им весь забор оброс! И кусты тоже! И даже деревья! У нас много хмеля, правда, Жаня? Вот из него я плету песню. Каждое утро, как по расписанию! Получается очень красиво. Представляешь?

Снова кивок. Нет, я не знаю, что значит плести песню из лозы, но я, малыш, вполне представляю, на что способны веды. А тебе, солнечное Чудо, это, видимо, ещё только далось в руки, что ты так играешь с Силой, не зная, к чему её пристроить.

Когда приблизились к дому, Чуда внезапно опустил мою руку и выбежал вперёд. Просо за моей спиной дёрнулся, да и я успел струхнуть от резвости пацанёнка — как бы чего с ним не случилось.

Чуда взлетел на крыльцо и махнул рукой:

— Добро пожаловать в цитадель!

И тут же спрыгнул ко мне, взял меня снова за руку и, заглядывая мне в глаза снизу вверх, доверчиво сообщил:

— Я назвал её — замок Красного Единорога. Это самая неприступная крепость южного королевства Танистагории. Её никогда не смогут взять враги! Вот те крест!

Я посмотрел на счастливое лицо Юрки и тоже улыбнулся. Как бы то ни было, у мальчика тёплые фантазии — и это заставляет верить в его звезду. Но, даже, если он и не был меченным этого предела, он был светлым ребенком, в глазах которого я мог видеть счастливое детство. Детство, которого сам когда-то был лишён.

Чуда спешил в дом, и я, на миг обернувшись на Просо — «можно?» — позволил себя увести внутрь.

После небольших сеней сразу большая кухня с кирпичной печкой по центру. Направо — окно. Налево — вход в комнату. По её стенам висят наспех повешенные на гвоздики бумажные листы с детскими рисунками. Комната разгорожена на две части зелёной занавесью. В большой части основная мебель — полуразвалившийся стол, несколько стульев, комод и шкаф. В углу, где любой справный воин устроил бы точку контроля и отслеживал и двери и оба окна, оказались расстеленные постельные принадлежности — спальник в качестве матраса, шерстяное одеяло и подушка из свёрнутой куртки. А за тяжёлой занавеской в самом защищённом углу — кровать Юрки. И меня сразу сразил её вид. Она была строго заправлена, без морщинки, с подобранным внутрь краями покрывала и с острый пирамидкой подушки. Этой точной геометрией она демонстрировала жёсткую внутреннюю дисциплину заправляющего постель. Интересно, это работа Жени или Юры? Оглядывая помещение, я обернулся.

Просо внимательно следил за мной, не отводя от корпуса обманно расслабленных рук. Этим рукам до оружия, спящего насторожено в «карманах реальности» — полмгновения. В проёме стало видно, как Юрка суетливо двумя руками тащит громоздкий чайник, только что заполненный водой из ведра.

— Сейчас чаю будет! — Заверил нас он и по-хозяйски грохотом и суетой заполнил кухню, как-то сразу вытеснив из неё своего защитника. Евгений вошёл в комнату и сел на табуретку возле стола. По всему выходило, что на хозяйское место.

— От кого ты защищаешь его? — Спросил я, поворачиваясь к Евгению спиной и начиная рассматривать развешанные по стенам всей комнаты детские рисунки. Картинки были нарисованы карандашами и акварелью, причудливо смешав в исполнении художественные стили и направления. Они были детскими, как и должно быть — с корявыми линиями, штрихами, то выходящими за контуры фигур, то не заполняющими их, с непропорциональными частями тел. Но всё-таки многие образы вполне распознавались. А, если подключить воображение, то можно и понять, что там, в мире детской картинки, происходит. На альбомных листочках жил Мир маленького Танистагора. Змки, турниры, рыцари и прекрасные дамы… Единороги, драконы, минотавры, оборотни, стервы… Адепты, Хранители, Стражи… Города Атлантиды… Храмы Гипербореи… Дороги Шамбалы… Миры и лица…

Евгений замолчал надолго. Взвешивая каждое слово, что готовился произнести, он, несомненно, думал о риске, которому подвергал мальчика и пытался довериться ему в это мгновение. Довериться его слову о том, что полагаться на тамплиера Борислава можно. Потому что ничего, кроме слов Чуды, не могло бы заставить его поверить мне.

— От Крёстов.

— Забавно, — склонил я голову к плечу, рассматривая картинку, на которой рыцарь с огромным мечом вращался в вихре сворачивания пространства, будучи выброшен из естественного Предела силой какого-то злого волшебника-веда. Воин держал меч так, как держал бы его я. В защитной позиции перед грудиной. С очень тесно сведёнными запястьями и разведёнными локтями. Так у ребёнка получилось или он так нарисовал специально? И всё-таки странно наблюдать рыцаря в средневековых доспехах в защитной позиции современного Адепта. — Мне казалось, что Крёсты весьма озабочены нахождением способных детей. И что они с удовольствием берут на себя их обеспечение, обучение и защиту.

— Твоя информация верна, — холодно отозвался Евгений. — Но однобока.

— Неужели? — На следующем рисунке кособокий рыцарь в синих латах сидел на большом сером камне и разговаривал с золотистым существом — то ли драконом, то ли василиском, закрывающим его огромным крылом от проливного дождя. Было похоже, что рыцарь и крылатый наставник ведут неспешную беседу о чём-то важном и глубоком.

— Крёсты действительно ищут способных детей. И, к сожалению, их находят.

— На чём же основано сожаление? — Дальний рисунок показался мне ещё интересней. На нём девочка с косичками и бантиками играла на опушке леса с белоснежным жеребёнком. Когда-то мастера, обучая шаблону общения с животными, объясняли мне, что белыми лошади становятся только под старость. Бывают ли белые жеребята? Или это тоже — «так получилось»? Или другого карандаша не было?

Теперь Евгений молчал ещё дольше, чем прежде. Чувствовалось в пространстве нагнетание силы выбора.

— Юра уже проходил через обучение Крёстов. И год тому назад мы смогли бежать из их закрытой школы.

— Почему? — На рисунке в углу комнаты большой полу-человек полу-животное бросался на людей, пытающихся его пленить. Под рисунком впервые обнаружил название, нацарапанное большими печатными буквами: «Волчок и Инквизиция».

— Их методы некорректны.

— Это видит тарх?

Сомневаться я вполне имел право — когда-то общался с предводителями Крёстов. Неплохие, в сущности, люди. Повёрнутые на своей идее, но кто ж нынче без этого.

— Юрка попал в их школу в возрасте трёх лет, — равнодушно, словно о постороннем, заговорил Евгений. — Уже в шесть у него начались припадки. Нагрузка, которой подвергли его мозг и тело, оказалась невыносимой. Но обучение продолжили. Сильный вед им нужен был как можно скорее. Поэтому его обучали трое наставников-поводырей, а рядом постоянно находилось двое целителей. Когда ему исполнилось восемь, его сознание стало расслаиваться, приступы следовали через каждые час-полтора… — голос Просо остался равнодушен, но стал тише, словно тот боялся, что его услышит колдующий на кухне над бутербродами Юрка.

Я остановился возле следующего рисунка. Хаотичный лес из зелёных палок и женщина с длинными волосами и руками, обнимающими книгу. Всё настолько непрорисованное, детское, что на этом фоне чётко обозначенная книга приковывала к себе внимание. Синий переплёт, золотые вензеля. Что-то знакомое сквозило в этом рисунке, но, как я не вглядывался, оставалось неуловимым.

А Просо, убедившись, что Чуда не слышит нас, продолжил:

— Крёсты приняли решение ввести его в транс для обучения. Предполагалось, что из этого состояния его выводить не будут.

Я стоял молча. Сказать, что меня громом поразило рассказанное… нет, пожалуй, нет. Но и ожидаемым не было. Я привычен к тому, что школы посылают на смерть. Я знаю, что такое послушание без обратной дороги. Я только не знаю, почему такую участь приготовили для ребёнка… Быть пулей, летящей в цель. Один раз. Один выстрел. Это слишком жестоко по отношению к ребёнку. От тарха бы такого в его возрасте не потребовали. Хотя мы, тархи, созданы для жёстких решений.

— Дальше! — Пожалуй, я уже не выспрашивал, я требовал ответа.

Просо бросил на меня взгляд исподлобья и помолчал, прежде чем ответить.

— Дальше я его выкрал.

Нет, я могу себе представить многое. Но выкрасть с обучения талантливого веда из школы, специализирующейся на ведовстве — у меня фантазия пасует. Это же не меньше двух слоёв защиты магии, да постоянная охрана, да оцепленный периметр, да туева куча тархов, которые где-нибудь рядом просто живут! Как?! Как можно в одиночку было вытащить пацанёнка?

Вот теперь я развернулся к нему полностью. И встал, заведя руки за спину. Ни черта себе раскладик… Я молча смотрел на него, а он хмуро на меня. Хмурился и всё больше бледнел. Мне нравится, когда у напарников лицо бледнеет от ярости — в бою они самые неостановимые. А ещё мне нравится, когда они не торопятся с ответом обидчику — я уважаю хладнокровие более всего. Наверное, потому, что сам в нём не силён.

— У благородного Подобного есть сомнения в моих словах? — тихо и равнодушно произнёс Евгений. И в этом спокойствии уже была угроза. В спокойствии, да вот в этой церемониальной формулировке, подходящей только для общения в Храме, где возможны дуэли под присмотром целителей и ведущих. Но не здесь.

— Нет. — Ответил я, понимая, что вслух озвучиваю не то, что сейчас во взгляде. — Никаких сомнений.

Да, соврал. Но только ради ответного доверия. Но Просо сразу не сдался:

— Но есть вопросы? — Спросил он, опустив лицо настолько, что смотреть на меня можно так, словно готовишься к смертельному броску.

— Один вопрос, — отозвался я. — Могу себе представить прорыв из школы Крёстов. Охрана обучаемого, с десяток ведов, охраняемый периметр, дружина… Могу, если поднапрягусь. А если дам волю фантазии, то даже сочиню этой сказке вполне логический счастливый конец. Но не могу себе представить, как можно, одновременно и прорываться, и нести в руках потерявшего сознания ребёнка.

Просо кивнул. Спокойно, словно ждал именно этого вопроса. И тут, опережая его ответ, из кухни вынырнул Чуда. Обе его руки были заняты — в одной высокой стопочкой балансировали три чашки с блюдцами, в другой покачивалось слишком большое и тяжёлое для ребёнка блюдо с бутербродами. Мне показалось естественным, что Евгений возьмётся помогать пацанёнку, явно перегруженному, но Просо даже не сдвинулся с места.

— А ему не пришлось меня нести, — серьёзно сказал Юрка, выкладывая на стол свой груз. — Меня нёс Барсик.

— Барсик? — Самому себе признаться нелестно, но я опешил.

— Да. Это конь такой… — Кивнул Юрка, став вдруг на удивление уставшим. — Для этого обучения меня вывезли из школы в горы, в отдельный храм. Туда ни одна машина добраться бы не могла — только эти горные лошадки и поднимались наверх. Там народу на охране было немного, да и ведов всего двое — наставники, а не практики. Поэтому Жаня и решился… А за мной там все лошади ходили, будто привязанные. Но я-то тогда ещё не знал, что я — Повелитель Единорогов… Жаня посадил меня на Барсика и отправил его из храма, а сам бросился в другую сторону и устроил там переполох… Я тогда в «наведении» был, ничем ему помочь не мог, — вздохнул Чуда, раскладывая чашки по блюдечкам. — Но Барсик всё понял правильно. Он не только вынес меня за пределы школы, но и потом принёс ко мне Жаню.

Евгений молча взялся помогать по столу — сходил за чайником и начал разливать по чашкам травяной настой.

— Жаня ранен был, — вздохнул Юрка, смотря, как льётся в его чашку тёмная мятно-душичная жидкость. — Он едва на ногах держался от кровопотери. И ноздри… не переставая, кровоточили. Я думал, что один останусь. Так перепугался, что жить захотелось. И все припадки прекратились! — Он немного помолчал, странно влажным взглядом смотря на безразличного товарища, шмыгнул носом и добавил: — Ну…, почти.

Евгений молча придвинул к ближайшему ко мне краю стола блюдце с чашкой. Я сделал шаг вперёд и сел на оставленный табурет. Мне было странно смотреть на внезапно ставших мрачными и серьёзными хозяев. Я нутром ощущал дрожание нити. Знать бы только — почему я оказался здесь… Знать бы только — зачем.

Глава 5

Точка, точка, запятая

Жизнь давно приучила обходиться малым и благодарить за редкие минуты тишины и уюта. Поэтому пожить в настоящем доме уже само по себе было праздником, а уж предоставленная Просо возможность найти себе в нём место по душе казалась щедрым даром. В доме легко угадывалось хозяйское место Просо — то, из которого справный боец может успешно огрызаться, отстаивая свою территорию. Мне, при этом раскладе, нужно найти себе положение попроще. И, оглядевшись, я решил не напрягать пару своим присутствием и, выйдя, бросил вещи в сенях. Не то, чтобы там было уютно и удобно, но вход в жилое помещение я бы перекрыл любому.

Разложиться не успел, как подбежал Чуда и, схватив за руку, поволок в комнату. Затащил в свой огороженный уголок дома, за импровизированную ширму из провешенной верёвки со шторами почти до пола. Там оказалось не так уж много мебели: кровать, старый стол, стул да вешалки на вбитых в стену гвоздях-десяточках.

Чуда забрался на стул с ногами и резво раскинул передо мной на столешнице стопку рисунков:

— Смотри! Это Танистагория!

И тут же начал рыться в бумажках, самозабвенно что-то разыскивая. Я аккуратно взял со стола один из рисунков.

Карта. Зелёные леса, салатовые поля, коричневые болота, синие реки и голубые горы. Всё перемешено и взбито, словно гоголь-моголь. Так, как в реальном мире просто не бывает. И вершиной всего этого — схематичные домики крепостей. Печатными буквами вкривь и вкось — названия. Хорошо хоть, что без ошибок. А так — смотрится как работа детсадовца. Глянул на копающегося Юрку. Эх, а ведь ему то ли восемь, то ли девять! Если бы я так писал в его возрасте, то моя спина горела бы огнём от постоянной порки! Что ж — светломудрые Крёсты не могли обучить мальчика грамоте? Неужели рассказ Просо настоль правдив, и мальчонку действительно готовили на одно задание?

Взял сразу охапку листов, бегло осматривая каждый. Там и люди, и звери, и сущности пограничных земель-Пределов, а иногда — просто какие-то зарисованные наспех места. И всё такое детское, такое корявое, что даже корябает по сердцу расхлябанность, недостойная веда. Да я — обычный тарх — в его возрасте рисовал лучше! Хоть и прутиком на мокром песке… А тут — ни одной прямой линии. Деревья — как морковки, звери все как один, а люди как огуречки-человечки с тонкими ручками-паутинками. Неужели так могут рисовать те, кому Миром доверено вершить судьбы миров? Соединять и рвать нити рока, вводить в реальность миражи и словом или образом изменять ход времени? Не понимаю…

— А! Вот он!

Чуда вскинулся, разбрасывая листы в разные стороны и выуживая из-под калейдоскопа рисунков один. И обернувшись, сунул мне под нос свою картинку.

— Смотри! — торжественно велел он.

Картинка как картинка. Такая же кривая и неумелая, как и остальные. Я честно таращился на неё, пытаясь в скоплении линий разглядеть что-то такое особенное, из-за чего Чуда так старательно ворошил свои стопки работ. Но передо мной оставалась обычная детская каракуля. Прямо по центру — елочка. Такая, как рисуют на новый год детсадовцы — сложенная из зелёных треугольничков, словно пирамидка. Слева от неё то ли девочка, то ли женщина — человек-огуречек в юбке-трапеции и с лицом-кружочком в стиле «точка, точка, запятая, вышла рожица кривая». А напротив этой «дамы» единорог. Ну, точнее, нечто овальное на четырёх разноразмерных лапах и с морковкой во лбу.

— Ага, — глубокомысленно протянул я. Хвалить за работу — бессмысленно, а особенностей картинки, из-за которой нужно было перерывать всю стопку бумаг, я так и не понял. Поэтому решил обойтись нейтральным и кашлянул в кулак: — Оригинальная перспектива…

Чуда посмотрел на меня внимательнее, склонив голову на бок и прищурившись, словно проверяя меня на наличие разумности. А потом неподражаемо презрительно повёл плечами и фыркнул:

— Ну, ты что как маленький, в самом деле?

Ага. Ну да, это мы уже проходили.

Я вздохнул и положил лист на стол:

— Честно, Юр, я в этом всём совершенно ничего не понимаю. Оценить не смогу. Так что вот…

Чуда свёл тонкие светлые брови и резко дёрнул головой, отчего рыжие кудри снова размохрились, и мальчонка стал вновь словно бутон одуванчика.

— Да при чём тут понимание! — пристукнул он ладошкой по рисунку. — Понимать не надо! Просто смотри. Смо-три! — приказал он по слогам, делая приглашающий жест.

И до меня дошло.

Царапнуло по сердцу осознание собственной глупости, того, как стал дик и скудоумен, потеряв общение с Подобными и уж тем более с Ведами. И, сглотнув неприятие этого понимания, опустился на колено и поспешил упереться взглядом в рисунок. Всего и нужно-то — размыть своё видение мира, всего лишь снять со зрения фильтр, который ещё в младенчестве все мы воспитываем в себе, отсекая из поля внимания то лишнее, что не относится к слоям нашей реальности-Предела. Теперь фильтр мешал. Он судорожно заставлял цепляться сознанием на детском рисунке, показывая мешанину кривых форм и линий, складывающихся в привычные образы, и не позволял заглянуть глубже, туда, где пустоты и наполненности, строго выверено положенные на бумагу, могли оторваться от двухмерного пространства и встать перед сознанием полноценным миром, изображением, которое — вот дотянись — и можно потрогать! И потому приходилось вырывать фильтр с мясом, жёстко, так, что затылок давило и жгло под веками. Раз. Два. Три. Ёлочка — гори…

Передо мной — шагах в двадцати — высился еловый лес. Нет. Не так. Лесище. Стояли, задевая острыми вершинами за облака, не просто елки, а ели такого размера, что шатры их ветвей могли служить крышами для домов. Стояли ёлки, не тесно-не кучно, но так, что нижние ветки уже все обломаны от столкновений, а верхние почти срослись в единую крону, висящую над землей зелёной тучей. А здесь, на опушке этого леса лежал лёгкой пеленой на чёрной земле снег, и по нему бродили единороги. Серые, мохнатые, тонконогие, они разгребали копытами белые шапки над жидкими кустиками травы, и грациозно склонялись, чтобы схватить мягкими губами тонкие стебли. Фыркали, выпуская клубы пара, так, что он, поднимаясь, оседал у них же на морде, оставляя тонкий бисер водяных капель. И среди единорогов, не пугая и не удивляя зверей, стояла женщина. Она хмуро обозревала небо, явно ожидая от него беды. Низ длиннополого платья запорошило снегом, а на пышной меховой жилетке, склеивая мех, лежали капли воды. Женщина как женщина — не красавица, но с той спокойной уверенностью в лице, с тем ощущением достоинства, что отличают зрелую душевную красоту, пренебрегая телесной. Волосы вот только притягивали взгляд, сразу побуждая желание прикоснуться, зарыться в них, вороша и наслаждаясь. До пояса, гладко лежащие на груди двумя струями, затянутыми в нитки бисера, и матово сияющие даже при слабом зимнем солнце. Такие волосы трогать — словно в детство впадать, ощущая себя в колыбели на меховой подложке, ощущая безопасность абсолютного убежища.

— Ну? Посмотрел?

Я моргнул, теряя настройку, и снова перед собой увидел каракули детского рисунка. Но теперь даже лёгкий взгляд на него возвращал в памяти ту, настоящую, картину.

— Да, — кивнул. — Теперь я увидел.

Чуда удовлетворённо кивнул и настороженно заглянул мне в глаза:

— Красивая?

— Красивая, — согласился я.

И пацанёнок тут же с шумом выдохнул:

— Ох! — и нервно замотал ногами под стулом, шёпотом сообщив: — Я, правда, старался! Ну, чтобы она понравилась… Тебе, ведь, понравилось?

Чуда смотрел предельно серьёзно. Ясно. Значит, красота этой пленительной дамы — заслуга Чудиного мастерства. Что ж, мастер он отменный и видения делает качественные, позволяя себе роскошь не создавать лубочных картинок с неестественными цветами, а передавая красоту через спокойствие мира, через мелкие погрешности, выделяющие главное. Действительно, сильная работа для юного веда, что тут сказать!

— Понравилась.

Тем более что, действительно, не отметить такую женщину было бы сложно. Жаль, что в реальности таких не сыщешь.

— Ты правда-правда влюбился? — шепотом спросил Чуда.

— М… — замялся я.

Ясен-пень, что нет. Но вот с чего такие мысли у малолетнего пацана? И не придётся ли сейчас на пальцах рассказывать о том, какова разница между «понравилось» и «полюбил»? Вед-то он вед, но, ведь, мальчонка ещё…

Чуда мгновенно расстроился. Сразу поник и расстроенно посмотрел снизу вверх, протянул жалобно:

— Ну, она же тебе понравилась?

— Понравилась, — согласился я. — Но чтобы появилась любовь просто «понравилось» недостаточно, Юр. Нужно узнать человека ближе. Какой он в жизни.

Юрка схватил меня за рубашку, притянул к себе и почти прижался мне к уху:

— Она добрая! Она заботливая! Она справедливая! И она… она лучшая!

Я отодвинулся от мальчонки и взял его за плечи:

— Юр, это всё здорово, конечно. Но только, согласись, это всё — как ты её придумал, какая она для тебя, правда? А для меня всё может быть и по-другому…

Юрка замотал головёнкой, плеская по воздуху рыжими лохмами:

— Не может! Она для тебя. Ты для неё. Не может быть, что бы по-другому!

Я отпустил хрупкие костлявые плечики и устроился удобнее возле стула.

— Это как — для меня?

Чуда нахмурился, скукожился и отвернулся. Словно нахохлившийся воробей под дождиком. Рыжий и обиженный. Такой, что захотелось взять зонт и прикрыть от дождика.

Юрка искоса стрельнул на меня карим взглядом и тут же над огненной шевелюрой возник полупрозрачный зонтик. С разноцветными секторам, с яркими рисунками оранжевых воробьёв в разных фазах полёта. Легко паря в воздухе, зонтик мягко опускался вниз, на рыжую головёнку и исчезал…

Вот так вот. Поставил на место, называется. Всё-таки совсем я потерялся в этой жизни, если опять забыл, что разговариваю с Ведом.

— Ладно, — я развёл руки в стороны, словно проигравший. — А я для неё — это как?

— Как-как, — Чуда от избытка чувств даже шмыгнул сухим носом. — Как все! Чтобы защищал, чтобы достаток на двоих, чтобы дом построил, ну и детей… чтобы… тоже…

Я схватил в горсть рот, чтобы не высказаться сразу, потёр щетину и задумчиво оглядел стену за спиной мальчонки. Обычную, бревенчатую, с развешенными листочками рисунков. Если каждый из них — ведовская картина — то я многое теряю, не умея сразу видеть, что же на самом деле на них изображено. Надо бы как-нибудь над каждой сосредоточиться. Но потом. Сейчас бы понять — за что же мне такую странную любовь навязывает этот малец.

— Понятно, — наконец, выдохнул я. — То есть, ты рисовал мне жену?

— Ну да, — кивнул он и тут же забеспокоился. — Тебе же нужна жена?

Я от неожиданного вопроса замер. Как бы тебе сказать помягче… Была у меня жена уже, Чуда. Была.

Но Чуда застенчиво улыбнулся и почесал ухо о костлявое плечо:

— Вот Жане не нужна. Он так сразу и сказал — рано, мол, много чего сделать ещё надо успеть. Но тебе же нужно! Ты же уже старый, правильно?

Вот так! Сороковник — это старый. Так и запишем. И ещё — что жениться надо только старым — ещё одна непреложная истина. Но ответ ещё не успел сформироваться у меня в голове, а непоседливое Чудо уже развивал тему моих будущих отношений с «зимней красавицей»:

— Она хорошая. Будет тебе жена, а мне — мама. — И тут же поправился, заметив мой ошалелый взгляд: — Ну, как будто мама. Понарошку. Я же не дурак, я понимаю, что мама может быть только одна. Просто… ну, как бы мне ещё, наверное, расти. Учиться всякому. Я, вот, даже кровать заправлять не умею… и шнурки завязывать… Надо меня учить. А ты же не будешь учить, правильно? Ты будешь всегда занят. Ты же тарх — тебе всегда нужно кого-нибудь охранять! А она не будет занятой. Вот. Ну и пока у вас своих детей не будет — она будет на мне тренироваться.

Оставалось только прикусить язык и молча смотреть на рассуждающего пацанёнка и постоянно напоминать себе: не всё так просто, помни, это — вед.

— Это будущая королева Танистогории! — по секрету, наклоняясь ко мне ближе, сообщил Чуда. — Она скоро придёт к нам. Главное — не пропусти её, ладно?

— Как не пропустить? — кротко поинтересовался я.

Мальчонка пожал плечами:

— Ну, как только появится — сразу сказать, что любишь. И цветы какие-нибудь. Иначе она не поверит и уйдёт. А я долго тропы сводил, второй раз может не получиться.

Я открыл рот. И тут же закрыл. Всё. Молчать, молчать, молчать!

Теперь всё встало на свои места. Дело не в том, что вед что-то придумал себе, нарисовал для меня картинку, показал, давая насладиться образом женщины, которая, на его взгляд, мне бы подошла. Нет, не всё так просто. Он, получается, таким рисунком, а может и ещё какими своими, ведовскими способами, сводил тропы. Стёжки-дорожки двух судеб связал в узелок. И меня, получается, он тоже сюда привёл своим волшебным умением, а никак не сам я, пень старый, по доброй воле припёрся, чтобы его охраннику со стражеством помочь. Вот такой вот щелчок по носу.

Чуда недовольно почесал нос и обижено засопел.

— Раз всё понятно, — насупился он, — тогда иди! Я рисовать буду!

Он отвернулся к столу и зарылся в бумаги, вороша кипу в поисках чистого листа.

Разговаривать и вправду уже не о чем. И, тихо поднявшись, я двинулся на выход. Не хватило воздуха, чтобы продышаться после новой информации. Вот так, легко, взмахом карандаша и кисточки, мою судьбу перевязал незнакомый мне мальчонка-вед. Да так, что ни «привратник» не помог, ни поставленные когда-то охранные блоки от веда моей школы, ни даже амулет храма, висящий под рубахой на груди.

Я вышел на крыльцо и огляделся. Как и ожидалось, Женька работал. Приладил широкую доску на козлы и, вбив в неё пару гвоздей, приспособил в качестве верстака. Старым, посеревшим от времени, рубанком подправлял штакетину, срубленную из такой же старой половицы из разобранного сарая. Женька лишь исподлобья отследил моё появление и снова с ожесточением повёл рубанком по досочке. Лицо оставалась отрешённым, и даже случайные жесты не выдали отношения, но я всё равно нутром чуял, что Подобный не рад моему приходу. Вот только с чего бы? Вчера ещё в ночь сам предлагал присоединиться, утверждал, что «стражит» носителя особого дара и одинок в этом. А сегодня — стоило только откликнуться на его зов, — и уже замкнулся в себе. Нет, осознаю я, что — как выяснилось, старый пень и мало что понимаю в жизни, — напортачил и вчера ломался, как девка красная, и не доверял ему. Но, всё ж таки, я признал свою ошибку и притащился и напросился в гости сам. Так чего бы и ему чуток не попридержать это напряжение в плечах, которое сразу выдаёт, что «карман реальности» уже приоткрыт, и пистолеты — вот они, под руками, только дернись!

По традиции, дело хозяина подходить, если гость открыт для разговора. Но Женька прикипел взглядом к своему верстаку так, что стало ясно — подойти придётся мне. Если уж я хочу здесь, рядом с Чудой, остаться. Женькино право отказать или согласиться — он у меченного первый страж, ему и привилегия принимать других на стражество.

Я подошёл неторопливо, привычно держа руки так, чтобы и сомнения не оставалось, что не вооружён и в «карман» за чем-либо холодным или излишне горячим не полезу. Но Женька всё равно резко отложил рубанок и замер, внимательно следя за каждым моим движением. Это уже становилось оскорбительным — с Чудой меня на полчаса оставил наедине в доме, а теперь смотрит волком!

— Забор? — кивнул я на штакетину.

Женька на миг запнулся, явно не ожидая такого начала, но тут же взял себя в руки:

— Да, подправить надо…

И отвёл взгляд, смотря искоса. Плохой жест. Видимо, совсем я ему в печёнках сижу, если от взгляда воротит.

Я расслабленно привалился к стене сарая, не убирая из поля зрения Подобного рук. И кивнул:

— Доброе дело. Тут, смотрю, работы ещё непочатый край…

Ну? Пригласишь помочь? Или прямым текстом напрашиваться?

Жаня промолчал. Ладно, зайдём с другого края.

— Юрка, я смотрю, рисует, в основном. Надо, наверное, красок побольше докупить, а то всё истратит быстро.

Жаня дёрнул плечом, словно отгоняя назойливое жужжащее насекомое и коротко отозвался:

— Пока хватает.

То есть опять — «без тебя справимся, иди, куда шёл». Ну. Попробуем последний раз.

— Давно тут осели?

— Меньше недели, — отозвался он и снова взялся за рубанок — разговор закончен.

Ну, нет, Женька, со мной лучше так не шутить! Разговор начал не ты — не тебе и завершать. Тем более, что говоришь со страшим! Не знаю уж, какой у тебя олос, не знаю, какой статус, но мой возраст и опыт требуют почтения.

И я рискнул.

Шагнул и накрыл ладонью рубанок сверху, останавливая и прижимая к доске.

Сделать что-то Жаня не успел, даже не попытался. Только поднял ошалелый взгляд, резко темнеющий от ярости. Но в ответ агрессии не увидел.

— Давай я с этим довершу, — попросил я. — А тебе и так ведь дел навалом, правильно?

Он несколько мгновений стоял молча, сжав губы, чтобы не выпустить случайно гнев или оскорбление, а потом медленно кивнул, соглашаясь, и отнял ладонь от рубанка. Шагнул назад, не отрывая от меня взгляда. Ещё шаг. Ещё. И только отойдя на достаточно безопасное расстояние, где в один рывок я бы не успел его положить, выдохнул и отвёл глаза. Так и отошёл, напряжённый, словно до предела сжатая пружина. Только что-то в его взгляде, дёрнувшемся мне за спину, показалось странным. И, дождавшись, когда Жаня уйдёт за ветхий сарайчик, я резко обернулся.

А чего я, собственно, ещё ожидал?

Маленький вед стоял на крыльце невесомой тенью. Голые грязные ступни пылились на ветхом коврике входа, ладошки собраны в мелкие кулачки, а лицо напряжённое. И взгляд — непередаваемо тусклый взгляд, подобный мёртвой рыбине — взгляд веда, творящего свою ворожбу где-то на другом пласте реальности.

Я чуть замешкался, замялся, ещё соображая, а стоит ли выговаривать мальцу, что лезет в жизнь двух вполне самостоятельных тархов, отвлёкся на шаткую конструкцию верстака, будь он неладен, но миг спустя Чуда на крыльце уже не было.

И я махнул рукой. В самом деле — найдётся ещё время поговорить с Юркой и объяснить ему, насколько он неправ. И взрослые-то веды не лезут между двумя тархами, а уж мальцу совсем не дело вставать между нами. Даже, если дело его правильное.

Решил так, и на душе стало полегче. Вроде и не грызёт теперь где-то под рёбрами, не карябает чувство неудовлетворённости. И, встав на место Женьки, взялся за рубанок.

Хотя дерево старого инструмента выглядело убого, но лезвие, видимо, Жанька успел поправить — брало легко и уверенно. Рядом обнаружились и молоток, и гвозди. Только делай! Подправив одну досочку и поставив её на место на палисаднике в заборе, я взялся за следующую. Потом ещё, ещё.

Солнышко жарило прямой наводкой, безветренное небо на всю ширь и даль обжигало голубым светом, и распаренное трудом тело требовало свободы. Я сбросил рубашку, развесил сушиться на высокие кусты крапивы у сарая, и закатал штанины — сразу стало полегче. И продолжил — доска за доской.

Душа радовалась работе. Руки гладили сухое застарелое дерево, с любовью ощущая каждую трещинку, безошибочно, сразу чувствуя, куда и как вести лезвие. Каждый рывок бередил старую рану, вытаскивая боль с самого дна воспоминаний, куда загнал дурную память, пытаясь освободиться от невозможного груза. Да вот… не освободился…

Дарья была чудом в моей жизни. Ярким, словно комета. Пролетела, обожгла! И разбилась, изувечив мой мир. Две пули потребовалось людям тура Сергея, чтобы остановить её сердце. Две — дочери — в грудь и голову. И два десятка — ведомому, Сашке. Если бы я тогда не оставил их одних на те дурные пару дней — возможно, я тоже лежал бы рядом. Или нет. Как судьба бы легла. Но тогда, собрав под одной крышей людей, ради которых в моей жизни было всё, я был живым. Был человеком. И это не забыть. Вот так, исподволь, но это время вылезает из меня по крупице, по жесту, по чувству. В том, как легко и свободно движутся руки, прилаживая новую штакетину к забору, например.

Взгляд в спину ожог.

Я резко, как сидел на корточках перед забором, так и развернулся, не вставая. И молоток увереннее перехватил в ладони. И гвозди меж пальцами зажал, как нужно — дай замах и полетят в цель. А после и до «карманчика» доберусь, а у меня там есть что в заначке для души.

— Ой!

Загремели жестяные ведра, падая из рук. Покатились под горку мне под ноги.

Фея, испуганно подняв плечи, замерла на тропе меж домов. Видимо, шла за водой к ближайшей колонке, да вот тропка мимо меня и пролегла. А увидеть страшного, готового к обороне дома, тарха — то ещё зрелище для девичьего сердечка. Тем более, что сегодня уже виделись, да не в лучшее время.

Я опустил руки, бросая в траву оружие, и медленно поднялся. Не дай то Небо — убежит, сорвётся, не найдёшь потом.

Но девушка стояла, словно окаменевшая. Только взгляд испуганно метался.

Подойти? Так ещё больший страх вызову.

Я растянул губы в подобие улыбки и ткнул пальцем за спину, на дырку в оградке палисадничка, которую только что латал:

— А я тут забор… того…

И она сразу выдохнула, плечи опустились и, смущаясь своего страха, фея нервно рассмеялась.

— Ой, а я то, глупая, подумала нежить какая страшная… — и тут же снова от страха распахнула глаза, прикрывая ладошкой рот: — Ой! Не обижайтесь! Я не со зла! Просто дом давно нежилой стоит. Про него столько говорят страшного… Я не хотела вас обидеть!

Я усмехнулся. «Нежитью» уж меня точно не обидеть. Где-то даже родня. Но вслух сказал совсем другое:

— Знамо-дело! Чужой страшный мужик у пустого дома — плохая примета. Нежить — не нежить, но может кто и дурной быть — тут осторожность лишней не будет. Так что всё верно, барышня.

— Какая же я барышня? — смущённо засмеялась она. — Тоже скажите! Барышни-то за прилавком не работают, барышни по ресторанам сидят до на иномарках разъезжают! А я по простому — Вера я!

Фея смущённо зарделась, прижимая ладошки к груди. Туда, где под тонкой блузкой просматривался крестик. И тут же спохватилась:

— А вёдра-то, вёдра!

Я подхватил оба и неторопливо пошёл навстречу. Теперь уже можно.

Подошёл — шаг остался. И почувствовал её запах.

Каждый человек пахнет особо. Встречались такие в моей судьбе, что вдохнёшь — кровь на снегу. Были — молоко с мёдом. Герань и вино. Свежестираный холст и утреннее море. Да многие! Чуда, вот, пахнет одуванчиками и свежеструганным деревом. Женька — пеплом и полынью. А она… она пахла яблоками. И ещё чем-то неуловимым.

— А я Борислав. Проводить? Чтобы не было страшных нежитей?

Она снова смущённо закрылась ладошкой, но я видел — глаза смеялись.

Вёдра я отдавать, конечно, не стал. Если рядом есть мужчина — зачем девке таскать тяжести? Так вместе за водой и пошли. Шли молча, но аромат спелых яблок мягко обволакивал меня, говоря громче самого громкого крика — только не прикасаться! Не прикасаться! Иначе судьба ещё не раз посмеётся над тобой, тарх. Старый, одинокий тарх…

Стылая вода из колонки гремела о жестяные вёдра, летели в стороны брызги, а мне всё казалось, что Фея странно смотрит. Нет, понятно, что только что напугал, да и первая встреча, наверняка, ещё не отболела, но всё равно — странно.

Я поднял вёдра и бодро кивнул:

— Ну? Куда идём?

Она спохватилась:

— Да вот мой дом!

Мы двинулись рядом. И снова аромат яблок окутал меня с ног до головы. И, чтобы не пойти на поводу рождённого им чувства притяжения, я спросил первое, что на ум взбрело:

— И много тут нежитей?

И тут же прикусил язык. Люди и тэра совсем разное вкладывают в это слово. Но вместо того, чтобы рассмеяться на глупость, Вера нахмурилась и пожала плечами:

— Ну, вот, дед Стобед есть. Нежитью кличут, да. Потому что «сто лет в обед», а он ещё крепкий и бегает на своих двоих, и даже палку тяжеленую с собой таскает. А ещё потому, что явился неизвестно откуда, занял брошенный дом, и живёт в нём. Да как живёт! Как к нему кто не пойдёт — его дома-то и нет. Но по вечерам окошки светятся, видно, что сидит и читает книжки. А больше нежитей и нет.

— Эх, — притворно вздохнул я. — Вот думал, хоть тут нежитей, вроде меня, будет побольше. А у вас, как везде, — образование, электричество и интернет.

Она пугливо покосилась на меня и тут же рассмеялась. И мне тоже настало время, наконец, усмехнуться. Затем и дошли до дома.

— Ой, я вас не пущу, — забеспокоилась Фея. — У меня там псин страшный, чужих не любит.

Что чужих он ненавидит люто, это я итак слышал. Из-под забора глухо ворчала мощная глотка, явно намекая на мою незавидную участь, если перешагну черту — и вполне заметную — двора, и невидимую — меж мной и девушкой. Не рычи, лохматый. Не меня надо опасаться.

Я поставил вёдра возле двери и кивнул:

— Ну раз так — принимай водичку, хозяйка. А я пойду — забор подновить надо! Доброго денёчка.

И неторопливо, не делая резких движений, и слушая глухое взрыкивание за спиной, пошёл обратно к дому. Там действительно ещё оставалось много работы. И Чуда. И Жанька. Злой и острый, как только что правленая бритва. Мне бы эти отношения построить. А Фея… Будет в её жизни прекрасный принц, наверняка, будет.

Глава 6

Просто так!

Когда уже приладил штакетину на её законное место и вогнал последний гвоздь, Чуда выскочил из дома и запрыгал на крыльце, призывно замахав руками:

— Кушать! Кушать!

Вот это вовремя! И я не заставил себя ждать, двинувшись к дому.

И увидел, как сползает счастливая улыбка с лица Чуды.

Далеко! Если противник вооружён — сбить пацана с ног и закрыть собой не успею. Женьки рядом нет — значит, не чует. Остаётся только одно — самому атаковать…

Резко присел, развернулся.

Пустая улица. Три курицы у дальнего домика. Кошка на заборе. Старая собака соседей возле колонки пьёт воду из бетонной чаши поддона.

Ещё секунду томительно ждал и всматривался, выискивая неладное. Но всё было тихо. Ощущения присутствия тоже не беспокоило. Обернулся. Чуда всё так же стоял на крыльце. Только словно подменили — веселье сменилось угрюмостью, плечи поднялись, как от удара, кулачки сжались. Я споро подскочил к нему и, прихватив за плечи, прикрывая собой, увёл в дом. В сенях остановился, присел на корточки и развернул к себе мальца:

— Что случилось? — шёпотом спросил я, чтобы не тревожить Женьку в доме.

Юрка смотрел по-взрослому тяжело и тоскливо.

— Это от чего? — ткнул он пальцем в моё плечо.

Я проследил за жестом и выдохнул с облечением. Стало понятно, и почему сменился его взгляд, и за что меня Фея посчитала ужасным «нежить». Я натянуто улыбнулся и ответил уже спокойнее:

— Это огонь, Юр. Просто огонь.

Рубашку я, дурень старый, снял, ещё когда рубанком махал, и дальше работая, не удосужился набросить хотя бы на спину. А, ведь, было время, когда не забывался так, памятуя, какие чувства вызывает у неподготовленных вид не восстановившегося тела. Прожжённая когда-то кожа, конечно, снова наросла, но стала белой и рельефной, в складках, словно собранная в кулак ткань. Несколько дырок от пулевых ранений всё ещё цвели безобразными тёмными бутонами на торсе. И три длинных старых шрама тянулись через корпус. Да одна свежая рана в боку едва затянулась, и ещё подчас подмокала. Спиной же к людям совсем не стоило поворачиваться. Не для слабонервных это. И год восстановления не помог — не было у меня за это время и дня, когда бы не ожидал атаки, когда мог бы впасть в спячку и заживить следы былой боли. Потому приходилось скрывать. А вот, получается, впервые за столько лет нашёлся дом, где руки порадовались труду, нашёлся мир, где оказалось можно передохнуть, не беспокоясь, тут и забылся, дурень старый, тут и раскрылся…

Я осторожно взял Чуду за плечи, всмотрелся в потемневшие тоскливые глазки.

— Мужская доля такая, Юр. Подставлять свои плечи под боль. Закрывать собой тех, кто важнее для мира. Был и у меня в жизни такой момент, когда мои плечи оказались щитом. Я этого не стыжусь, Юр. А ты не бойся на такое смотреть. Человек жив, пока жива его душа. А тело — это у нас всех наживное. Сейчас есть, потом нет, потом опять есть. Как одежда, Юр. Не более.

Юрка потянулся ко мне и ладони положил на гофрированную ожогами кожу. Склонил голову на бок, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Поводил тёплой ладошкой, погладил, закрыв глаза. А у меня внутри всё в ком смёрзлось — такие у него мягкие детские невесомые ладони. Словно дочка погладила…

— Она странная. Словно неживая. Как будто змея сбросила… Ты что-нибудь чувствуешь?

Я усмехнулся:

— Чувствую. Как бульоном пахнет!

— У! — обиделся Юрка и легко прихлопнул ладонью мне по плечу. — Вредина!

Это уже был обычный весёлый Чуда. Сощурился весело и хитро, собираясь выдать какую-то смешную колкость, но тут же опять посерьёзней:

— Ты только рубашку накинь. Не надо, чтобы Жанька видел.

И, ведь, прав пацан! Не надо, чтобы его опекун считал меня увечным. Нет стыда в том, чтобы пострадать, защищая или сражаясь, но не восстановиться после — это уже тревожный сигнал. И не каждый тарх возьмёт в напарники того, кто не может справиться со своим же телом. Поэтому, не возражая, я потянулся к ещё не разложенному рюкзаку и потянул из-под клапана свежую рубашку.

Накинул, поднялся и кивнул на дверь в кухню:

— Пошли, что ли?

Спрашивать, не выдаст ли меня мальчонка, бессмысленно.

В комнате Женька уже разливал по тарелкам суп. И запах в доме стоял шикарный — петрушки с зелёным луком! Я за последние полгода уже и подзабыл это приятное чувство, когда так тянет быстрее зачерпнуть первую ложку. Привык на сухомятке, урывками, без чувств, лишь бы закинуть в тело хоть что-то, что поддержит жизнь и возможность двигаться. А тут…

— Руки! Руки! — засуетился Чуда и потащил меня к рукомойнику.

Обычная деревенская конструкция, бадейка с соском, висящая над жестяной раковиной, а меня на некоторое время вогнала в ступор. Отвык всё-таки от цивилизации, от порядка и чистоты. Но оплошать себе не дал. Вслед за Юркой умылся и, просушив руки о льняное полотенце, больше напоминающее отрез от скатерти, пошёл к столу.

А Жаня уже резал летний салат. Вспомнил их пустой огород, и понял, что ребята молодцы — помидорами и огурцами на своей земле не обзавелись, но добрососедскими отношениями — успели.

Я опустился на стул с края, как и до того, на место, положенное гостю и замер над своей тарелкой. В прозрачно-жёлтом бульоне смирно лежали резанная аккуратной соломкой картошка, кусочки мяса и самая настоящая домашняя лапша. И более притягательной картины я давно уже не видел! Хотелось скорее есть, но, глянув на Юрку, молча ждущего команды, остановил свой порыв. Тот явно глотал слюнки, но ждал, неотрывно наблюдая за процессом резки. Всё правильно, всё по доброй традиции, чтимой и тэра, и людьми. Значит, как дома, в школе, за стол садятся все одновременно по команде старшего.

— Жааань, — протянул Чуда, — ну когда, а?

— Сейчас, ещё хлеб нарежу, — коротко отозвался Женька, не прекращая работы.

Чуда всколыхнулся:

— Так пусть тамплиер нарежет! Ну, чтобы время не терять…

Женька остановился. Да и я замер, чтобы неловко не нарваться.

Любой Меченый — повелитель для своего стража, тот, чьи желания исполняются, если не грозят ему же бедой. А тут такое дикое пожелание — дать кому-то чужому, пришлому, едва приставшему к меченному, порезать за столом хлеб! То, что делает только хозяин, только старший в связке. Так отодвинуть от себя стража — тяжело его унизить или наказать. И Женька — если глаза мои меня не подводят — явно не заслуживал такого. Да и я пока не рвался на роль первого в стражестве…

Но, кажется, Чуда даже не понимал, что сказал и насколько подставил своего опекуна. Он смотрел на нас, переводя непонимающий взгляд с одного на другого, и ждал.

Женька медленно опустил нож на стол. Хладнокровия хватило не бросить, не оскорбиться, не наломать дров. Опустил и дисциплинированно отозвался:

— Как угодно.

И подтолкнул на мою сторону стола нож. Как положено — ручкой вперёд.

Но я в ответ покачал головой.

Чуда сжался, словно поняв, наконец, что сделал что-то плохое, и, буркнув что-то неясное под нос, отвёл глаза.

Женька ещё ждал. То ли нового решения Юрки, то ли, что я всё-таки воспользуюсь этим шикарным шансом и отодвину его от Меченного. Не происходило ни того, ни другого. Тогда он медленно забрал нож и сдержанно продолжил разбираться с овощами.

Наконец, в полном молчании мы сели обедать.

Суп был великолепен. Нет, даже не так. Этот обед казался роскошеством, богатством, недоступным доселе раем на земле. И этот рай не могло испортить даже гробовое молчание за столом.

Юрка, понимая, что сделал что-то не так, быстро и насуплено жевал, и вовсю старался не сильно греметь ложкой по тарелке, что получалось далеко не всегда. Когда закончили, он первый схватил свою тарелку, взял со стола опустевшие блюда и поволок на кухню мыть. А мы с Евгением остались за столом одни. Неловкость нарастала, взглядами старались не пересекаться. Вроде и понятно, что случилась нелепость, детская глупость, и ничего больше, но на сердце оставалась тяжесть даже у меня. Уж что испытывал Женька — даже думать не хотелось.

— Благодарствую за хлеб-соль, — наконец, коротко поблагодарил я, поднимаясь.

Женька отстранённо кивнул, что услышал.

Вид мне его не понравился. Равнодушный, строгий, взглядом упёршийся в окно. Болезненно он слишком воспринял происшедшее. Если он настолько раним, то значить это может только одно — слаб. Вот только с чего бы? Карманом реальности пользуется, нитку оставляет сильную, работает без продыху, на противостояние целой школе решился… В чём слабость-то? Но явно она есть.

Спрашивать в лоб — оскорбление, а распутывать такие загадки не по мне. Проще работать. И прихватив с собой кружку чая, я вышел во двор. Там ещё оставалась мне поле для приложения сил. И удобно обустроив рабочее место — стакан чая на бревно рядышком, в шаговой доступности, — я продолжил плотничать. Всё равно, долго этим заниматься спокойно не дадут.

Сперва ко мне прибежал Юрка. Заряженный, словно на пружинках, он сперва сел на одно бревно, потом вскочил и начал суетливо ходить по траве, пиная особо высокие стебли, потом резко сел обратно и только после этого уставился на меня своим особым смешливо-напряжённым взглядом.

— Вот! — торжественно объявил он.

Я провёл рубанком по досочке последний раз и с сожалением отложил добрый инструмент.

— Что — вот?

Юрка вздохнул и протянул:

— Вот я глуууупый…

И, склонив голову на бок, привычно-шутливо сощурился на меня, мол, что на это скажешь? Вот не шкода ли, а?

Я сдержал усмешку, оставшись безучастен к игре веда, взял брошенную тряпицу с поленницы, протёр запотевшее лицо и шею и присел рядом с мальцом.

— Глупый, — согласился я.

И Юрка сразу погрустнел.

— Ты совсем обиделся, да? — тихо вздохнул он.

— Нет, — я не лукавил и мне, по правде говоря, и обижаться-то не на что, ведь, на честь быть первым — не обижаются. — А вот Женька твой наверняка…

— Нет, — Юрка замотал головой, словно жёлтый одуванчик на тонком стебельке под ветром. — Жанька не обиделся. Он же понимает, что я… ну… необразованный совсем. Он, наоборот, сказал, что тебя это обидит, потому что… ну… я не понял почему, но обидит. Вот. А ты правда не обиделся?

Смотрел он серьёзно, так что от рыжей мордашки сложно ожидать. Даже в глазах исчезла постоянная дурашливость.

— Правда.

— Дай Слово, — строго сказал он.

Вот те раз! На такую ерунду — Словом клясться! С другой стороны — это для меня мелочь, а для него, поди, важно, раз клятвы требует. Я настроился, дотягиваясь сознанием до самой глубины своего духа.

— Даю Слово, — торжественно поднял я руку.

Внезапный ветер налетел из ниоткуда. Пробежал, горячим порывом обдув пальцы, и сгинул. Но мы-то знаем, что стронулись невидимые границы реальности. И теперь легкой вибрацией уходит вдаль моё «Слово», добираясь до самых глубин мироздания. Так что если нарушишь — перекроит судьбу, не позволяя пройти душе посмертный Мерцающий Мост. На то она и магия Слова.

Юрка проследил взглядом за улетающим порывом, серьёзно кивнул и тут же вздохнул:

— Пойду с цыплятами играть…

И чёрт дёрнул меня за язык:

— А почему не с пацанами во двор?

Юрка пожал плечами:

— Жанька не пускает… Говорит — из поля Присутствия не выходить.

Ну, понятное дело, стражу и домом надо заниматься, и обороной, и как-то следить за юным непоседой. Не разрываться же ему! Но теперь тут есть я и дела у меня, вроде как, почти подошли к завершению. Почему бы и нет?

— Давай я с тобой пройдусь. Докучать не буду, в ваши важные мальчишеские дела тоже не буду лезть. Просто погуляю или постою в зоне Присутствия. Согласен?

Я думал, что он сейчас взовьётся от радости и счастливо побежит докладываться Женьке, что тамплиер выведет его погулять. Как бы ни так! Юрка посерьёзнел, сжал губы и отвёл взгляд.

— Не-а, — наконец, отозвался он и тут же грустно усмехнулся: — Думаешь, мне есть, что там делать, с мальчишками? А что я могу с ними делать? На велосипедах кататься? Я их из воздуха сделать могу, эти велосипеды! А ездить на них не умею. Не было у меня велосипедов!

Он разгорячился и начал говорить быстрее, яростнее, словно вколачивая всю ненависть в каждое слово.

— В настольные игры? Так у меня кубики всегда будут выпадать, как мне хочется! В войнушку? А настоящая пуля из деревяшки у меня не вылетит? В карты резаться? Так я вижу насквозь все карты в руках! В салочки? В казаки-разбойники? Во что ещё играют дети? Я не знаю! И я не умею! Понимаешь — не у-ме-ю! Не было у меня времени, чтобы этим заниматься! Совсем не было, понимаешь? Я с трёх лет в Храме! Я только со взрослыми общался всегда! С тархами, с ведами, с целителями, с владыками, с ещё много кем! Со взрослыми и с книгами! Не нужны мне игры с мальчишками, понимаешь? Не нужны! Потому что мне там не место!

Он выдохся. Раскрасневшись, сидел, с тесно сжатыми кулачками и буравил пространство перед собой яростным взглядом. И даже не замечал, как вокруг медленно выгорает трава. Она сохла до пепельно-желтого, до ломкости от любого прикосновения, выгорала, словно рядом с бешеным солнцем. Но жара от мальчишки не исходило — только тоска.

Я осторожно положил ладонь ему на плечо.

— Значит, так нужно.

Он вскинулся и непонимающе вытаращил свои волшебные карие глазищи.

— Сила — она не даётся просто так и абы кому, Юр. Она как груз, тяжёлый и безжалостный, который пригибает к земле и калечит. Слабого она убьёт. Вгонит в землю, в ад на земле. И выдержит только тот, кто знает — это его ноша, ему она по силам. А одиночество — это тёмная сторона силы, Юр. Не бывает светлого без тёмного.

Юрка коротко махнул по глазам запястьем. Вроде не было слёз, а жест такой ранимости и боли, что самому сердце сжало. Но мальчонка тут же слабо усмехнулся и разжал кулаки. Огляделся и вздохнул:

— Недетская сказка, Борислав… И недетские игрушки.

И, закрыв глаза, распластал руки над травой. Напряглось лицо, ярче загорелись веснушки, и рыжая чёлка накрыла нахмуренный лоб, пока вздрагивали над миром тонкие ладошки.

Замерев, я смотрел, как нежно расцвечивается в яркие цвета жизни травы, как распрямляются листья и стебли, как в мгновения ока завязываются бутоны и с едва слышным треском раскрываются мелкими цветами. Как летят со всех сторон бабочки. И птицы садятся на ветви ближайших деревьев, голося на своём, птичьем, о совершаемом чуде.

Выдохнув и опустив руки, Юрка резко поднялся с места и ушёл в дом, не оглядываясь. И для меня это был знак — Чуда верил в свою силу настолько, знал, как ей пользоваться так крепко, что ему не требовалось проверять результат своего маленького волшебства. Вот такой ребёнок-вед, творящий вещи, которые на моей памяти не всякий взрослый мог сделать.

А я вдруг понял, что к рубанку обратно меня не тянет. Я сидел в круге сочной травы, тронутой белым бисером мелких цветов. Надо мной кружились мотыльки и бабочки — белые, голубые, жёлтые, разноцветные, словно мозаика. Воздух был насыщен запахом озона, словно после очищающего ливня с доброй грозой. И хотелось просто закрыть глаза и замереть, погружаясь в себя, в единение с этим маленьким островом жизни — сильной, яркой, совершенной.

Так меня и нашёл Женька.

Он вышел из дома, угрюмо осмотрел мир, прислушиваясь к каждой его струне. И только после того, как убедился в безопасности, медленно подступил к моему маленькому мирку цветения и жизни. Неуверенно потоптался, привлекая к себе внимание. Но я не был склонен упрощать ему жизнь — сидел, привалившись к стене сарая и прикрыв глаза.

Он знал, что я его вижу. Я знал, что он это знает. Так кому важнее разговор? Вот такая недетская сказка.

Женька решился, подступил и сел рядом. На меня не смотрел, я на него, впрочем, тоже.

— Юрке тяжело, — наконец сказал он.

Я в этом не сомневался.

— Он очень мал для своей роли, — продолжил Женька. — Обычно веды получают силу уже в сознательном возрасте, а на него дар Силы свалился ещё когда он за собой толком ухаживать не мог… Крёсты изъяли его из детского дома, вывезли туда, где могли и ограничить его возможности и огранить их. И даже они признавали, что это сложно. Юрка очень силён.

Он замолк в ожидании ответной связи, и я откликнулся, не открывая глаз:

— Я заметил.

Женька кивнул, что принял, и продолжил:

— По силе он должен быть ведущим для большого отряда воинов, мыслителем и владетелем духа идущих следом, может быть, даже старшим ведом школы или Храма. Но по возрасту он — ещё сопляк, не знающих простых вещей. Он не умеет многого и многого не понимает. Он радуется каждому дню, который проводит сейчас вне Храма. Вне десятков служек и постоянного надзора. Учится сам умываться, мыть посуду, шнуровать ботинки, застёгивать рубашку, чистить зубы. Он радуется этому. Самые простые вещи, которые люди узнают в первые годы жизни — они пришли к нему только сейчас. И он делает глупости. По недомыслию. Просто потому, что не знает, как и что можно и нельзя делать. Его не учили быть ведущим. Не давали того, что должен уметь старший вед. Его готовили для другой миссии. Одной, единственной и не связанной с умением командовать и уживаться с людьми. Поэтому он не знает простых мелочей, делающих нашу жизнь спокойнее.

Да, пожалуй, Женька прав. Кто режет хлеб в доме — это мелочь, которая одним своим существованием систематизирует наши отношения. Сразу показывает всему миру — кто здесь старший, а кто под его щитом, кто смеет за столом держать в руках оружие по праву воинского ранга, а кто в этот момент всего лишь его подзащитный. Это неважно для мелкого мальчишки, который всю свою насыщенную, но небольшую жизнь оказывался только на правах подзащитного, но очень важно для нас — тархов, которые живут, подчас тратя массу сил на выяснения рангов вокруг себя. Выяснения своего места под солнцем, места в ряду, шагающему в смерть. Это для нас быть старшим за столом — честь и гордость, а быть вторым — ещё неизвестно кому по нраву!

— Юрка сейчас радуется жизни, — угрюмо продолжил Женька. — Он, может быть, впервые за свою жизнь ощущает себя ребёнком. Может дурачиться. Может ошибаться. Потому что мир не требует от него идти к чужим целям. Я не позволяю этому случиться…

Жирная точка. Явная и однозначная. Женька ухитрился, не оскорбляя и не говоря прямо, всё-таки заявить свои права и ограничить мои. Вот так просто: Юрка имеет право дурачиться и ошибаться, потому что у него есть страж, и, если меня это не устраивает, то дело я буду иметь именно со стражем.

Да, нет, Жень, устраивает меня это, устраивает… Только как сказать тебе об этом? Гордому и жёсткому…

Он окончательно замолк, безучастно оглядывая мир вокруг, и я понял, что либо он сейчас уйдёт, либо мне нужно не сидеть равнодушным пнём, а начать разговаривать.

Я распрямился, сел, копируя позу Женьки, подстраиваясь нутром под его состояние. Отогнал особо наглых бабочек, норовящих сесть на голову. Оглядел мир, ловя возможные возмущения Силы. Пусто, чисто.

— Я понимаю, — отозвался я. — Не первый ребёнок рядом в моей жизни…

Женька кивнул, что принял. Но всё-таки не ушёл. А это добрый знак. Если и не доверия, то уже его зародыша. Так и поговорить, наконец, можно.

— Ты давно с ним, Жень?

— Год, — коротко отозвался он.

Немало для стражества. За такое время обычно можно слиться в силе, а значит они оба — мальчик и его страж — хорошо состроены, как струны музыкального инструмента меж собой, должны чувствовать всё, что происходит друг с другом. Должны бы, да незнамо, как оно на самом деле.

— А здесь сколько?

— С середины мая.

И это заметно. Всё, что успели сделать за пару месяцев — привести в порядок дом, чуток засадить картошки, взять мелкую живность на разведение. Всё правильно, но есть странный момент… Зачем?

— Ты уверен, что здесь надолго? — тихо спросил я.

Женька поиграл пальцами, то сжимая, то разжимая кулак. И осторожно отозвался:

— Юрка считает, что здесь относительно безопасно.

Значит, не уверен. Значит, как и я, склонен полагать, что этот покой и остановка в пути — временны, до первой атаки. Но всё равно — сажает растения, приводит в порядок дом… Какие же у него сильная воля и вера в мальца! Я жил гонимым последние четыре года. Я понимаю.

— Он может отслеживать границы своей силы?

Женька равнодушно пожал плечами:

— Ты же нас не почувствовал, — отбрил он.

И я прокрутил в голове события последних суток.

Да, не почувствовал. Ни тогда, когда Чуда пристал ко мне на берегу речушки, ни после, когда появился Женька. Не было чувства Присутствия. Только ощущение чужака рядом, а это совсем не то, это, скорее, когда по опыту знаешь и каждый шорох можешь перевести на язык движений врага. И позже, когда по оставленной Женькой «нитке» догулял до их дома, я не почуял Присутствия другого тэра. А значить это может только одно — Юрка действительно сильный вед и способен так настроить эфир вокруг себя, что любой, попавший в него, вязнет, словно муха в янтаре, теряя чувствительность и собственное поле… Вот такие дела. И, вроде, не впервые с таким встречаюсь, да только в прошлом подобные вещи творили веды — настоящие мастера. Вот и вся разница.

— Насколько широко поле?

Женька махнул рукой на забор:

— До соседней улицы. На другой стороне — до дороги почти.

Я задумчиво поскрёб щетину:

— Значит, меня, как я вошёл во двор, Юрка уже чуял…

— Наверняка, — холодно подтвердил он.

Вот интересно. Если меня Чуда уже осознал тогда, то почему никаких сигналов не дал своему опекуну? Даже если предположить, что мне он верил и знал, что я иду без дурных намерений, то всё равно нужно стража поставить в известность, хотя бы чтобы не застрелил ненароком. Почему же тогда? Я покосился на Женьку. Тот сидел неподвижно и смотрел в пустоту перед собой безучастно. А такое равнодушие — явный признак сокрытия чувств. Значит, зацепило Женьку молчание его хранимого, зацепило за сердце эта ситуация. То ли недоверие от Юрки, то ли детская игра — поди разбери, а обидело знатно! Эх, Чудо-юдо, что ж ты наделал-то.

Женька, чтобы не показать своей слабости, ещё чуть выждал, демонстрируя равнодушие к разговору, но спрашивать его дальше я уже опасался. Выждав до положенного, что бы не казаться невежливым, он поднялся и ушёл. Да и я тоже не стал рассиживаться. Работы ещё хватало. И неизвестно, сколько времени в покое и уюте у нас тут будет. Вот так, легко приняв на себя заботы этого дома, я понял, что хочу остаться рядом с этим мальчишкой и его опекуном. Пусть вторым стражем — не так это уже и важно, не в моём возрасте играть, да и выгорела гордыня дотла за годы скитаний и одиночества. Мне бы дом, мне бы мир, мне бы жить ради чего-то светлого. Остальное — как приложится.

Глава 7

Кот Баюн

После ужина я, чтобы не мешаться в доме, вышел на крыльцо.

Солнце ещё только коснулось горизонта, и мир вокруг пятнали золотые и розовые светотени, играющие в догонялки друг с другом на травах и домах, земле и деревьях. В ощущении границы между днём и ночью есть удивительная черта — желание остановиться. Чтобы замерло всё вокруг — и движение, и мысли — и оставалась в этой тишине и спокойствии только одна дорога — обнять вселенную всей душой. Да только, сколько не живу, а мечта не сбывается. Всё так же затихает ветер, приглушаются звуки и тормозится дыхание, но только не удаётся остановиться внутренне, замереть и не думать о постороннем. Например, о том, что за спиной уже шебуршится неугомонное Чудо, которому снова необходим его «тамплиер».

— Борисла-а-ав, — тихо позвал он от двери.

— Чего тебе? — ответил я, не отвлекаясь от созерцания заката.

— Уф, — выдохнул Чуда и выкатился на крыльцо полностью. — Я уж подумал, что ты в нирвану из сансары выпал.

Я усмехнулся. Чуда — и есть чуда! А вслух проворчал:

— Откуда только слова такие взял…

Чуда смешно сморщил нос и потёр его ладошкой, словно щёткой почистил, и пожал худющими плечами:

— Нахватался, — покаянно вздохнул он.

И встав рядом, начал заинтересованно смотреть в ту же сторону, что и я. Его маленькое тонкое плечико коснулось моей руки. Тёплое, мягкое, хрупкое. И меня неудержимо потянуло улыбаться. От этого ощущения детского тельца рядом. Беззащитного и яркого, словно новогодняя игрушка.

— Чего там? — приподнявшись на цыпочки, шёпотом спросил он.

— Ничего.

«Ничего» — это очень много. Это просто закат. Просто шорох листьев. Облака томными мазками над горизонтом. Где-то уже проклюнувшиеся звёзды. Где-то пробегающее время… «Ничего» — это когда нет войны. Нет врагов. Нет погони. Нет боли и нет памяти этой боли. Ничего — это очень много. Но как можно объяснить это пацанёнку девяти годков от роду?

Юрка молча сунул мне в ладонь свои пальцы. Такие маленькие и тонкие, мягкие и уютные. Тёплые. Я сжал ладонь, мягко прикрывая их от страшного взрослого «ничего». Рано ему ещё.

Мы стояли молча и смотрели на закат.

Я был уверен, что Чуда не выдержит испытания тишиной, что что-нибудь, но отчебучит, как все дети, непоседливо воспринимая мир. Но Юрка стоял притихший.

Солнышко закатывалось, стал пробегать лёгкий ветерок, и мальчишка, не расцепляя ладоней, юркнул мне под руку, прячась от прохлады. И меня с головы до ног окатило чувство «Дома». До комка в горле. До желания схватить это маленькое сокровище, распахнуть ему навстречу свою грудную клетку и посадить его туда, уже никогда не выпуская наружу… Внутрь — под защиту крепкости костей, рядом с трепыхающимся сердцем.

Юрка поднял на меня испуганное лицо.

— Это не я, — прошептал он.

Мне осталось только криво усмехнуться в ответ:

— Это я сам.

Никакой магии, оказывается, не нужно, чтобы вот так растопить моё сердце. А просто судьбе снова позвать, поманить меня в мир, где есть дом, семья, покой.

— Это «Ничего», — серьёзно отозвался Чудо. — Ты просто от него отвык…

Сглотнул комок в горле. Мальчишка прижимался, пригреваясь возле меня, и смотрел на закат. И на расцвеченной веснушками мордашке лежало розовое светлое пятно от заходящего солнца.

— Холодает, — поёжился я. — Пошли в дом, что ли.

Женька ждал в комнате. Он уже разложил бельё на постели Юрки и теперь сидел в углу комнаты на своём походном спальном месте и задумчиво рассматривал старое ружьё. Двуствольная «тулка» едва ль послевоенного времени, запылившаяся и заброшенная, в его руках смотрелась гармонично. Сразу видно, что он не только с пистолетами горазд. Только вот откуда он её взял? Не из «кармана» же! Значит, обшарил все сараи и чердак, раз выискал эту красавицу.

Юрка, увидев изменения в доме, приуныл:

— Уже спать?! Не хочу! Ну, не буду я!

Женька не отреагировал. Как сидел на разложенном спальнике, скрестив ноги по-турецки, так и продолжил сидеть. Только теперь бросил перед собой на пол серую тряпицу и, переломив ружье, занялся разбором. Он отстёгивал детали и аккуратно, почти беззвучно, укладывал их в ровный рядок, не поднимая глаз и не реагируя на бурную сцену. А Юрка расходился серьёзно.

— Ну, не хочу! Ну, не буду! Ну, это нечестно!

Он даже попрыгал на месте, потрясая кулаками и завывая на манер сирены пожарной машины.

Я от греха подальше отодвинулся и, привалившись к стене, стал наблюдать за развитием событий со стороны. В конце концов, они вместе уже год, а я тут так, гость, мимо проходящий путник.

Юрка стоял, дёргаясь и обиженно пыхтя, как паровоз. А Женька продолжал заниматься своим делам так, словно оставался один в комнате. Подойдя к нему поближе и попрыгав прямо перед носом стража, Чуда поникнул и опустил плечи, начал шмыгать носом:

— Ну, Жааань, — затянул он словно нищий на паперти. — Ну, ещё чааасиик… Ну, чуть-чуть…

И снова от стража не последовало никаких эмоций.

То ли детская игра, то ли привычный вечерний спектакль для двоих актёров, но зрелище увлекало и интриговало. И первая скрипка, конечно, принадлежала рыжему Чуду, чей театральный талант был на высоте.

Юрка подошёл к Женьке с одной стороны, постоял молча, сердито раздувая щёки. Потом с другой так же. Но тот даже не поднял головы. Чуда вздохнул и, подсев к стражу, спросил совершенно спокойно:

— А можно мне Тамплиер сказку расскажет?

Женя, не отвлекаясь от дела, кинул на меня задумчивый взгляд и снова углубился в оружие. Юрка, притихнув, как подмёрзший воробьёнок на жёрдочке, ждал. И Женька, потянув время, всё-таки разрешил:

— Можно. Только уже в постели! — и со щелчком поставил стволы на место.

— Ура!

И Юрка, счастливо вскрикнув, бросился ему на шею. Женька успел и ружьё отвести в сторону и подхватить под поясницу падающего мальчонку, когда, не рассчитав, тот завалился на него.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — зачастил Юрка, быстро мазнул губами по щеке Женьки и сорвался с места.

Пробегая мимо меня, запрыгал от счастья на одной ноге и закричал:

— Сказ-ка! Сказ-ка!

И выкатился на кухню, к рукомойнику.

Вот такое вот рыжее мохнатое солнце на тонких ножках, да… Плещется в воде, торопится, вымачивая рукава в высоком поддоне, брызгается и приплясывает от нетерпения.

Почувствовав неладное, я резко обернулся.

Женя сидел, замерев, словно, как Юрка отпустил его, так он и застыл, не в силах сделать движение. Что-то нехорошее происходило у него внутри. Такое, что сродни пожару выжигающему всё дотла. И лишь моё внимание заставило его взять себя в руки. Он медленно отвернулся и снова занялся ружьём.

Юрка выкатился в комнату, весело дрыгая мокрыми ладошками, так и не вытерев их как следует. И тут же, мимо меня, мимо Женьки — в свой угол. Быстро разделся, бросил одежду комком на стул и с разбегу запрыгнул на постель, завозился, вбуравливаясь под плед, словно мелкий зверёк под опавшую листву. Головой вперёд, активно распихивая складки одеяла и пыхтя от избытка чувств. То ли действительно толком не умеет это делать, то ли этот мелкий бесёнок весь с ног до головы состоит из озорства!

Я глянул мельком на Женьку. Но нет, тот не собирался разбираться с этим, сосредоточенно раскладывая перед собой инструментарий. Он явно нацелился в этот вечер разобраться со старой «тулкой», приводя её в порядок. А Юрке предоставлял свободу для экспериментов.

— Я всё! Жду сказку! — сообщил из постели счастливый Чуда.

Он сиял каждой своей веснушкой от предвкушения. И лежал, тесно завёрнутый в одеяло, словно гусеница в кокон.

Вот в кого такой концентрированный фейерверк пистонов?

Но я щадить не стал.

— Подъём!

Юрка вскинул удивлённые глазищи, но послушался сразу. Стал с трудом выпутываться из спеленавшего одеяла. Пинался, крутился, пыхтел, но выбраться не получалось — плед цепко держал в своих тёплых надёжных объятьях. Юрка сильно дёрнулся, ещё раз и, стихнув, расстроенно посмотрел на меня.

Пришлось за дело взяться мне. Вытащить из-под мелкого край одеяла и выпустить узника собственной глупости на волю. Юрка шмыгнул мимо меня и встал рядышком, перебирая босыми ногами в нетерпении.

Я вскинул одеяло над постелью и снова застелил его ровным слоем. Аккуратно откинул угол и показал Юрке:

— Теперь ложись. И накрывайся.

Чуда недоверчиво посмотрел на меня, растерянно улыбнулся и теперь уже забрался под одеяло, как нужно. Урок был усвоен.

Присев рядом на край постели я поправил плед, подтолкнул под худющие мальчишеские ноги и задумался. О чём рассказывать-то? Как за спасением, кинул взгляд на Женьку. Но тот, отрешившись от всего, занимался «тулкой». Мягко водил наждачной бумагой, сглаживая потемневший от сырости приклад.

— Понимаешь, Юр, — осторожно начал я. — У меня в памяти и сказок-то почти не осталось…

— Ну, Бори-и-ис, — с несчастным видом протянул Чуда.

— Про золушку помню, — честно признался я. — Ещё про принцессу на горошине. И про ослиную шкуру. И чуть-чуть — про несмеяну. Что тебе рассказать?

Юрка фыркнул:

— Что я тебе, девчонка какая?

— Конечно, не девчонка, — признал я. — Просто в моём детстве мне сказок не читали. А потом — у меня же дочка была, Юр. Только для неё я сказки и читал…

Юрка открыл рот что-то сказать, но потом резко передумал. Нахмурился, сжал губы, напряжённо разглядывая меня. Вроде и не с чего. Особых тайн я не раскрыл, да и не мелкому пацанёнку переживать за старика. Не так ли? За спиной у меня затихло мерное движение наждачки по дереву. Я обернулся. И Женька мгновенно углубился в работу, словно только что не смотрел мне в спину тяжёлым взглядом.

— Ладно, — вздохнул Чуда. — Тогда расскажи мне о тэра.

— О чём? — я чуть не поперхнулся.

— Ну, о нас. Как мы пришли, когда, зачем. Вместо сказки.

Я задумался. Чтобы вед, пусть даже настолько юный, спрашивал о таких простых вещах, да ещё и в качестве сказки на ночь? Но Юрка, слыша мои мысли, только пожал плечами:

— Ну и что такого? Ты же сказок не знаешь. Расскажи, что знаешь, но вроде как сказку.

И завозился, устраиваясь удобнее в ожидании.

Я задумчиво поправил одеяло. Запросы у Юрки оказались под стать его характеру — легко и просто не получится. Я в былое своё время отцом не сильно-то и радовал дочурку вечерними сказками, отдавая вечернее время для её общения с матерью. И только смотрел издалека на их добрый тихий смех и перешёптывания, иногда ворчал, иногда разгонял спать пораньше. Но всегда знал, что вот они, мои девочки, рядышком, счастливые и мирные. Под моей защитой. И под Сашкиной. Да, вот, не доглядели мы…

— Ну? — требовательно перебил Юрка. — Начинай! Жили-были…

Я усмехнулся. Вот, ведь, настырное рыжее счастье!

— Жили-были, не тужили, — послушно начал я. — В общем, в одном царстве-государстве, в параллельном Пределе, давным-давно жили тэра, светлые да умные. Можно было бы назвать их людьми, да язык не поворачивается, потому что у тэра совсем не было тел. Носились они сгустками света по небу, и могли совершать любые чудеса силой своих мыслей и желаний. Прямо как один знакомый мне маленький такой рыжий вед…

Юрка азартно завозился и захихикал, скрываясь в ладошки.

— Конечно же, тэра приходилось очень серьёзно воспитывать своих маленьких тэреян, потому что, когда можешь силой желания сделать всё, что захочется, то нужно уметь желать правильно и в нужных размерах. А то пожелаешь ты, например, себе домашнего питомца, да так сильно пожелаешь, что — раз! — и получишь слона! Да такого огромного и привязчивого, что просто ужас. Куда ты — туда и он. А ведь слон не везде влезть может, да?

Глаза у Юрки сверкали, ладошки скрывали тихий смех, и разливалась над постелью, над миром вокруг благость домашнего уюта.

— Но однажды случилась в этом мире большая беда. И стал Предел тэра умирать. Солнышко стало чахнуть, звёзды вянуть, а земля черстветь. И тэра поняли, что ничто не остановит умирания их мира — ни желания, ни мысли. Мог спасти их мир только очень могущественный тэра, умеющий мечтать сильнее всех, но такой в ту пору ещё не родился.

— А если бы родился? — встрял неугомонный Чуда.

— Тогда бы, наверное, смог.

— И мы бы сюда не пришли?

— Не пришли.

— А если он теперь родится? Или в следующем веке? Он же на Земле же уже родится? И что тогда? — не отстал Чуда.

— Тогда будет возвращать наш Предел к жизни, — терпеливо объяснил я.

— И что, мы тогда отсюда уедем? Совсем-совсем? Все-все? А если я не хочу, если мне здесь нравится? — задумчиво протянул Юрка.

— Тогда останешься, — отрезал я. — Юр! Тебе сказку или ты хочешь просто так поболтать?

— Молчу! — сложил он ладошки молитвенно и с видом истинного ангелочка замер на подушке.

Откашлявшись, я снова сосредоточился на истории.

— Итак. Стали они искать себе новый дом, куда можно было сбежать от умирания их мира. И нашли себе Землю — Терию. Только вот беда — была та Земля намного ниже по лесенке магии, в ней даже — представь себе — у всех были тела из костей, мяса и кожи и никто не умел силой желаний создавать вещи или события. Долго думали тэра, думали, но вскоре поняли, что деваться некуда — только Терия подходила для их жизни. И тогда мудрейшие решили — тэра будут жить на Земле, и, чтобы не было соблазна у них править этим миром, будут рождаться, как обычные люди, и жить, как обычные люди. Конечно, сила их никуда не делась и оставалась с ними, но всё-таки тела ограничивали их. Тогда все тэра принесли клятву Рода — самую тяжёлую клятву в их Пределе, сильнее, чем клятва Слова! — что никогда не станут править миром людей, давая им самим решить свою судьбу, и будут защищать мир людей как свой собственный. Принесли они такую клятву и пришли на землю — жить среди людей. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец.

Обиженный Юрка захлопал глазищами, словно вот-вот расплачется.

— Нет! — заныл он, — Я так не играю! Это же нечестно! Ну, Борисла-а-ав…

— Но это всё, что я знаю.

— Не всё! Не всё! А тархи? А Храм? А вообще? — затянул он.

И по его обиженной сопящей мордочке становилось ясно сразу, что либо я сдамся, либо на мою голову падут все громы и молнии. И если от простого пацана это, скорее, забавно, то от мелкого настырного веда может быть даже смертельно. При том, что его вины в этом и не будет. Пришлось сдаться.

— Ладно-ладно. Что тебе про тархов рассказать?

Юрка рассеянно почесал нос ладошкой, хитро оглядел потолок, потом постучал пальцем по губе, делая вид, что задумался. Только исчерпав запас актёрских ужимок, он устроился на подушке удобнее и сообщил:

— Расскажи про двоицу!

Я опешил, а за спиной даже задержалось и сбилось с ритма привычное «вжик-вжик» наждачкой по дереву.

— А тебе-то зачем это? — не нашёлся, что ответить я.

Юрка насупился и важно скрестил руки на груди:

— Я — вед или не вед?

Оставалось только пожать плечами. И попробовать вразумить дитя, аккуратно подбирая слова.

— Вед, конечно. Но двоица… это как бы и не для ведов. Это внутреннее, тархово…

Юрка посмотрел на меня, как на идиота.

— Веды тархов водят? Водят! Значит, и мне водить надо. А у меня знаний нет!

Внезапное понимание — для чего ему эти знания — аж пронзило ознобом от крестца до затылка.

Сзади лязгнул металл.

— Так! Довольно!

Женька поднялся напружинено, словно взведённый. Его яркие эмоции резко ворвались в чувство Присутствия — словно огнём от него полыхнуло. А Евгений, подступив, неопределённо дёрнул «тулкой» где-то сбоку. Куда, зачем, почему — понять я не успел. А вот отреагировать — успел.

Махнул рукой, убирая смазанную тень оружия. И тут же оказался на ногах, лицом к потенциальному противнику. Второе движение выстрелило в его сторону уже настоящей угрозой.

Женька и в непосредственном столкновении оказался хорош!

Нырнул в сторону, пришёлся прикладом мне в плечо и тут же разорвал дистанцию. Замер в трёх шагах — сразу и не сблизишься — в положении наизготовку, с ружьём, крепко сжатым в руках и готовым к рукопашной.

— Жаня! Борислав!

Юрка рывком вскочил на колени и, вытянувшись струной, распластал руки в стороны, словно в состоянии вот так легко, одним жестом, развести по углам двух сорвавшихся с цепи тархов! С другой стороны — может и в силах. Если вот мы, два дурака, стоим и молчим, пугаясь неосторожных движений — своих и противника. Стоим, замерев, а Юрка, дрожа всем телом от напряжения, крутит головой с одного на другого, боясь любого действия.

— Жаня… Пожалуйста, не надо. Выйди, пожалуйста.

Но Женька стоит, не отзываясь, не шевелясь, понимая, что любое движение сейчас может быть оценено двояко. Скулы его заострились, бледность залила лицо, и тёмный взгляд исподлобья оставался настороженным.

— Борислав, — запинаясь, позвал Чуда. — Пожалуйста. Доскажи мне сказку…

Я не шевелился, не отводя взгляда от Женьки. И тот тоже уже тяготился произошедшей нелепостью и теперь, глядя исподлобья, ждал моих действий. Будь мы в Храме, каждый из нас был бы формально прав в обороне своей зоны. Только здесь — не храм. Не братство, не законы внутренних уложений школ. Зато тут есть мелкое Чудо, которое настойчиво тянет за рукав обратно к постели и умоляюще смотрит в спину.

— Ну, пожалуйста…

Женька отвёл взгляд первым. И медленно опустил «тулку».

Я не стал задерживаться, чтобы не вызывать в нём сожалений, и сделал шаг назад, к постели.

Женька слаженно шагнул в сторону, отдаляясь.

Я — ещё шаг назад. И упёрся в кровать. И тут же Юрка бросился мне на шею, со всей силой обхватывая тонкими ручонками и связывая объятием плечи. Конечно, случись что, — его несложно будет стряхнуть обратно на постель и ввязаться в бой. Только внутри крепла уверенность — бой не случится. Потому только подхватил его дрожащие ладошки на груди — чтобы не сорвался от бессилия неумелый замок, чтобы не упал рыжий Чуда.

Женька болезненно сморщился, словно жилу порвал, и, отвернувшись, прошёл мимо нас на кухню. Загрохотал там отодвигаемой посудой, пристраивая «тулку» на столе.

— Уф, — выдохнул мне в ухо Чуда. — Всё…

— Всё, — пробурчал я, снимая с себя мелкого. — А если бы некоторые рыжие бесята не наглели, то «всё» случалось бы быстрее и проще.

Юрка виновато засопел и сжался, словно ёжик от навязчивого поглаживания. Так я его и уложил обратно на постель, свёрнутым в калачик и сопящим от обиды. То ли на себя, то ли на нас. Укрыл одеялом и хотел, было, уйти. Но Чуда вцепился мне в рукав — не оторвёшь!

— Борис, — он смотрел на удивление серьёзно. — Не ходи…

Я молча сел на край постели. Мальчонка прав. Всем надо остыть, разобраться в себе, в том, почему так глупо всё складывается. Я обернулся на Женьку. Тот сидел за столом, спиной к нам, и методично шкурил приклад. Равномерно и бесстрастно. Вот ведь, нескладушка какая. Вот ни с кем никогда не ссорился так по пустякам! Что дома, в своём Храме, что на границе, где приходилось в дозоре жить, а всегда с тархами сходился легко и просто. Пары-тройки фраз хватало, чтобы идентифицировать «своего» и выяснить старшинство, чтобы доверить спину или самому встать за сильное плечо. А тут — как сглазили!

— Ты неправильно думаешь, — покачал головой Юрка. — По-дурацки.

Смотрел он серьёзно и печально, словно ещё минуту назад не озорничал, обезьяньими ужимками забавляясь над нами.

— А как нужно думать? — холодно поинтересовался я. — Великий вед подскажет глупому тарху?

Чуда вздохнул и схватился за мою руку:

— Я не великий, — скривился он. — А ты не глупый. Просто ничего не понял ещё!

Ну, хоть это хорошо! Обрадовал…

— И что я должен, по-твоему, понять?

— Ну что ты, как маленький! — поморщился Чуда и в сердцах оттолкнул меня. — Ты же тарх, а не я!

На кухне жёстко чиркнул по полу отодвигаемый стул. Я обернулся на звук.

Женька резко встал и, подхватив с вешалки куртку, вышел, хлопнув дверью. Полуразобранная «тулка» сиротливо замерла на столе.

— Ну, вот, — огорчился Чуда. — Он понял…

Вот, ведь, незадача. А я-то ещё нет! Что-то такое особенное не понял, о чём все уже вокруг догадались. Юрка посмотрел на меня подозрительно, как на кретина, но тут же вздохнул, словно трудолюбивый ученик над сложной задачей:

— Расскажи мне о двоице, — потребовал он и заёрзал на подушке, устраивая себе уютную лежанку.

Я почесал щетину и пожал плечами. В конце концов, какая разница — сейчас я ему расскажу или через некоторое время он узнает от других? Ведь с иными Подобными жизнь всё равно его столкнёт, сколько бы сейчас мы не бегали и не оберегали его. Да и нет никакого секрета в этом. Просто ведам обычно нет дела до того, как тархи работают. А вот этому мелкому почему-то хочется знать.

— Двоица — это боевая пара тархов. Вот и всё. Ведёт и командует старший, младший защищает спину. Это самая стойкая связка у тархов. Выбирают младших-старших до смерти одного из пары или на всю жизнь. В двоице друг друга старший-младший ощущают, как единое целое — мысли, чувства, отношения. Это очень помогает в бою, не приходится тратить время на общение. Говорят, что это связано с тем, что многие истинные тэра, когда на Землю переходили в человеческие тела, не могли возродиться в одном теле, и им требовалось делить своё существо на осколки и их уже вкладывать в тела. Но это враки, просто бывают тархи с глубоким самосознанием и с сознанием, нацеленным на других, вот и всё. И ничего интересного, как видишь. И никакой сказки тут нет. Ни магии, ни волшебства, ни ведовства.

Чуда хитро сощурился и торжественно заявил:

— Врёшь! Есть!

Я пожал плечами снова. Что толку спорить? Нет магии в том, что однажды встречаешь такого ведущего, за которым готов в огонь и воду — настолько от него веет силой и светом! Или заметишь бойца в толпе, вроде и неприметного среди остальных, а сразу понимаешь — ему можно доверить спину, уже не оглядываясь. Это не магия, это так, развитое чувство Присутствия, когда ещё даже не увидел, а уже почуял настроенность человека, его взгляды, его пристрастия, сравнил со своими и осознал — «свой»! Остальное решает только уровень подготовки и внутренней силы — той, которую тархам мир не додал, зато с лихвой наделил ведов. Вот таких мелких и вреднючих. Смотрящих хитро, словно читающих мысли.

— Нету у тархов магии в двоице, — повторил я. — Разве только…

И язык прикусил.

Есть магия. Одна из самых древних на этой Земле. Принесённая в этот Предел ещё из мира тэра. Магия ведомства. Магия Тисов. Особой касты среди тархов. Магия, которая делает воинов вечными младшими. Для кого-то — дорогой игрушкой, для кого-то — единственным спасением от собственной никчёмности в роли «ведущего», но для большинства — возможностью жить, не боясь удара в спину. Единственная магия тархов, меняющая судьбу и душу.

Обернулся на кухню. Нет Женьки, только «тулка» сиротливо лежит на столе, да на спинке стула висит джинсовая рубашка. Закрыл глаза, вызывая внутри образ Просо. Вспомнил его поведение, повадки, движения, мимику. Как ходит. Куда смотрит. Где стоит, когда общается. Как разговаривает. Всё — практически обычное, но всё-таки, всё-таки… Может быть?

— Ну?!

Юрка почти прыгал на кровати от волнения. Ходил ходуном, не в силах успокоиться, и веснушчатая рожица светилась от счастья.

— Ты понял! Ты понял! — запел он, приплясывая от возбуждения. — И я тебе ничего не говорил! Ты сам! Сам!

Я облизал губы, снова оглянулся на дверь — нет, Женька не пришёл, не услышал, не оборвал на месте за крамольные мысли.

— Он — тис? — шёпотом, пугаясь произнесённого слова, спросил я.

Юрка разулыбался, снова лёг на подушку, хозяйски поправил одеяло, выдёргивая его из-под меня, и, поёрзав для удобства, закинул руки за голову.

— Всё, — удовлетворённо выдохнул он. — Теперь можно спать! Сказка удалась…

Без возражений, я поднялся, неловко поправил одеяло, и, выключив светильник, отошёл. Замер в дверях:

— Доброго сна, — пожелал я тихо.

И осторожно прикрыл дверь.

Нет, не стал я ни разговаривать с Женькой, ни мешать ему своим присутствием, а ушёл тихо в свой закуток в сенях и задумался. Тут, ведь, дело тонкое, без особого настроя лучше не пробовать. Ведь и Юрка мог ошибиться, и я под его намёками подумать дурное, но неверное. Меня вот так встреть кто-нибудь из равных и спроси в лоб: «Ты — тис?», — так я брошусь в бой, не глядя на возможные последствия. Потому что это оскорбление для свободного. Для тарха быть тисом — тяжко и унизительно. Такое лишь как жесточайшее наказание накладывают Советы Храма или страшный обет на себя принимают те, кто чувствует себя виноватым, да и то, долго под таким гнётом душа не живёт. Загнивает, медленно в корчах убивает тело, уходит на Мерцающий Мост, чтобы попытаться прожить всё заново, исправляя ошибки. Для тарха это невыносимо. А для тиса — это и есть жизнь. Ведь тисами рождаются.

Тисом был мой Сашка. Александр «Кос» из школы Кали-нэ. Случайно полученный в дар и ставший мне самым близким из соратников. Младший! Ему и слов-то не требовалось — чуял, словно видел насквозь мои мысли! Так больно стало от нахлынувшей памяти, так остро она вонзилась в грудь, что не стал сдерживаться — потянулся к рюкзаку и рванул молнию клапана. Там, уложенная в окровавленную тряпицу, лежала пряжка ремня. От Сашкиного пояса. Большая, почти в ладонь, искусно сплетённая кузнецом из двух металлических жил так, что в центре читался рисунок головы волка, воющего на полную луну. Я стиснул пряжку и прижал к себе. Так, как не получилось обнять тело Сашки, прощаясь и прощая. Когда я смог вернуться домой, мою жену и дочь уже похоронили, согласно их вере. А тело ведомого сожгли. Мне вынесли пряжку да окровавленную рубашку с десятком рваных отверстий, обжигающих уже присохшей Сашкиной кровью. Вот и всё, что осталось.

Пристроил спальник на узком старом топчане и, свернув куртку в конвертик подушки, лёг. Положил пряжку на грудь. Откинулся на спину, завёл руки за голову, и уставился в пыльный потолок, затянутый паутиной сотен старательных паучков. Спать совершенно не хотелось. Хотя день и прошёл насыщенно, но ещё дрожала внутри ось от несгоревших эмоций, не давая сознанию тихо уйти в покой. Да и тревожным звоночком, навязчиво мешающим расслабиться, оставалась мысль о Женьке. Кто он — мой нечаянный соратник? Тарх или тис? И что скрывает за своим странным, порой доходящим до вызывающего, поведением? Страх или ярость? Неумелую любовь к мальцу или желание прославиться, будучи первым для будущего великого веда? Одно я знаю точно: он — страж маленького Чуды. И, если судьба не покуражилась надо мной, а действительно предоставила золотой шанс побыть ещё нужным на этой Земле, поучаствовать в жизни и становлении мелкого волшебника Юрки, то мне придётся сживаться с его первым стражем.

Женька долго не возвращался в дом. То ли охранял на улице, то ли переживал мальчишескую выходку, обижаясь за Чудины намёки на «двоицу». Я же успел неприметно заснуть, слушая ночной стрёкот сверчков и далёкое кваканье лягушек. А когда едва слышно приоткрылась дверь, очнулся разом. Женька неприметной тенью скользнул мимо, стараясь не тревожить, даже зная, что разбудил. И скрылся в комнате. Я вслушался в тишину дома и понял, что до ярой рези в груди хочу защищать этот мирок.

Глава 8

Двое из ларца

Встал засветло.

Женька полночи за домом провёл, оберегая и давая покой, так и мне не дело отлёживаться, пора и показать себя.

Стараясь не шуметь, собрался и вышел.

То время, когда небо ещё серое, словно затянутое дымкой, кое-где с пылинками поблёскивающих звёзд, и воздух свеж и дивно чист. Полное безветрие и прозрачность света мира, ещё не обласканного солнцем. Холодные перила крыльца бодрят при прикосновении. И хочется всматриваться в окружающих мир до рези в глазах, вбирая эту предрассветную тишину, прохладу и покой.

Наскоро обошёл территорию, взятую Чудой под свой контроль, убедился, что на границе никакого Присутствия нет. Если кому и нужны маленький вед и его страж, то тот либо ещё не нашёл их следа, либо идёт с таким прикрытием, что два тарха на их пути будут не серьёзнее, чем заноза. Но о таком раскладе думать не хотелось.

Скинув рубаху, тщательно осмотрел корпус. Рана на боку пристыла за одну ночь! Сухой чёрной коркой с чешуйками слезающей кожи вокруг бугрилась на теле, и зудела, подживая. И дышалось свободно, и двигалось легко. Одного сна под защитой хватило, чтобы снова стать тем, кто есть. Тархом, рождённым сражаться за этот Предел.

Облился водой из ведра. Стыло, а тело сразу загорелось желанием движения. Впервые за последние полгода. Словно отпустило что-то, раньше державшее мясо на костях в жёстких тисках напряжения. И стряхнув с кожи капли, я усмехнулся страстному желанию в тот же миг пуститься вприсядку или пробежать версту-другую, разгоняя дыхание и кровь. В теле бурлило мальчишество и пьяная свобода. Вроде и поспал чуток, а сил — словно месяц на печи валялся, добирая всё то, чего в последние годы не хватало, как воздуха. Простого чувства защищённости. Когда можно спать, не дёргаясь от каждого звука, не боясь провалиться в темноту покоя и никогда уже не выйти из неё. Ощущения, что где-то рядом есть живая душа, неравнодушная тебе. И за стеной — совсем близко — есть тот, кто не пропустит к тебе беду без боя. Пусть и не напарник, но уже свой. От этих чувств пьянило и будоражило кровь в венах, так что плечи ходили ходуном. Понимаешь, что это лишь возбуждение нового Пути, нового служения, что пройдёт пара часов и схлынет чувство небывалой силы, снова навалится утомление, ставшее привычным за последние годы, понимаешь, но, хоть ты вой, а хочется выплеснуть избыток! Нет, не выплеснуть энергию, а вылить в этот мир все обиды и горечь последнего времени, вышвырнуть из себя, сжигая в неистовством движении тела и духа. Был бы в Храме — позвал бы кого из младших побороться, хоть на поясах, хоть в кулачки. Или побежал бы в горы, где каждый прыжок заставляет сжиматься в предчувствии удара. А так… Разве только попрыгать-поскакать?

До того эта задорная мысль захватила, что сам себе удивлённо покачал головой — вот, ведь, кто тут, оказывается, настоящий ребёнок-то?! Не малолетний Чуда-вед, не страж его, по возрасту едва перешагнувший двадцать пять, а вот такой вот старый дурень! Потому что взрослеет да стареет только тело. Душа — вот она. Только устаёт. И выдохнув, словно отбросив зрелую мудрость и многоопытное брюзжание, резко высвободил силу.

Тело понеслось меж землей и небом. Словно внутри заметался маленький, но тяжёлый и горячий шарик огня, заставляя пускаться в невообразимый хаос движения. Быстро, быстро, ещё быстрее! Разгоняя сердце, разгоняя лёгкие, кровь по венам, жилы в натяг, каждой клеткой ощущая пробуждение огня в себе! Боевой танец в пустоте, где только ты, где только небо и земля.

И — тихо. Чтобы ни одно движение не зародило шума. Не стукнула падающая метла, не зашумела трава под мощным рывком, не вылетел сквозь стиснутые зубы выдох. Потому что в доме спит Женька. И звука даже такого игрушечного боя с самим собой будет достаточно, чтобы его поднять.

Ещё рывок, ещё прыжок, ещё удар. И хватит.

Остановился так же резко, как начал. Замер, усмиряя дыхание и бешеный пульс в висках. И прикрыв глаза, сосредоточился на силе. Энергия окружала тело миллионами тонких разноцветных нитей — всего, что сгорело во мне, выдавленное из нутра тлеющими эмоциями и отброшенными пристрастиями, пока между небом и землей носило мой дух в незримом бою. Плотный кокон моей жизни.

Открыл глаза и, пошатнувшись, опёрся на стену сарая. Тело, облитое потом и выжатое до усталости от интенсивного движения, дрожало в утренней прохладе, и отзывалось слабостью и болью на совершённую мной глупость. Вот пень с ушами! Мог и догадаться, что рано ещё чистить силу, пока тело как дуршлаг ещё, едва от дырок затягивается! Выдохнул, словно протолкнул через вздрагивающую гортань дрожащий комок горечи, и поднял взгляд.

В окне кухни мелькнуло белое лицо.

И до скрипа зубов захотелось скрыться, накинуть рубаху и дать ходу. Только поздно. Женька уже увидел. Поэтому я не стал ничего делать и встал, как неминуемой неприятности ожидая его выхода. Женька не задержался. Появился на крыльце, словно торнадо, мрачный и мятый со сна, с тревожно-напряжённым взглядом исподлобья.

Медленно, напружинено подошёл ближе и замер, оглядывая мой посечённый битый корпус. Каждый шрам, каждую складку неподжившей истории моих скитаний.

Я потянулся за рубахой, отворачиваясь. Сомнений не оставалось — недавнюю рану он увидел. Да и то, как меня заштормило после небольшой работы — тоже. Хочешь — не хочешь, а уровень своих возможностей я выдал. Теперь бить себя в грудь, что не подведу в бою, или доказывать, что имею право быть рядом с Юркой на страже — бесполезно. Таких, как я, в любом справном Храме, гонят во внутренний двор, за защиту стен и надёжных спин, на тюфяки в лазарет, отлёживаться и набираться сил. Но это — в Храме. А тут, как в походе. Старший решает, кто и на что годен, кому идти вперёд, кому плестись в хвосте. А старший сейчас кто? Правильно. Получается, что ему и решать.

Женька подошёл ближе и привалился к стене, мрачным с недосыпа взглядом окидывая позолоченный рассветом горизонт.

— Ты не поджил, — констатировал он.

Я пожал плечами, запахивая на груди рубашку.

— Ты тоже.

Отрицать он не стал. Значит, я угадал верно — неспроста он приберегает ногу в движении.

— Сколько тебе нужно на полное восстановление?

А это вопрос серьёзный. Вот так сходу и не отвечу. Это я только выгляжу, как живой, но, если заглянуть под личину, то там труха и пепел. И за сколько такое восстанавливается, пожалуй, и хороший знахарь не скажет! А я-то тем более. Но говорить такое Женьке язык у меня не повернётся. Потому я, задумчиво застёгивая рукава, ответил проще:

— Сколько времени будет — столько и понадобится.

Женька окинул меня напряжённым взглядом. Угрюмым, настороженным и тревожным, словно ему недоставало чего-то очень важного, чтобы принять решение. И тут же задумчиво убрал руки за спину и отвернулся. А это плохой знак. Спрятал руки — не доверяет. Убрал глаза — не хочет, чтобы случайно прочитали его «громкие мысли» или выраженные эмоции. Вот так.

Одному-то сложно восстановится, когда нет ни дома, ни убежища… Не передохнуть, не выжечь в себе груз беды. Я знаю. И он это знает. И сам так живёт последнее время. Но, вот, не хочет признавать за мной такого же права. Что мне остаётся? Не делает он мне поблажек сам, не ищет повода позвать для помощи или её предложить. Молодой, горячий, гордый. И если я не сделаю шаг навстречу — та встреча так и не состоится. Поэтому смиренно развёл ладони и, смотря прямо, мирно предложил:

— В паре-то попроще будет. И восстановиться обоим. И Юрку уберечь.

Женька кинул настороженный взгляд исподлобья. Словно проверил на искренность. Но мне скрывать нечего. Меня сюда сердце позвало, и по сердцу буду оберегать мелкого веда. Только дай мне такую возможность.

Женька неопределённо дёрнул плечом. Вроде и согласен, но и подтверждать не станет. Тис ли, тарх ли, а гордыня-мачеха так и заставляет скалит зубы на любые попытки перехватить часть его ноши. Вот ведь гордая птица! Как же сходиться-то с тобой?

А он, словно отстранившись от разговора, оглядывал горизонт, золотая полоса над которым росла и ширилась, заполняя мир ярым светом летнего раннего солнца. Со стороны деревни голосили петухи, мычали коровы, гонимые на пастбища, лаяли псы. Просыпался сельский мирок, зажатый между лесом, изрезанным речушкой, и степью, уже выгорающей от летнего зноя. В этой пасторальной картине хотелось раствориться, чтобы забыть время, наполненное бессмысленностью и никчёмностью, начав новую жизнь, полную принятия радостного для души служения. Настолько хотелось, что ни гордость, ни положение, ни опыт за плечами не стали ценны. И, торопя события, я шагнул к Чудину стражу и протянул руку:

— Прими в сердце, Жань.

Но в ответ он вздрогнул всем телом, будто одарили пощёчиной, и вспыхнул, как спичка — глаза запылали, лицо заалело от сдерживаемого чувства. И подавшись назад, стиснул кулаки и процедил сквозь зубы:

— Евгений. Из Ками-нэ.

И, резко развернувшись, ушёл в дом. Едва только сдержался на крыльце и дверью не хлопнул, чтобы не разбудить Чуду.

Вот так.

Меня накрыло бешенством. Кулаки налились яростью — хоть сейчас круши стены или кости — без разницы! Бить бы да бить, не чуя отдачи, не слушая боли, не видя света! Зубы скрипнули, до судороги свело челюсти. Дыхание перехватило от злости. Это он мне, старшему тарху Храма Ляле-хо?! Сопляк едва ль двадцати пяти лет от роду? Мне?! Молокосос, которому судьба дала шанс стать старшим стражем веда! И он себе позволяет вот так легко отказаться от помощи? От зрелой силы и опыта? Вот, ведь, дурак…

Я в сердцах сплюнул и махнул рукой. Ну что ты с этим гордецом молодым сделаешь, а?! Опыта, поди, с гулькин нос, душонка держится за битое-латанное тело только для служения, а дорожка-то впереди не мягкой травкой стеленная! Камнями раскалёнными ляжет, кровушки попьёт, через себя и «не могу» погонит не хворостиной, а кнутом крученным, сполна заставит наглотаться огня и соли! Вот помяни моё слово — непросто будет Чуду защищать в одиночку! Да и справишься ли, когда земля гореть под ногами будет, а тот, кого клялся защищать, будет харкать кровью у тебя на руках? Эх, Женька, Женька. Дурная башка на деревянных плечиках. Горячий, резкий, взрывной, как… я.

Хмыкнул неуверенно, ещё раз, в новом свете, окидывая внутренним оком несахарный характер негаданного напарника. А ведь и верно — как меня, бывает, накрывает с пустых слов и нежелания признавать очевидное, так и его. И — чует сердце — как меня всю жизнь било по бедовой головушке, так и ему прилетит! Если я сейчас на его глупость и гордыню развернусь и уйду, то — рано или поздно — а Чуду выследят, и стражу придётся вставать одному против врагов. И шансов будет немного. Уж я-то пожил, знаю.

Вздохнув, отпустил обиду, присел на пустую конуру. Разжал кулаки, всмотрелся в ладони. Под старыми мозолями лежали линии судеб и путей. Всё то, что могло небо вложить в мои руки. Нет, по ним не прочтёшь будущего. В них прошлое сидит занозами. Все потери, что, как песок, сквозь пальцы уходили. Люди, которых терял. Чувства, которые сгорали. Идеи. Идеалы. Сотни «правд», за которые в молодости готов рвать, но суть которых не в их правильности и праведности, а только в том, что они — свои, принятые душой и телом. А от своего не привык ещё отказываться. Молод слишком. Годы идут, ты по верёвке, скрученной из твоих мечт и стремлений, ползёшь наверх, к солнышку, к свету истины, равной для всех, да только срываешься раз за разом. И кожу на ладонях сдирает в кровь, сметая лоскуты разодранных смыслов. А — не сдаёшься. Ползёшь, материшься сквозь зубы. И сквозь боль кожа на ладонях грубеет, черствеет и даже тонкая кожица души, кажется, закаляется в броню. И когда в следующий раз ты перехватываешь верёвку, и пальцы вминают в неё пристывшую кровь и ошмётки старых истин — ты уже знаешь, что грош им цена на твоей дороге. Они уже не твои. А твоё — идти дальше, подниматься выше, родниться с солнцем.

Женька этого ещё не понял, не нажил он этого опыта — проходить, проползать по своим же ошибкам, по отброшенным принципам и идеям, обильно политым потом и кровью — своими ли, чужими, а занозами, сидящими в сердце. Потому так резок и непримирим.

Чуду я почувствовал неосознанно. И только когда он беззвучно и невесомо опустился на траву рядышком, понял, что в кои веки сподобился нетелесного явления веда. Он оставался таким же рыжим и веснушчатым, лохматым и костлявым, даже не пытаясь придумать иное обличие или наделить себя чем-то особенным. Та же вечная босоногость, та же вечная непутевость. Сел, насупленным взглядом обежал мир и почесал шелушащееся от загара ухо о беззащитно поднятое плечо.

— Он уже сожалеет, — угрюмо сообщил Чуда, стараясь не встречаться со мной взглядом. — Ну… или скоро пожалеет.

Прозвучало уж больно похоже на угрозу. И я осторожно покачал головой:

— Не надо, Юр. Мы сами разберёмся.

Юрка посмотрел на меня, словно побитый щенок, и расстроенно хлюпнул носом:

— Я два месяца! Два месяца! А он?! Ему что — жалко?!

Захотелось обнять пацана, пожалеть, но остерёгся — кто же знает, насколько это повлияет на настройку веда. Не настолько тесно я общался с повелителями образов, чтобы знать их методы. Вдруг трону — а он и совсем исчезнет? Поэтому, почесав щетину, наскрёб мыслей на невразумительный ответ:

— Молодой он. Вот и… Пройдёт это.

— Пройдёт, — кротко вздохнул Юрка. — Только ты это… не вздумай, слышишь!

И снова, как в первую встречу, скрючился, настороженно заглядывая на меня снизу вверх. Такая острая, напряжённая мордашка, с глазками, рыскающими по моему лицу, словно ищущая там что-то.

— Чего не вздумай?

— Да уходить же! — поморщился Чуда моей тугоумности.

— А. Ну это — не буду, — усмехаясь, отозвался я.

И вправду — с чего тут уходить? Что характерами не сходимся? Ну, что ж, бывает. Да, мешает в жизни, но несмертельно. Пока не смертельно. А там, может, и найдём точки соприкосновения, чтобы не избегать друг друга, и хотя бы чувствовать. Не дитё же малое этот Жанька, понимает, что в одиночку не справится.

— Неа, — сокрушённо вздохнул Юрка. — Не понимает.

— Значит — поймёт, — пожал я плечами.

— Когда поймёт, — обижено поджал губы малец, — поздно будет!

Я замер. Вот как это понимать? Как предсказание будущности, страшного запоздалым раскаянием в неотвратимой беде, или детской обидой, вымещаемой в ранящих словах? Был бы Юрка простым ребёнком — отмахнулся бы. А так. Аж скрутило потроха от горького предчувствия.

— А как это будет, Юр? — запоздало дёрнулся я.

Чуда посмотрел на меня странно-влажным взглядом и отвернулся.

— А как это обычно бывает? — передёрнул он плечами. — Когда в самом страшном сне ты бежишь на помощь, бежишь, а ноги ватные, воздух как вода, и не успеваешь… А нужно-то всего малость — просто проснуться. Только проснуться — значит, признать, что до этого спал…

Вот никому бы не пожелал такое пережить в жизни! Тем более, не хочется нарываться на это самому. А если Женьке это предстоит, то и я в стороне же не останусь. Но расспросить Чуду не успел — Юрка вздрогнул, его взгляд странно затуманился, словно сознание решило внезапно покинуть тело, и образ плавно растворился в воздухе. Словно и не было.

Так вот, значит, как веды приходят и уходят?

Я только поднялся с конуры, как из дома вышел Женька. Угрюмый, но какой-то поникший, с одеревеневшими от напряжения плечами. Чувствуется, что по мою душеньку. Я шагнул навстречу.

— Юрку я поднял, — коротко сказал он и отвёл глаза. — Останешься с ним? Мне нужно отлучиться.

Не приказ — вопрос. Никакой информации о том, куда и зачем. Значит, всё-таки, нет в нём ещё той «жалости», о которой говорил Чуда.

Но что мне ещё остаётся?

— Останусь, — я кивнул и шагнул к дому мимо Женьки.

Почувствовал, что он что-то недоговорил, что порывается задержать, но останавливаться не стал. Знамо дело — извиниться хочет за вспышку. Не стоит, Женька. Главное — сработаться, сойтись в силе. А пороги на реке — это только пороги, это не цель пути. Разговора не стоит. Во всяком случае — сейчас. А то, не ровен час, опять наговорим лишнего.

Он меня не остановил. Словно подслушал мысли. Или решил по-своему.

Юрка сидел на постели, уже натягивая футболку и вовсю гримасничая. То ли в правду так сладко зевается этому мальку по утрам, то ли озорная природа не даёт успокоиться и на секунду.

— Не последнего пробуждения, — пожелал я традиционно и подал ему комок штанов со стула.

Юрка подхватил его и тут же, без предисловий и приветствий, сообщил:

— А я сон видел!

— Неужели?

Тоже мне удивил! Как будто не каждый день видят сны мелкие проказники, вроде него!

Он тут же надулся.

— А вот и не каждый! Каждый день я темноту вижу, а сны — не каждый!

— Прости, не знал, — покорно развёл руки я. — И что за сон?

Юрка задумчиво нахмурился и повёл ладошкой перед собой, словно пытаясь нарисовать нечто, привидевшееся ночью.

— Как будто меня папа на руках качает, — вздохнул Юрка. — Только он не папа, а снеговик. Огромный такой, с носом-морковкой, шапкой-ведром и варежками синими на веточках, вместо рук. И не холодный совсем, а тёплый и пахнет травой скошенной. Качает-качает, а потом — бах! И мы уже с ним в реке плывём. Только я на плоту, а он рядом, в воде. И за плот держится. И тает, тает… Только варежка от него на плоту осталась.

И, насупившись, замолк.

А на его коленях, сама по себе, из ниоткуда, появилась рукавица. Синяя рукавица разнорабочего. Неудобная, широкая, грубой ткани с ватиновой подкладкой. В таких строители или ремонтники трудятся на морозе, когда уж совсем припрёт, деваться некуда и нужно выходить на работу. Рукавица старая, потрёпанная и лоснящаяся от пыли, с залысинами у основания пальчика и грязным верхом.

Чуда смотрел на неё странно-влажным взглядом.

Я осторожно присел рядом.

За всё это время я не задумывался о настоящих родителях Чуды — кто они, где они. Только Женька казался рядом с ним органичным и необходимым дополнением. Но как же я не прав! Мальцу необходимы не строгий наставник и страж, а защищающая от ночных напастей колыбельная матери, да надёжные и ласковые руки отца. Всё то, что молодой горячий тарх, недавно лишь познавший ответственность стража при хранимом меченом, дать ему просто не мог.

Я осторожно взял Чуду за плечи и прижал к себе.

— Если хочешь — поплачь, — тихо предложил я.

— Не хочу, — вздохнул Юрка. — Чего плакать-то? Это был хороший сон…

— Обычно хуже?

Юрка прижался лбом к моему плечу и по-стариковски вздохнул:

— Обычно — без своих.

Бывало и в моей жизни тарха, во времена обучения в Храме, когда казалось, что весь мир против тебя, когда каждую ночь во снах сражался с чем-то страшным и рядом не возникало надёжных плеч и заботливых рук. Тогда чудилось, что сойдёшь с ума в клетке-сне, где ты отгорожен от настоящего мира, где тебя окружают в строгой сетке правил и традиций понимание, верность и долг. Во сне ничего не оставалось от них. Только хаос чувств, лиц и смыслов, крепко замешенный на тьме непонимания, боли и крови.

— У меня было такое, — неожиданно для себя признался я. — Когда ещё подростком был, учеником-отроком в своей школе.

— И что? — Чуда заинтересованно выглянул у меня из-под руки.

— Был у нас в Храме очень старый наставник, он уже даже не учил, а только читал мудрые книги и отдыхал, заканчивая свой век при школе. Его никто из учеников не беспокоил, только наставники иногда обращались за советами. Но я тогда пошёл именно к нему. Потому что мне было стыдно таких снов. В них я всегда проигрывал и всегда оставался один. И сон прерывался в миг, когда меня должны были добить. Я просыпался от страха перед будущностью. А для тарха это постыдно, понимаешь?

— Нет, но ты продолжай, — прижался он ближе.

Я усмехнулся. Что ж тут может быть неясного? Тархи — защита Предела. Им стоять частоколом на границе — плечо к плечу, и быть непобедимыми. Иначе рухнет этот мир, а вместе с ним и родовая клятва, а с ней погибнут все — и живые ныне, и тени прошлого, и надежды будущего. Так нас учили. И мы верили, что мерило жизни тарха — сколько у него побед и сколько у него младших. Такой вот количественный индикатор смысла твоего существования. И смерть, и одиночество не должны были страшить. Да вот… страшили.

— Старик принял меня. Выслушал. И сказал, что такие сны означают рост, что они готовят к изменениям в судьбе, возможно, тяжёлым, требующим от человека напряжения всех сил, духа и рассудка. Сон тренирует для того, что бы в жизни не совершить промашки, а сосредоточиться и выполнить всё необходимое.

Чудо снова поднял на меня любопытные глаза:

— Так и было?

Я кивнул.

Так и было. Через несколько недель после того разговора, старик тихо отошёл во сне. В школу прибыло множество людей для его поминовения, и среди них — те, кто в будущности стали нашими недругами. И моими, в первую очередь. Случайно обронённые слова с одной стороны, напрасно брошенные — с другой. Вызов. Поединок. Смерть. Никто из старших, согласившихся тогда на то, что поединок необходим, не предполагал, что ученик пятнадцати лет от роду, бросивший вызов молодому талантливому тарху школы Хоро-сет, мимоходом оскорбившему его, сможет не только провести бой, но и закончить его победой. Страшной победой. Думали, ребёнок, ещё обучаемый отрок-послушник Школы, и юноша, едва одевший свой первый олос, всего лишь стравят пар. А получилось… как получилось. Да, правила были соблюдены. Претензий ни к одной стороне никто не выдвигал, но всё же. Поминовение мудрого старца стало истоком будущей вражды школ. А меж мной и Сергеем, тогда всего лишь старшим моего поединщика, легла кровь. Её будущий тур Хоро-сета пронёс в своём сердце почти двадцать лет. Чтобы однажды отомстить. Так, как мстят только за самый больной удар — дождаться, когда у противника будут те, кто ему дороже жизни. И убить их.

— Страшно, — вздохнул Юрка.

А я вздрогнул. Страшно то, что происходит в его головёнке или то, что он только что выкопал в моей?

— Просто страшно, — успокоил Чуда и задумчиво погладил меня по руке.

Я проглотил язык и задумался о том, как же сложно, наверное, будет жить в одном доме с настоящим, но ещё таким маленьким, ведом.

Глава 9

Ежики в тумане

Я проснулся и вслушался в тишину. За стенами дома, как каждую ночь, пели соловьи, орали дурными голосами лягушки и пиликали на своих скрипочках кузнечики. Не было даже намёка на движение людей или крупных животных. Но всё-таки подрагивали пальцы и свербило нутро, а это был верный признак — что-то происходило серьёзное. Сосредоточился на происходящем в доме. В комнате Просо и Юрки явно что-то двигалось. И вроде ничего особенного — ну, проснулся кто-то из них, захотел под утро до ветру сходить — бывает! Но тревога не отступала.

Лёгкий шум прикосновений, шорох одеваемой одежды, шлепки босых ног по половицам. Юрка. Только, вот, почему Женька не пробудился, не обратил внимание на своего проснувшегося меченного?

Решив пока не предпринимать ничего, я остался лежать, всматриваясь в потолок и вслушиваясь в тихие шорохи в комнате. Юрка, судя по всему, основательно одевался. Пару минут возился на кухне, приводя себя в порядок. И потом долго пыхтел на выходе, недовольно сопя над непослушными шнурками. И, в конце концов, тихо приоткрыв дверь, выкатился в сени. Встал, прислушиваясь и выглядывая меня в завале вещей на топчане. Смешно вытянув цыплячью шейку и приподняв плечи от напряжения.

Наконец, рассмотрев, шагнул ко мне, и сел рядом.

— Тихо! — Прижал к моим губам тёплую ладошку Чуда.

— Ты чего не спишь? Что случилось? — Почти беззвучно спросил я, приподнявшись на локте.

Юрка понял тревогу стража, расцвёл в улыбке и двумя руками сжал мою голову, приближаясь к лицу для тихого ответа:

— Жаня спит. Я ему хороший сон сделал — он ещё часа два в нём будет! Там столько всего опасного и нужного, что он сейчас ничего другого не осознаёт!

— И?

— Мы сбежим, пока он спит!

Вот так-то…

Я смотрел на счастливое заговорщицкое лицо Чуды и невесело размышлял. Получалась какая-то нелепица: то ли Юрка решил сбежать от своего защитника и выбрал для дальнейшего стражества меня, то ли это какая-то новая игра юного веда… Если второе, то играть я не умею — разучился за время взрослой жизни, если первое — то я не особенно настроен служить Чуде стражем, поскольку предательства по отношению к преданному, во всех смыслах, Жане я не прощу, а значит, и служить такому меченному не смогу. Бред какой-то…

— Ну, ты идёшь? — нетерпеливо потянул меня за руку Чуда. — А то скоро Луна уйдёт…

— Юр, — тихо начал я. — Это очень нечестно — оставлять Жаньку и убегать со мной.

Чуда яростно замотал головой и зашипел, словно рассерженный кот:

— Не оставляю я его! Просто ему спать надо! А сегодня полнолуние! Нужно дело сделать! Что я, с тобой, что ли, не сделаю, а?

Ну, это было, по меньшей мере, лестно.

Я стал медленно, почти беззвучно выбираться из спальника. Придержал пальцами язычок молнии, двигая замок к ногам — так звук становился не таким пугающе-металлическим и мог не разбудить Жаньку. Хотя Юрка и обещал, что хорошо его усыпил, но всё равно — попадать под горячую руку ему не хотелось.

— Тихо! — Снова показал всем известный жест Юрка и начал аккуратно открывать дверь. Вероятно, он хорошо знал её особенности — дверь так и не скрипнула. — Уходим!

Я накинул на плечи куртку — не мне, так Чуде пригодится — и нырнул за ним в ночь. Горизонт на северо-востоке был светел, словно через чёрный звёздный бархат неба просвечивало далёкое светило. Но наравне с этим знаком предрассветного солнца на небосклоне ещё горела белым ровным кругом луна. И в её серебристом свете мир резко делился на яро очерченные предметы и их глубокие тени. Середина лета в лесостепной зоне России казалась созданной из прозрачного света и днём и ночью. И в этой прозрачности мир чудился декорациями старого театра теней.

— Давай быстрее, — поторопил Чуда, спрыгивая с крыльца.

Минуту потратил на обувание. Пока натягивал и шнуровал кроссовки, Юрка шмыгнул куда-то за угол дома, где высились кусты крапивы и высокий репейник. Вылез оттуда он уже вооружённый. Если это можно назвать оружием.

Деревянный меч — небольшой, ему по руке; тонкий, не толще пальца; узкий — в пол детской ладошки. То ли Женька ему выточил такой, то ли сам он сейчас за свободную минуту сотворил это оружие из ниоткуда. Вед, что с ним поделаешь!

— Зачем?

Но Чуда не стал отвечать, только махнул мне в знак того, что нужно следовать за ним, и тихо переступая, вдоль сараев шмыгнул на зады двора. Ничего не оставалось, как только последовать за неугомонным Повелителем Единорогов.

Мы прошли через сад и огород молча. Только когда удалились на то расстояние от дома, которое Чуда посчитал достаточно безопасным, он деловым тоном дал пояснения по поводу прихваченного оружия:

— Там не очень спокойно… Бывают неприятности.

Я коротко огляделся.

Мы отдалялись от деревни, уходя в сторону ближайшего леска, опоясывающего скрытую от глаз речку и прибрежные холмы. Вокруг ещё стелилась голая степь, где подобраться совсем уж незаметно было бы невозможно, но уже не далее, чем через километр начинались кустарники, широкой волной подлеска окаймляющие чащу.

— Какого рода неприятности?

Я привычно сделал вздох-выдох и прочувствовал кожей спрятанное оружие — нож на голени, пистолет за поясом и несколько сюрпризов в «кармане реальности». У меня давно уже выработалась привычка ложиться спать с оружием. Одно беспокоило — будет ли работать оружие реальности так же результативно, как мальчишеский деревянный меч? Например, если драться придётся с крапивой-переростком или с тенями бродячих собак?

— По-разному бывает. — Вздохнул Юрка. Хмуро заглянул мне в лицо снизу вверх: — Не струсишь?

Я опешил. Каких только мыслей не промелькнуло в голове за мгновение! Вопрос, на самом деле, ох-как не прост. Страх испытывает любое живущее существо. И тархи не исключение. Но вбитые шаблоны не позволят сбежать с поля сечи или запаниковать в ситуации выживания… Но об этом ли идёт речь?

— Думаю, что не струсишь, — придирчиво оглядев меня, выдал вердикт Чуда. — Тархи вообще-то смелые… Жанька, вот, тоже не трусил, когда я его в первый раз позвал. Но с тех пор за меня боится очень. Поэтому и не ходит туда, — и после некоторого молчания, глядя себе под ноги, буркнул: — И меня не пускает…

Затея всё больше мне не нравилась. Что там может быть такое, куда не хочет пускать меченного страж?

— Так. А если я тоже сейчас возьму и не пущу? — поинтересовался я.

Чуда лучезарно улыбнулся и тут же хитро сощурился:

— Так ты же со мной идёшь! Как ты можешь себя не пустить?

— Хитрюга, — проворчал я. — Но я так не согласен. Пошли домой.

Чуда скривился и, подойдя ближе, заглянул мне снизу в глаза. И взгляд сделал такой несчастный, словно брошенный котёнок на улице. Но я не поддавался.

Юрка вздохнул и пожал плечами:

— Ну, Борислав! Я же не один иду, а с тобой! Если что-то пойдёт не так — ты же справишься!

— Твоя вера в моё стражество лестна, но необоснованный риск не входит в мои планы, — я безапелляционно указал в сторону дома.

Юрка нахмурился и притопнул от избытка чувств:

— Нет! Мы идём туда! — и показал рукой направление. — Потому что полнолуние! Потому что другого дня для проверки уже не будет! Потому что так — надо! И это не обсуждается, тарх!

Вот это было серьёзно.

Я на мгновение замер.

Будь он мужиком моих лет, да даже парнем чуток помоложе — это был бы один разговор. Был бы просто пацанёнок, да даже один из тех, кого считают будущим светочем — другой. А так… Вед-мальчишка. Нет, это никак не укладывалась в мои шаблоны. То видеть перед собой ребёнка, нуждающегося в опеке и обучении, то, внезапно, умудрённого веда, требующего что-то и не собирающегося мириться с мнением какого-то там тарха!

Пока я молча переваривал происходящее, Юрка уже бросил обиженно сопеть и уверенно пошёл дальше без меня. Топая, словно вымещая в каждый шаг всю свою обиду, и размахивая руками, как ветряная мельница.

Конечно же, я пошёл следом. Ведь, со мной рядом вряд ли ему угрожало что-то суровое. И оставалось надеяться, что это — лишь очередная детская шалость, в которой излишне суровый Просо боялся дать слабину ребёнку.

— Куда мы идём? — спросил я, догнав и пристроившись рядом.

Вокруг оставалась тишина и прозрачность, в которой любой чужак и любое Присутствие будет видно на просвет, словно муха в стакане родниковой воды.

— К озеру Страха, — коротко отозвался Юрка, в этот раз не мучая меня театральной паузой. Мне показалось, что голос выдал напряжение. Боязнь? — Там каждый может увидеть свой самый-самый сильный страх. Настоящий. Тот, который убивает душу…

Последнее было сказано почти шёпотом, почти для себя. Но я услышал. Так. Примем за аксиому, что бывают и такие страхи. Для тарха любой страх — это всего лишь то, что заставляет тело готовиться к бою. Душа может бояться, но убить её страхом — это не про нас. У ведов, получается, не так?

— Зачем мы идём туда? — Снова влез я с вопросом.

Юрка остановился и резко повернул ко мне напряжённое лицо:

— Ты хочешь знать свой самый сокровенный ужас? Ты — тарх, Борислав! Тебе нужно видеть и знать! Нужно, чтобы один раз понять и потом никогда не отступать!..

— Свои страхи я знаю, Юр. И неоднократно их отрабатывал уже. Но тебе-то это зачем?

Чуда стал тоскливым, отвернулся и всмотрелся в тёмную даль.

— А я должен знать… Когда всё это кончится…

— Что кончится, Юра? — Я присел возле мальчика, зло и твёрдо сжимающего меч. Я постарался сделать свой голос ласковым. Таким, каким он был когда-то для самых близких людей — Дарьи, Нади, Сашки. Тех, которых не стало. В один день. В самый тёмный день моей жизни…

— Боль. Боль, Борислав, — ответил он и скривился: — Пошли, что ли! А то опоздаем!

Мы снова двинулись. Меня охватило странное состояние тоски. Необъятной и беспросветной. Показалось на миг, что мир, в котором дети девяти лет от роду страдают от душевной боли, как взрослые на грани дряхлости… этот мир не имеет права быть миром будущих властителей мироздания… Показалось на миг, что не в бою и выживании судьба тарха, не в сражении за чью-то жизнь — уж слишком это малая цель. В том, чтобы дети были счастливы. Или, как минимум, чтобы они имели возможность оставаться детьми.

Мы прошли степную полосу, прошли овражек, широкую полосу редкого кустарника и вошли в лес. И тут же пришлось поднапрячься. Мир вокруг заполнялся звуками от ночных животных и птиц, чувство Присутствия стало сбоить, размытое сотнями ощущений от деревьев. Прозрачность степи сгинула, лунный свет с трудом проникал сквозь густые кроны, и всё чудилось сотканным из резких теней. Одно радовало — безветренность позволяла ловить на слух и на чувство движения вокруг.

Юрка в какой-то миг обернулся и взял меня за руку:

— Тут особые места, Борислав. На Присутствие не рассчитывай — его тут нет. Но ты не волнуйся — я почувствую, если что.

Обрадовал, конечно.

Юрка то ли знал, то ли чувствовал тропы. Ни разу не забрели в бурелом, не влезли в кусты и не продирались сквозь заросли крапивы. И, при том, шли прямо, словно по натянутому канату. Продрались сквозь лес и стали подниматься на холмистую возвышенность, поверху густо укутанную лесом. Мне-то всегда казалось, что озёра располагаются только в низинах. А тут получалось, что мы поднимаемся всё выше, уходим всё дальше от реки. Какие там могут быть озёра? Или Юркино озеро Страха не обязательно из воды?

На лоб холма шёл в напряжении. Хотел я или нет, а выучка делала своё дело — крепко мне когда-то в позвоночник вбили основы защиты. Неосознанно, с того момента, как Юрка оказался рядом со мной без своего постоянного стража, я принял на себя обязанности защитника. Может быть даже, я слишком рьяно начал их исполнять… Потому что Юрка был ребёнком? Или потому, что он был Меченным? Или настолько не хотелось оплошать перед Женькой?

Прошли полосу густых зарослей дикой вишни и скользнули в мир белёсых стволов высоких деревьев совершенно бесшумно. Только ветер сопроводил порывом в спину, словно подтолкнул к краю. Юрка шёл, свободно ориентируясь в темноте, будто на знакомых натоптанных тропинках. Я же оглядывал каждый куст, каждую тень. Ждал атаки. А ещё неприятно холодило спину под тяжёлой тёплой курткой — ждал, что Евгений проснётся и догонит. Пожалуй, просто отбрехаться не получится… Юрка остановился внезапно, обернулся и опять испытующе посмотрел на меня снизу вверх:

— Не передумал?

Как будто он меня спрашивал, когда срывал из дома в ночь! Но я молча проглотил и это…

Юрка улыбнулся и требовательно протянул мне ладонь:

— Тогда давай руку!

Хотел сначала возразить, заявить, что не нуждаюсь в помощи маленьких мальчишек и уж как-нибудь не разревусь и не наделаю в штаны, но Юрка смотрел так серьёзно и строго, что руку я ему подал без пререканий. Чуда сразу тихо пояснил:

— Тут портал с защитной мембраной. Я его пройду свободно, но ты ещё здесь не был — может задержать.

О том, что есть места в нашем мире, куда без проводников лучше не соваться, я прекрасно знал. Правда, от пацанёнка не ожидал этих знаний. Не в его возрасте в такие места ходить! Да и корябнуло неловкостью, что Юрка «читает» мои громкие мысли.

Мир не изменился. Показалось, что совсем. Просто за густыми зарослями дикой вишни вдруг появился пруд. Круглое озерцо метров пятнадцать в диаметре. По бокам заросшее камышом и затянутое тиной. Старое озеро. Я замер, всматриваясь в картину. Потянуло чем-то Васильевским — озеро, русалки, камыши, берёзы. Хотя, нет, по берегам стояли, в основном, осины. Они казались выше и сильнее остальных деревьев и густого подлеска. Меня это насторожило. Мало ли что сулят осины.

— Раньше, давным-давно, здесь был дом какого-то графа, — срывающимся шёпотом начал объяснять мне Юрка, одновременно за руку утягивая вдоль берега куда-то вбок. — Там, дальше, в лесу, на самом верху холма, его дом. Он уже почти развалился, и нам нечего делать на этих графских развалинах, — серьёзно добавил он, и я почувствовал, что Чуда опять становится необычным мальчишкой. Как он ухитрился вплести в рассказ образ моего детства? Вед, он и есть вед… — А здесь был большой сад с прудом. Ты не удивляйся, что он так высоко и далеко от речки. Этот пруд искусственный. Его делали графу какие-то голландцы.

— Ясно. — Многое действительно прояснялось. Но не до конца. — И куда мы идём?

— На другую сторону озера. Там раньше было место для купания, и до сих пор сохранился завезённый песок. Ну и камыша там меньше, и можно подойти прямо к воде, — рассудительно пояснил он.

— Юр, а почему здесь так много осин? — Спросил я, осматриваясь. Внутреннее напряжение оставалось сильным, но никакого Присутствия не наблюдалось.

Юрка остановился и тяжело вздохнул, посмотрел на меня исподлобья:

— Ты только не думай, что я придумываю! Это очень грустная и кошмарно страшная история!

Так. Просто захватывающее начало!

Я тоже остановился, присел рядом с Чудой и приготовился слушать, не забывая оглядываться.

— У графа умерла жена и оставила ему маленькую дочь. Граф погоревал-погоревал и женился на другой женщине, бешено красивой. А она оказалась ведьмой…

— А да! Я знаю эту сказку! — Отозвался я. — Естественно, что она решила убить графа и завладеть его богатствами. Когда граф умер, его владениями стала управлять ведьма, а молодая падчерица ей мешала и поэтому она и её решила убить. Но та, с помощью молодого жениха смогла избежать смерти, а потом и ведьму наказать. Так?

Юрка хихикнул. Потом ещё раз. Потом неудержимо засмеялся и, старательно зажимая рот ладошками, вжался мне в куртку.

— Дурак ты, Борислав! — Выдавил он. — Ну, как есть, дурак!

— Ладно, — проворчал я. Меня с головой накрыло странное чувство причастности от глубокого прикосновения мальчишки. Такое, словно я действительно общаюсь с ведущим. С великим Ведущим. Или … с собственным сыном. — Я — дурак… А осины-то откуда?

Юрка после моего вопроса стал очень серьёзным, даже хмурым:

— А осины сама ведьма велела посадить. Она добрая была и не хотела людям вредить. А осина, сам знаешь, дерево колдовское — она всегда силу из зла сосет. Вот ведьма и жила под этими деревьями для того, чтобы ей сил на тьму не хватало. Но и света в ней не было столько, чтобы жизнь поддерживать. Она стала чахнуть, а тут засуха настала, и крестьяне, подученные падчерицей, решили, что виновата графиня. Ну и схватили, сожгли… Правда, дом гореть отказывался и сад не пострадал… А потом всем было стыдно. Потому что дождь так и не полил. Тогда вообще от голода два года детей не было…

Юрка нахмурился, всматриваясь странно пустым взглядом в даль, словно видел далеко, сквозь осинник, сквозь лес, сквозь горизонт. Стоял тонкий и напряжённо-острый. Такой, как будто не чужую историю рассказывает, а свою. О самом дорогом говорит. О потере чего-то мне не ясного. И острость его на грани ненависти.

Осины вздохнули под ветром. Юрка вздрогнул и поёжился, словно услышал чей-то порицающий голос в темноте.

— Пошли, а то время убежит, — коротко мотнул он головой и потянул меня дальше, первым продираясь через камыши.

Шли мы недолго. Обогнули озеро и подошли к бывшему пляжу. Раньше тут, наверное, купались только барышни. Именно для них серела заросшая каменная лестница, переходящая в выложенную булыжником тропу, для них стояла мраморная скамья, ныне почти разрушенная, высились столбы бывших качелей, оставалась разровненная площадка для загорания… Наверное, раньше здесь было больше солнца. Я ступил на остатки каменной лесенки и вопросительно взглянул на Чудо. Он хмуро стоял на одной ноге и теребил опущенный меч.

— Проблемы? — Спросил я, на всякий случай оглядывая местность.

— Нет, — покачал он головой, поняв недосказанное. — Здесь всё чисто…

— А что за меч держишься? — Я не стал обливать презрением деревяшку в его руке, и, видимо, поэтому заслужил его доброжелательно-смущённый взгляд и не менее смятый ответ:

— Да это так… на всякий пожарный, — он закусил губу, помолчал, потом виновато пожал плечами: — Я просто кошмарно трушу, Борис… А меч, он только потом поможет. Если придётся отбиваться.

— От кого?

— От страхов, — пожал он плечами и тут же лихо взмахнул оружием, словно возвращая себе дневной свет и уверенность. — Ну, кто первый?

— Это опасно? — Спросил я осторожно.

— Бли-и-ин, — произнёс он протяжно, как мог бы сказать «Вот послал же Бог идиота!». — Это страхи, Борислав! Они не живые! Это всё — в твоей душе! Как сам сделаешь — так и будет! Сделаешь опасно — будет опасно! Сделаешь не опасно — будет не опасно! Ну? Кто первый?

И тут я сдался. Мысль о том, что мальчишка призвал меня на стражество, не угнетала. Понимание того, что мне доверяют тайну страха, вызывало умиление. Но больше всего на подвиг вдохновляло то, что я, кажется, оказывался тем, кто не боится… Кретин и только!..

— Что нужно делать?

Чуда строго посмотрел мне в глаза и заговорил негромко и внушительно, стараясь, чтобы инструкции были исчерпывающими. Коротко, ясно, по существу. Применяя знакомые мне слова-шаблоны, из которых и складывается понимание воина. Ох, не в первый раз он посылал тарха в бой… И дай Небо, чтобы не в последний.

Всё было просто — подойти к озеру, босиком войти в воду, встать лицом к полной луне и смотреть на неё, пока зрение не расслоиться, потом перевести взгляд на воду.

Выполнить первую часть было несложно. Некоторая трудность была в долгой игре в гляделки с луной — я, всё-таки, тарх, нам это попросту скучно… Потом я почувствовал, что стопы стали подмерзать и расслабился. Тело само знало, что нужно делать — в полной неподвижности мышц и концентрации сознания наступал транс. Стоял я долго. Время смазалось в единый поток, перестав делиться на минуты и секунды. Потом, когда перед взглядом сквозь туман поплыло три луны, медленно, стараясь не взмаргивать, я опустил глаза к озеру. В нём плавала полная луна. Большая. Красная…

— Смотри внимательно! — Прошептал сзади Юрка. Я почувствовал его — так чувствуют плечо напарника рядом. Словно ведомый, он стоял, молча сжав кулаки и приподняв меч в защитной позиции. Подумалось — учит ли его Просо фехтованию или это результат детских игр? Ответить сам себе не успел.

Глава 10

Крошка Енот

Туман заволакивал пространство, застилал воду, накрывая её лёгкими белыми клубами и озеро под ним медленно стекленело. Без снега, без инея — сразу в лёд. Ровный, тёмный, неестественный. Чуть дунувший по кронам осин ветер сдувал туман к дальнему берегу, освобождая передо мной ровную тёмно-матовую поверхность зеркала. Клубы тумана ещё прокатывались по озеру, ещё, потрескивая, ложилась кромка то ли льда, то ли зеркала, а рядом, почти под ногами, из воды уже поднимался мой Страх.

Страх.

…Даря обернулась от окна и нахмурилась, прижав руки к груди:

«Саша, ты ничего не чувствуешь?».

Мой ведомый, отложив книжку, прислушался и пожал плечами.

«Наденька?»

Дочь оторвалась от раскраски и покачала головой…

Стук. Тихий, словно случайный.

Сашка вылетел в коридор уже оружным…

Выстрелы забили его тело в дальний угол комнаты.

Следы от пуль раскрошили бетон воронками. Он не успел выстрелить.

Женщины рванулись к окну.

Дарью снял снайпер из дома напротив.

Надю в два попадания в корпус и контрольный в голову накрыли под кроватью.

Из тумана и сумрака на меня плыл тур Сергей…

Лицо его было бледным, мёртвым. Таким же, как в момент, когда он увидел дуло возле переносицы. Я не из тех, кто затягивал месть. Но и мне потребовалось несколько лет, чтобы выследить и достать. Достать самому, не насылая на кровника своих людей, и даже не пользуясь случаем достать на расстоянии. Я сделал тогда всё сам. Сам нашёл, сам сумел пройти сквозь охрану, сам встал напротив, на расстоянии вытянутой руки. Потому что тогда мне было всё равно — выживу или нет. Уложу без убытков для себя или прихвачу с собой. Я убил его чисто, как и нужно, чтобы не оставить даже шансов на возращение в этот мир в другом обличии. Я выбил его из этого Предела навсегда. И запомнил его именно таким — бледным, словно умершим ещё до смерти.

Страх. Это когда очень больно…

Из тумана сквозь распадающийся образ врага плыло моё отражение.

И в этом отражении я бесновался. Нет, это оставалось бы незамеченным для любого постороннего. Но я знал, что это так. От меня-то не укрывались незаметные другим приметы бешенства: вена на виске яро пульсировала, лицо похоже на маску, ноздри ходят ходуном — ещё немного и зальются кровью… Я — тот, который не-я — был в состоянии «кровавой волны»…

Страх. Это когда очень яростно…

Мой двойник остановился в полуметре от меня… Словно в зеркало посмотрелся. Всё тело окоченело, в животе разросся дрожащий холодный комок — судорога свела мышцы брюшины, сжала внутренности настолько, что словно в ледяной ком схватила. Я боялся приближения второго себя, и мне казалось, что ничего более страшного для меня просто нет.

Я ошибался…

От моего двойника отделилось лицо. Одна кожа, без глаз, но с вздрагивающими, смыкающимися и расходящимися веками. Словно маска. Но живая — дрожащая, дышащая, подёргивающаяся нервным тиком. Лицо. Белое. Наплывающее. Оно медленно и точно приближалось ко мне. Метр. Пол. Ещё меньше… Почти касание. Лицо жило. Лицо было самым большим моим ужасом… нет, не лицо. Понимание того, что сейчас оно налипнет на меня, пристанет, словно рыба-прилипала, словно шишка репейника. Навернётся, выворачиваясь наизнанку, и просочится сквозь поры внутрь, снова сделав меня тем, чем я был на протяжении лет ненависти и боли. Сделав тем, от чего я только несколько дней, как стал отходить. В новом Доме, в новом Мире, в новой судьбе, в которой рядом оказался мальчонка-вед и его страж, вдруг ставшие для меня заслоном от страшного прошлого, от тяжёлого состояния ненависти, в котором не оставалось ничего, кроме беспросветности…

Тело задрожало и перестало подчиняться командам. Вру. Команд не стало. Нет для такого события в шаблонах никаких форм. А в голове у меня не осталось логики. Ничего не осталось… Только дрожащая тень, только ледяной ком, только пустота для крика.

Страх…

Лицо сдвинулось ещё немного и, соприкоснувшись носами — кончик с кончиком, стало разворачиваться, медленно меняя форму. Я вздрогнул, и из ноздрей и рта потекла кровь. Знак крайнего переутомления. Знак того, что в момент, когда мой разум отказал, тело ещё боролось…

И почувствовал справа, где и положено, присутствие ведомого. «Сашка!» — дёрнулся я всем телом, сознанием, сердцем. Веря, что младший отзовётся. И он отозвался. Я не мог повернуть голову в его сторону, не мог его видеть, но краем зрения заметил, как стало расти в воде, рядом с моим, отражение широкоплечей фигуры моего ведомого. Миг — и между двумя моими лицами — живым и мёртвым — вклинился узкий меч Ведомого. Сашка! Кончик клинка осторожно поднялся вдоль меня, почти прикасаясь холодным лезвием до кожи, разрезал невидимые нити, тянущие маску ко мне и она тот час распалась в светящиеся крупицы тьмы. Так, словно без звука взорвалась изнутри. Чёрные искры медленно осели в туман, угасая в полёте. Передо мной расстилалось тихое озеро с клубящимися по камышам клочками белых облаков…

— Сашка! — Обернулся я мгновенно.

Он стоял молча. На губы пыталась пробиться улыбка, но всё ей что-то мешало. Может быть, смущение. Тонкий кончик меча дрожал в пространстве. Наверное, дрожали руки…

— Ты позвал… — неловко дёрнулась улыбка.

И я взвыл. Беззвучно. Безслёзно. Скрипя зубами и дрожа.

Мой ведомый таял в воздухе, виновато щурясь, также как тогда, когда не мог выполнить приказ. Он не мог выполнить приказ, который я не высказал вслух. Даже ответив на зов…

Он таял, а на его месте оставалась маленькая фигурка Чуды…

Юрка стоял, сурово сдвинув брови. Руки до синевы крепко удерживали игрушечный меч с чёрными дрожащими каплями на деревянном лезвии. Он напряжённо всматривался в моё лицо и молчал. Как прекрасно, что этому мальчишке ничего не надо объяснять! Просто чудо, что в его возрасте можно быть настолько человеком, чтобы не лезть другому в душу!

Я отвернулся, и остановил взгляд на белых клубах тумана. Просто, чтобы куда-нибудь смотреть, не отрываясь, не моргая. Просто закрывая в себе только что произошедшее.

Так и простоял не меньше пяти минут. Стоял, смотрел на туман, на гладь озера, на осины и серую каменистую тропинку вверх, к невидимому за густотой кустарников графскому имению, и дышал. Дышал сосредоточенно. Мне было необходимо вернуть спокойствие для защиты маленького Чуды. Раз. Два. Три. Я подумаю об этом завтра. Или потом. Или никогда. Не стоит об этом думать… Достаточно помнить. Мой ведомый вернулся ко мне на зов оттуда, откуда не возвращаются… И я не приму других объяснений происходящего. И никогда не заставлю себя признать, что образ Сашки — лишь иллюзия, наложенная умелым ведом! Для меня это Сашка. И — точка!

— Ты в порядке? — Наконец спросил Чуда.

— Да, — кивнул я, лишний раз пробежав внутренним взглядом центры позвоночника, чтоб убедиться, что эмоциональный взрыв не расшатал меня до основания. Вроде так и есть.

— Тогда вылезай. Моя очередь! — Засуетился Юрка.

Я медленно двинулся из воды. Внезапно осознал, что она ледяная, и стопы мои уже потеряли чувствительность от холода, зато икры сводит так, что шагать невозможно. Как же я простоял-то столько времени? Пришлось сперва поднапрячься, разгоняя тепло в ноги. Только потом вышел из воды.

Пока обувался, Юрка наоборот вылез из своих сандалий и стал деловито закатывать штанины, неожиданно небрежно бросив меч в камыши. Меня это корябнуло.

— Почему оружие бросаешь? — окликнул я.

Спросил и сам удивился, как неожиданно сердито получилось.

Юрка затравленно вздрогнул и приподнял плечи. Боязливо оглянулся на меня, вскидывая напряжённый взгляд.

Ой, нехило же пацанёнку, видать, в жизни доставалось за мелкие шалости и вот такую небрежность! Только от кого бы? От родителей? Так, вроде, и давно уже без них — ничего в памяти не могло остаться настолько, чтобы тело боялось. От Крестов? Так, вроде, они, наоборот, за хорошего веда готовы на всё — баловать бы должны. От Жаньки? А вот не поверю ни за что!

— Оно не понадобится, — виновато отозвался он. — Никакое оружие человека не справится с его Настоящим страхом. Только друг может. Да и то, только Настоящий. Или такой, который боится не за себя. А иначе обоих убьёт.

Я выслушал его объяснения, думая о своём. О Крестах, которые готовили мальца для какой-то странной миссии. Настоль странной и тайной, что до сих пор о ней не ведаю, а спросить — боязно, не хочется услышать что-то такое, что покорёжит благой образ их школы. О Жаньке, к которому — хочешь или не хочешь, — а начинал прилаживаться, прощая молодое самодурство и нерастраченную удаль, и замкнутость и запертую в сердце злобу, видя в нём себя самого в тот период, когда душой владела только мечта о мести…

Только потому, задумавшись, и не остановил Юрку — просто не успел ещё от своих переживаний отойти, а тут сразу такое! А может и верно то, что просто никогда не стражил по-настоящему, оттого и зазевался, задумался, дал слабину. Когда очнулся, готовый выхватить пацанёнка из озера и броситься обратно к дому, Чуда уже был далеко в воде, а вокруг расстилался густой туман.

Я кинулся к пацаненку, чтобы подхватить его на руки, но туман облепил меня со всех сторон. Он стал плотным, этот колдовской туман, он стал липким и противным, как свежая паутина… И Чуда скрылся в его клубах, словно растаял.

Я брёл в тёмной стылой воде, надеясь только на обострённое чувство направления и ощущение теплоты присутствия… И не мог найти. В висках стучало от напряжения, — забрёл уже к середине озера, но воды оставалось так же по колено, и туман мешал дышать. Он заползал в глотку, свербя нутро тошнотворной влагой, давил на грудь и сбивал дыхание. А Юрки всё не было видно!

Внезапно в тумане появилась брешь, в которую я и не замедлил нырнуть. И меня вынесло к Чуде. Здесь озеро застыло и покрылась коркой льда не от берегов, а от центра. По тёмной льдистой поверхности блестящая лунная дорожка вела прямо к Чуде.

Мальчонка стоял, согнувшись в три погибели, и держался за живот как-то очень уж знакомо и страшно — как раненый во время битвы, когда ещё нельзя позволить себе упасть и тем отстраниться от сечи, но и двигаться на врага нет сил. То ли ранен, то ли получил тяжёлый удар в живот. Кем — я понял спустя мгновение.

В полной тишине — словно выключили звук — бежал огромный кабан. Он далеко пролетел после атаки и теперь разворачивался, скользя острыми копытами по зеркальной поверхности. Чёрный, клокастый, с массивной мускулатурой, резко выделяющейся даже под жёсткой толстой шкурой.

На вепре, словно на коне, сидел всадник в тяжёлых европейских доспехах рыцаря. Тяжёлое копьё, с мощным четырёхгранным наконечником и защитой для локтя, свешивалось с руки всадника, балансирующего в седле кабана.

Чёрный всадник и его необычный конь готовились к новому нападению.

Юрка обернулся ко мне, словно за поддержкой и, распрямившись, кинулся на врага… В ушах застучала, забилась кровь, белым шумом заглушив все звуки внешнего. Я бросился за ним следом, на бегу вырывая из «кармана реальности» пистолет.

Пуля. Две. Три. Четыре… Я не дурак. Я прекрасно считаю. Я не новичок. Я хорошо стреляю. Только, попав точно — две в глаза зверя, две в налобный щиток всадника — ни одна из моих пуль не причинила вреда. Просто прошли, словно сквозь слишком густой туман. Юрка бежал впереди меня шагах в шести, спотыкался, падал, поднимался и кричал что-то жёстко-взрослое, неподходящее ребёнку. А я летел следом и не мог догнать и уложить его.

Для меня оставалось не так уж много вариантов. Ведь даже тогда, когда не действует безличное оружие, всегда работает оружие личного выбора. Оружие, которое несёт в себе знак твоего решения. Нож рассёк пространство, улетая вперёд ни намного быстрее, чем двигался я сам. Я интуитивно выбрал тяжёлый клинок и не прогадал — сталь вонзилась меж двух пластин в защите руки. Прекрасно! Несмотря на то, что рана несерьёзна и только на миг ослабила руку противника, нож сделал своё дело. Две удачи за один бросок! Копьё всадника вильнуло в сторону от мощного удара кинжала и не пришлось по мальчишке. И к тому же, стало ясно, что против этой вооружённой твари у меня тоже кое-что найдётся в арсенале. И пусть силы неравны — это естественное состояние для тарха. Невесомость. Чувство зависающего в пустоте вздоха, сердце, попавшее в «воздушную яму», медленное падение мёртвого тела на землю…

Сдвинутая раной рука ослабла и копьё свистнуло над чудиной головёнкой и пролетело дальше — всадник не смог или не захотел останавливать разъярённое животное, несущееся по прямой немыслимым галопом. Кабан бедром сбил с ног Юрку — маленький вед с криком отлетел в сторону и зажался на льду, словно подраненная гусеничка, кукожась от боли.

Я, было, кинулся к нему, но понял, что не успею. Кабанья морда резво приближалась. И чёрный рыцарь, сменив цель, уже прилаживал копьё для меня…

Три дротика улетели один за другим ещё во время приближения противника. Все попали в цель, и ни один не остановил. Я уже ожидал удара копья, тяжёлым острым наконечником маячащего перед глазами. Но, вместо этого всадник дал шпоры своему коню, и кабан бросился, преодолев оставшиеся метры одним рывком. Тяжёлая туша с оскаленной поросячьей мордой резво приблизилась.

В самый последний момент, вдохнув запах страха, я рванул в сторону. Ушёл почти из-под копыт. Акробатика никогда не была моей сильной стороной, но шаблонов детства хватило — ушёл. Ударился о лёд, неудачно падая на спину, провернулся, вставая на ноги, и тут же понял — есть у этой чёрной пары «ахиллесова пята»! Рыцарь на кабане, после промаха, снова не смог остановится разом и улетел на самый край озера. И там опять с трудом, проскрёбывая копытами по ледяной кромке, кабан начал разворачиваться. Значит, можно будет уложить его на повороте. Кабан там — словно бегемот на роликах. А, как ляжет он — так и с рыцарем можно будет поговорить поближе…

Юрка появился перед глазами внезапно — просто вынырнул из тумана. Бледное лицо, блестящие влагой глаза и синие плотно сжатые губы. Мальчик решительно, хотя и неверно, двигался навстречу рыцарю. Добежать до него было делом мгновения, но внезапно всё пошло, словно в жутком кошмаре! Ноги стали ватными, и в голове зашумело от бешеного тока крови. Как в дурном сне, я двинулся вперёд, с усилием раздвигая плотность пространства вокруг ватно-тряпичными конечностями. Продирался, пытаясь нагнать вырвавшегося вперёд Чуду, и с ужасом ощущал, что всё больше отстаю! Внутри начал расти пузырь будущего взрыва боли — я, страж при охраняемом сердцем, проигрывал своего хранимого! Если и есть что-то более страшное — то я не знаю!

Последний рывок оказался настоль мощен, что пространство передо мной раздалось и я выпал из него, мгновенно оказавшись в реальном мире своих возможностей. Снова упал на зеркало озера и пролетел несколько метров, оказавшись сразу за ногами Чуды. Мне хватило ума попытаться схватить его, да только поздно — лишь босая пятка остро ударила по ладони. Мальчишка оказался впереди, прямо перед хряком…

Я рванулся подняться. И безотчётно замер.

Три блеснувшие в полёте чёрточки выбили из рыцаря чёрные сверкающие брызги с другой стороны тела.

Жаня появился сразу за посланными в цель ножами… Он летел, сильной поясницей послав тело в длинный прыжок, словно над костром в купальские игрища. И остановиться такая мощь может только на поверженном противнике, распылённом в брызги. Кабан ещё бежал на мальчика, а с него медленно валился на спину и вбок всадник.

Жаня налетел на рыцаря ещё до его падения — просто сшиб с крупа кабана на зеркальную поверхность озера и в мёртвой хватке, сминая железо лат, стал продавливать его грудину, стремясь остановить сердце голыми руками. Рыцарь хрипел и бился, пытаясь достать находящегося сверху в позиции на одном колене бойца. И не доставал… И всё бы хорошо, но взбесившийся зверь ещё летел на мальчонку, выставив тупое рыло и устрашающие клыки.

Юрка стоял на льду, неловко прижимая ладонь к животу и подняв плечи в безотчётном страхе. Рот его кривился без крика, а на лбу сверкала влажная чёрная полоса — то ли кровь, то ли пот, то ли что-то за гранью реальности. Он смотрел на кабана, летящего тяжёлым галопом.

Маленькое беззащитное детское тельце на пути страшной махины.

И остановить её Женька бы не смог.

А вот я стоял ближе…

На краткое мгновение Жаня обернулся. Я встретился взглядом с его сумасшедшими синими глазами, заполненными тем расплавленным свинцом ярости, что страшит противостоящих даже в условиях близких к победе. Меня ожгло его безумьем схватки. Внезапным стало понимание, что ярость битвы направлена и на меня. Что и мне не суждено будет выжить. Потому что я упускаю Юрку. Обмен взглядами и мысли слились с движением — я на пределе возможностей свернул реальность, словно железный лист, и кинул своё тело в раструб локальной воронки пространства.

И не рассчитал. Вынырнул рядом с Чудой, но выше, чем нужно, упал, ударился о лёд, гофрируясь от неудачного падения. Спиной вошёл в жесткий лёд и почувствовал, как хрустнуло. То ли кости, то ли лёд… Времени размышлять не оставалось. Вскочил, чувствуя тяжёлое сопротивление тела, и рванул к ребёнку.

А под ногами затрещал лёд. Зазмеились провалы в тёмном зеркале, понеслись с огромной скоростью во все стороны.

Я схватил стоящего в ступоре Чуду и резво рванул в сторону, уходя из-под удара кабана. Вовремя! Тяжёлое свинячье рыло обожгло горячим дыханием в спину, но кабан снова промахнулся.

Я поднял Юрку к груди и бросился в туман, надеясь, что где-то там, дальше, будет берег. Нам бы из озера Страха выйти — там всё это кончится. Это же просто страхи, не так ли? Но маленький вед, даже если и слышал мои «громкие мысли», то не отвечал — не до них пока. Он крепко обхватил меня за шею, дрожал от напряжения всем телом и смотрел назад, где уже разворачивался кабан.

Я влетел в белую пелену тумана и тут же почувствовал, как ноги захлюпали — на льду здесь плескалась вода. Но берега так и не стало видно.

— Сзади! — всхлипнул Юрка мне в ухо.

Кабан без всадника развернулся значительно быстрее, чем я ожидал, и уже догонял нас. Вот так-то…

Под ногами хрустнуло раз, другой. Я споткнулся, но удержал равновесие.

А за спиной приближался топот большого разъярённого животного.

В момент, когда он бросился, я прыгнул, вновь сворачивая пространство. Пусть метр-два, но отыграю!

И отыграл! Движение оказалось мощным, да и воронка дала сильное вращение — тело развернулось в воздухе, и я увидел.

Кабан оказался ещё на льду, а я уже летел в воду. Спиной вперёд, плотно прижимая к себе Юрку.

Зеркало льда ожгло глаза искрами на острых сломах и…Кабан споткнулся!

Передняя нога подкосилась, зацепив острым копытом трещину, и свинячье рыло с рыком уткнулось в ледяную гладь! Сила разгона была настолько огромна, что он заскользил по льду, приближаясь к нам опасной тушей.

Ноги сами пришлись по уже слишком близко находящемуся рылу. И врезал от души, и оттолкнулся, доверив спину скольжению в воде. Но оно, на удивление, оказалось недолгим. По плечам прошлась жёсткая тёрка берега, и я отпустил Юрку, прогибом поясницы перебросив его на твердь за собой. Чуде не впервой падать — авось не сильно расшибётся.

Сам на обратном движении вскочил на ноги. Прямо передо мной расцветал багровой харей кабан. Фыркающий, пускающий красные струи из расквашенного пятака. Но всё с теми же злыми, полными бешенной ненависти, глазами. А за ним — чуть скользни взглядом — Жанька, уложивший рыцаря. Он уже не успевал. Стремился, летел, но не успевал.

Это хорошо — есть возможность потом не попасть ему под горячую руку. Только если сейчас я положу зверюгу сам. Хоть чуть реабилитирует меня. Хреновый из меня страж вышел…

Зверь фыркнул, поднимаясь на ноги. Глаза, залитые кровью — брызгами из разбитого носа, оказались невероятно выразительными. Почти человеческими. И в них застыла моя смерть. Я стал для него целью номер один. Главное, чтоб не оказалось помех. Кабан бросился, пытаясь жёсткой мордой, вооружённой оскалом хищника, нанести рану в живот — так, чтоб, упав, жертва уже не могла встать. Что мне ещё оставалось делать? Я прыгнул.

Уверенности в том, что попаду, не было — уж больно долго мотался на серьёзной выкладке. Но — попал. Пятка вошла точно меж позвонков сразу за башкой зверя. Есть! Ярый мощный хруст на миг заглушил все остальные звуки. Даже подумалось, что Юрка напугается. Свалился через кабана, перекатился, встал. Развернулся на месте — зверюга лежал, влетев на берег и уткнувшись тупой башкой в ноги Чуды. Уже недвижимый, неживой.

Юрка сидел молча. В глазах блестели злые слёзы, кулаки сжаты, а рот искривлён ненавистью. Я сделал шаг к пацанёнку — он поднял голову, посмотрел. Он не был испуган. Он был запредельно утомлён. Его взгляд скользнул по окружающему и стал мутным. Успеть подхватить его мне была не судьба — подступивший сзади Женька попросту оттолкнул меня и прошёл к своему хранимому. Поднял на руки, прижал, как самое дорогое, и пошёл, огибая озеро, к дому. Я ещё какие-то мгновения стоял на месте, умиряя бешеное сердце, выводя тело из режима схватки. А озеро под ногами медленно теряло свой колдовской ледяной панцирь.

Внезапно оказавшись в холодной воде по колено, я очнулся и побрёл к берегу, на котором остались наши вещи. Все движения замедленны, словно тело слушается в полсилы — уже пошла реакция на тяжёлую энергопотерю.

Обулся. Прихватил Юркины сандалики и вытащил из камышей детский деревянный меч — не дело испытанному оружию покидать хозяина. Рукоять игрушечного клинка оказалась тёплой, будто её только что отпустила рука Чуды.

А Просо уходил, не оборачиваясь, и были за его широкой спиной видны только рыжая головёнка и босые мокрые ноги Юрки. И прямая Женькина осанка с пружинной мощью в пояснице была мне знаком. Не стоит идти следом, ох, не стоит. Не в том он состоянии сейчас, чтобы простить всё происшедшее. Но я уже чувствовал, что поступлю наперекор его желаниям. Где-то в сердце поселилась и не собиралась уходить маленькая персональная бездна — чувство одиночества. Одиночество — состояние духа, осознаваемое только в присутствии других. Одиночество — это ожидание друга. И это то, к чему я не хотел возвращаться… Теперь — не хотел.

У самого портала обернулся. Сразу за кустами мирно и надёжно спало графское озеро. Тонкое лунное серебро разливалось по глади. Спал ветер. Спали осины. Спал мир. И не было и следа от произошедшего здесь недавно. Скользнуло по краю сознания сомнение — а было ли это? Усталость и тяжёлая ломота во всём теле говорили о том, что было. Всё было. И Сашка — тоже…

Глава 11

Карлсон вернулся

Дом показался игрушечным. Или сказочным. Или — своим.

Тёплый жёлтый свет ночника в окне. Том окне, за которым штора и Юркина кровать. Хорошо, если он уже спит. Забыл по детской непосредственности произошедшее только что, успокоился в родных ему руках, и задремал, тихо посапывая. Или ещё нет, и Женька присел рядом к нему на постель и успокаивает мальца сказками. От кружки с тёплым чаем вьётся легкий сизый дымок, а над маленьким Чудой в темноте прозрачного воздуха появляются и исчезают картинки из доброго волшебного мира. Хорошо бы.

Дверь открыл тихо. И разулся почти беззвучно. На всякий случай? Или оттого, что кошки на душе скребутся? Хорош тарх, если допустил угрозу жизни веда с потенциалом Великого. Хорош страж, если его хранимого сердцем чуть не убила иллюзия! Хорош мужик, если рядом с ним ребёнок не может быть в безопасности!

Зашёл и замер, словно напоровшись на выставленное в горло остриё.

Евгений стоял на кухне, точно напротив входа. Просто стоял, молчал, и от этого тяжёлого, вязкого молчания, способного густым кровавым киселём залить глотку, хотелось шагнуть назад и так же молчаливо прикрыть дверь с другой стороны. Очень хотелось.

Но я преодолел себя. Ведь главное в жизни тарха что? Умение шагнуть вперёд.

Мягко перекатываясь с пятки на носок, почти крадучись, ожидая удара в любой момент, я подступил к кухонному столу и оседлал стул. Женька за это время даже не пошевелился. Это зарождало надежду…

Я вернул Просо взгляд — мрачный и жёсткий. Будем разговаривать?

Просо медленно отвёл взгляд. Подумал и, подойдя к столу, сел ровно напротив. Широкая столешница легла между нами, словно граница.

Будем.

— Как Юрка?

— Спит, — помолчав, ответил Евгений. — Много сил потерял. Я усыпил его на время.

Я кивнул — решение было правильным. Хорошо, что заснул — это даст возможность снять эмоциональную нагрузку. И хорошо, что Женька настолько силён, что умеет сопровождать в сон маленького, но всё-таки веда.

— Как ты сам?

Пожалуй, это меня интересовало ничуть не меньше, чем состояние ребёнка.

— Огонь.

Значило это, что сил через край, эмоции в тонусе, тело в норме. Самая высшая оценка состояния. Это бы хорошо, только Женька отвёл взгляд так, как делают обычно младшие, когда врут. Не первый раз вижу — не обманешь.

— Воздух-то хоть будет? — Полу-сощурился полу-нахмурился я. — Или уже вода?

Ну, не «земля» — это точно. Иначе бы и носоглотка кровоточила, как при сильнейшей перегрузке, и стоять вот так, почти навытяжку, не мог. Значит, либо воздух — легкое истечение сил, либо вода, когда уже подплывает реальность, ослабело и потеряло точность движений тело.

— Отвали… — Хмуро отвёл глаза Женька.

Если бы не то, что сказал он это, скорее, устало, да и взгляд опустил чуть ли не в пол — я бы не удержался и ляпнул что-нибудь не менее злое. А так осталось лишь усмехнуться откровенному хамству — в конце концов, постфактум многое позволяется выжившим…

— Что это было, Жаня?

— Евгений, — почти сквозь стиснутые зубы процедил Просо.

Внутри опалило холодом угрозы. Яркой, как вспышка солнечного луча на льдине. Болезненной, будто острый осколок зеркала под рёбра. Страшной, словно прыжок меж снежных вершин. Вот, ведь, снова какая у нас петрушка получается, что находит коса на камень! Ну и здорово, видимо, мы сегодня разойдёмся… Поломанные и нутром пожжённые. То я ошибаюсь, то он. Но тут-то, ведь, совсем в чепухе дело — ну, село мне на язык имя, которое тебе дал Чуда, так что? Идёт оно тебе, не меньше, чем «Просо». Так что ж ты делаешь, Женька? Не надо, пацан. Не надо… Мы только перестали смотреть друг на друга как на мишени.

— Ладно, Евгений. Из Ками-нэ. — Я постарался остаться максимально спокойным и стать предельно вежливым. — Что случилось там на озере? Иллюзия? Портал в другой предел? Что это было?

Просо молчал недолго. Возможно, сам осознавал происходящее меж нами и оценивал моё терпение. Его явно воротило от продолжения разговора на повышенных тонах, но он всё ещё не мог остановится. Всё горело и жгло внутри холодное пламя неприятия:

— Не иллюзия. И не портал. И не реальность, в том виде, в котором мы её знаем.

Я сцепил на столе руки в замок, исподлобья наблюдая за Женькой. Он был похож на натянутую струну — то ли ждал нападения, то ли сам был готов сорваться в него в любой момент.

— Тебе не хватает информации, да?

Просо не изменил выражения лица. Только побелело оно больше да заострилось, став хищным.

— Почему же? Только дойдут ли они до тебя? Будет ли осознано без должной подготовленности знание?

Вот теперь потребовались серьёзные усилия, чтобы не взорваться. Давно я не слышал такого! Усомниться в уровне подготовки тарха — оскорбить само его право на существование в этом Пределе. Пока мы живы, мы работаем. Пока работаем — мы нужны. А нужные не имеют права снижать уровень возможностей… Чертовски захотелось привстать на месте, подать в поясницу силу идущего первым и взглядом стереть в порошок. Захотелось доказать превосходство и указать место. Но хотелка — она на то и хотелка, что от неё до намерения — напряжение начинающегося действия. Я же не позволил себе даже мимолётного усилия. Ведь в чём-то этот яростный упрямый пацан был прав. Сегодня я оплошал. Только вот не потому, что уровень знаний подкачал. А потому что мне не выпадало в судьбе такое счастье — быть стражем. Я всю жизнь свою границы охранял, на форпосте Предела прожил сознательные годы, защищая незримые стены людского мира. Да, пограничники — это низшая каста среди воинов, и до настоящего стражества мне далеко. Да только и ты, Жань, не потому стражем стал, что учителя растили тебя для этой доли, а потому, что такая судьбина выпала. Вот и мне выпала, вот и мне дай время научиться…

Только вслух я не стал объясняться. Не помогло бы это. Да и отвечать на тяжёлое подозрение тоже не стал. Ни словом, ни ударом. Обойдётся. Хочет драться — пусть первый и начинает.

— Объясни — я понятливый, разберусь, — натянуто улыбнулся я.

Женька замешкался. Сморгнул — напряжение во взгляде сменилось удивлением. Тут же упёр взгляд в стол, скрывая чувства. Но уже было ясно, что потерялся от моего ответа, ожидая боя, а не слов.

— Это… — он замялся, но быстро совладал с собой: — Личная реальность Юрки. Один из тех миров, что он сплёл вокруг нашей реальности. Перенесённая в наш Предел в портал, открытый во время максимальных возможностей по лунному циклу и от твоих сил. «Провешенная от донора», как говорят веды.

Оп. Вот тебе и ёлки-моталки.

Я промолчал. А что ещё прикажите делать, если чувствуешь, как под ногами качается твёрдая почва? Или это колени дрожат? Или у стула шаткие ножки?.. Вед, который свободно проводит миры — чужие и свои? Ребёнок, который словно бумажную салфетку рвёт прочность пространства? Маленький человечек, который качает мировосприятие матёрого тарха? Мне пора на покой.

— Этого не может быть… — сглотнул я, наконец, вязкий комок в горле. — Мальчик ещё мал. Даже зрелый вед не может без дополнительной работы так «раскачать» сознание тарха. Тем более — двух тархов одновременно. Одно дело — создать иллюзию, но совсем другое — провести реальность в реальность. Матрёшка — это высший пилотаж. Я знавал лишь двух, кто делал такое. А Юрка… Он же совсем ещё ребёнок! Необученный толком. Талантливый — да, но тут же дело не в таланте. Это же нужно не только чувствовать, но и понимать. Да и влиять так на сознание тарха — нужно попросту знать, как и какие струны дёргать. И я бы почувствовал проникновение… или защита бы сработала…

Пока говорил, на лице Евгения медленно появлялась хищная усмешка. Злая, скошенная, словно я не сомнения в способностях Чуды высказываю, а напрямую оскорбляю самого Женьку.

— Что? — почти прошипел от задавленный злости Евгений, — Не можешь простить мелкому шкету, что он тебя сделал? Собственная значимость распёрла?

Я вздрогнул от нахлынувшей волны чувств, от грязного стылого зловонного дыхания ненависти, ревущим шквалом бегущего от Жаньки, и стал подниматься. Нарочито и медленно, чтобы дать возможность остановиться и одуматься. Быть может не попросить извинений, но хоть убрать руки от центра — показать намерения мира и сотрудничества. Просо оскалился и ещё более побелел. И тоже медленно, но выверено, не отводя взгляда и готовясь к атаке, начал подниматься из-за стола. Всё, пацан, поговорили! Что так хотел — сбудется. Дальше без боя не обойтись…

— Борислав! — Чуда вынырнул из-за занавески настолько неожиданно, что показалось, что и не спал вовсе, сидя на страже. Но — нет, судя гусиной коже на плечах, заспанным глазам и помятой мордочке, малыш только что с тёплой постели. — Посиди со мной… Мне страшно.

Я замер, будто к горлу клинок прижали, а Жаня шумно втянул воздух и сник на месте. Он сел на пол там же, где стоял, опустил глаза и стал рассматривать свои большие ладони, изборожденные мелкими незажившими шрамами сегодняшнего боя. Даже я видел, что ему больно, но большего, чем просто молча уйти с Юркой, я сделать для него не мог…

Чуда потянул меня за руку на свою сторону комнаты. Постель оказалась смята. Опустил руку на простыню — мокрая. Видимо, Юрку лихорадило. Пока я соображал, есть ли в доме сменный комплект белья и найдётся ли во что переодеть непоседу, Чуда забрался под одеяло и сдвинулся к стенке, освобождая мне место для посадки. Я усмехнулся:

— Малыш, можно у тебя приземлиться?

Юрка уныло покачал головой в ответ:

— У тебя и пропеллера-то нет…

— Зато я, как и Карлсон, мужчина в самом расцвете сил! — натянуто-жизнерадостно отмёл я и, подбив одеяло под его ноги, прилёг рядом, обняв мальчонку.

— Сколько тебе лет, Борислав? — Почти шёпотом спросил Чуда и подкатился ко мне под бок, ловко устраиваясь.

Волной тепла отработавшего на пределе возможностей веда обдало грудь. Внезапно подкатила и тут же отпустила тошнота — мальчик настраивался на мою волну. Осознанно или нет — кто его, такого маленького, разберёт? Одно явно — он предельно нуждался в силе.

— Много, — так же тихо отозвался я. — Я старше, чем самый старый баобаб в самой древней пустыне!

И в знак свободной воли прижал мальчишку к себе. Я знаю, что такое предел… «Кто знает, как страшна беда, как страшен холод лютый, тот не оставит никогда…» Я не оставлю. Пей, сколько возьмёшь! Тархи восполняются быстрее, чем веды. Я справлюсь…

Юрка насупился и завозился где-то в подмышке, обиженно сопя.

— Ладно, ладно, — проворчал я. — Сорок шесть.

— Вот! — протянул он, словно я только что доказал чью-то теорему.

И опять и снова после его неопределённого заявления я почувствовал себя дураком, хотя не сказал ничего особенного.

— Что — «вот»? — кротко вздохнул я.

— То, что Жане — двадцать четыре!

Он произнёс это с такой торжественностью, словно назвал своего стража последним воплощением бога грома на земле! Всего-то возраст из поры Волка, возраст, когда самое время для подвигов и битв, для определения своей дороги и, наконец, понимания — зачем, собственно, пришёл в этот мир. Ничего особенного. Все проходим через него. Но Юрка с дрожащей ноткой в голосе возвышенно сообщил мне:

— Знаешь, какой это сложный возраст?! Просто самый сложный и ужас-какой тяжёлый! Тарху в таком возрасте нельзя быть одному. Совсем нельзя! А Жаня один уже столько времени! Сперва у Крестов — один, а теперь со мной — один. Я ему с тобой тропы связал, а они не связываются… Знаешь, почему?

Из подмышки на меня смотрели серьёзные глазёнки.

— Почему? — сдался я.

И тут же получил в ответ торжественное откровение:

— Потому что Жане плохо! А знаешь, почему?

— Потому что он один, — послушно ответил я.

— Ага, — шмыгнул Юрка и снова прижался ближе. — Получается, что ему плохо, потому что он один, а сделаться не-один он не может, потому что ему плохо, — горько вздохнул Чуда. — Понимаешь, какая кошмарная ситуация?

— Понимаю.

А что ещё можно сказать? Не думаю, что кто-нибудь был бы более оригинален, если ему шпингалет девяти лет от роду стал бы объяснять тонкости душевного состояния вполне взрослого человека.

— А если понимаешь, то чего его задираешь?

Юрка насупился.

Я опустил голову, чтобы взглянуть на мальца — он же только глаза скосил на меня. Видать, действительно обиделся.

— Он сегодня, может, тоже за предел вышел! А ты его…

— Я не хотел, — это было честно и искренне.

Да, не хотел задирать Просо. Да и не задирал же! Наоборот, гасил его нежелание общаться, сколько мог. Но внутри уже точило раскаянием — слишком мало гасил! Видя, что парень попросту собой не владеет. Но, получается, я просто забыл, что одинокий воин, которого всё его детство готовили для коллективной или парной работы, становиться нелюдим, если долго пробыл один. Просто забыл. А оно вон как оборачивается.

За Евгением стукнула входная дверь. Вышел проветриться, скинуть эмоциональное напряжение. Я бы на его месте тоже давно уже отдалился от людей, чтобы вколотить кулаками в ближайший сарай нерастраченные чувства.

Чуда повозился у меня под рукой и засопел спокойнее, явно поверив и перестав дуться. Я надеялся, что он заснёт, но мальчишка был настроен поговорить.

— Ты видел его? Рыцаря? — Вздохнул Юрка. — Это мой самый большой враг! Рыцарь Чёрного Вепря, лорд Карикадор. Мне о нём рассказали единороги. А ещё о том, что мы с ним встретимся, и будем сражаться ни на жизнь, а на смерть. Он — великий правитель чёрно-белого мира. А мне нужно будет стать правителем мира единорогов. Но однажды эти миры сольются в нашем мире, и нам придётся биться, чтобы наши миры не погибли. Только это будет ещё очень-очень нескоро! Я даже вырасти успею… Если доживу, конечно.

Вздохнули мы синхронно.

Вот, оказывается, какие мысли у мальца. О будущей войне, о проводке реальностей, о столкновении серьёзных магов. Веды — они чувствуют грядущее. Значит, где-то там, далеко-далеко в будущем, маленький Чуда, став вполне большим Чудесом, вступит в ведовской поединок, из которого выйдет живым только один. Ведь, в отличии от тархов, способных на милосердие и пленение, веды сражаются до конца…

Интересно, а лорд настоящий?

— Конечно, настоящий! — фыркнул Танистагор. — У него и дворец есть, и титулов много! Ты этого не видел, потому что сегодня было только его отражение. Оно слабее самого лорда. Но и я, ведь, пока лишь тренируюсь, — скромно заметил он. — Когда я смогу победить отражение Карикадора, тогда наступит время сражаться с ним в реальности…

— А он уже есть в реальности? — Осторожно посомневался я.

— Есть, — коротко ответил Чуда. Помолчав, добавил: — Я же есть здесь… И он есть. И королева. Ну та, которая для тебя и для меня… И ещё есть единороги и вообще много чего!

Чуда замолчал, задумавшись о чём-то своём, ведовском. А мне до щемящего чувства в груди захотелось, чтобы не было у него этого тяжёлого страшного будущего, в котором придётся сражаться, убивать или быть убитым. Захотелось, чтобы стоял в стороне от быстро бегущего времени домик-пятистенка, чтобы в нём горела жёлтая свеча и от тепла ладоней парила духмяным ароматом леса свежеструганная доска. И чтобы можно было спать не в пол-уха и жить не в полглаза.

— Знаешь, Борислав, я вот думаю — у всех взрослых такие странные страхи или нет? — Вдруг тихо спросил Чуда, в подтверждение значимости выбираясь наружу из кома одеял.

— Странные — это как?

— Ну, они такие… — Чуда задумался всего на мгновение, только для того, чтобы подобрать слово — образ-то у Владыки есть всегда: — Нестрашные.

— Ох, — я даже содрогнулся, вспомнив белую маску.

— И непонятные, — продолжил Чуда: — Вот у меня всё ясно — враг опасный и ужасный. А у тебя непонятное какое-то отражение… Что это было?

Что это было… А вот двумя словами и не расскажешь же!

— Давным-давно я пережил жуткое состояние, — вздохнул я. — Состояние ярости. Я был настолько ожесточён, что по дороге к врагу уничтожил столько народу, что… Я всех убивал — и правых, и виновных, и людей, и тэра… Мне страшн это состояние, Юр. Я не хочу его. Но оно теперь преследует меня. Как говорят про таких зничи — нездрав на сердце и непрочен сознанием. Проще говоря, Юрка, я болен яростью. Это не лечится. Меня проще убить, чем выковырять из меня эту занозину. Она не каждый раз о себе даёт знать, но уж если даёт — то я теряю рассудок в угаре яростного пыла. А то, что я видел там, на озере, — лишь образ этого состояния, ассоциация, не более…

— Понятно, — Чуда помолчал, обдумывая только что рассказанное и сопоставляя его с увиденным.

Хорошо, если понятно. Потому что для меня самого до сих пор ещё неясно — почему ж уже два дня здесь, даже слушая подчас Женькины обидные слова, я ещё не теряю головы, не рушу окружающее, давя и уничтожая жизнь? Может, есть для меня надежда? Может здесь для меня лекарство? Вот эти рыжие вихры на подушке и конопатый носик? Или там, за дверью, яростно сражающийся с тенями молодой боец, после любого пересечения с которым хочется омыться студёной водой?

Женька встрепенулся и потянул меня за кисть, отвлекая от размышлений.

— Слушай, а вот у Жаньки, когда мы на озеро с ним впервые ходили, совсем странная вещь случилась! Я её так и не понял.

— Не надо, — дёрнулся я. — Не дело это для мужчины — страхи другого обсуждать!

— Так я же не мужчина ещё, — рассудительно отмёл Юрка. — А ты и не обсуждаешь — ты мне помогаешь понять. А мне же Жаньку водить, правильно? Я знать должен. Я же вед!

— У него и спроси, — предложил я. Но самого тянуло знать. Что-то подсказывало, что, знай я страхи Юркиного стража, может, и по-другому наше сращивание бы проходило.

— Так он и скажет! — фыркнул Юрка. — Ну, ты послушай. Ничего опасного тогда не было, ну, совсем! Просто по озеру раскатились деревянные бусины. Раскатились, распрыгались, с льда в воду поскакали. И всё! И не совсем круглые, а такие, словно мячик американский. А Жане плохо стало — он сразу осел и ничего сделать не мог. Глаза пьяные, руки ватные, лицо бледное. Он тянется, а дотянуться и собрать эти шарики не может. Вот что это было?

И настойчиво смотрит из-под рыжих вихров. Тут и не хочешь, а задумаешься.

Задумался я надолго. А, когда понял, что же мог видеть Просо, то в душе шевельнулось новое понимание. Нет, неспроста Женька такой острый — как не подступи… И неспроста Чуда требовал рассказать о двоице… Верно моё позавчерашнее предположение, ой, как верно!

— Понимаешь ли, Юра… Жаня — ведомый, — осторожно начал я. — И уже в приличном для ведомства возрасте. А значит, у него наверняка был ведущий. Ведущий и ведомый — самый близкие, самые настоящие друзья. — Я посмотрел на мальчика, тот серьёзно кивнул. — И бывает, что друзья дарят друг другу подарки… Ты, мне кажется, видел рассыпавшиеся чётки. Это обычный подарок в начале ведомости. Такой подарок, который вроде бы как говорит о том, что хотелось бы дружить именно с тем, кому даришь. Он как знак, понятный только двоим. Жест дружбы, жест доверия. Понимаешь?

Чуда молча выслушал. Мордашка посерьёзнела, даже конопатость и рыжая всклокоченность не спасли от хмурого напряжения бегущих внутри ведовской головёнки нелёгких мыслей.

— Я понял. Я всё понял, Борислав. Спасибо, — и, отстранившись от меня, отвернулся к стене, и уже оттуда тихо сказал мне: — Взрослые страхи — это их память. У меня почти нет памяти, но и та просачивается кошмарами и приходится закрашивать сновидения сплошной темнотой. Чтобы не вспоминать. Все эти погружения, в которых ты сотни раз умираешь без смерти; комната обучения, как пыточная, где каждый неловкий шаг — боль; игрушки, что кричат и нападают, когда зазеваешься… Но ваши страхи ещё хуже! Они не внешние. С ними невозможно сражаться, как невозможно сражаться с собой… Я буду спать, ладно?… Сегодня мне понимать больше нечего.

Я закусил губу, смотря на то, как малыш ворочается, укладываясь удобнее. И очень тихо поднялся и вышел. Штормило, перед глазами летали то ли снежинки, то ли мелкие белые мушки, нагло норовя сесть на нос и устроить там снежную горку. Ватные руки-ноги с трудом слушались команд.

Юрка выпил меня, словно бокал с соком — не заметив, не насытившись! Но сильнее ударило не это, а его последние слова. О детском кошмаре обучения, через который он прошёл. И становилось больно от понимания, что знакомые мне по прошлой жизни Кресты оказались такими скудоумными скотами, что проводили мальчика через тернистый путь быстрого взрастания ради неведомой мне миссии. Как рука у них поднялась так увечить сознание одарённого веда! Будь сейчас старые времена, до падения Храма, — тех, кто пошёл на подобное, уже в брызги бы рассеяли по земле! Потому что талантливый вед, зачерствевший своим сердцем, может быть опасен для всего человечества. Возросшего силой до духовного возрастания невозможно остановить на пути ярости, порождённой детскими страхами. Потому ведов растят лучшие из лучших, потому окружают белыми снами и чистыми поступками. А тут — сознательное погружение во тьму! Как простить такое? А вспомнишь конопатый курносый нос и широкую смущённую улыбку, и кулаки сами чешутся.

Вышел из дома на крыльцо — словно выплыл из пучины. Опёрся о перилла рядом с молчаливо курящим Просо и перегнулся — показалось, что вытошнит. Продышался. Обошлось.

Евгений косился и нервно мял сигарету в пальцах, но, слава небу, молчал. Потому что видок мой явно не соответствовал его представлениям о хороших бойцах — жалок да ничтожен.

Отпустило, выпрямился, смотря на далёкие звёзды на небосклоне. Мутило ещё, густым зловонием перекатываясь внутри. Но на ночном прохладном воздухе быстро свежела голова. Только ватная непослушность рук-ног оставалась, да живот дрожал, будто желе на блюде. Как после выкладки по полной. Или тяжёлого потрясения. А всего-то мальчишке-веду передал силы, сколько в него впиталось после ночного кошмара на озере.

Когда голова немного отошла, а перед глазами перестал высаживаться десант лилипутов на светящихся парашютиках, я аккуратно приземлился на ступеньку крыльца. И протянул руку Жане. Требовательно и однозначно. Как к своему.

Женька встрепенулся и автоматически передал мне сигарету.

Хорошо.

Хорошо, что подчинение в тисах вбивается с пеленок…

Хорошо, что ноги уже не дрожат…

Хорошо, что есть покурить…

Всё хорошо. Глазеть на звёздное небо, молчать о своём, чувствовать, как сизый дым прокатывается по глотке, кусая за нутро злым ядом, но, одновременно с этим, активизируя его.

Просо смотрел себе в ладони и, как и я, осознавал произошедшее сейчас.

— Юрка конкретно выложился, — глубоко затянувшись, начал я. Спокойно, без наезда, так, чтобы не рвать мгновение доброго состояния: — Боюсь, что его поле теперь без труда вычислят по такому яркому внедрению в реальность. А в этой области, насколько я помню, отделения Крёстов имеются… Так что можно скоро ждать гостей.

Я взглянул на Евгения. Он никак не отреагировал. Может, логика моя в кои-то веки ему показалась безупречной. А, может, ещё никак не мог отойти от произошедшего и осознать, что в моих глазах он теперь — тис. Что тело предало его, выдав тайну сознания. Что больше не нужно показывать себя сильнее, чем есть на самом деле. И не нужно рвать душу за стражество Чуды, делая невозможное для тиса, а достаточно отдать старшинство тому, кто его достоин, и знать, что это правильно. Найти, наконец, своё место. Место, которое ему с большой любовью создал его маленький подзащитный.

Я глотнул новой порции дыма, щекочущего нутро, и продолжил:

— Нужно собирать вещи и уходить. Лучшим вариантом будет переход через леса — я там достаточно обжился и успешно скрываюсь не первый год. С мальцом двигаться будет, конечно, труднее, но он парень смышлёный и неробкий — справимся…

Я не ждал такой реакции. Ждал признания и согласия, ждал ответных предложений, ждал даже насмешек над высказанным… Взрыва не ожидал.

Просо повернулся ко мне всем корпусом, выпрямился, подав в поясницу мощь нехилого корпуса, и процедил почти с нескрываемой ненавистью:

— Не командуй — не опоясал! Себя веди, дохляк тёмный!

Это не просто пощёчина. Назвать идущего за светом — тёмным… Такое смывается только кровью!

Ярость накрыла, словно маска навернулась на лицо, и сознание поплыло — я снова видел перед собой Сергея, снова слышал его голос и понимал, что где-то там, во вчера, умирала моя семья — жена, дочурка, ведомый…

Одним рывком вскакивая, я бросился на Просо и смёл его с крыльца. Вместе свалились через перилла, ломая их! Но я встал на ноги на миг быстрее. И, рванув за ворот рубахи, резво подхватил едва поднимающегося бойца, отправляя в следующий бросок. Тот едва успел сгруппироваться, спиной влетая в стену сарая.

Доски захрустели, проминаясь внутрь, но удержали.

Жанька лишь успел поднять руки для защиты и укрепиться, хребтом вдавливаясь в стенку. Но это меня не остановило.

Второй рывок поломал круг защиты Просо, заставив руки завязнуть запертыми почти возле тела.

И он стал открыт для смерти или увечья, которые я мог ему дать. Секунды хватило бы на то, чтобы рвануть открытую для удара глотку, раскрошить ребра или заставить блевать выкрошенными зубами!

— Борис! Жаня! — Юрка навернулся с крыльца и, размазывая кровь и сопли, рванулся к нам.

Нет, этого ещё не было. Он ещё только скидывал одеяло, ещё только ставил босые ноги на холодный пол, ещё только… Но сила его личной реальности уже вмешивалась в моё сознание, будя меня… Меня настоящего. Того меня, которому нужны — до рези в сердце нужны! — Дом, Сын, Младший…

Я замер, смотря в Жанькины глаза, затянутые знакомой плёнкой осознания участи… Он даже не попытался воспользоваться мгновением моей слабости, не поднял рук, не сдвинулся в сторону. Только губы шевельнулись — пощады? прощения? ведомости? Я опустил руку на его брючный ремень, стиснул до боли в костяшках и процедил, наскребя по сусекам ненависти и презрения для фразы, которую нельзя говорить с тоской и болью:

— Это было бы несложно!

И разжав его пояс, отвернулся, чтобы успеть поймать наворачивающегося с крыльца Чуду.

Глава 12

Неприятности котенка Гава

Под сенью дуба лежать хорошо. Не жарко, не холодно. И почти не больно…

Я лежал, привалившись к рюкзаку, чуть в стороне от тропы, переходящей в развилку. Налево пойдёшь, направо пойдёшь, прямо… Мне не хотелось никуда. Тоскливо и пусто. Я поднимал с земли бусины прошлогодних желудей и ногтями сковыривал с них шляпки. Потом аккуратно складывал в две кучки: по правую руку — шляпки, по левую — ядра. Делал это так методично и бесцельно, что самому это занятие казалось бесконечным. Подумалось, что где-то в рюкзаке есть леска, которой ещё ни разу не приходилось пользоваться — можно нанизать жёлуди на неё и сделать бусы… Или чётки. И подарить их Чуде… Или Просо… когда-нибудь. Подумал и тут же отмёл — не стоит превращать в дело искреннее неделание. К тому же, вряд ли когда-нибудь ещё я встречусь с ними.

Вспомнилось, как уходил. Молча, быстро и чётко, словно в послушании, собрался, прихватил рюкзак и вышел за порог. Просо остался стоять возле сарая, обняв подбежавшего Юрку. Я был уверен, что он даже не шелохнулся за всё время моих сборов. И — показалось или нет? — он не мог остыть после происшедшего, оставаясь слишком бледен и раскоординирован. Чуда жался к нему, обнимая так, словно пытался защитить. От меня ли? От него ли самого? А я… просто уходил. Только когда за моей спиной стукнулась о косяк калитка, осознание этого пришло в полной мере. Три последних года в одиночестве, маленькое счастье покоя в кругу своих на пару дней, и снова — пустота внутри, такая же больная и свежая, словно только вчера я потерял всё…

Я потерял. Всё.

Но почему? Почему он так поступил? Почему наговорил горького и острого, обидев и усомнившись в лучшем во мне? Почему не дал шанса вести его? Почему отринул, даже не проверив моё право идти первым? Почему сначала призывал к дороге стражества, а потом обрёк на расставание? Почему не пожелал братства, без которого сам выжигает себя изнутри?

И почему я такой кретин?! Надо было быть мягче. Можно было простить нахальство и молодость, пацану всего-то четвертак! Он, поди, и настоящего Храма с его уставом, кодексом, с его уложениями и светом их исполнения и не видел! Сколько же ему тогда было?… пятнадцать?

Жёлудь в моих руках лопнул отнюдь не от перезрелости… Мысль, пришедшая в голову, нанесла такой сокрушительный удар по всем размышлениям, что тревожили ранее, что пальцы дрогнули, подав напряжения больше, чем следовало бы. Бусинка оказалась непоправимо испорчена. А я невозвратно разбит.

Пятнадцать! Ему оставалось несколько лет ещё до самостоятельности, когда Храм вступил в бои Последнего Поединка и разлетелся на осколки… Жаня, поди, тогда только первый свой «гран» получал! Первый раз проходил экзамен, определяющий его огранку уже как тиса, а не просто бойца. И мечтал побыстрее вырваться из стен школы, которой оставалось совсем недолго до полного краха. Ками-нэ была одной из тех линий, что закрылись вся и рассеялись брызгами по свету сразу после Великого Поединка. Её просто не стало, хотя дети её — бывшие воспитанники и бойцы, меньшИе и старшИе храма ещё жили, ещё вели свои поединки, подчас встречаясь на пути. Значит, Женька не мог стать ведомым — он просто не заканчивал обучения! Он — ведомый, который никогда не был младшим. Или был, да так мало, что не успел даже осознать толком, что это за жизнь — путь тиса. Эх, Женька, обречённый на одиночество.

Небо всесветлое! Что же удивляться его поступкам? Он наверняка был счастлив и горд непомерно, что нас свела дорога, и на этом перекрёстке он показал себя настолько хорошо — и в схватке, и в разговоре он ни в чём не уступал мне! Чем не повод задуматься о сплетении троп? А я, тугодум, к этой мысли пришёл так поздно. Мне, дураку, требовалось ещё покочевряжиться — подумать, потянуть, отодвинуть общением подальше, да ещё и в упор не заметить, не поверить в его младшинство. Что же удивляться его неестественной для ведомого грубости, если внутренняя вежливость появляется в идущих следом только после достаточно длительного общения с первыми. А у Просо никогда не было практики подобного общения, потому из него и прёт с прямодушием резкость и острость. Ему просто не на чем было ещё научаться.

Я встал на перекрёстке, распрямившись, словно уподобляясь стволу мирового дерева. Мне захотелось принять на плечи всю сферу неба, всё пространство мироздания, всю тяжесть жизни, но только не одно маленькое решение для трёх маленьких человеков. Но в глубине души уже осознавалось, что решение сделано, что держит меня только гордыня, которая, как ни искореняй, всё равно вылезает наружу, когда попрекает сердце сознание идущего первым…

Дорога назад показалась адом. Шёл под палящим солнцем, двигаясь по короткой звериной тропе, огибая деревья, отгибая, сдвигая в сторону, гибкие ветки и понимал, что возвращение будет больнее, чем самая страшная рана. И кому больнее — мне или Просо — не ясно. Да Юрка… Маленькое юркое Чудо девяти лет от роду. Маленькое чудо для большой дороги войны. Чудо, собирающее возле себя огонь.

К дому выходил с холма. Приблизительно от того места, в которое Чудо водил меня бояться. Поэтому встал, осмотрелся, чтобы лишний раз убедиться в том, что всё вокруг реально, что мне не почудились ни осины, ни старый пруд, ни чувство промораживающего нутро страха. И замер…

Возле тихого дерева, высокого, с огромной кроной, но поломанными ветками внизу, стоял Сашка. Стоял тонкий, острый и напряжённый, как тогда, когда опасность угрожала отовсюду и ниоткуда. Бледен и хмур, растревожен и зол, выдавая это морщинами угрюмой решимости возле глаз. Он был таким, каким я знал его по моментам крайнего риска, когда мой тис выходил за предел, бросаясь на опасность, превышающую его возможности. Я не смог удержаться — огляделся в ожидании атаки. Но её не было или я не видел. Сашка посмотрел на меня и вдруг улыбнулся снисходительно, будто я сделал нечто по-детски забавное. Он знал большее, он знал жизнь и смерть и мог, смел, имел право смеяться вот так тому, кого совсем недавно считал безупречным… Я улыбнулся в ответ, смущённо пожав плечами. Ведь я правильно понял тебя, друг мой, — опасность не в этой реальности, не тут, рядом, за плечами. Но тогда — в чём?

Сашка ко мне не вышел. Просто скользнул мягким перекатывающимся бегом воина от дерева по направлению к деревне. И понёсся от тени к тени, пропадая на свету, становясь прозрачнее и цветней, словно радужный пузырь, и снова возвращаясь острым серым в тени. Он побежал, будто в гущу схватки, и я метнулся в след. Рванул, ощущая бушующую кровью в висках и ярость ведущего, чьего младшего коснулась беда… Рванул, осознавая причину лишь в процессе бешеного бега.

Сашка целеустремлённо бежал в направлении дома Просо и Чуды. И я отставал, не успевая за тихой тенью своего младшего друга… Мой ведомый обернулся на бегу, когда я рванул поясной ремень рюкзака, сбрасывая его на землю. Ноша ударилась о твердь днищем и завалилась в пыльную траву. Если выживу — вернусь. Пистолет выдернутый из «кармана реальности» щёлкнул сухо, словно умирающая веточка, слишком жёстко убранная с пути.

Сашка остановился резко, тонкой стрелой, направленной в небо, замерев на склоне. На самом последнем рубеже невидимости — перед кустами дикой смородины, широким валом подлеска оберегающим осинник. Обернулся. И я залёг ещё до того, как понял предостережение своего младшего. «Враг!» — поднялась рука в известном жесте.

За ветвями смородины дом Просо виднелся, словно на ладони. Да, далеко, да, с трудом различаются черты, но достаточно, чтобы понять происходящее. Двор, заполненный людьми. Чужими. Подобными. Сильными и опасными настолько, что живот скрутило от понимания близости столкновения. Вспомнился котёнок по имени Гав: — «С таким именем можно ждать только неприятностей», — сказал ему взрослый опытный чёрный кот. С нашими именами — Женьки, Чуды и моим — ничего другого ждать тоже не приходится. Я обернулся. Сашка стоял, улыбаясь и всепрощающе смотря на меня. Он всё понимал, мой Сашка… Наверное, даже, больше, чем понимаю я сам.

— Прости, Саша. Но жить нужно ради живых.

Он кивнул, улыбнулся и молча растаял, став сначала прозрачно-радужным, а затем растворившись в окружающих тенях. Но осталось ощущение, на грани меж догадкой и прямым знанием, ощущение того, что он согласен со мной, что именно для этого привёл меня сюда, для этого бросает сейчас на моменте выбора пути. Он знает, что жить нужно ради живых. Он живёт для меня. Так, как можно жить за пределом.

Я продрался сквозь кусты, так чтобы оставаться скрытым ветвями, и всмотрелся.

По двору дома, ещё недавно казавшегося мне родным, сновали суровые бойцы — скупые на движения и эмоции, слажено работающие в команде и не тратящие время напрасно. Серьёзная сила, заставляющая уважать и беспокоиться о будущности. Одно радовало — никого из них я не узнавал. Значит, жизнь не сталкивала нас раньше и можно не беспокоиться, что с кем-то из бывших товарищей теперь окажешься по разные стороны страшной черты.

К воротам подогнали карету скорой помощи.

Ярко блестел на крыше проблесковый маячок, давая окружающим хорошо ясный знак — работают медики, профессионалы; помощь и, тем более, вмешательство не нужны. Поэтому пара стариков, высовывающихся из соседних домов, лишь смотрели через частоколы или заборчики, не решаясь подступить. Может, приди кто за Юркой и Женькой просто так, с ружьём наперевес, деревенские мужички, не смотря на седые годы, и вступились бы, или, как минимум, начали звонить по всем службам, вызывая подмогу. Но тут люди видели перед собой простую и понятную для них картину — просто «скорая помощь», просто кому-то в доме стало плохо, просто сейчас заберут в больничку и помогут. А они лишь глянут разок-другой, да пойдут обратно в свои домики, смотреть телевизор или заниматься по хозяйству. Беспроигрышный профессиональный ход выбрали напавшие!

Из дома вынесли Юрку — мальчик безвольно обвисал на руках мужчины в наспех наброшенном на плечи белом халате. Мне стало дурно от одной мысли о том, что он мёртв.

В висках застучало от накатившей волны. Показалось, что сейчас же сорвётся с петель сердце, понесётся в кровавый туман ярости, вынуждая крошить всё и всех направо и налево и совершать ошибки. Вдохнул коротко. Медленно выдохнул, умеряя вихрь эмоций. И тут же в голову пришла спасительная мысль. Ведь Чуда чрезвычайно нужен — он вед высокого класса, а бойцы во дворе не производят впечатление слабо подготовленных, такие случайно не убью, не покалечат, если есть приказ взять живым и невредимым. Надежда на то, что Юрка только усыплён или обездвижен, стала прочнее. Полегчало.

И тут же снова прокололо сознание страшном пониманием. Если Чуда пленён, то Жанька — убит. Нет ни тени сомнения в том, что живой Просо не отдал бы пацана никому на свете. Комок подкатил к горлу. Эх, Жанька… Так и не поговорили мы по-дружески, тис… Так и не сошлись. Я опустил голову, вжав лицо в рукоятку пистолета. Железо холодило, но легче не становилось.

Двери машины хлопнули, и я уже знал, что будет дальше. Пусть Жаньки больше нет, но Юрку я им не отдам. Точка. И пусть расхлёбывает небесная канцелярия. Пусть сводят дебет-кредит — у них будет явная недостача на одного пацанёнка и большая переплата во взрослых кретинах!

Машина медленно, подскакивая на сухой неровной грязи просёлочной дороги, двинулась от дома. А за ней два бойца закрыли ворота.

Что это значит? Почему люди осталось? Что им делать тут, если Юрка уже отправлен в их передвижной или основной штаб?

Машина забрала человек шесть. Получается, что минимум двое остались в доме.

Нет! Трое. Третий только что прикрыл окно дома…

Зачем?

Чтобы «подчистить» территорию и убрать труп хватило бы и одного. Трое — расточительство. Зачем?

Ответ напрашивался один: потому что они ждут меня.

Вспомнилось глупое и нелестное для уровня: топчан в сенях, разложенный для одного человека, стол с тремя чашками. Положившие Женьку не дураки — они будут ждать прихода третьего. Прихода того, кто может помешать… Чему? Пока не знаю, но чувствуется, что что-то важное творится там, куда увезли Чуду…

Я начал глубоко дышать, приготавливаясь к долгому скольжению вдоль земли для того, чтобы обойти дом и направиться за мальчонкой. Внутри я испытывал безмерную благодарность Сашке за увиденное — оно послужило предостережением. Не поспеши я за своим ведомым — пришёл бы обычных ходом к дому как раз после того, как там основательно обосновалась бы засада. Теперь, предупреждённый, я мог обойти поставленную ловушку и сразу помочь Юрке. Если повезёт…

Я снова набрал воздуха в лёгкие, расправляя их до самых дальних уголков — мне понадобятся все их возможности. Выскользнул из-за спасительного куста, осторожно по высокой траве пробрался, забирая правее, обходя дом и почувствовал, что картинка во дворе меняется. Затих, всмотрелся. Зажмурился, чтобы проверить зрение. Широко раскрыл глаза, чтобы убедиться. И замер, притаившись.

Один из бойцов, не таясь, вышел из дома с пустыми вёдрами и спокойно, размерено шагая, двинулся за водой к колонке. Так, как никогда бы не сделал, будь в засаде или на страже…

Почему?

— По кочану и по капусте! — рявкнуло сзади.

Резво крутанулся на спину, в мгновение готовый стрелять по цели.

Только цель, удобно сидя на пне да лениво привалившись к осиновому стволу, лениво щурилась на солнышко и почёсывала тощую бородку бронзовым навешием посоха.

— Чего дёргаешься? — усмехнулся дедок. — Я-то, чё, я-то не страшный. Это там, в дому, мужики страшные, аки черти, так что хоть сразу в штаны ссы.

Я опустил пистолет и огляделся. Как только смог подойти этот хрыч старый?!

— Да, как-как, — схватил себя за бороду дедок, и, подбросив её хилый клок вверх, поскрёб оголившееся тощее горло, — Уж не по-пластунски по кореньям. Староват я, чтобы залегать, как ящер какой!

Оставалось только признать, что Присутствия, на которое привыкло полагаться чутьё тарха, в этот раз не было. Так же, как и в предыдущие. Вывод напрашивался сам собой.

Дед Стобед, издеваясь, кривил морщинистую рожицу, наблюдая за моими мыслительными потугами.

— Уж сам изволишь догадаться, али тебе, тугодуму, надо всё растолковывать?

— Дед Стовед, — тихо назвал я.

Старый ведун хмыкнул и, потеряв ко мне всякий интерес, вгляделся в видимый с холма дом и двор. И я тоже снова залёг в траву, разглядывая дом. Там боец уже возвращался от колонки с двумя полными вёдрами. Неторопливо, несуетно открывал-закрывал калитку, неспешно поднимался на крыльцо, старясь не расплескать воду.

— Ну? — покосился на меня дедок. — Пацана вытаскивать будешь, али ненужон и пусть пропадает пропадом?

— Буду, дед, буду, — угрюмо отозвался я.

И правильно, — пора уже не валяться, вприглядку, а бежать, догонять «Скорую» и вызволять Юрку. Но голову пока занимали мысли о странности оставленных в дому бойцов. Зачем они там? Зачем им воды столько? Крови, что ли, так много, что побоялись оставить, как есть, и замывают, чтобы не привлекать потом пристального внимания полиции?

— Тьфу же на тебя! — возвысил голос дедок. — Я тебя ирода спрашиваю али траву какую подзаборную?! Что валяешься, как телок дремотный? От же ленивая задница! Спит, валяется! Пацана я, что ли, вытаскивать буду? Сейчас-то как начнут по мясцу парному охаживать — так к твоему пробуждению и кости доломают! Потом живи — утирайся плевком в душу, что сам ведомого проворонил!

Если при первых его словах я лишь досадно отмахнулся, что мешает настроиться, то от последних захотелось окунуться в стылую прорубь с головой.

— Дед, — протянул я, не оглядываясь, чтобы не давать себе лишних надежд. — Что говоришь-то… Знаешь или так, потрещать?

Тот в ответ потянулся посохом в мою сторону — треснуть по спине. Но я, не глядя, откатился в сторону и бронзовый набалдашник вхолостую прошёлся по траве, оставив мятый мокрый след на побитых стеблях.

— Вот, ведь, тарх! — расстроенно пробормотал дед, вложив в моё звание такую же энергию, словно в подзаборную ругань.

— Дед, — севшим голосом напомнил я о себе.

Что мне его ругань, что удары — всё пустяк, если он хоть чуток прав.

— Тьфу на тебя, — повторил Стовед и тут же стал сосредоточено-спокоен, словно подменили: — Жив твой щенок. Его тёплым взяли. Ручками. И пострелять даже не успел. Пока без сознания. Сейчас в себя приведут, чтобы чувствовал, как надо, и начнут экспресс-терапию… Сам понимаешь. Чтобы сломить Юрку, сломают сперва стража. Самого Юрку побояться — мал и слаб, не выдержит, а нужен именно он. А покалечат да приструнят стража — малец сделает всё, чтобы того оставили в живых…

Я выдохнул и вжался лбом в траву.

Значит, жив Женька. Жив пацан…

Вот почему меня так держала, не отпускала эта несуразность оставленных бойцов. Не в том дело, что зацепила нелогичность, нерациональность поступков противника, а в том, что теплилась там, в родном доме, жизнь дорогого человека. Которую и кровью готов выкупить.

Вот такая теперь тебе, тарх, шахматная вилочка, которой ни черта не подцепишь да не закусишь. На одном краю тебе — Юрка, которого сейчас держат где-то неизвестно где. На другом — Женька, которого прямо под носом будут ломать. И сколько он выдержит — гордый, наивный да слабый — кто ж его знает! Вот и выбирай теперь, что по сердцу да по чести. Ребёнок малый, к которому всей душой прикипел, который нужен и важен и тебе и врагу, потому, может быть, в большей безопасности. А может и нет. Или глупый неотёсанный тис, который только и делал всё время, что кололся своей неукротимой гордыней, а теперь будет превращаться в скулящий кусок мяса крепкими мастерами.

— За Юрку ты покамест не переживай, — сплюнул сквозь зубы дед Стовед. — Он, как понял происходящее, так в отруб ушёл. Его сознание сейчас глубоко отсюдова — туда не каждый вед заберётся, а заберётся — не факт, что вылезет. И вытащить Юрку вот так просто не получится. Он пацанёнок продуманный, резвый — сам не смог устоять перед чужим ведом, так тебе теперь время отыгрывает. Пока будут пытаться его вернуть, пока он посопротивляется — времени ого-го как много пройдёт! Так что, не боись, есть возможность вытащить твоего напарничка, язви его потроха да трави сучьим выменем под руки!

Я выдохнул и закрыл глаза.

Дедок методично ругал Жаньку, перечисляя болезни, боль и невезенье, чтобы не спугнуть его удачу и силу, и не притянуть раннюю кончину.

А у меня мысли уже крутились вокруг будущего боя. То, что надо сперва освобождать Женьку, стало ясным, но вот серьёзное численное превосходство противника выбивало из-под любого мало-мальски обдуманного плана опору. Как не прокручивал в голове разные варианты, а всё получалось, что не на моей стороне победа. Не те это бойцы, к которым можно подойти на расстояние рывка незаметно. Да и не те, кого испугаешь внезапностью и решительностью. Эти сами такое устоят, что мало не покажется. Вот и получалось, что… короче, не получалось.

— Дед, — прервал я поток однообразных ругательств: — Поможешь?

Стовед пожевал губы, задумчиво разглядывая издалека двор и дом.

— Думаешь, я ещё ого-го, чтобы лазить через забор и махаться на кулачках? — кротко поинтересовался он.

Не о том мыслишь, дедок. Отведя глаза, я медленно, выделяя каждое слово, ответил:

— Думаю, что ты достаточно хорош, чтобы сделать плотное прикрытия Присутствия, раз привёл меня сюда, воззвав к крепкой памяти и вытащив из неё образ Сашки.

Дедок скривился, недовольно хмурясь, и резко рубанул ладонью по воздуху:

— А фигу тебе! Никакой памятью я тебя не звал! И никаким Сашкой — не знаю, кто он, но пусть не кашляет — не подманивал!

Я сморгнул. Если не он — то кто?

— А Юрка! — Хмыкнул дед, отвечая на мои «громкие мысли»: — Думаешь, пацанёнок тока бабочки и цветочки делать горазд? Не, тарх, малец — тот ещё кузнец миров! Он тебе и тебя самого слепит так, что не отличишь. А уж подманить куда хорошо знакомого, вдоль и поперёк езженного да за сердце взятого тарха, память распотрошив или воображение — так ему это плёвое дело. Не глядя, сотворит по образу да подобию. И побежишь, куда надоть. Так что на меня не думай. Я тут по другой части. И Сашек всяких не сотворяю.

Вот оно как. Можно поверить, что мой ведомый вытащен из памяти моей Юркой, тем более, что однажды, на озере Страха, такое уже было… А можно продолжать надеяться и верить, что Сашка пришёл ко мне сам. Воспользовавшись силами мелкого веда или нет — это уж кто сейчас подскажет.

— В образах я не очень, — поморщился дедок. — А вот Присутствие, что тебя так смущает, погасить могу. Не то что бы совсем изничтожу, но помехи создам знатные.

И огладил хилую бородку, степенно расправляя её тощий клок по груди.

А моё сознание уже быстро выстраивало новую стратегию:

— На сколько метров этого хватит? Со скольки почуют?

Дедок нахмурился и снова заворчал:

— Ой, дикий ты! С ведами не работал, что ли, совсем? Не в метрах помехи измеряются-то! Чуйку они потеряют! Потому что чуять будет много чего! Каждая собака, каждый телок али курица будут фонить. На таком и свихнуться можно, потому и загасит их внутренний привратник все чувства, затупит, чтобы было неслышнее. Вот под это ты тишком и проползёшь. Только времени на то у тебя будет немного. Потому что привратник-то тархов не дурак, и, поперёк их сознания, а всё равно будет окружающий мир рассматривать, внюхиваться, искать. А уж за сколько тебя найдёт — дело случая, тут я не подсказчик. Так что время не теряй — действуй быстро. Всё понятно, тархово семя?

Я только усмехнулся. Вот, ведь, злой острослов! А не остановишь и не поперечишь. Прав Стовед. Действовать нужно быстро.

Глава 13

Ноги, крылья, хвост

До дома скользил, словно плыл в потоке. Думал о ветре, о невидимом взгляду ветре, способном нарушить ход явлений, способном разрушить построенное. О ветре, готовом к порыву. О ветре, который несётся над землей, оставаясь лишь движением, лишь потоком незримого и неосознаваемого. О ветре, который даже дыхание не ощущает.

Пролетел почти всё расстояние, не задерживаясь. Легко и бесшумно. Только взмок на солнце так, что под рубашкой на спине засвербело солью, прижигая старые раны.

Припал к срубу, затихорившись в некошеной траве возле кухоньки. И со всеми предосторожностями заглянул в мутное окошко.

Диспозиция стала ясна сразу.

Бойцов, действительно, трое. Все — мужчины, и все зрелы — от сорока. Значительно старше и опытнее Женьки. Чего уж роптать на его несмышленость — не оставалось у него шансов против такой мощи! Двое находились с Женькой в комнате. Один сидел на кухне, на точке внимания, откуда хорошо просматривался вход и наиболее подходящие для атаки окна. Но, лишь изредка обозревая их, он большее внимание уделял происходящему в зале. Это играло мне на руку.

Женька лежал на полу, скрюченным и дрожащим. Вокруг лужа воды со следами блевотины и крови, стекающими в подпол сквозь щели половиц. Локти стянуты за спиной, рубашка и брюки то ли сорваны, то ли срезаны. Благодаря этому оголению сразу видно, что серьёзное ранение у него только одно — багряным подтекало посечённое бедро. Но и то, уже зарастало, затягивалось, политое живительной смесью. Всё остальное мелочи: царапины и кровоподтёки. Ещё тревожила кровь на голове, слепившая волосы в единую массу. Однако с волос свежих подтёков не струилось, и это радовало — либо рана закрылась, либо удар прошёл по касательной. Судя по всему, Женьку взяли легко, почти не помяв, но перед серьёзной ломкой заставили вырвать и облегчиться, и залили раны прижигающим средством. Хорошо подготовили… Для долгой и основательной работы.

Рот Женьки стягивал широкий пластырь, но по угрюмому тяжёлому взгляду было ясно, что и без него он не издаст ни звука, пока остаётся в сознании. Только вот надолго ли это?

Пока же его просто били плетью. Крепко и уверенно. Серьёзный спокойный боец, по виду мне ровесник, но крепче в кости и приземистее, сразу прозванный для себя «Атлетом», играючи полосовал спину Женьки, заставляя того под каждым ударом выгибаться, словно выворачиваться наизнанку. Удар — остановка, присмотреться, позволить прочувствовать, беззвучно елозя по мокрому полу, дать выдохнуть и снова схватить воздуха. И снова удар. Нет, так не ломают — так наказывают. И учат плетью обычно не тархов, а именно младших — позволивших себе лишние слова или допустивших промах в послушании. На тарха плеть поднимать — не наказание, а смертельная обида, оскорбление, которое не простит ни битый, ни его школа.

Получается, что захватчики — не просто заезжие бойцы, случайно наткнувшиеся на талантливого мальчонку-веда и решившие его взять с боя. Эти тархи хорошо знают Женьку и его истинный статус в Храме, им не соврёшь, что свободный! Да и не только знают, что он — тис, но и, судя по всему, считают его своим, приручённым младшим, достойным за провинность серьёзного наказания. И полагают его провинность настоль важной, что наказывают прежде, чем будут уламывать работать на себя.

Значит это только одно. Крёсты.

Положить одним заходом троих подготовленных тархов Крестов рассчитывать смешно. У них подготовка не ниже моей и только то, что нет Присутствия — мне не поможет. По одному — ещё шанс есть. Для меня это значит одно — «ждать». Ждать момента, когда из троих противников в доме останется не больше одного — для того, чтобы оказалось возможным снять его без лишних звуковых эффектов. Нужен всего один момент, когда в дело смогут пойти руки. Придётся ждать и смотреть за тем, как калечат ведомого. Пусть не моего, но ведомого. Одного из тех, ради кого существуют ведущие. Одного из тех, кто существует для таких, как я.

Я закрыл глаза и расправил плечи одним глубоким вздохом. Вдох длился так долго, что за это время в мире успел нанести с пяток неспешных ударов плетью «атлет», пролетела мимо бабочка и прошуршал небольшой уж. За это время белое солнце стало тёмной дырой в небе, а рукоять пистолета — горячей и влажной. За это время сердце утомилось спешить и притихло едва трепещущей птицей. Освобождение от мыслей, от эмоций, от волнений последних дней. Успокоение сердца и мыслей, ещё недавно готовых сорваться в пропасть ярости.

Вскоре оружие приготовлено к действиям — и сознание, и тело. В полном молчании и недвижимости полетело время ожидания. А за ним должно быть время действия. Обязано быть!

Женька, наконец, не выдержал и застонал, наворачиваясь на ногу ударившего его.

— Хватит! — махнул рукой второй боец, стоящий в комнате.

«Тур», — условно назвал я его для себя, хотя настоящий ведущий тархов никогда бы не опустился до такой работы.

Действительно, хватит. У Женьки уже не хватало сил на то, чтобы извиваться, подставляя под удар лопатки. Притомила боль, притупила сознания. Самое время дать отдых, чтобы истязаемый мог осмыслить происходящее и задуматься — а стоит ли терпеть всё последующее, если до того была лишь разминка.

«Атлет» нехотя сложил плеть и отбросил её на кровать. Подошёл к столу и, подхватив кружку, жадно стал пить.

Женька устало уткнулся лбом в пол, задышал ровнее, выгоняя из тела напряжение, скручивающие мышцы и усиливающее боль и телесный ущерб. И по тому, как быстро достиг спокойного дыхания, стало ясно, что нашла коса на камень — даже этим опытным бойцам придётся потрудиться, чтобы его сломать. Эмоции и тело уже на контроле, сдержанность и готовность весьма приличного уровня. Зря, всё-таки, я в нём сомневался.

— Палый! Пока перерывчик — сходи за водой… А то скоро обливать будет нечем.

«Атлет» в ответ кивнул и плеснул остатки воды из кружки Женьке на лицо.

Женька зажмурился, отстраняясь, словно от удара. Видимо, ожидал и большего сразу, но «Атлет», не глядя уже на него, вышел на кухню и подхватил вёдра.

— Я послежу, — подорвался тот, который сидел на страже на кухне.

— Давай, — лениво согласился «Тур», — Только со двора не уходи.

«Атлет» и «Сторож» молча вышли.

Вот тот миг, которого я ждал!.. Сосредоточенно дыша, я сдвинулся от стены и вдоль забора одной короткой перебежкой ушел за ближайший сарай. Оттуда, из-за стенки приваленных старых досок, затаившись, можно наблюдать за происходящим.

«Атлет» вышел первым, встал на крыльце, внимательно оглядываясь. Лишь убедившись, что рядом никого нет, он двинулся к калитке. «Сторож» шагнул из дома ровно следом, подождал, когда тот отойдёт и только потом сдвинулся с места.

Итак.

«Тур» остался в доме с Женькой. Обзор у него только из трёх окон. Два — на улицу, на колонку, одно — во двор, на калитку. Следить за окнами будет наверняка.

«Атлет» уже преодолел калитку и двинулся по улочке к колонке, ровненько на два дома вглубь деревенской улочки.

«Сторож» застыл в проёме калитки — ни туда, ни сюда. Привалился к столбу забора и лениво сощурившись, оглядывал окружающий мир.

Если не сейчас, то уже вряд ли когда. Женька долго всё равно не выдержит.

Первое желание — снять ушедшего по воду — почти сразу отмёл. Однозначно напорюсь на пару-тройку пуль. Вторым желанием, основанным на эмоциях, было — пройти в дом и убить «Тура». Пришлось отказаться: до него ещё дальше — пройти двор, как-то обойдя внимание «Сторожа», как-то прорваться в дом, да и там ещё неясно как всё выйдет и не решит ли «тур» Женькой же и прикрыться. И я ещё не знаю, как поступлю в этом случае.

Оставался только расчёт на то, что «Сторож» приглядывает за двумя, но за ним не приглядывает никто. Каждый из двоих подумает, что тот ушёл на другую сторону от забора, если он вдруг исчезнет из поля зрения.

На сарайчик, выходящий к забору, влезть труда не составило — рядышком с ним примостилась пустующая будка, как раз для одного бесшумного толчка ногой. А дальше — тихо, тихо, по едва шуршащему рубероиду, накалившемуся под солнцем. Над забором пришлось зависнуть. И замереть…

К колонке шла Она. Фея.

Легкое желтое платьице, перехваченное на гибкой талии чёрным пояском. Небрежно переброшенная на грудь коса с вплетённой синей лентой, на кончике завязанной в дурашливый многолепестковый бантик. И на серых, запылившихся ногах — розовые шлёпанцы. Фея морщилась, спотыкаясь и почти теряя неудобную обувку, и каждый раз от её неловких шагов по присохшим рытвинам позвякивали, сталкиваясь, вёдра, собранные за дужки в один девчачий кулачок.

Я беззвучно припал к крыше и убрал пистолет за пояс. Перестрелка только ухудшит положение. Если девчонка попадёт на линию огня — будет плохо. Но другого шанса снять тархов у меня уже может не возникнуть. Тут — либо пан, либо пропал.

«Атлет», подступив к колонке первым, замер, смотря на прекрасное видение. Фея того стоила. Застенчиво встала в паре метров от колонке и, смущённо опустив лицо, замерла в ожидании. Конечно, не уступить он не мог. Фея подставила своё ведро под кран и навалилась на ручку.

Да только старый проржавевший кран так просто не поддался.

«Атлет» усмехнулся и, ласково отстранив мгновенно раскрасневшуюся девушку, сам нажал на рукоять. И вода загудела в кране, вырываясь наружу. С шумом ударила по цинковому ведру.

Время! «Атлет» занят любованием Феи. «Сторож», расслабившись, смотрит на них, явно наблюдая за развитием приятных для друга событий. «Тур», если и выглядывает на улицу, то вряд ли для того, чтобы последить за «Сторожем», если в другом окне такая красавица наигранно ойкает и смеётся, когда брызги из переполненного ведра летят ей на ноги.

Тихий рывок на руках и сразу вниз. Скольжение в высокую траву. Почти левитация на долгом выдохе. И точный рывок из «кармана реальности», мгновение и перед лицом протянулась леска. Тонкий, сквозящий острым белым светом луч меж ладонями, словно разряд вяло текучей энергии.

Леска сверкнула, сверху вниз уходя за голову «Сторожа». Жадно впилась в глотку — я рванул руки к себе и вниз и прижался к телу бойца. Важна не только скорость — важна тишина! Прогнуть противника в пояснице назад — это ещё не победа! Лишь одной рукой он потянулся к шее, пытаясь защитить взрезаемое горло от лески. А вторая уже зашарила по корпусу. Секунда — и вытянула пистолет.

Даже просто выстрела в небо хватит!

Но выстрел я всё-таки сорвал. Не опуская удавки, уже чувствуя напряжение противника, одной рукой обхватил пистолет и рванул к себе. Повезло. Пальцы «Сторожа» хрястнули и ослабли. Мгновение спустя я уже обернулся спиной к нему, оставаясь в тесном контакте, и взвалил его на плечо тяжёлым мешком. Да он и становился уже мешком кожи с расслабляющимися мышцами. Как мог быстро, я поволок его вдоль забору — к сараю, в высокую траву. Если не успеть оттащить подальше — землю смочат дурно пахнущие последствия смерти от удушья. И, возвращаясь от колонки, «Атлет» почует этот запах.

Не срослось.

У колонки рыкнул резко брошенный кран, загремели вёдра, завизжала Фея. Взвинтился в воздух тонкий переливчатый крик, заставив непроизвольно сжаться. А спустя миг ударил выстрел.

Я не скинул тело «Сторожа», и потому почувствовал, как пробивает его расслабленные мышцы. Пуля, пройдя сквозь чужое тело, обожгла мне спину и бросила вперёд. Свалившись в траву, на бок, скинул труп — одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что мёртв, — и приготовился к стрельбе.

«Атлет» короткими перебежками летел ко мне — он не был уверен в том, что сумел задеть меня серьёзно.

И не знал — жив или мёртв «Сторож», сквозь которого так аккуратно послал в меня пулю. Стреляй он на пару-тройку секунд раньше, и пуля прошила бы живое тело, не задев важных органов. Неделя-две в Храме под защитой целителя — и «Сторож» пошёл бы на поправку. А вот я, задетый в спину, уже не мог бы быстро бегать. Но не срослось — пуля прошла, едва чиркнув меня по боку. Больно, на сторону клонит, но не опасно.

Чувство присутствия ещё не восстановилось и «Атлет» не ощущал — жив ли «Тур» или его уже положили и теперь дело осталось только за ним. Не знал и того — сколько нас, таких, диких, бесшабашных и неизвестно зачем и откуда появившихся на их кривой дорожке. Хорошо! Незнание — остался ты один или есть ещё кто-то — самое пагубное. В нём надежда. И ничего не ломает воина больше, чем это самое чувство — надежда.

Две мои пули ушли в сторону «Атлета» и не остановились в нём. Крепкий тарх успел прижаться к дому. Осторожно выцеливая меня из-за покосившегося фундамента, он в любой момент был готов сорваться в атаку.

А я упал за сарай, надёжно спрятавшись от его взгляда. От взгляда — и не более! Ветхие доски не сдержат даже хорошего удара кулаком, не то что пулю. И мне тут, как не суетись, а дело — клин. На этой стороне нет достойных убежищ. Так что теперь только — вперёд.

Долго так продолжаться не может. Либо он меня нащупает, либо «Тур». Тот и вправду что-то задержался в домике. От мысли, что он может сейчас сотворить с Женькой, мелким потом обсыпало кожу между лопатками.

Нужно спешить…

И я рванулся.

Рывок — скручивание пространства — в одну сторону!

Выстрел! Подглядеть, где сидит «фазан»…

Возле виска свистнула пуля, обжигая и ероша волосы.

Рывок — скручивание пространства — в другую!

Выстрел!

«Атлет» согнулся, словно сгофрировался, и прянул за укрытие.

Ещё рывок! В глазах позеленело от натуги. Тошнота подступила к горлу.

В плечо ударило — словно ткнуло острым раскалённым копьём. Чуть не сбило прицел…

Выстрел!

В ответ — едва слышный вздох. И ещё одна пуля. Ударила в стену сарая над головой. И сверху осыпало лёгкой трухой от разлохмаченной ударом доски.

Если «Атлет» и не мёртв, то вести бой уже не может. Иначе бы не остановился.

И, резко вскочив, я бросился к крыльцу дома.

К «Туру» и Женьке.

Но, не ступив и пару шагов, резво прыгнул в сторону.

Зазвенело стекло. И в полуметре прошла пуля.

Упал на рваный бок.

Боль опалила сознание, на миг сделав тело вялым. Рассудок уже почти готов был отключиться, оставив тело наедине с раной, но «привратник» сработал чётко. Всего миг — я снова был на ногах, а там, где морила красным кровавая кашица в боку, не осталось никаких чувств, словно одеревенело, заледенело, стало неживым. Подвижности в таком состоянии можно не ждать, но двигаться можно.

Вот я и двигался. Влево-вправо, до зелёных чёртиков в глазах.

Потому что «Тур», пугнув выстрелом из окна, уже выскочил на крыльцо и бил теперь прицельно, словно на тренировке. Будь я в форме — ещё бы были шансы. А так…

Шесть локальных воронок пространства… Семь. Восемь!

В любой момент замутит так, что из следующей воронки вынырну наизнанку!

А времени хотя бы раз выстрелить в ответ «Тур» не даёт — гоняет, как кролика.

И, как ни кручусь, а подступить ближе или найти прогал во времени, чтобы самому выстрелить — не получается.

Ещё одна воронка…

Я выпал из свёрнутого пространства как кожаный мешок с костями — единым клубком. Врубился в стенку сарая. Мир кружился. Мир бледнел и зеленел, давя под дых, так, что не вздохнёшь и, заполняя нос рвотными массами.

Я с натугой собрал под собой руки-ноги, бесчувственные, словно отшибленные, и вялые. С трудом нашарил взглядом пистолет в траве… Далеко. Взять его уже не получится.

Поднял глаза.

На дистанцию рывка он, конечно, не подошёл.

И пистолет держал так, что не придерёшься и не подступишь.

Да и то, что пока не пристрелил, это — только пока. Соображает, видимо, никак не веря, что такой вот воинственный кролик-камикадзе тут действительно один. Или пытается понять — что мне тут было надо, каким ветром занесло.

Я медленно, не делая лишних движений, приподнялся, встав на колени.

Пару вопросов он мне, конечно, задаст, прежде чем кончить. Иначе бы уже выстрелил. Мне бы за эти «пару вопросов» успеть восстановить сознание, убрать дикую карусель в глазах и ватность в теле.

— Ты кто? — очень тихо, почти одними губами, спросил «Тур».

— Тарх в пальто… — так же тихо отозвался я.

У «Тура» даже тень на лицо не пала. Непробиваемый мужик.

Живот стиснуло, схватило до кишок. Сейчас пуля вышибет из меня душу…

— Эй, ты!

Громовой окрик заставил меня сжаться. А вот «Тур» поступил, как по инструкции — шаг вбок, вниз, разворот.

Потому что дед Стовед оказался ровнёшенько за ним. Как он там так незаметно вырос — его, ведово дело! А моё — рвать!

Я кинулся на «Тура», создав ещё одну воронку. Чёрт-его-знает какую по счёту. Потому что видел, что обычным броском не успею.

Время замедлилось и потекло, словно искрящийся на солнце мёд с ложки — долгой-долго упругой каплей.

Дедок ещё только замахивался посохом, ещё только вдыхал, готовясь ударить, а «Тур» уже плавно выжал спуск.

Дёрнулся пистолет в крепких руках.

Чёрная точка возникла на белом лбу деда. Словно наглая муха расселась, шевеля крылышками. Точка плюнула кровью, брызгая по морщинистой коже. И в глазах Стоведа появилось изумление, словно убивший его тарх сумел показать напоследок нечто удивительное…

И тут же «Тур» уверенно развернулся ко мне, готовясь и мой бросок насадить на свинец.

Он всё верно рассчитал. Если бы я просто прыгнул — как раз стал бы большой мишенью без вариантов. Но если бы да кабы во рту росли грибы…

Он опоздал. Сквозь воронку лететь быстрее, чем через воздух.

Сквозь радужные круги напряжения я видел руки, сжимающие пистолет. Видел взгляд, метнувшийся мне навстречу. И своё отражение в зрачках.

Рука прошла сквозь «карман реальности», словно через туман — не почувствовав, не заметив. Но в ладони осталась зажата рукоять ножа. Короткое клиновидное лезвие — как раз, чтобы крошить кости.

Одной рукой сбил оружие. Другая вогнала клинок в шею «Тура».

Он ещё пытался — на грани возможностей «привратника» — защититься, отстранить, выстрелить — хоть что-то успеть! Но я сделал всё, чтобы шансов ему не оставить.

Нас свалило на землю в тесных объятьях. И, смотря в тускнеющие глаза, я медленно вытаскивал клинок из-под побелевшей скулы. Кровь ещё лилась толчками, ещё билась жилка на виске. Недолго.

«Тур» застыл, отрешённо глядя в небо. Как многие из нас — до конца сохранив рассудочность в битве.

Я выпустил нож и окровавленной рукой потянулся к его глазам. Закрыл веки, пока не пристыли. На коже остался жирный смазанный след крови.

Выдохнув, медленно поднялся на карачки.

Голова гудела, мир застилал зелёный туман и где-то за пределами стоящего в голове гула слышался мелодичный звон. Но всё это не имело никакого значения. Я с трудом нашарил пистолет «Тура» и вырвал его из мёртвых рук. По ощущениям, в обойме ещё сидело пара-тройка свинцовых «приветов». Проверять сил не оставалось, поверил себе на слово. Поднялся на ноги. Мир шатался в такт дыханию. Коротко и прерывисто качался.

Я вдохнул, задержал дыхание, подбираясь, и огляделся.

«Тур» лежал подо мной, распахнув руки. Надо будет позже прибрать его…

Дедок сидел в паре метров от нас.

Сидел на заду, согнувшись вперёд, словно некая сила сбила его с ног. Во лбу всё также редкими бусинами крови подтекала чёрная дырка. Лицо хранило сумрачное выражение. Дедок жевал губы, пытаясь что-то выговорить. Хмурился, старался, но не мог связать ни слова. Потом плюнул, глянул на меня и махнул рукой, словно отпуская на все четыре стороны.

Вот не знаю, Стовед, как ты это делаешь, как ты жив до сих пор, с такой раной в голове! Но ты прав — работы у меня ещё непочатый край. Убрать тела. Помочь Женьке. Вызволить Юрку. И как-то суметь скрыться…

И, перехватив оружие, я пошёл к «Атлету». Сперва его нужно добить или увериться, что мёртв.

Глава 14

Дюймовочка

Когда затащил тела в высокую траву возле сарая, силы покинули меня. Осел возле мёртвых, привалился плечом к стене и прикрыл глаза, восстанавливая дыхание. Раны — на боку и в плече — уже почти не кровоточили, закрываясь тонкой корочкой подсохшей крови, но двигаться тело совершенно не желало. Боль не давала впрячь все силы в движение. При каждом рывке или шаге она напоминала о себе, словно сидящей в теле рыболовный крючок, зло впивающийся в плоть и дёргающий, когда пытаешься сорваться с чей-то невидимой лески.

Сквозь муть и туман оглядывал окружающий мир и нескоро сообразил, что деда Стоведа больше нет. Не то чтобы нет совсем, но вот именно «деда» — нет. Вместо него на крыльце сидела женщина, словно Дюймовочка — маленькая и хрупкая. И только посох, мирно лежащий рядом на ступенях, указывал, что я не ошибаюсь — вот он, настоящий Стовед!

Синие джинсы, кое-где заляпанные кровью, голубая блузка с широкими рукавами на небрежно утянутой шнуровке и простенькие черные кеды-тенниски в жёлтый горошек. Женщина прятала лицо в ладонях, словно плача или скрываясь. Буйные каштановые волосы спускались крутыми волнами на плечи, распадаясь на мелкие прядки. А по пальцам текла кровь.

Я выдохнул резко, чувствуя, как засвербело в носоглотке, грозя скорым кровотечением, и поднялся. До крыльца всего-то с десяток шагов, но не уверен, что прошёл их по прямой. Когда опустился на колени рядом с женщиной, мир в голове опять плавал на границе с туманом.

— Вы ранены?

Глотку скребло от звуков. Сейчас бы найти себе убежище — хоть логово, хоть нору, где можно свернуться калачиком и уснуть. А надо работать. Бежать, бить, спасать и убивать…

Женщина всхлипнула и опустила ладони.

От волос вниз, уродливо пересекая лицо ветвистыми ручейками, капала кровь. Я потянулся к ране, но женщина зло шмыгнула и резко дёрнула головой, отдаляясь.

— Чепуха, — сквозь зубы пробормотала она и спрятала взгляд. — По касательной задело.

Я увидел. Пуля, предназначающаяся «деду», который был явно выше ведуньи, лишь содрала ей кожу и опалила волосы ровно на проборе между двумя каштановыми волнами.

— Борис… Там твой, — мотнула она головой на дом и тут же хмуро предостерегла: — Не торопи его.

Предупреждение я не понял, но к Женьке рванул сразу. Не дай-то Небо, если «Тур» перед тем, как со мной разобраться, его лишил жизни или изувечил до невосстановимого!

В доме носился тяжёлый смрадный запах. Пота, крови, рвоты. Ароматы, которыми богаты лечебные и пыточные комнаты. Меня замутило, снова накрыла волна зелёного тумана. Внутри задрожало от нехороших мыслей. Но, увидев Женьку, смог вынырнуть.

Жанька был жив.

Он всё так же лежал, скрючившись на полу в медленно подсыхающей луже. Глаза закрыты, а дыхание едва заметно. Но ран не прибавилось. Успокаивая сердце, рвущееся бешеным галопом, я привалился к косяку комнатной двери и замер. Жанька жив. Значит, всё не напрасно. А то, что посечён — так каждый тис хоть раз в жизни, но проходил через это. Не беда! Я сам бывало… Да. Было пару раз — попадал Сашка под горячую руку, когда накрывало меня волной ярости. Чуть не палки об его хребет ломал… А теперь вот смотрю на посечённые, словно расчерченные красным, Жанькины плечи и понимаю, что не стоило, не нужно было Сашку учить так. Всё можно объяснить словами. И всё можно простить.

Я склонился над Женькой и осторожно тронул шею. Да, вот она — синяя отметинка. Сюда «Тур» нажал, выключая тиса, чтобы заняться мной. Можно Женьку сразу сейчас привести в порядок, но как бы голова не болела потом, мешая работать. Лучше пусть просто отлежится — права ведунья, не надо торопиться.

Я срезал с его локтей и лодыжек верёвки, чтобы восстанавливался кровоток, и, зачерпнув кружку воды, поставил рядом на пол — додумается, как очнётся. И вышел.

Ведунья всё так же сидела на крыльце, задумчиво подперев подбородок кулачком и равнодушно глядя на двор. Кровь бы уже и пристыла, да только женщина не оставляла рану в покое, тревожа её навязчивыми движениями — всё приглаживала причёску пятернёй, механически вытягивая посечённые волосы и сбрасывая по ветру.

Я молча взял её за запястье, останавливая руку.

Женщина вздрогнула, приходя в себя, и съежилась, словно в испуге. Я тут же разжал ладонь и отшатнулся — мало ли что сейчас прилетит от неё! Может попросту по щеке огреть, а может и что-нибудь такое всадить в судьбу, что потом и жить не захочется — кто ж их, ведов, знает! Но она вдруг бледно улыбнулась:

— А, это ты… Тархово племя…

Я опустился рядом на крыльцо. И замер, так же безучастно смотря на буйство летнего дня. Как гуляет солнце по зелёной полянке и нагретым до тёплого доскам построек. Как ветер плутает в листве и ерошит траву, словно частным гребнем. Как сквозь высоту прозрачного неба просматривается индиговая пустота Вселенной…

— Кто ты?

— Анна.

— Откуда?

Она пожала плечами:

— Теперь уже — от верблюда.

И можно подумать, что шутит, но столько горечи вложила в простое слово, что ясно — не острит, а просто нечего ответить. Была школа, был храм — да теперь нету. Случается такое у тархов — выгоняют из храма особо нерадивых или порченных тьмой. Но, чтобы ведов гнать… Не слышал о таком.

— А я сама угналась, — невесело усмехнулась Анна, отвечая на мои «громкие мысли».

Я не стал бередить. А о себе говорить бессмысленно — мой знак храма болтался на рубашке неприкрыто, а имя моё она и так, судя по всему, уже знала.

Анна снова потянулась к ране. Прикоснулась к волосам, вздрогнула и отвела руку. У меня появилась догадка, с чего её так гнетёт эта мелкая царапина.

— Первая рана?

Она коротко мотнула головой и снова зацепилась взглядом за что-то, видимое лишь ей. Не попал. Но других гипотез навскидку не возникло, поэтому пришлось бросить играть в «угадайку».

— Надо торопиться. Женька сейчас очухается. Местные полицию вызовут. И нужно бежать за Юркой, — коротко проинформировал я.

Веда сморщилась, словно я сказал глупость или сунул ей под нос дольку лимона, — и отбрила:

— Не надо. Женьке твоему ещё минут десять нужно на восстановление. А Юрка пока вполне справляется сам. И получше нашего. А без восстановления у вас, тархово отродье, вообще шансов нет ему вытащить!

Вот так. И вроде всё правильно говорит, а ощущение, что окатила холодной водой из ведра. Я сел обратно, привалился к перилам и вдохнул нагретого воздуха, до самых дальних уголков наполняя лёгкие. Стало теплее и легче, только голова закружилась.

— Сейчас полдеревни прибежит с вилами и участковым на телеге, — угрюмо предупредил я.

Хотел заранее попросить создать какую-никакую иллюзию, чтобы прикрыть нас от людей, но Анна оборвала:

— Не прибежит.

И с такой уверенностью сказала, что сразу поверил. Ладно, пусть так. Кто их, ведов, знает… Как да что они делают. Как глаза отводят да при дневном свете заставляют оглохнуть на оба уха всех жителей села! Да только вот Фею в жёлтом платьице, Веру, проведать всё равно надо. Вдруг чего не так.

И поднялся уходить.

Анна вздохнула, словно оттаивая, и потянула меня за руку обратно вниз.

— Куда собрался, тархово племя? — бледно усмехнулась она.

— Проведать кое-кого надо.

— Верочку? — ехидно кольнули вскинутые глаза.

— Ну.

А что ей ещё ответишь?

— Ой и дикий ты, тархово племя, — засмеялась она тихо.

И в тот же момент я увидел Фею.

Вот только сидела ведунья. А тут же, почти без перехода, вместо неё на ступенях сидела давешняя девчушка. Поправляла оборочки своего платьица и хлопала ресницами, словно сама не понимает происходящего. Светлая, словно солнышко, пахнущее яблоками. Тонкая, словно огонёк на свечке.

Я молча сел обратно на крыльцо. Вот, значит, как.

Анна приняла прежний вид и пожала плечами с некоторой досадой:

— Да ладно тебе. Думаешь, отвлечь их на себя можно было дедом с вёдрами?

И то верно.

Я справился, наконец, с пересохшей глоткой:

— А раньше? В магазине и потом…

Анна раздражённо дёрнула плечом и отрезала:

— И раньше!

Вот так, значит. И что это, если не издевательство?

— Проверка это, — угрюмо отозвалась Анна. — Не прошёл бы тогда — чёрта с два ты у меня вышел бы к Юрке. Оборвала бы «нитку» нафиг или куда в другое место засунула.

И так сказала, что прекрасно понял — так и было бы. И гулял бы я сейчас совсем в других лесах. Дикий тарх. Правильно говорит — совсем дикий.

Анна усмехнулась, снова читая то, что у меня творилось на душе.

Оставалось в ней что-то от «деда Стоведа» — ухмылочка эта, подначивание тархов да возвращающаяся уверенность в себе. Но видел я всё равно маленькую женщину, едва справившуюся со страхом, коловшим сердце. Женщину, приятную той зрелой красотой, когда уже оставлены в прошлом метания романтичной души, а за основу жизни взято понимание смысла своего существования. Когда не яркой оболочкой привлекают, затягивая в омут бесцельных отношений просто так, ради телесного томления или тщеславных помыслов, а приоткрывают лишь достойным завесу внешнего, показывая сияющую душу. И мне вдруг посчастливилось смотреть в эти глаза, не затянутые лоском самоконтроля. Видеть грустинку на дне, видеть одиночество и сложный путь становления, видеть долгую борьбу с собой и теперь — с внешним… Видеть и хотеть помочь. Вот прямо сейчас вскочить на ноги и рвануть — сам не знаю куда! Ради этого взгляда, в котором светилась душа и таилось нечто! Я всматривался в это неизвестное, но огромное, как целый мир, и чувствовал, что открываю дверь в иное измерение. Толчок, вздох. И дверь отварилась…

Тёмная громада елового леса…

Белый снег…

Мягко трогающие ладонь губы единорога…

Моя голова словно взорвалась изнутри! Резко ударило болью в виски. И, теряя равновесие, едва ухватившись за поручни, я осел обратно на ступени.

И замер, приходя в себя.

«Привратник» спас от перегрузки, вернув из мира сотканных иллюзий. Но — что это было?

Анна смотрела исподлобья, отстранившись. В руке дрожал маленький — кукол пугать! — ножик. Нападать она не собиралась, но, судя по всему, готовилась обороняться, как жестоко загнанный в угол зверёк. И высилась меж нами стена, сотканная из её страха. Человеку бы и не пройти, но для тарха — слабая преграда. Видать, первое, что успела создать для защиты. Только с чего бы? Я, конечно, дикий тарх, но, вроде, не кусаюсь.

— Что это было? — я помотал головой, выгоняя обрывки образов.

Она закусила губу и помолчала. Нож так и не убрала. Но стенка страха между нами стала истончаться.

— Анна?

Она откинулась на поручни крыльца и выдохнула, криво усмехаясь:

— Ты совсем дикий, да? Что делают веды — не знаешь?

Да, дикий. С ведами работал на форпосте границы миров, где от веда требуется только поддержка в бою. Ну, иллюзия огня, ну, чуток страха напустить на врага, или в темноту направить стрелы, словно при дневном свете. А вот такие «штучки» с сознанием — не встречал.

Анна кивнула моим «громким мыслям» и отвела глаза:

— Я пыталась тебя приручить, тарх… Да только тебе такое зеркало поставили, что и шанса не осталось.

Я тупил, глядя на маленький клинок в её нервно пляшущей руке.

— Какое зеркало?

— Юлу спрашивай, — огрызнулась она.

Ну, Юла, это, допустим, Чуда. Но он-то тут при чём? Или причём?

Голова гудела и разрывало нутро желание утопиться в бочке с ледяной водой.

Анна, в который раз покосившись, спрятала нож. И коротко спросила:

— Единороги, снег, лес. Вспомнил?

Ну?

— Это Юрка тебе вбил?

— Вероятно, — поосторожничал я. Хотя — кто бы ещё, кроме Чуды?

— Это блок, — пояснила она. — Обережная защита. Мы называем «зеркалом», потому что на любую попытку внедрить в сознание островки личной реальности, такая картинка её отбрасывает.

Стало проясняться и в мыслях и в голове.

— А зачем внедрять островки эти? — хмуро поинтересовался я.

Анна пожала плечами:

— Иногда нужно, чтобы человек привязался к тебе сразу, доверился. Тогда так и делают. У ведов, знаешь ли, меньше шансов быть принятыми и понятыми. Нас интуитивно опасаются и сторонятся. Приходится ловчить. Вкладываешь в сознание человеку кусочек своей показной реальности — и ему уже кажется, что он тебя сто лет знает, понимает, доверяет…

— И прикрывает, — глухо завершил я.

Анна покосилась настороженно, но я не шевелился, стараясь не пугать лишними движениями.

— И прикрывает, — без удовольствия признала она.

Вот, значит, как они это делают, ведово племя! А потом вместе с ними в любую заваруху тархи бросаются, очертя голову. И верят на слово настолько, что считают слово веда твёрже стали. И закрывают собой, до конца уверенные не только в том, что вед дороже Храму, но и в том, что прикрыл друга. А это всё, оказывается, только лёгкое внедрение в сознание тарха! Техника такая, ведовская! Сволочи…

С другой стороны — а как бы они ещё с тархами сошлись? Вот такие вот, как Чуда? У которых в любой игре из деревяшки может вылететь пуля, кто никогда не играл в ножички или удавочку, доверяя реальности? Кто, каждую твою громкую мысль прочтёт, даже не смотря тебе в глаза? А какие-то и сразу воплотит, возвращая тебе в жизни? Не потому ль воспитывают тархов и ведов в разных школах? И не будь у ведов вот такой грязной, но результативной возможности навязать свою дружбу — разве могли бы идти с ними по одной дороге тархи?

Я открыл глаза оттого, что сквозь наплывший зелёный туман, пробилось солнце.

Дёрнулся. Анна нависала надо мной, настороженно вглядываясь.

Сглотнул комок дурноты под кадыком. Как я пропустил тот миг, что она успела подняться?

— Ох, напугал ты меня, — дрогнули её бледные губы.

И вправду — лицо вытянувшееся, побелевшее, словно увидела что-то жуткое.

— Я?!

Она закусила губу и зло помотала головой.

— У, тарх! — выдохнула сквозь зубы, словно выругалась. И резко села рядом.

Но руки моей не выпустила. Так и держала, вцепившись горячими пальцами за запястье. Там, где пульс. Вливая в моё дрожащее нутро необходимую силу. И у меня стало проясняться в глазах. И в теле снова зашевелилась боль.

Только потянулся к ране, как Анна резво перехватила и отбросила мою руку. Прошипела рассерженной кошкой:

— Дай сюда!

И положила ладонь на раненный бок, горящий так, словно на него плеснули расплавленного олова. Сразу стало легче.

— Заживёт, — едва слышно уверила она. — Нутро не пробило, только мясо клок… Внутрь не пошло. А на плече совсем уже мелочь осталась — края уже плотно схлопнулись, теперь главное не тревожить бы и не шевелиться, а то…

И, поникнув, отняла руку от раны.

— Что?

Такие яркие перепады настроения, как у неё, я никогда не встречал. Вот только что всё хорошо было, а теперь глаза потемнели, словно перед грозой! Ну, что ещё?

— Юлу надо вытаскивать, — глухо напомнила она.

Я пожал плечами. Надо. Сейчас Женьку подниму и пойдём.

Анна встала, выпрямилась, свела брови, словно сейчас начнёт бушевать фурией, и притопнула в порыве эмоцией:

— Дери тебя за ляжку, тархово отродье! Дикарь чёртов! Пень-колода на мою голову! Ты хоть что-то понимаешь?! У! Юла, зараза ты малолетняя! — она схватилась за голову.

Я кашлянул в кулак и снизу вверх взглянул недобро:

— Ну, согласен, я — дурак, пень и прочее. Но Юрку оставь в покое. Он-то тебе чем дорогу перешёл?

И запоздало понял, что, возможно, так и есть — перешёл дорожку. Ведь как-то же связаны они. Потому что два веда в одной деревне, это как два патрона в одном стволе — не бывает таких совпадений!

Анна махнула рукой и заворчала, уже явно стравив пар:

— Вот и перешёл! Тебя, идиота и неуча, приволок! Где только нашёл такого дремучего! И зеркало поставил — не в лоб его не возьмёшь, не в обход не обойдёшь! Тут малька вытаскивать надо, а мне, как последней дурёхе приходится время терять, тебе глазки строить!

Я усмехнулся вполне открыто:

— А ты не строй. Я тебе, как деду-Стоведу довериться сумел. И после того, как ты впряглась, доверия ты, уж поверь, не подрастеряла.

Она как-то сразу стушевалась, неопределённо передёрнула плечами, словно озябла, и спокойно села рядом. Коротко подумав, кивнула:

— Хорошо. Давай так. В открытую. Я — боец никакой. И вед не боевой, а храмовый. Не встречал таких?

— Нет.

Анна криво усмехнулась и дурашливо протянула:

— У, дремучесть.

Но прозвучало это, скорее, весело, поэтому я, признавая, согласно склонил голову, будто вежливый мальчик при знакомстве.

— Храмовые веды занимаются стратегией, развёрстками пространства, исследованиями, много чем. Ну а я из тех, кто совсем от боёв далеко. Я — ведущий колыбели храмовых ведов.

— Наставник, — сообразил я мгновенно.

— Учительница, — косо усмехнулась она. — Первая учительница. С детьми вожусь, как правило. Возилась…

Так она это добавила, что сразу сделалось понятно, о чём лучше не расспрашивать. И ещё — как и где она могла пересечься с Чудой, почему теперь так переживает о его судьбе. И почему Чуда побежал не куда-либо, а именно сюда, к её пристанищу.

— Я тебе помощь смогу оказывать только на расстоянии. И чем меньше я буду влиять на реальность, тем больше шансов, что это пройдёт незамеченным и незаблокированным. Уж поверь мне, рядом с Юлой сейчас очень серьёзные веды — я им в подмётки не гожусь.

Верю. Я бы так и сделал на месте тех, кто готовил эту операцию.

Анна кивнула, что услышала.

— Вывезти Юлу они не смогли. Сразу, как он начал огрызаться всерьёз, им пришлось останавливаться. Теперь они в церкви на другой окраине города. Помнишь, ты проходил рядом по «нитке».

— Помню.

— У нас порядка двух часов на то, чтобы вытащить Юлу.

Два часа? Да это вечность! Это дар Богов! И поэтому — не верится…

— Откуда сведения?

— Это не сведения, — поморщилась Анна. — Это расчёт. От ближайшей точки Крёстов, где мог быть собран отряд поддержки с грамотными ведами-проводниками, досюда — почти четыре часа хода. Выехали они, вероятнее всего, сразу, как получили сообщение, что Юла провалился. Значит, осталось порядка двух часов и тридцати минут. Если предположить, что они выехали заранее, то меньше.

— Что значит «провалился»?

Анна стрельнула недовольным взглядом, но на мою «дремучесть» ругаться в этот раз не стала.

— Он нестабилен. Сознание плавает между реальностями, ни к какой из них не приставая. Чтобы не могли втащить сюда и начать серьёзно обрабатывать. Эдакий детский вариант вполне взрослой игры в вечную занятость.

Молодец, Чуда! Судя по всему, грамотно сработал, если так напряг противников.

— Лады, два часа, — принял я. — Ещё информация?

— Количество противников я тебе не скажу, — задумчиво отозвалась она. — Ведов трое. Настоящих тархов — пятеро или шестеро, не больше. А вот людей может быть и пара десятков…

— Каких людей? — я опешил.

Или тархи — не люди?

Анна посмотрела на меня долгим взглядом. Так, что у меня по спине побежал мороз.

— Людей — это людей, трах, — ответила она тихо.

Я вздрогнул, внезапно осознав.

— Крёсты стали привлекать истинных?

— И не только привлекать, — мрачно отозвалась она. — Они их обучают…

В голове не укладывалось. Тысячелетиями существовал запрет. Было, конечно, в истории такое, что люди сами присоединялись к боям за их Предел. Было и что их приходилось использовать, не посвящая в настоящие цели. Но чтобы людей стали обучать, как тархов? Чтобы начали использовать на благо какого-либо Храма? Это даже для меня, давно отошедшего от традиции, слишком! Как же они — хранители колыбели ведов — пошли на такое?

Анна пожала плечами, словно мой молчаливый вопрос относился к ней.

— Когда в Храме не остаётся умудрённых опытом стариков, когда всех здравомыслящих сметает война, когда в Храме власть попадает в руки тархов — считай, что это мёртвых Храм! — усмехнулась она. — В нём во весь рост поднимаются глупая молодая удаль и тщеславие. А эта двоица может уничтожить всё, чем живы души. С их-то жестокостью и рассудочностью!

— Дремучее тархово семя, — задумчиво закончил я за неё. И тут же переключился: — Юрка-то им зачем?

Анна устало потёрла глаза:

— Они надеются, что он — чудотворец.

— Кто? — я снова почувствовал себя тем самым «дремучим идиотом из леса».

Анна ругаться не стала, видимо, уже окончательно привыкнув, что ничего хорошего и умного от меня не дождётся.

— Когда шла последняя межхрамовая война, — устало начала объяснять она, — возникла масса предсказаний о том, как и когда восстановится следующий мир в храмах и кто соберёт сход, которому назначено стать чистым и долгим. Все предсказания были как разрозненные осколки мозаики — частями о том, о другом. Потому что и событие это многомерное. Ты и сам, наверняка, знаешь какие-то из предсказаний — они наполняют слухом землю. Но часть пророчеств известна была только ведам. Она — о Чудотворце. Ребенке с даром, настолько мощным, что мир будет защищён его силой, как когда-то Покровом Старшей Матери. Его сила бездонна, понимаешь? Если обычный вед сберегает внутри себя энергию, собирая её по крупицам и выплёскивая в изменения реальности, то Чудотворец — это такой вед, который имеет подпитку сразу от центра миров. И может пользоваться силой невозбранно, она не иссякнет, пока он жив. Понимаешь, тархово отродье, какая эта силища? Какая мощь! По прогнозам чудотворцу сейчас от шести до десяти лет. За такими детьми охотятся все школы, в которых воспитывают ведов. Чтобы, когда дар откроется, быть рядом, быть важными для чудотворца и оказывать нужное влияние. В общем, обычная политика… Просто Юла как никто другой подходит под описания пророчества. А нашли его Крёсты.

— Ясно.

Теперь действительно многое становилось на места. И жаль, что я такой дремучий тарх, что всё последнее время был занят собой, своими переживаниями и бедами, что не пришёл в жизнь Юрки раньше. Может даже хотя бы на пару месяцев, но я бы сумел защитить его. Но теперь уже поздно сожалеть о прошедшем. Теперь бы с происходящем разобраться.

Анна вдруг дёрнулась, резко прислушиваясь к дому. Но тут же снова расслабилась и кивнула мне:

— Там твой этот… щенок очухался. Иди, воспитывай.

Я изумлённо вскинулся. Женька-то ей чем не угодил!

Она поджала губы и сделала рукой отвращающий жест, отгораживаясь от внешних слов и эмоций. Отвернулась и процедила сквозь зубы:

— Не проси за него Юла, я бы этому щенку сама кишки вынула и на руки его грязные намотала! Даркс паршивый!

Что?

Как она его обозвала?! Не может быть! Но по тому, как до белой нервной линии сжались губы ведуньи, понял, что не ослышался. Но такое грязное ругательство нужно заслужить! Чем Женька успел?

Анна стиснула зубы:

— Сам у него и спрашивай.

Оставалось только идти и спрашивать.

Глава 15

Пузырь, лапоть и соломинка

Воды он не выпил. Кружка лежала на самом пороге комнаты, откинутая случайно или нарочно, валялась на боку и рядом с ней растекалась лужица. Вторая лужа в доме.

Жанька сидел на полу, держась за виски и трудно приходя в себя. Голая спина, покрытая сеткой кровавых взбухших полос, подрагивала — парня лихорадило. Дурной знак! Просто от порки такое не приключается. Значит, ещё и морально Женьке досталось так, что «привратник» взял отгул и теперь организм не рвётся быстро восстанавливаться. Словно внутри что-то нашёптывает: — «Ты — плохой тарх, ты не нужен, пользуйся случаем, чтобы достойно уйти». Знаю я это состояние. Плохо в нём.

Зашёл я, не таясь, но и не делая резких движений. Держа руку за спиной, в «кармане реальности», на отложенном до случая метательном ноже. Потому что — чем чёрт не шутит — может меня встретить и клинок в глотку и пуля в глаз. Не из-за того, что Женька ошибётся, приняв за кого-то из своих мучителей, а потому что я могу стать для него мишенью номер один. Ведь, одно из холодных тел у сарая — его старший, его «сур», который имел право учить его сегодня плетью. Сур, ради которого живёт тис. Тот, ради мести за которого он убьёт, не задумываясь. Какие бы меж ними не были раньше разногласия.

Женька на мой приход головы не поднял. Ещё одна дурная примета. Видит, но даже не пытается показать себя способным контролировать мир вокруг. Плохо всё это. Но от того ль, что старший погиб? Или потому что сплоховал как страж и упустил хранимого?

Я сел на кровать и замер, ожидая. Не век же он будет так сидеть?

Не век. Минуты хватило.

Женька обхватил себя руками, словно от холода и, не поднимая взгляда, глухо спросил:

— Юрка?

И без продолжения ясно.

— У них, — отозвался я.

Тис опустил голову ниже, пряча лицо.

— Не уберёг я, — ещё тише прошептал он.

Значит, это ему дороже, это бьёт в сердце. Я сглотнул, но всё же пока не выпустил ножа, не убрал руку из «кармана». Кто его знает, как дальше пойдёт! Может, он ещё и не понял, что да как.

— Мы, — поправил я.

Женька вжался лбом в плечо и промолчал. Даже думать не хочу, какое выражение в глазах он скрыл этим жестом! Эх, Женька-Жанька, что ж ты! Нам Юрку вызволять, а ты тут как тряпка на заборе, внутренними соплями давишься! Что ж мне с тобой делать-то?

Если бы у нас было хотя бы несколько часов, то его состояние и возможность позаботиться о себе самостоятельно и участвовать в боевых действиях уже не вызывали бы у меня сомнений. А так. Слаб он, слишком слаб и сломлен духовно своей немощью и ошибкой стражества. Как ещё оклемается?

Женька глубоко вздохнул, отпуская эмоции, и, наконец, распрямился. На меня, впрочем, глаз так и не поднял. Страшно ему? Так я, вроде, не корю за происшедшее, не ярюсь, метая громы и молнии и обещая прибить на месте! Напротив, тих, как никогда! Или он этого и беспокоится — что из тихого омута на него сейчас набросится кровожадный зверь с рыком: «Почему ты Юрку не защитил?». Так, ведь, не набросится, Жань, не думай. Я в этом виноват не меньше тебя! Или ненавидит он меня всей душой? За старшего? Так, что сейчас бы задушил голыми руками, но что-то сдерживает. Не Юрка ли? Не понимание ли того, что я с ним в одной лодке?

— Их было трое, — сообщил он тихо.

— Троих и положил, — подтвердил я.

Дебит-кредит сошёлся.

Я ждал рывка и яростной атаки. До лёгкой дрожи в нутре — ждал. Да, Жаня, я положил всех. И того, кто имел право тебя учить плетью — тоже. Ну? Будешь мстить?

Женька молча опустил голову.

Получается — нет? Или ещё не дошло до глубины сознания всё происходящее?

А в ответ — тишина.

Нет, ну, меня не устраивает такая игра в молчанку! Пора уже приходить в себя! Не хочешь сам говорить — буду тянуть клещами! Выговоришься, проорёшься — может, и на душе твоей, болью травленной, полегчает. Может и решишь для себя — что делать дальше.

— Ты их знаешь? — начал я.

Женька упёр взгляд в косяк двери:

— Тур Лок, и его младшие Палый и Вистарх. Из Крёста.

Значит, всё-таки, этот старший был Тур. А жаль. И молодой слишком для настоящего командира, ведущего за собой, и взялся за дело, не красящего настоящего Тура. А то, что из Крёстов, так это я и сам уже понял.

— За что тебя били?

Женька сглотнул и стиснул зубы так, что скулы побелили. Но взгляда, прикипевшего к косяку двери, так и не отвёл.

— За измену.

Сказал, словно выплюнул.

— Больше добавить нечего?

Слишком получилось язвительно и угрюмо. Женькины плечи даже вздрогнули, словно я плетью замахнулся. Надо бы помягче. А пока лишь зубы стиснул, коря себя. И увереннее перехватил нож в «кармане». Сейчас всё решиться.

— Я из Крёстов ушёл, — угрюмо сказал он. — Был с ними полтора года, в охране Юркиной. А потом Юрку выкрал и бежал. Много людей положил. За это и били.

Всё это я уже знал. И спрашивал-то, по сути, о другом.

— Жень, — я свободной рукой потёр зудящую от заживления рану на плече. — За такие вещи не порют. За такие — живот вскрывают и кишки медленно-медленно наматывают на локоть, а потом в кровящую пустоту под брюшину кладут угли и долго-долго ты жаришься изнутри, пока твои мучения не насладят взгляды врагов и тебе милостиво не дадут сдохнуть. Так что не городи огород!

Женька снова уронил голову, пряча от меня эмоции и «громкие мысли».

Давай же, давай! У нас итак времени в обрез. Быстрее выговоришься — быстрее восстановишься, быстрее выясниться, как нам дальше друг с другом. Или против друг друга.

— Тур Лок.

— Ну!

Не тяни же!

— Я был его младшим.

Вот! Я выдохнул, откидываясь на стену и закрывая глаза. Хорошо-то как… «Младшим» — это совсем не «тисом». Может и хотел этот Тур опоясать паренька, сделав «своим», да точно не успел. А может тот и не дался — бывает и такое. В любом случае, Женька не был связан с этим туром кровью, не был повязан магией, не стал его тенью и защитой. И теперь можно остыть и не страшиться яростной атаки обездоленного осиротевшего тиса.

Я вытащил руку из «кармана» и посмотрел на ладонь. Подрагивающая от усталости, с белыми пятнышками над костяшками от напряжения. Давно так не приходилось ожидать атаки…

Женька рубленными фразами, угрюмо и тяжело рассказывал о том, как его принял тур Лок, как ему дали послушание по силам, как взяли в боевое звено, доверив почётную охрану чудотворца, как тур Лок надеялся сделать его тисом, как он гордился выпавшей ему честью, как всё пошло прахом, когда Юрка вошёл в сердце… Он говорил, но я слушал в пол-уха. Внутри расползалась мягкая теплота, словно вернулся с форпоста домой и впервые рухнул отдохнуть. Какое-то глубокое чувство удовлетворённости и веры в будущее. В светлое, доброе будущее.

Даже смешно стало. Сижу, пошатываясь от усталости, с двумя не поджившими дырками в теле, с витающим в воздухе предчувствием тяжёлого боя, слушаю чужого младшего, выговаривающегося, как на исповеди — угрюмо и тоскливо, а самому хорошо так, что хоть сейчас срывайся и беги вытаскивать Юрку! Словно сил у меня — на сотню туров хватит!

Потому что мне дорог этот тис. И точка.

Эх, будь я помоложе лет на десять-пятнадцать — не упустил бы! Был бы он под опекой школы — выкупил бы. Будь чужим — выцарапал бы в любом поединке. Будь он свободен — опоясал бы, не задумываясь. А теперь — увы. И разница в годах чувствительная, и опоясать такого острого и ярого совсем непросто в моём-то возрасте. Надеть на него пояс в бою можно и не мечтать. Если он будет биться за свою свободу всерьёз, то шансов мне не оставит. Быстрый. Крепкий. Гибкий. Опасный.

Я выплыл из своих мыслей, словно из пучины, когда Женька, наконец, встал.

Он высказался, выдавил из себя по капле, по слову гнойник мучавших его чувств. И окреп настолько, что хватило сил телу ожить. Его уже не потряхивало, но по коже сползали тонкие капли пота. То ли напряжение невольной исповеди, то ли лихорадка.

Женька подошёл, припадая на раненную ногу, но сел не рядом, а медленно, держать за спинку кровати и стиснув зубы, чтобы не выдать боль от потревоженной раны, опустился на колени на пол. Позиция послушания. Она далась ему нелегко, но он не стал менять положение, словно доказывая свою готовность и покорность. И, глядя на его отрешённое белое лицо и выпрямленную до звона спину, невозможно было поверить, что вчера ещё этот пацан тыкал мне в лицо обвинениями в слабости! Сейчас это был образцовый ведомый, готовый по первому слову старшего сорваться с места.

— Борислав, — он позвал, не поднимая глаз, с тем равнодушием на лице, которое сразу выдаёт суровую внутреннюю работу над собой: — Я благодарен.

Ну, хоть не «спасибо» — и то хорошо! Такая краткая формула — как запас на будущее, как пометка в блокнот, что когда-нибудь обязательно пересечёмся, и тогда уже он поможет, в чём сможет. Только вот от ведомого это звучит, как издевательство. Станет невольным в любой момент и уже никогда не вернёт долгов.

Ну, ладно. Благодарен, так благодарен. Я ж не ради благодарности вытаскивал. Что дальше-то скажешь, Жанька?

А Жанька подобрался, как для броска, до выраженного рельефа втянув живот, и склонил голову:

— Я прошу помощи, Пресветлый.

Вот так. Полное признание моего старшинства. И можно расправить плечи и ходить гоголем, что сломался пацан, найдя своё место и призвав на помощь, да только нет в этом радости. Корябает по сердцу эта покорность и показательное поведение, словно мы в Храме, словно смотрят на нас сотни подобных и каждое слово должно быть строго по канону. И себя не пойму — вчера только мечтал вернуться в старые добрые времена, когда Храмы жили традицией и обрядами, а теперь смотрю на образцового ведомого и претит даже его позиция послушания! Такая нелепая при его ране! Зло кусающая за плоть и заставляющая подрагивать резанную мышцу. Но лицо, при том, оставаться равнодушным и пустым, как положено по традиции.

Ладно. Это его дело, личное. Нам бы с другими проблемами разобраться.

— Что сделали с Юркой?

— Инъекция. Вероятно, наркотики — они их часто используют, — равнодушно отозвался Просо.

Неправильное равнодушие. Безучастность, вызванная искусственно, активизированным «привратником». С таким равнодушием ложатся под топор или бич, выполняют самую презренную работу или служат тем, кого ненавидят. Знать бы, Жанька, что в твоём случае.

— Ясно, — коротко отозвался я, хотя яснее не становилось — Для чего тебя-то собирались ломать?

Нет, понятно, конечно, что ломают, чтобы потом сломать Юрку, но как-то глупо получается — могли бы и просто показать мальчонке издалека как выбивают пыль из его стража — тому бы и хватило, чтобы разреветься и сделать всё, чтобы родного взрослого человека оставили в покое. А вот так, серьёзно чтобы ломать Женьку, принуждая к чему-то — это же расточительство! Столько времени убить на стража! Зачем? Чего я не знаю?

Просо чуть-чуть повернулся ко мне. Так, чтобы уголком глаз видеть мои глаза, читать мои «громкие мысли». И, кажется, понял, что меня смущает в этой ситуации.

— Юрка не будет им служить, — просто ответил он. — Меня сломать проще.

То есть ребёнок выдюжит там, где не выдержит подготовленный ведомый? О, наивная простота!

— Жаня, — я прикусил язык и начал снова, пока Просо не отреагировал на это прозвище так же бешено, как в прошлый раз: — Евгений… И ты, и я — не дети. Есть масса способов заставить человека, пусть даже очень гордого, делать то, что нужно. Тем более, если это — ребёнок. Обещания, наркотики, пытки, мучения родных людей — у них очень богатый выбор.

Женька склонил голову на бок, словно прислушиваясь к себе и медленно-медленно усмехнулся. Преодолевая сопротивление своего «привратника», заставляя чувство пробиться сквозь его заслон.

— Борислав… Какой у тебя олос?

Вопрос из разряда тех, что ведомым не прощают. Такое может спросить равный или старший, но вот младшему, идущему следом, знать, какой уровень подготовки мне признали, совсем не нужно. Но сейчас была особая ситуация. На пороге боя многое прощается ведомым.

— Второй, — отозвался я.

Значит — старший боец. Значит — готовый вести за собой.

— Если бы кто-то хотел заставить тебя выполнить особое послушание… — Он замялся, подбирая слова. — Взорвать город с людьми… Ты бы сломался на пытках или на наркотиках?

Это он о миссии, которую для Юрки пророчили Крёсты? Что ж это за послушание такое, святое Небо!

Но ответил жёстко:

— Не вижу связи между адептом второго олоса в зрелом возрасте и мальчиком девяти лет от роду.

Просо обернулся и нервно передёрнул плечами, отзываясь:

— Юрка получил свой третий олос за несколько месяцев до нашего побега…

И я замер, едва сдержав изумление. Третий олос! Да этот уровень многие и за всю жизнь не достигают! А Юрка… он же… ребёнок?

А Женька продолжал монотонно, словно ему это неважно:

— Он мастер высочайшего уровня, ему нет дальше учителей. Атаку нескольких ведов он держит свободно. Сломить его — это адский труд и много — очень много, Пресветлый, — времени. Потому что его сложно даже просто поймать — он выбрасывает своё сознание в другие миры, и здесь остаётся бесчувственное тело, которое невозможно заставить работать. Поэтому им нужен был я — единственный, на зов которого Юрка бы вернулся. Но для этого необходимо, чтобы я звал.

Вот теперь всё встало на свои места. И почему Юрку не смогли увезти, когда поняли, что он ушёл в другие реальности, и почему тархи Крёста не торопились, готовясь к долгой и вдумчивой работе с Женькой. Нужно было не увечить, нужно было так подкосить духовно, чтобы тот сам, по своей воле, слушался их. И заставил мальчика вынырнуть из его иллюзорных сновидений.

— Пресветлый.

Я насторожился, настолько напряжённо он меня позвал.

— Я прошу помощи, — повторил он, теперь уже склоняясь в поклоне.

Ах, да! Я же не ответил, как положено по традиции. Полагал, что и так ясно. Ан нет, пацан уже в том состоянии, что приемлет лишь официальный разговор.

Поморщился, понимая, что без этого теперь никак. И тронул Женьку за плечо. Едва-едва, чтобы не побеспокоить подживающие кровавые полосы, покрывающие их плотной сеткой.

Женька выпрямился и впервые посмотрел прямо. Он не опасался случайно выдать свои «громкие мысли» — «привратник» сделал его взгляд мутным и безучастным.

— У меня ничего нет, Пресветлый, — ровно отозвался он. — Только я сам. Если мы вытащим Юрку. Если останемся живы. Я оплачу эту помощь своей жизнью.

— Не надо, Жень, — я попытался его остановить, но он даже не сбился.

— Если тебе нужен тис — я стану твоим тисом. Если нужен младший — я буду младшим. Нужен просто ведомый — буду просто ведомым. Если тебе не нужна моя судьба, я сведу локти для твоего удовольствия, когда пожелаешь.

Он сказал это с таким равнодушием на лице, с такой пустотой в глазах, что меня передёрнуло. Я знавал тех старших, что не чурались завалить в постель кого послабее, силой сведя им локти за спиной. Но впервые слышал, что бы на это кто-то из младших был готов пойти сам. Женька, Женька. Это ли ты настоящий? Или так горит в тебе любовь к Юрке?

— Уж точно не любовь!

Женька даже не вздрогнул. Лишь чуть скосил глаза, оставшись безучастным и холодным.

Анна стояла в проёме двери, с презрительной усмешкой рассматривая коленопреклонённого ведомого. Её не смущала ни нагота его тела, ни кровяные полосы на его коже, ни то, что в минуты, когда разбираются друг с другом тархи, вед всегда лишний. И сквозила в её взгляде больная ненависть, как бывает у тех, кто однажды доверился и был обманут. Только вот — с чего бы?

— Не любовь, — повторила Анна. — А стыд! Правда, Жаня?

Тис не отреагировал. И само это явный знак — он знал ведунью, знал настолько близко, что мог себе позволить теперь игнорировать. Потому что только тех, с кем лично был связан и порвал отношения, можно вот так воспринимать. Что же было между ними? И поможет или помешает это в предстоящем деле?

Анна прошла в комнату, оседлала единственный стул и исподлобья осмотрела нас. Угрюмо усмехнулась и покачала головой:

— Что, тархово отродье? Всё никак в себе не разберётесь?

Мы не отзывались, застыв, каждый думая о своём, и Анна несколько раз окинув взглядом того и другого, вспылила, тряхнула головой и сквозь зубы процедила:

— А, ладно! Я к вам не лезу! Но Юрку нужно вытаскивать!

Кто бы спорил! Только, вот, как?

— Двоих я не выдержу, — безапелляционно заявила Анна. — Восстановить могу только одного. Выбирайте сами!

Ну, хоть это хорошо.

Я кашлянул в кулак и встал с кровати. И впрямь, пора действовать.

Женька мгновенно вскинулся и попытался быстро подняться. Да только раненное бедро подвело — как рванул, как вскочил на ноги, так и повело в сторону. Если бы я не схватил под плечо — свалился бы.

Он замер, восстанавливая равновесие.

Лицо белое, словно простыня. Зрачки огромные от боли. И никаких эмоций. Словно сморозилось, навечно став безучастным.

Я перехватил его и подступил ближе. Прекрасно видно, что вся эта демонстрация только для одного зрителя, что сейчас в моих глазах он рассчитывает реабилитироваться, чтобы и дальше защищать Юрку. Да только я уже не в том возрасте и не в той ситуации, чтобы ценить показное равнодушие ценой сжигания последних ресурсов тела.

— Жень, хорош, — прошипел я. — Убирай маску. Ты сейчас больше сил на неё тратишь, чем на работу. Убирай, я сказал!

И помог ему дойти до кровати и сесть.

Женька опустился на матрац и сразу оплыл, теряя жёсткую ось спины. Опустил голову, но я успел заметить, как содрогаются от перенапряжения мышцы. Подёргивающаяся ладонь легла на вновь взбухшую кровяным пузырём рану. Ещё недавно наросшая под коркой живительной мази кожица лопнула и из трещинок мелкими ручейками потянулась сукровица.

Я сел рядом и прижал своей ладонью его. Так и моя сила могла ослабить боль.

— Анна, одежда и бинты, — кивнул я ведунье, молчаливо наблюдающей за нами.

Она недовольно передёрнула плечами, но на миг сосредоточилась, сканируя окружающий мир, и после легко поднялась и вышла за искомым. Через пару секунд у нас уже было чем затянуть свои новые дырки в шкурах.

Перевязывались молча, быстро. Я свои раны, он свои. Не поднимая глаз и не обращая внимания на хозяйничающую на кухне Анну. Оттуда слышалось позвякивание посуды и журчание жидкостей, от чего к глотке подступала тошнота. Телу явственно не хватало воды. А ещё хорошо бы сейчас пошёл мясной бульон с травками, которые любой справный вед знает получше тархов. Да только времени на это нет.

Женька с трудом натянул новые штаны, морщась от боли. Стиснув зубы, накинул рубашку. Я знаю это чувство — когда на свежую рану ложится ткань. Словно тёркой проходят нитка за ниткой, соскребая едва затянувшуюся кожицу.

Мне тоже нашлась новая рубашка. Видимо, Анна распотрошила оставленный прежними хозяевами склад одежды. Выцветшая плотная рубаха, больше похожая на гимнастёрку, с большими накладными карманами. Я оглядел её со всех сторон — вроде в паре мест подшитая, но вполне ещё крепкая.

— Идите сюда, мальчики!

Я кивнул уже одетому Женьке, и он молча стронулся с места. Мне совсем не хотелось, чтобы он видел, как я перекладываю в новую рубаху пряжку пояса тиса. После того, как Сашка появлялся передо мной воочию уже дважды за последние сутки, мне не хотелось ни на миг расставаться с тем последним, что связывало нас.

Когда зашёл на кухню, табуретку из-под стола мне выставил Женька. Просто наклонился, вытянул и поставил во главе стола. Не глядя. Как сделал бы любой настоящий тис.

Я прошёл, сел, и тут же передо мной Анна поставила кружку. В тёмном океане чая лениво перекатывались на волнах мелкие травинки и лепестки.

Отхлебнул. Да. Это то, что нужно сейчас!

Анна села напротив. Наморщила лоб, потёрла виски и начала:

— Так, мальчики. Ещё раз, если вы пропустили, — я смогу восстановить только одного из вас. На двоих меня не хватит. Придётся тратить энергию матрицы, а она у меня слабая. Поэтому после этого я просто стану, словно тряпочка с глазами — лежать и моргать.

Я откашлялся, привлекая внимания. Но Анна недовольно замахала рукой — «потом, потом!» — и продолжила:

— Мне бессмысленно бегать и пулять — я этого не умею! Отлежусь чуток. Тем более, что моя работа будет на другом пласте реальности…

Я согласился. Пускать её туда, где стреляют, после того, как она так глупо попалась под пулю? Увольте!

— Что ты умеешь?

Анна задумавшись, накручивала локон на палец и смотрела в чай, но, наконец, решительно тряхнула волосами.

— В этом и загвоздка, Борис. Я не боевой вед. Создать огненный шторм, двигать по воздуху оружие или ставить прозрачные стены — я не умею.

Она отвела взгляд:

— Учительница — это такая доля, которая, в идеале, далека от войны…

Я понял и скрыл потемневший взгляд в чае. Ведь, ничего не требовал особенного. Даст сил чуток — уже будет хорошо! А сможет прикрыть иллюзорной маскировкой — совсем отлично! Сумеет хотя бы маленький какой переполох у противника вызывать — цены ей не будет! Но — нет, так нет.

Анна, словно прочитав мои «громкие мысли», криво усмехнулась и фыркнула:

— Не настолько всё плохо, Борислав!

— Я весь внимание, веда, — кивнул я.

Снова меланхолично накручивая прядку, она отвернулась к окну. Хмурая, задумчивая, точёная, словно созданная из мрамора рукой гения древняя муза. Муза заботы. Солнечный свет из окошка не скупился, поливая бархатную кожу светом, и в ложбинке меж ключиц блестела капелька пота.

— У учителей есть свои преимущества, — наконец, ответила она. — Работа с детьми многому учит. А когда детей двадцать и все мельтешат…

Она резко встряхнулась и повернулась к нам.

— Значит, так, мальчики. Первое — создаю временную петлю. Время можно не щадить — его ещё долго меньше не станет. Тут у меня свои наработки… Второе — пробью коридор к Юле. Это тамошние мастера-веды почувствуют на раз и начнут меня выцеливать, чтобы отбить. На время это их займёт капитально, так, что всё остальное интересное просто пропустят. Сможете пройти, словно по коридору. Третье — в одиночку соваться туда практически бессмысленно, но маскировка — увы — не мой профиль. Зато вполне могу насоздавать фантомов. Хоть сотню! Одна беда — кроме видимости, в них ничего нет. Зато пошумят, отвлекут людей. Останутся только тархи…

С каждым её новым предложением, в голове всё чётче выстраивался план. И на лице застывала маска готовности. Одно только угнетало — как рассказать Женьке-то? Как отстранить его от стражества, которое несёт его душа добровольно, и заставить остаться дома?

И вдруг поймал себя на мысли, что смотрю на него как уже на своего. Также пытаясь оградить и от беды, и от душевного терзания.

Женька катал в руках чашку, гоняя по донышку остатки чая и хмурился. Почувствовав мой взгляд, вскинулся. И я ясно увидел в его глазах- всё он уже понял. Только ждёт, когда я озвучу это. Как любой справный тис ждёт команды от своего сура — предчувствуя, предвосхищая. Вот, ведь, какая петрушка вытанцовывается…

Я откашлялся и улыбнулся молчаливо ожидающей нашей реакции Анне:

— Это будет великой заботой, веда!

Она вздохнула:

— Тогда допивайте… А я пойду себе готовить уютный склепик.

И порывисто поднявшись, ушла.

И меня внезапно настигло понимание разницы. Это тебе не Юрка-Юла, мелкий вед с третьим олосом и житейским опытом ребёнка. Веда вполне осознавала, когда ей стоит вмешаться, а когда нужно уйти, оставив тархов наедине. И не лезла. Решайте сами, думайте сами. Хотя, вот, Юрка, каждый раз встающий между нами с Женькой, поставил мне картинку-зеркало для защиты, а она попыталась привязать к себе своими ведовскими штучками. И не знаешь — что лучше-то?

Наткнулся на внимательный Женькин взгляд исподлобья и, кивнув в сторону комнаты, едва слышно спросил:

— Ты её знаешь?

Тот отозвался почти беззвучно, едва шевеля губами:

— Она из Крёстов. Учила Юрку среди других одарённых. Потом его отобрали как потенциального Чудотворца для интенсивного обучения. Она была против. Её пытались заставить. Она сбежала.

— Я всё слышу, — пропела Анна из комнаты.

Женька тут же замолчал.

Вот, ведь, слух! Я-то рядом едва различал слова!

Было о чём подумать. Вроде и простыми словами Женька всё описал, но, зная ведов, можно понять, что происходило тогда нечто страшное. Пытаться заставить веда что-то делать против его воли могут только более сильные. А уж если смогла бежать от них — значит, и сама вышла на высокий уровень обороны! Получается, что доверять ей, как минимум, сейчас — можно.

Женька кивнул, подслушивая мои «громкие мысли».

— За что она тебя ненавидит?

Женька помрачнел. Скулы заиграли. Отвёл глаза:

— Мне доверяли наказывать Юрку, когда он не справлялся с заданиями. Веда была против такого метода.

Так вот что так грызёт твоё сердце, Жанька! Не отболело, не отстрадало ещё. Но я не вед, Жень, мне не надо объяснять, что никто лучше тиса не сможет наказать ребёнка. Аккуратнее и бережливей добротно воспитанного тиса в этом деле просто нет. Любой тарх может дозировать удар, но не каждый может это сделать так тонко. Поэтому доверие к тебе у Крёстов я понимаю. И стыд, который до сих пор терзает сердце, приму. И не ударю больше, напоминая об этом.

Разберёмся с последним вопросом.

— Жень, иду я.

Я ожидал вспышки ярости, ожидал бури и метаний от нестабильного ведомого. Но Женька покорно склонил голову, что принял. И всё. Я почувствовал себя последним дураком. Уже собрался внутренне, приготовился к тому, что придётся ломать сопротивление, словно упёрся руками в тяжёлую дверь, а она легко раскрылась передо мной, принуждая теперь лететь вперёд, нашаривая опору в пустоте.

Выдохнул, обретая понимание.

— Тела там, у сарая, — мотнул я головой: — Собери оружие, патроны. А я пока к Анне. На лечение.

Женька снова кивнул. Взгляд у него оставался задумчивым и отстранённым, но не из-за мёртвой плёнки равнодушия, возникающей от работающего «привратника», нет. Он словно погружался в себя, в осознание происходящих перемен, наблюдал, как внутри рушатся с трудом выстроенные за годы одиночества опоры собственного мнения, как дикий катаклизм изменений взламывает фундамент ярости и боли. Смотрел на это молча, понимая, что ничего не будет, как прежде.

— Просьбу можно?

Он сказал это так тихо и отрешённо, что я даже сперва не осознал, что слышу именно его — дикого, резкого тиса!

Предчувствуя необычность просьбы, я замялся, пряча сомнения, кашлянул в кулак.

— Можно.

Женька впервые за разговор посмотрел прямо мне в глаза и коротко попросил:

— Вернись.

И я почувствовал, как и мой мир, выстроенный за годы одиночества, ломает внезапный катаклизм…

Глава 16

По дороге с облаками

Деревня будто вымерла. Жара, наверное, так действует. Даже старушки с завалинок, что сидят каждый день, вспоминая молодость и вкушая солнышко, исчезли, будто не было. Жара. Солнце в небе — капелька тающего мёда — приторное, жаркое, липкое. Союзник или враг? Нет, просто постороннее.

Дурею. И более всего оттого, что только что пережил. Как ни крути, а не часто приходиться вот так, до самых глубин, оказываться потрясённым чужой силой надежды… Взорвал меня Жанька. Разорвал на кусочки, на тряпочки, словно захотелось ему взглянуть, что же на самом деле у меня внутри — сила или слабость. И не склеятся теперь. Это уж наверняка. Потому что вряд ли вернусь. Потому что вряд ли смогу объясниться. Потому что вряд ли он второй раз вот так, искренне и ярко, предложит мне остаться рядом, а сам я… Эх, да что там говорить!

Дурею. Потому что только лет шесть назад в последний раз испытывал такое — заботу и надежду. Я уже отвык от зовущего «вернись», от надёжного «я буду рядом», от признательного «я благодарен». Отвык и потерялся сам в себе, будучи не властен в судьбе потеряться в ком-то ином, заблудиться, переплестись согласием и конфликтом, внутренним и внешним, сущим и несущим, существенным и несущественным. Я давно не любил этот мир, не находя того, сквозь кого сила чувства способна потрясать мироздание. И давно не чувствовал прочной надёжности руки, поданной вовремя, восхищённого сияния глаз, в которое можно окунуться в миг неуверенности и тоски, мощного и глубокого дыхания, выдающего жизнь в идущем рядом. Жизнь, которую стоит беречь. Просто беречь, верить в неё, восхищаться ею, осознавать, что она — живая. Поскольку иначе — зачем? Потому что иначе однажды задашься вопросом «зачем?» и не найдёшь ответа. В жизни одного нет смысла. Смысл — когда рядом есть кто-то. И этот смысл судьба второй раз в жизни дарила мне! Юрку, которого можно растить, чувствуя, как пробивается к солнцу молодая ярая сила. Женьку, которого можно вести за собой, зная, что спина будет прикрыта, а твой путь — одобрен, сквозь какие бы дебри он не пролегал. Анну — веду-загадку, чей насмешливый взгляд и дурашливое «у, тархово племя», кажется, растапливает сердце…

Для тарха есть великое богатство. Где-то на рубеже тридцатника ты можешь выбрать — семья или дорога. И никто не осудит. Сам, может, и будешь жалеть, что бы ни выбрал, но никто вовне ни словом не попрекнёт. А жалеть будешь… Просто потому, что пока выбираешь — свободен. Когда выбрал — стал несвободен, стал ответственен за выбор. Но нельзя не выбирать. В тело, в сознание, в душу человеческую вложено творцом чувство, важное, словно сама любовь. Чувство нужности. Если внутри каким-то невидимым и непонятным судьбу регулирующим механизмом определяется, что живёшь ты не для чего и не для кого — всё! Вырубается что-то, отключает саму возможность вдыхать с воздухом силу, а с взглядом окружающих — любовь, веру и надежду. Потому, пока жив — будь нужен. И будешь жив! И выбираешь — семья или дорога. И, если, как я, выбрал первое, то твоя судьба — забота и ответственность. Потому что, если ты находишь её, то ты обретаешь Дом. Дом — это руки любимых и любящих. Это — объятие, в которое вкладывается жизнь. Дом — там, где смешивается ритм и звук: дыхание, сердца биение, движение и слово, мысль, чувство. Дом — это любовь. А, если у тебя появляется продолжение, если у тебя появляется мир завтра, появляется сын или дочь, то это значит, что ты создал Семью. Семья — это семь ликов твоих: любовь, забота, ответственность, искренность, нежность, истинность, красота. Это сама возможность побыть творцом, создателем и на свои плечи взвалить тяжесть бремени сотворения, боль возрастания творения. Но и тогда, и до, и после, если у тебя появился идущий следом, значит твоя правда — истинна. Значит, ты — первый. Значит, у тебя есть Домен. Домен — продолжение дома, его защитная стена, оберегающая крепость вокруг семьи. Сила, умноженная на двоих. И разделённая на мир. И чувство это — идущего первым — невозможно определить однозначно. Это радость и боль, это вера и доверие, это гордость и страх. Потому что это тоже — счастье. Такое же, как и любое другое. А настоящее счастье всегда с привкусом страдания.

Дурею… Вот иду по середине серой пыльной дороги и едва смотрю по сторонам, уверенный до кретинизма, что ничего со мной не случится и спокойно и свободно доберусь до церкви. А, ведь, положено идти с оглядкой, осторожненько, по краёшку. Всё-таки это — жара. Или веда. Маленькая женщина с каштановыми волосами и смешным курносым носиком, которая умеет чётко инструктировать и давать прикрытие невидимости целому дому! Она сейчас там, в домике на краю мира, лежит на постели, одеревенев от сложной работы — собирая все силы для создания иллюзий и временной воронки. А рядом, на страже, побитый и уставший, Женька.

Остановился резко и вскинул оружные руки. Иллюзия была до умопомрачения совершенна. Единорог просто соскочил с крыши дома и встал передо мной, как лист перед травой.

Он был немолод. Я слабо разбираюсь в лошадях, тем более, мистических, но его возраст являл себя безоговорочно. Седые пряди в гриве и огромный рог, вито устремлённый в небо. И темно-лиловый глаз в обрамлении седых ресничек. Единорог стоял, огромными пушистыми ноздрями вдыхая мой запах. Он настолько откровенно пытался ощутить воздух, идущий от меня, что мне сделалось смешно.

Интересно, это тот, с которым я уже встречался, или нет? И видят ли нас люди из домиков или этот осколок реальности только для нас двоих?

Я аккуратно сложил руки за спину, убирая за пояс оружие, и терпеливыми мелкими шажками двинулся к зверю. Потянул вперёд руки, протягивая их ладонями вверх — так они казались безопасными. Единорог дёрнул большим мохнатым ухом-стрелкой, но с места не сдвинулся. Даже наоборот, чуть сильнее потянулся вперёд точёной мордой. Я подошёл почти на расстояние вытянутой руки. Подошёл настолько близко, что почувствовал на ладони тёплое дыхание единорога. Дыхание — это обмен… И он сдвинулся ко мне, осторожно передвинув острое копыто в пыли. Ткнулся влажными губами мне в линии жизни и поднял морду. Я смотрел ему в глаза, а он — мне. И вроде бы не было разговора меж нами, но чувствовалось, что любое движение, любая эмоция, любой взгляд — это вполне самодостаточное слово, а за ним всегда стоит душа. Может потому, нас и угораздило понять друг друга?

Он отвёл в сторону морду и открыл мне свою здоровущую шею, кое-где посеребрённую, но настолько мощную, что даже мысли о дряхлости существа не позволяла. Я сдвинулся в образовавшуюся пустоту, словно в бою пытаясь пройти сквозь чужую жизнь. И совершенно непостижимо оказался за холкой единорога. Когда и как он успел повернуться ко мне боком? Вот ведь иллюзия! Даже самая совершенная — она всё-таки хоть на чуток, но совершенней естественной реальности. Только потому — узнаваема.

Жарким воздухом обдало бок, когда единорог повёл мордой, рогом подталкивая и побуждая к действию. В его жесте сквозило недовольство длительной задержкой и дремучей тупостью человека. Прости уж, однорогий, не так легко сломить в себе «привратника»! Будь я в другой ситуации — никогда бы не доверился иллюзии. Но за последние дни много случилось странного, заставляющего сменить к себе отношение. И, оставляя размышления в пыли серой дороги, я опустил ладони на спину животного. Если бы передо мной был простой конь, я бы посчитал его недомерком. Эх! Не впервой без седла, но навык, прочно вбитый в крестец учителями Ляле-хо, необходимо ещё разбудить! Рывок!

Спина у единорога оказалась невыразимо жаркой и до совершенства упругой. Хребта почти не чувствовалось, чему я возрадовался. Но досталось и печали — как управлять-то? И, вообще, управляемо ли это создание или нет?

Оказалось, что нет. Единорог мотнул башкой, оглядываясь так, что едва не столкнул рогом со спины, убедился, что я от одного бодания не сверзнусь, и аккуратно побрёл с дороги. Именно — побрёл. Плавающим мягким шажком, стелящим корпус над землёй в почти не потрясаемом горизонтальном положении. Приноровиться к его шагу делом оказалось пустячным. А вот к осознанию того, что как распоследний кретин сидишь на самостоятельно куда-то прущемся животном — куда как сложнее.

— Эй! Э-эй! Старичок! — Тихо позвал я, совершенно не рассчитывая на ответ: — Куда едем-то? Нам к Чуде надо!

«Старичок» в такт движению покивал головой, растрёпывая по мощной шее серебристые волны гривы. И продолжил аккуратненько переставлять острые копытца. Топ-топ. Я огляделся. Только что мы были на главной улице села, а сейчас уже обходили оградки огородов. Единорог ровным тихим шагом выносил меня за пределы населённого пункта. И, как мне кажется, совсем не в том направлении, куда нужно.

— Эй, старичок! Мне в другую сторону! — попробовал я в последний раз воззвать к иллюзии. И в первый раз огорчённо подумал о том, что вполне мог и ошибиться, приняв единорога за весточку от Юрки. Мог, ведь, наверняка, кто-нибудь, надёлённый умом и способностями, перенять иллюзии Чуды. Или перенаправить их. Нет, это новоявленная мысль не очень меня растревожила — сражаться с единорогами, конечно, я не предполагал, но сбежать от него проблем бы не вызвало. Другое дело, что стало обидно. И за то, что так долго соображаю, и за то, что единороги — они… ну… священные, что ли. Светлые. Волшебные…

Единорог внезапно остановился, всхрапнул и мягко поднялся в «свечку». Я, крякнув, ухватился за тугие пряди над холкой и подправил положение корпуса. Зверь осел на задние ноги и повёл башкой назад. Тёмно-тёмно-лиловый взгляд кольнул меня пониманием. И единорог рванул вперёд. Если бы не предупредил, если бы он сразу так сдёрнул с места, то вряд ли я понял его желание, а так — стало ясно, что зверюга неспроста решила меня покатать. Конечно, неожиданное движение заставило мышцы сжаться в тугие жгуты, и тем потревожило места ран, запаянные Анной, но не долеченные до конца. Боль вызвала тошноту и желание прикусить язык, не более. Если бы носом пошла кровь — всё было бы хуже.

Но скачка была безопасной. Казалось, что никакие ухабы не заставят качаться корпус мифического животного. А его скорости мог бы позавидовать, наверное, и средненький гоночный мотоцикл. Уж как минимум, под восемьдесят мы шли. И это по пересечёнке! Однако бег единорога был настолько плавен, что в голове стала крутиться картинка встроенных в копыта рессор. Единорог стелился над землёй, и возникало ощущение нахождения на холке охотящегося хищника.

Передо мной, ровно в просвете меж двух мохнатых остроконечных ушей, словно в прицеле, возникли купола церкви. Единорог выносил меня к ней со стороны кладбища — откуда мало того, что вряд ли ждут, но и сам я вряд ли бы додумал появиться!

На полном скаку единорог внёс меня в густой высокий кустарник, где и остановился, словно наткнулся на невидимую стену — весьма прочную и тягуче-упругую. Весь корпус зверя — и меня на нём — бросило вперёд, а потом, замедляясь, повело назад. Мотнуло, конечно, знатно, но обиды не держал. Уж какие там обиды на боевого товарища во время операции! Пока зверь стоял, замерев, я перекинул ногу через холку и скользнул вниз, в переплетенье веток. Почувствовал, как обдало жаром и влагой — зверюга сильно запотел от непривычного труда. Я соскочил, потянулся, поправляя осанку.

Пока ориентировался на местности, единорог фыркал и задом наперёд выбирался из зарослей, в которые меня занёс. Выпутался из веток, ступил на чистую полянку и через мгновение растворился в воздухе: был — и нет! Иллюзия, да и только. Спасибо, Юрка!

Огляделся. За слабо заселённым сельским кладбищем высился живой забор из шиповника. Дальше начиналась территория церкви. Слишком далеко находясь, осмотреть её я ещё не мог, но вполне мог представить типичную геометрию: культовое строение по центру окаймлено множеством дорожек — от всех ворот к входам в храм. За церковью должен быть домик священника, а рядом с ним — огород. Ага, он как раз по правую руку мне, сразу за кладбищем. Замечательно. Ну, двинулись…

Я сделал пару глубоких вдохов-выдохов и подумал о змее. О мудрой серой змее, которая мягко и беззвучно скользит над поверхностью мира и не оставляет на земле ни следа, ни тени. Змея усталая и опасная. Змея гибкая и не помнящая о старых шрамах…

Скользить по православному сельскому кладбищу это не то что по какому-либо другому. Здесь скрыться особо не за чем — тонкие деревянные крестики да оградки по колено. Одно хорошо — кусты. На посадки всяческих полудиких растений сельчане не скупы — знают, что следить не придётся. Но и кусты те в степной полосе всё больше жидкие да низкорослые. Вот и приходиться скользить, едва блестя чешуйками на солнце. А солнышко катиться за полудень. И это хорошо.

Ворота кладбища огромны — для въезда телеги с покойником и входа провожающих строгими рядами по четверо. Возле запертых ворот буйная сирень — наверное, благоухает весной так, что и покойнику хочется подзадержаться на этом свете и надышаться ароматом. Наверное. Сейчас огромные листья пыльны и вялы — время цветения прошло. Возле кустов пружинисто напрягаю поясницу, почти вертикально выпрямляя корпус — теперь есть возможность оглядеться не из положения краба.

Церковь как церковь. Заброшенная, но ещё не разваливающаяся. Простое квадратное строение с куполом на световом барабане — всё под общий канон пирамиды. Трапезная маленькая, едва ль в четверть длины основного помещения, да и колоколенка тонкая, словно спичка. Явно, что церквушку ставили не в стародавние времена — тогда предпочитали большую монолитность и монументальность. Но при всём этом церковь оставляла благожелательное впечатление — возможно даже, в другое какое время и зашёл бы сердцем погреться. Теперь же очень не хотелось. Желание отпало, когда обнаружил застывшего, словно в «вороньем гнезде», в тенях светового барабана человека с винтовкой.

Второй неприятностью были посты. Всего на моей стороне храма я насчитал шесть человек. И, что хуже всего, именно человек. Адептов среди них не было… Сбывалась информация от Анны. Какой может быть подготовка обычного человека представление я имел — встречался, бывало. Но вот отсутствие в карауле Адептов корябнуло — неужто уровень умений этих ребят таков, что мастера им не нужны даже для страховки? Корябнуло и отпустило. Не до этого стало.

Вдоль стен церкви медленно и тяжело шагал я.

Именно я! Та же одежда, та же травленая шрамом рожа.

Я-другой шёл, с трудом передвигая ногами, так, будто после долгого боя. Механически — шаг за шагом в одном ритме.

А за мной такой же странной трудной походкой шагал Просо. Но не тот Женька, что сейчас сидел возле Анны, нет. А тот, каким он был ещё этим утром. Острый и тонкий, в синих джинсовых брюках и рубашке.

Вообще, кроме до жути странной ходьбы и отсутствующего выражения на серых лицах, ничего невероятного не было. Просто идут два тарха, явно идут на глупую смерть в лобовую атаку. Ничего необычного, если не то, что это — я и Женька.

Ай да Анна! Ай да веда!

Несколько человек сорвались с мест в сторону шагающих призраков. Пара командиров вытащили рации — доложиться.

Когда защёлкали выстрелы, я залёг ниже — от греха подальше. За стволами старой сирени видно стало не так хорошо, зато безопаснее. Пули кучно ударили в грудную клетку меня-другого, превратив сердце в фарш. Я даже вздрогнул, представив себе на миг, что попали в меня-настоящего.

Мой двойник медленно схватился за грудь и стал валиться вперёд — на одно колено. Попытался стрелять, но не смог. Неоружная рука опёрлась о землю. Всего секунда, и она безвольно подломилась, расслабляясь от умирания тела. Просо упал мгновением позже, с такой же мешаниной лохмотьев ткани и плоти над сердцем. Также попытался остановить падение и успеть выстрелить и также, неудачно.

Ай да веда! Такую профессиональную картинку смерти тарха сделала, что сразу чувствуется — знает она нашу породу, это самое «тархово племя»!

К упавшим очень быстро и совсем не дилетантски подбегали воины Крёстов. Подбегали, и становилось ясно, что они не понаслышке знают о возможностях тархов. Часть скользящих к трупам держала на мушке тела, часть — шерстила стволами по периметру. И только теперь я увидел настоящих тэра — открылось всего двое, но мне и этого хватит с лихвой. Серьёзные ребята, они находились в самом кубе храма, и вышли полюбоваться на работу своих учеников и подчинённых. Переговоры меж тархами мне не были слышны, но это и не требовалось — и так ясно, какие приказы могут быть отданы и какое объяснение дано. Иллюзия. Хорошо наведённая иллюзия. Но не дай небо её спутать с реальностью. И наоборот…

Из здания к тархам вышел вед. Пожилой и уставший от всего происходящего. Мужчина строгого лица и жёсткой вертикальной оси корпуса — человек, привыкший повелевать. Тархи одновременно опустили глаза перед высшим, выказывая послушание. Вед заговорил с ними, а я прикрыл глаза, обращая градиент внимания от зрения на слух. Нет сомнений в том, что слова высшего внесут ясность в происходящее.

— «Юла витает в прибрежье реальности и, вероятно, сам составляет иллюзии, что вас пугают… Не ослабевайте контроля… „Стирайте“ всё, что движется… Ждите Лок с Просо…»

Тархи согласно склонились, провожая уходящего ведуна и, когда он скрылся за дверьми, усмехнулись друг другу. Иллюзии их не пугали, их заботило только соотношение количества патронов, потраченных людьми на одну «мёртвую душу». Два коротких приказа и тархи вернулись в здание, не озабочиваясь происходящим за спинами. Дурной знак — они доверяли тем людям, которых подготовили. Настолько, что не стремились проверять быстроту и точность исполнения команд. Спустя мгновение, посмотрев на то, как споро прикрыли движение тархов младшие и как постовые прыснули по кустам, я осознал — в этом не было нужды.

Мать моя женщина. Сколько их там, говорила Анна? В общем, мне хватит…

Так. Я мягко повернулся на бок и краем взгляда поймал небо. Теперь можно подумать. Значит, веды тутошние Анну ещё не раскусили, если считают, что иллюзии создаёт Чуда. Радует.

Очень близко с лицом колыхнулся под тяжёлым кузнечиком стебелёк. Насекомое, почувствовав непрочность окружающего мира, спрыгнуло, и тут же стебелёк маятником качнулся назад… Я приоткрыл рот и позволил себе схватить и прикусить травинку. Надо ждать.

Я закрыл глаза и представил себе всё небо. Всё, которое не мог видеть. Небо бирюзовое. На его фоне белоствольные берёзы. Такое небо всегда было моей мечтой. Где-то под этим небом жило три важных для меня человека. Всего три — но это уже целая Вселенная. Мир, в котором я стал нужен. Возможно, всего лишь на одно действие — сегодняшнее. Возможно, только для того, чтобы горели дальше те, ради которых… Один из них — маленький мальчик, в котором есть самое важное для мира сегодня — простое желание детства, намерение света и звание человечка. И это Чудо сейчас…

Меня резко вздёрнуло, почти болезненно пройдя по глазам ослепительным светом. Несильных способностей тарха мне бы хватило, чтобы связаться с пацанёнком, но кто-то рванул почти уже начавшую создаваться связь. Владыки Крёстов? Нет — сам Чуда. И в краткий миг возвращения из поплывшей реальности я осознал происходящее, будто посмотрев сквозь тусклые уставшие глаза больного своей судьбой мальчика. Чуда держался. Чуда знал, что его не оставят, что его вытащат. И ещё — он словно издалека успокаивал меня, словно говорил, что тревожится не о чем. Что он видел сон, где его папа-снеговик взял на плот ещё и нас всех. Меня, Женьку и Анну. И этот плот донесёт волнами до берега. Главное — не отчаиваться.

Я сжал кулаки и выдохнул, избавляя сознание от постороннего.

Двое — я и Жаня — двигались к церкви со стороны дороги уставшей механической походкой. Они шли к церкви, суеверно обходя лежащие тела своих предшественников. И тренированно ушли вниз, когда от здания им навстречу ударили пули. На одно колено, рванув оружие и приготовившись стрелять.

Глава 17

Пузырек «озверина»

Был нужен один только миг — один, затерянный и почти неприметный меж двумя другими — прошлым и будущем. Один миг — начавшийся, когда уже притупилось чувство осторожности постовых, уставших от механических иллюзий, вторгающихся в зону охранения. Один миг — заканчивающийся тогда, когда тархи укажут на ошибку послушания своим ученикам. А будет ли этот миг? Анна на это надеялась. Наверняка потому, что лучше меня знала тех, кто сейчас охранял Чуду. И всё, что мне оставалось, это поверить веде и дать ей вести себя. Просто поверить самому, потому что заставить меня доверять она не могла.

Если бы охраной занимались одни тархи, то нужного мне мгновения, вероятней всего, я бы ждал всю оставшуюся жизнь! Но там, возле церкви, были люди, всего лишь люди.

На крыльцо вышел тарх. Спокойствие, которое распространялось от него, было свойственно людям обучающим, тем, кто состоялся во всём — в ведуществе, в любви, в отцовстве, в мастерстве дела и обучении младших. Тур молодой, не старше меня, но мощный по духу настолько, что чувство его Присутствия пробивало даже на таком расстоянии. Сильный противник.

Тарх кликнул кого-то из своих людей и отдал короткий приказ — человек рванулся за дом. Через пару минут оттуда, ровно покачивая боками на ухабистости неухоженной дороги, выкатился старенький брезентовый «уазик». Тарх на ходу открыл дверь и нырнул в кабину. Машина прибавила ходу и ушла за ворота в сторону дальнего края деревеньки, туда, где оставался Жаня. Сомнений не было — тарх ехал проверять, насколько хорошо идут дела по уламыванию строптивого ведомого.

Сердце кольнуло. Сильный тарх, ему Женька — на один зуб. А веда там не помощник — она без движения замерла надолго! И снова у меня шахматная вилочка, которой ничего не подцепишь. Юрка — тут, Женька с Анной — там.

Пора ожидания кончилась — через восемь минут тарх достигнет дома, а далее время, которое мне предоставляет судьба, зависит от мощности передатчиков Крёстов. При любом раскладе, десять минут — это минимальный период, в который ещё можно рассчитывать на эффект неожиданности. Во всяком случае, для людей.

Эта пара была по счёту уже неведомо какой. Я даже перестал считать, когда перевалило за десяток разнообразных умираний меня-другого. В какой-то миг даже смалодушничал и не смог смотреть, как добивают очередного «Просо» — «зеркалья» так достали ребят на охране периферии, что те покуражились, подстрелив послушно свалившуюся иллюзию и со смаком порезав пацана. Меня злая дрожь охватила, когда смотрел на вздрагивающее мёртвое тело.

И вот теперь снова шли мы — я-другой и его ведомый. И не было в охранниках территории той прыти, что не оставляла мне шансов в первый час моих наблюдений.

Раз! И я выкатился мимо кустов к дороге.

Механическая походка, которой я двинулся, была самой, что ни на есть, натуральной — подрагивали голени, от долгой неудобной позиции одеревенели ноги.

Всего в пяти метрах от меня шагал Просо. Ещё дальше впереди — я-другой.

Охрана Крёстов совсем обленилась. Мы трое — иллюзии и я — прошли уже зашли на территорию, уже прошли пол-двора! Уже до дверей храма — всего один рывок. И сквозь ватную глухоту слышны смех и разговоры охранников. Пустые и глупые. Дав подойти нам почти впритык к храму, спокойно и даже лениво охрана начала последовательный отстрел.

И — раз!

Внезапным броском вдоль земли — вперёд.

Скользкая острая тень…

Быстрое крыло охотящейся птицы…

Луч, разрезающий зрачок…

Успеешь увернуться?

Воронка! Разворот!

Уже провернувшись на твёрдой корке иссушенной земли, из тяжёлой обильной тени церковного купола с обеих рук в две точки пространства отправил ножи. Двое увернуться не успели. Кто успел — залёг, но мне стало не до них.

Второй рывок — на стреляющего с крыльца. Завалить клинком под кадык. Рывок настоль силён, что нож услужливо отпустил плоть, не жадничая и не ленясь. Тело упало на дверь и задёргалось от ударов — из помещения ударили выстрелы. На размышления и подсчёты времени не осталось — я рванул к мёртвому, налип, прижался, обнимая, словно самого дорогого человека. Дорогого — дороже некуда! Мгновения чувствовал, как сотрясается всё вокруг — от удара пуль снаружи и внутри здания, от бешенного ритма сердца, от напряжения работающих на пределе мышц. Вместе с мёртвым, им же, и мощью поданного вперёд корпуса сломал дверь внутрь. И вместе с ней влетел в зал. Падая на мёртвое тело и тут же кувырком уходя дальше, дальше, вперёд!

Моя сила — в скорости, в безостановочности!

В сумасшествии кружения успел приметить очертания, близкие к человеческим, и чуть размытыми от движения. Три. Нет! Нож сорвался с ладони в тот же миг, как закончилось вращение. Теперь только двое!

В зале оставался только один тарх. Всего один тарх и один человек. И темнота… После солнца, жарящего на улице, здесь оказалось темно и холодно. Разгорячённое мгновенными бросками тело будто окунулось в прохладу.

Обострилось ощущение смерти. Я завертелся волчком, распахнув руки шире, чем для самого дружественного объятия. В каждую вспорхнуло по пистолету. В правом — четыре патрона, в левом — пять.

Человек отлетел со второго выстрела. Убит, ранен — уже не так важно. Главное — затих.

Тарха не достал. Он меня, впрочем, тоже.

Патроны кончились, и я выпустил из рук бесполезные железки.

Тарх бросился первым.

Меня подхватило вихрем, подняло в воздух и отбросило на алтарь.

Подниматься я не стал. А усилил движение воронкой.

Ну! Я дальше, чем тебе кажется! Иди сюда!

Но он вместо рукопашной снова начал стрелять.

Посыпалось звонкое стекло от икон. Жужжаще зазвенело кадило, сминаясь от тупого удара. Состриженные выстрелами облетели золотистые кусочки тонкой бронзы оклада. Подкошенная свинцом рухнула мне под ноги свечка.

Пули прочерчивали пространство, не давая сделать даже движения от алтаря, так нелепо ставшего моим укрытием.

Вед появился неожиданно. Скользнул из подпространства и вскинул руки в знаке — в каком, даже думать не хочу! Сейчас как прилетит огнём или молниями!

Я схватил воздуха и бросился в сторону, под богато задрапированную тумбу. Спастись надежды нет, но вдруг этот вед не особо быстро перестроится?

В алтарь за моей спиной ударили пули и раздался резкий хлопок свернувшегося пространства. И тарх, и вед промахнулись.

В комнату влетел ещё кто-то — то ли человек, то ли адепт — возможности взглянуть не оставалось.

Тумба передо мной в мгновения ока исчезла с лёгким треском сжигаемого дерева. И сквозь ещё почти видимую тяжёлую ткань я щучкой нырнул в угол помещения.

Под самую большую икону этой церквушки!

Женский лик её был тёмен от времени, оклад почерневший от тысяч прикосновений, а краска треснувшая, словно набросили вуаль. Старая икона, намоленная.

Руки веда скользнули за мной, пытаясь поймать силуэт в замок меж пальцев. И по инерции набежали образ.

Я сжался, втирая в стекло и бронзу плечи, калеча их остротой хрупких защитников образа. И в глазах веда увидел расширяющийся ужас. Он уже понял, что сейчас произойдёт.

Магия тэра сталкивалась с магией веры людей. Воля веда — с волями сотен молящихся.

В его ладонях, сложенных в магическом жесте, появилась яркая искра. Она мгновенно расширилась, она стала сверкающим чёрным светом, бьющим во все стороны.

Яркие лучи трассировали от пространства света, свернувшегося в ладонях веда. Света настолько нестерпимого, что затмевающего всё вокруг. Переливающегося чёрным и белым, словно мыльный пузырь, предвещающий гибель миру.

Взрыв накрыл всё вокруг. Обратный, втягивающий в воронку эпицентра.

Сперва бросило спиной на икону, вдавив в её оклад, и тут же внезапной силой потянуло вперёд, туда, где только что полыхнул свет в руках веда.

Я схватился за оклад иконы до хруста, до боли. Но тело тащило неуправляемо. Попытался вздохнуть и понял, что из меня выкачивает воздух. Выкачивает кровь — она потянулась к точке взрыва, прилила к груди, плечам и лицу, заполнила все капилляры и разлилась в ткани, когда сосуды лопнули. Выкачивает силу — энергия сквозила через поры, заставляя кожу гореть холодным пламенем.

Но я ещё стоял. Смотрел на остро жалящий глаза свет. И держался против утягивающей силы.

Полетело из-за спины осколками разбитое стекло, привлечённое силой притяжения. Порезало.

Тянулся огонь неприметного ранее светильника, опалил длинным белым языком по щеке.

И внезапно перестало тянуть вперёд. Снова вжало в икону. Пошёл реверс. Сфера взрыва, случайно сделанная ведом, напиталась силой и теперь отдавала её в мир. Всю. Сразу.

…Пальцы мелко дрожали. Глаза не открывались, как не старался. Кровь липким заливала лицо.

Больно-то как, мать моя женщина!.. Везде больно. Словно кожу с живого сняли чулком.

Вот собственно и всё, что я успел понять за мгновение от очухивания до момента, как в шею, под левую скулу уткнулось дуло.

— Жив, что ли? — удивился кто-то сбоку.

Очень так нехорошо удивился, со слишком явной злостью.

— Жив, — коротко по-деловому отозвался человек надо мной, — Без сознания.

Нет, ребята, я уже в сознании. Но лучше сейчас без глупостей поваляться, чем сразу нарваться на пулю.

— Несите его сюда, — откуда-то из гулкости распорядился вед.

По голосу определилось — тот, который не так давно командовал тархами. Наверняка, именно его можно считать здесь ведущим — не ошибусь. Тот, кого отправили меня остановить — лишь средненький маг.

Интересно, а зачем меня «туда»?

Меня споро прихватили за подмышки и рывком оторвали от пола. Усилий, чтобы изобразить обморочное состояние, не потребовалось — тело просто не слушалось. Казалось, что всё, что оно мне оставило действующим под командованием сознания, так только органы восприятия. Но вот работали эти органы значительнее лучше, чем сейчас хотелось — тело ломило, свербило, опаляло болью… С трудом удавалось взять под контроль «привратника» чувства. Мне ещё Женьку и Юрку вызволять.

«Вернись!» — безучастное, казалось. Казалось, совсем куда-то в сторону. Казалось — без эмоций и чувств, просто так, уходящему в спину. Но вот вспомнилось сейчас и стало ясно, что держаться я буду столько, сколько будет нужно.

Меня мешком свалили в угол — искалеченные плечи больно стукнулись о стены. Холодом свело мышцы. Лишь бы «привратник» удержал маску!

Господи, как я собираюсь вытаскивать мальчишку? Собираюсь-собираюсь. Хоть ноги под себя собрать бы!

— Ребят покрошило в мелкую капусту. Стаса, Игоря, Сашку… — тихо поделился впечатлениями кто-то. — Всё в лохмотья. Узнать можно с трудом.

— Что ж этого не того?.. — недовольно спросил голос над ухом.

— Он под иконой был. Видать, ею и прикрылся.

— Что ж он такое сотворил, гад ползучий?!. Мага и двух тархов загасил, мать его в душу!

Ох, какая удача! Я даже чуть не прослезился от такого подарка судьбы — оказывается, взрывом накрыло не только меня и иллюзиониста. Хорошо! Спасибо за такую славную весть, ребятушки! Значит, тархов здесь осталось раз-два и обчёлся? Радует! Знать бы ещё, почто я ещё, по-вашему, жив.

— Мирт, приведи его в божеский вид, так, чтобы хоть зенки открылись… — хмуро распорядился вед, и я почувствовал приближение знича-целителя. Сомнений нет — этот быстро сообразит, что я дурака валяю. Я честно попытался открыть глаза. Не получилось. Кровь подсохла на веках — разлепить ресницы невозможно.

Знич долго не размышлял:

— Он в сознании. Водой облейте!

Спустя мгновение я стал не только мокрым, но и лихорадочно замёрзшим — меня с душой облили студёной водичкой. А в теле почти не оставалось силы, чтобы держаться.

Я собирался с силами и с трудом разлепил веки. Успешно. Правда, мир стал виден через решёточку кое-где так и не разошедшихся ресничек. Ничего — проморгаюсь со временем. И не такое бывало.

Трапезная. Вот, значит, куда меня принесли. И сбросили в угол.

Вокруг застыло пятеро — вед, целитель, двое тархов и человек-боец. Нет, шестеро… Юрка — на столе трапезной. Завёрнутый в неимоверное количество шерстяных одеял, он то ли спал, то ли был в том состоянии, которое намного глубже сна. Вед проследил за направлением моего взгляда и пожал плечами чему-то своему. Подтянул табурет и сел напротив меня.

— Говорить будем или сразу тебя колоть?

— На тему?

Отчего не поговорить. Особенно, когда так нужно потянуть время и обдумать следующий шаг. Хотя бы успею ножки под себя подтянуть, да ручки собрать.

— Кто ты. Откуда взялся. Чем угробил летящего. Что тебе вообще тут понадобилось.

Это были даже не вопросы. Просто наброски сюжетных линий для разговора. И за ответами на них явно последует либо развитие темы, либо её быстрый финал. Как минимум, стало ясно какого лешего я ещё жив. Любопытство — свойство умных и искренних. Любопытство — это риск, которого мудрый и осознающий себя в каждом своём порыве позволить себе не может. Так нас учили. На том я и прожил свою глупую и слишком бурную даже для тарха жизнь.

— Человек прохожий, — глухо протянул я. — Пацанёнка жаль стало…

Владыка вздохнул и пожал плечами. Он был готов отдать приказ меня убить, я был готов прыгнуть на ближайшего справа.

— Тамплиер, — Шёпот мальчика мгновенно превратил комнату в пространство предгрозового неба. — Не бойся, тамплиер. Скоро придут единороги…

Ведущий группы приподнялся с табурета, вытягиваясь всем телом в сторону Чуды. То, что так тихо, но отчётливо говорил мальчик, он не хотел пропустить. Был важен сам факт того, что Чуда пришёл в себя. Мальчонка держался в иной реальности не по желанию пленивших его ведов, а для того, сопротивляться, и теперь, из-за меня, оказался близок к нашей реальности. Там, где его могут выцарапать. Могут достать!. Чуда, Чуда! Что ж ты делаешь-то?! Уходи!

— Ты держись, тамплиер… Они скоро придут. Они придут и спасут нас.

Вед склонился над Юркой и долго рассматривал его едва трепещущие веки и дрожащие губы. Решал — насколько далеко мальчик отсюда.

Здесь, прорываясь сквозь барьеры сознания, лишь бред и желание, или вернувшаяся маленькая душа?

— Тамплиер — это ты? — спросил вед Крестов, обернувшись ко мне.

— Я.

В этот момент, и впрямь, ощутил себя рыцарем-крестоносцем — уже минуты три возясь с сознанием и телом, отрубая тонкое восприятие по корпусу, чтобы можно было двигаться, не ощущая боли. И желательно — быстро двигаться. Тело наливалось холодом воображаемых лат, последовательно надеваемых рассудком.

Вспомнилась внезапно картинка Чуды. Рыцарь в доспехах, вкручиваемый в воронку смятого пространства. У него ещё руки с мечом держались так, как я бы ставил их, защищаясь. Почти так, как пять минут назад. Тамплиер.

— Так, значит… — протянул иллюзионист, разглядывая меня, словно естествоиспытатель только что приобретённую мышку.

Я облизал лопнувшие губы — кажется, мне будет предложена судьба, которая ждала Жаньку.

— Жаня… Нет!

Чуда выгнулся дугой и выпроставшимися пальцами вцепился в одеяла. До белизны маленьких костяшек. До судорожной дрожи. До той грани силы, после которой сердце ухает в провал меж вдохом и выдохом. Голова мальчонки запрокинулась и начался припадок.

— Мирт! Стас! — В два коротких кивка вед распорядился, направив к мальчику и ко мне своих подчинённых.

Целитель мягким свечением рук силой налип к бьющимся плечам Чуды, а тарх демонстративно направил мне в голову ствол. Но что мне его жесты, когда на столе извивался Чуда!

По лицу Юрки текли слёзы, оставляя тонкие светлые дорожки на посеревшей коже, словно на древнем грабовом лике жуки-короеды. На изломанных губах появилась пена. Целитель мягким золотым светом отдавал в скрюченное болью и напряжением в жгут тельце силу, но лучше Чуде не становилось. Всё так же дрожало и выгибалось маленькое тельце, хрупкое и тонкое, словно одуванчик в жестокой руке.

Знич закрыл глаза и закусил губы, вкладываясь искренностью желающего дарить жизнь в бездну под руками. На его ладони опустил свои вед. Двойной свет даже до меня доставал теплом и покоем. Но… Тщетно.

Мне захотелось кричать, захотелось биться об стену, разбить головы всем, кто рядом и… Хотелось забиться в дальний угол и молить окружающих о спасении маленького существа, которое стало мне дороже жизни. И я ничего не делал. Два вихря под грудиной не находили выхода, потому что я его не видел.

Дверь сперва едва приоткрылась — ровно на пол ладони, — а потом со звенящим гулом от мощного толчка распахнулась. Четыре пули дали старт и финишировали в телах ещё до того, как она задребезжала, резко ударившись о стену. Тарха над собой я загасил сам — быстро и аккуратно — снизу вверх, без замаха пальцами в горло. Есть! Через секунду я уже перехватил его пистолет, а хрипящего добил выстрелом в голову.

Только потом посмотрел на Жаньку. Со всей нежностью ведущего и благоговением спасённого с креста.

Женька стоял, тяжело дыша и яростно оглядываясь.

В глаза мне бросилось его рубашка, с голубыми бесформенными пятнами по единому красному. Сплошной сюрр… Даже раны взглядом не нашёл. Хотя понятно, что так заливало не из пореза.

Жаня единым вздохом втянул воздух сквозь зубы и искренне потерянный взгляд перевёл с Юрки на меня. И обратно. По-видимому, никак не мог решить — живы ли мы вообще и кому из нас наиболее нужна его помощь. Вот и у него, оказывается, случилась в жизни шахматная вилочка не к столу. Надо бы не сидеть, пугая своей полудохлостью, а подниматься.

— Мать твою, Женя… — прохрипел я, собирая, наконец, под себя ноги и тяжко поднимаясь в раскоряку, словно с запредельным грузом на хребте: — Можно ж было целителя не гасить!? Юрку, по-твоему, я буду пользовать?

Жанька облизал губы и, подбирая под себя ручки и ножки, неуверенно осел возле двери.

— Жаня?!

— Нормально, — едва слышно отозвался он на мой неконтролируемый полузадушенный вопль. — Я сейчас… только отдохну… немного…

И закрыл глаза, откидываясь.

Глава 18

Большой лошадиный секрет

К Юрке, естественно, пошёл я. Просто сделал несколько шагов по кривой, огибая тела. Не брезгливость тому причина, а усталость — экономя подорванные силы, я шатался настолько сильно и так чудовищно медленно перемещал ноги, что показалось проще сделать пару лишних шагов, чем пытаться перешагнуть мёртвых на полу. К бегу с прыжками через препятствия я был не готов. Подошёл к столу и навалился на него — стоять ровно всё равно не было никаких сил. Мальчика всё ещё било. Хорошо, что куча одеял здорово смягчает удары и даже несколько задерживает движения. Но видно, что Чуда выдыхается — организм ребёнка не выдерживает такого перенапряжения.

— Жень?.. — Тихо, насколько мог, позвал я — если услышит, значит, уже почти оклемался для дальнейших действий. А мне нужна его консультация.

Евгений отозвался спустя секунды две:

— А?

— Говори, что делать.

— Ничего, — глухо ответил он. — Он уже отходит…

В первый миг меня пронзило холодом от макушки до пяток, заставив тело дрогнуть, потом дошло — Жаня говорил о том, что припадок кончается. С лёгким тремором я наложил ладони на жаркий лоб мальчику. Сосредоточился, будучи занят сложной задачей — отдать ровно столько, сколько могу, не больше, не меньше. Через полминуты подошёл Просо, встал рядом и медленно, словно под тугой водой, положил свои пальцы поверх моих. Упругие, горячие пальцы. Поддержка пришла вовремя — я уже начал ощущать, как меня через подушечки пальцев втягивает в жадную пропасть чужого бессилья.

— Целитель успел остановить худшее… — закрыв глаза для лучшей сосредоточенности при передачи силы, констатировал Жаня.

— Такое, ведь, часто с ним бывало, — с надеждой взглянул я на ведомого. — Ты же знаешь, как оно будет дальше?

— Он останется без сознания, обмякнет и, если повезёт, то через полчаса начнёт очухиваться, — ровно ответил Евгений.

Отлично! Главное, чтобы «повезло».

— Как ты сюда попал?

Я оглядел окна трапезной — кажется, с обеих сторон приближались гости.

— На машине, — коротко отозвался он.

Сразу вспомнилось, как от дома отчалил старенький «УАЗик», унося тарха и человека к дому, где оставались Жаня и Анна. Посланные должны были проверить, как дела у «Тура Лока»… Что ж. Проверили. Судя по всему, сейчас где-нибудь рядом с ним лежат. Хорошо, что Жанька нашёл в себе силы, чтобы привести сознание в норму. Моё уважение почти переросло в восхищение.

— Пятеро, — предположил я, косясь на окна.

— Пожалуй, — равнодушно ответил Просо, даже не оглядываясь.

Интересно, он так мне доверяет или ему уже всё равно?

— Готов? — я не сомневался в нём, просто хотелось услышать ответ вслух. Иногда за простым подтверждением готовности стоит больше, чем за признанием в ведомстве.

— Готов, — он даже не повернулся в мою сторону. — Кто несёт?

Этим вопросом он словно теплом души прикоснулся напрямую к сердцу. Если выживем — отблагодарю за доверие и принятие статусов. Сейчас времени просто нет.

— Состояние? Патроны?

— Не фонтан, — ответил он, убирая руки с моих.

Чуде он больше отдавать не в силах. Я, в принципе, тоже. С трудом отрывал примагниченные ко лбу мальчонки пальцы. Прислушался к себе. Тело жило самостоятельной жизнью. «Привратник» сделал почти нечувствительным к боли, но и погасил возможность контролировать потоки энергий. Теперь восстановление можно будет запускать только после боя. Пока на это не хватит сил.

Жаня, шатаясь, прошёлся по периметру комнаты, собирая оружие с трупов. Я осмотрел перешедший мне по праву выжившего пистолет. Замечательно. Магазин полон под завязку — видать, этому тарху работать сегодня ещё не приходилось. И уже не придётся. Женька положил на стол ещё три ствола и начал перебирать. Темп его движений мне не понравился.

— Отлично, — я то ли кивнул, то ли нервно дёрнул башкой, оглядывая арсенал. С этим, действительно, можно чувствовать себя богачами.

Целое сокровище для выживающего — надёжность соломинки.

Зазвенели стёкла. Рванули вниз мы одновременно. Одинаково подхватывая Чуду на руки и ногами вышибая ножки стола. Стол рухнул вертикально, загораживая нас от противников, и отлетел ближе к окну. Создать фантом движения для двоих было сложно, но я честно попытался, ещё в полёте- хрен знает, как вышло, через секунду проверим. Упав на спины, на мгновение запутались в обилие одеял. Движение разрыва и — свободны. Головы оказались настолько близко, что не посмотреть в глаза друг другу невозможно. В глазах Жаньки плескалось отчаяние. Если не дать ему сейчас возможности куда-нибудь его деть, я останусь без ведомого. Тьфу! Не о том думать надо, эгоист чёртов! Я подхватил Юрку на полдвижения быстрее Просо. Руки Женьки скользнули, корябнули по тряпкам.

Ужё откатываясь в угол комнаты, чтоб упредить отчаяние стража, крикнул:

— Я несу!

Не сказать, что взял на себя самое тяжёлое. Но освободил душу Женьки от отчаянья и сомнений. Он сможет двигаться свободно и яростно и не будет бояться за Чуду, пока тот в моих руках. Хотя раньше я и подвёл его на озере Страха, но теперь — другое дело!

Просо подхватил два ближайших ствола и ушёл больным дискретным перекатом в другой угол комнаты, ближе к выходу. Посмотрел на меня исподлобья и яростно ощерился — словно тоже попросил поверить в него. Квиты, пацан. Пошёл! Он мгновенно нырнул в проём, за которым темнел сумрак основного зала церкви. Сразу начал отстреливаться. И — раз. И — два. И — я длинным броском пересёк комнату, прикрываясь уже изрешечённым столом. Прижался к стене, стараясь помягче устроить на руках Чуду. Он завозился, видимо, то ли очухиваясь, то ли снова начиная биться.

— Тихо. Тихо, малыш, тихо, — зашептал я.

— Они здесь… Идите к ним!

Голос у Юрки был дрожащим, сказанное смахивало на бред, но я поверил. Сразу и безоговорочно. Так же, как всего три секунды назад Просо.

— Единороги! — Захрипел я в проём, ориентируясь на жёсткие щелчки выстрелов. — Иди к единорогам, Просо!

— А дальше послать не мог? — язвительно отозвался он откуда-то из тени и тут же сменил место положения.

Я замялся, понимая, что давить на него нельзя, а рваться вперёд с Чудой на руках — самоубийство. И тут же услышал вопль за пределами здания. Он прервался глухим мощным ударом и перешёл в предсмертное хрипение. Где-то завизжала взбешённая лошадь.

Я не увидел — почувствовал, как Просо рванулся на крыльцо. И снова: и — раз! И — два! И — я вылетел в зачищенный зал церкви. Будучи сейчас с Юркой на руках, я вынужден был идти следом за идущим первым. Сур шёл за тисом. Вот так мы с Просо поменялись местами.

Картина умопомрачительная. Голов тридцать белоснежных зверюг с витыми рогами во лбу беспокойно перетаптывались возле церкви. На земле всем места не хватало и несколько тонкокостных единорогов приплясывали на подрагивающих крышах двух ближайших сараев. Словно в детской сказке. Одно только режет сердце отрицанием сказки. Парочка злых жеребцов «раскатывала» по почти вдрызг разбитому «УАЗику» последнего оставшегося в живых тарха. Воин, уйдя в глухую оборону, пытался выжить — он вращался по поверхности машины, стараясь отвести по касательной бешеные наскоки животных. Единороги с визгливыми всхрапами нападали на человека то с одной, то с другой стороны, мощными боками втирая его в железо.

Какой-то доли силы человеку не достало, и он оступился. Жеребцам этого было довольно — они сбили тело и почти одновременно опустили копыта. Тарх оказался хорош — одним запредельным усилием он рванулся под днище автомобиля. Единороги бешено бросились на машину, пытаясь её опрокинуть и достать спрятавшегося под ней — «УАЗ», сотрясаясь и роняя последние стёкла, отлетел метра на полтора, но не перевернулся, лишь пропахав колёсами полосы на пыльной земле. Со своей точки я хорошо видел, как боец, трясущийся в лихорадке предела, сдвинулся за машиной и теперь пытался подтянуть к корпусу сломанные конечности. Он был изувечен и явно больше думал о том, как выжить, чем о том, как добраться до нас.

— Не надо! — Попросил я. Тихо, почти для себя. Жеребцы услышали. Прекратили наскоки, встали, широко расставив передние ноги, склонили здоровущие шеи почти до земли и совершенно не по-лошадиному завопили, посылая прощальный яростный ор противнику. Тарх вжался в землю, подбирая под себя руки и ноги. Бешено тряхнув огромными хвостами, жеребцы отошли от машины. Человеку из-под неё деваться было некуда — острые копыта пылили по всей земле вокруг.

Как Просо валится с ног, я скорее почувствовал, чем услышал. Обернулся. Жаня не потерял сознания, просто колени подогнулись и, мешком опустившись на землю, он так и застыл с подтянутыми под себя ногами, опершись на оружную руку и устало уронив голову. Ровно также, как это было полчаса назад в иллюзии, наведённой Анной.

Дойти до него я не успел. Белый жеребец, легко перебирая копытами, подбежал почти впритык и повернулся боком. Покосился огромным глазом — мол, понял?

Дык… Что ж здесь непонятного!

Приподнял Чуду на руках. И тут же от дурноты и головокружения едва не заплетались ноги. Благо успел взяться за холку коня, а тот мягко подкатил свой бок под моё шатающееся тело. Я с трудом забросил маленького, но ставшего весьма тяжёлым, веда на коня. Сразу полегчало. Даже самостоятельно сел на спину единорога. Это ничего, что прямую осанку удерживать не удаётся, сойдёт и так, всё ж не в конкуре участвую! С трудом снова поднял к груди бессознательного Чуду и неприятно поразился теплу — у мальчика температура поднялась едва ль не за сорок. Надо делать что-нибудь. Уходить подальше и что-нибудь делать…

Отсюда, сверху, стало хорошо видно, как тяжело поднимается Жанька. Он с трудом встал на ноги и, пьяно шатаясь, опёрся на подошедшего жеребца. Потом, последовательно перебирая руками по шерсти, добрался ладонями до холки и спины. Вверх поднимался одним жёстким рывком, предчувствуя, что на большее сил может не хватить. Животом повиснув на спине единорога, он некоторое время давал отдых напряжённо гудящему тело и, лишь затем перебросил ногу. Когда, садившийся верхом Просо, усилия движение, больно дёрнул зверя за гриву, тот всхрапнул, забрасывая голову, но остался на месте, сохранив положение корпуса. Жаня, как и я, не смог выпрямиться, просто обхватил руками коня за грудь, почти полностью опустившись на холку. Я ощутил, как нервно сжало горло, когда увидел, что по белой лебединой шее единорога стекают капельки крови. Стекают быстро, не сворачиваясь, не завязая в густой гладкой шерсти, и падают на правое переднее копыто. И только теперь увидел рану. Кровавое месиво в плече под ключицей. Судя по дёрганым движениям, пуля тело не покинула, оставшись где-то под лопаткой.

Единороги мягко зашагали со двора. Сначала приятное укачивание, но вскоре начало мутить. Лавиной белых спин нас окружило со всех сторон. Каскадом табун выбежал в ворота и начал набирать скорость. Направление движения — подальше от всего и всех, в степь.

— Куда? Ёмть, — почти клюнул я носом в волнорез белой шеи, — Зачем так быстро?

Но единороги продолжали наращивать скорость. И за равномерным топотом множества острых копыт я услышал приближающийся рокот автомашин. Обернуться сил не было. Явно, что автомобилей штук шесть, явно, что идут они за нами, явно, что столкновения мы не переживём. Я закусил губы и посмотрел на Просо — его конь бежал в общей массе вровень с моим. Женька вернул мне взгляд и чуть заметно скривился — у него тоже сомнений не оставалось.

— Быстрее, хорошие мои, быстрее, — зашептал я, хотя белогривые в понукании не нуждались.

С каждым следующим метром всё сильнее ощущалось растущее сопротивление жаркого ветра. Но рокот со спины всё равно нарастал.

Внезапно стена белых спин перед нами распалась — единороги, идущие во главе табуна, в два потока ушли в стороны и стали разворачиваться. С немым пониманием происходящего я смотрел, как злые молодые жеребцы уходят туда, откуда гремело приближающееся железо. Нашёл в себе силы обернуться. Шесть джипов-иномарок споро шли нам в след. Навстречу им, бешено взвизгивая и всхрапывая, летели единороги. А рядом с нашими конями осталось не больше десятка собратьев. Единороги сами разделились на стражей и тех, кто будет прикрывать отход.

Просо бессильно ткнулся в шею коня, и в тот же момент я понял, что гул на краю восприятия, который непозволительно длительное время не мог идентифицировать, — шум вертолёта. Я дёрнулся, когда звери резко поменяли курс, единой лавиной уходя влево. Сначала обдало тёмной тенью, только потом почти над самой головой проревел зелёный борт. Промахнув мимо нас, не сбавляя скорости, крутым виражом развернулся и вновь нацелился.

Единороги, теперь прикрывающие нас со всех сторон, не ломая строя, резко повернули назад, к церкви, чтобы уйти из-под второго захода боевой машины.

А впереди шёл бой. Бойня. Во времена последней мировой войны было такое — верхом да с шашками наголо на танки. Ныне — нечем не отличалось — ни нелепостью, ни яростью, ни болью.

Единороги бились о машины, били в машины, зло бодали стёкла.

В один из джипов с одной стороны сразу врезалось два жеребца — оба рухнули, промяв двери и обрушив стёкла внутрь. На миг джип встал, заглохнув.

Одну из машин, бросившись в лоб, остановил крепкий ещё седогривый старик, пробив рогом окно и убив водителя, безвольной тушей с поломанным позвоночником накрыл лобовое.

Ещё один автомобиль встал под атакой с нескольких сторон. Один из единорогов оказался смят бампером и машина, налетев передними колёсами на тушу, на секунду зависла в воздухе, оказавшись днищем на мёртвом теле.

Единорог, врезавшийся в лоб четвёртого джипа, пролетел над крышей и мёртвым рухнул где-то за ней. Водителя и пассажира рядом с ним прижало к креслам сработавшими подушками безопасности.

Этого времени хватило, чтобы остановившиеся машины со всех сторон оказались окружены яростными жеребцами, бодающими и лягающими окна и двери, просовывающими головы и кусающими находившихся внутри людей. Только теперь послышались выстрелы.

Две оставшиеся целыми машины, окружённые вдохновлёно и яростно летящими рядом зверюгами, ловко маневрируя, неслись к нам. Зло щёлкали выстрелы, единороги рушились, многие целями последних бросков выбирали джипы. Машины било из стороны в сторону.

Вертолет, снова промахнувшись, сделал разворот и понёсся уже не на табун, а рядом. По земле часто забили пули. Автоматчик старался не задевать ни единорогов, ни их седоков. Яснее ясного — предупреждение. И вроде бы уже селезёнкой чую, что проиграли, что не пройдёт и минуты, как большую часть животных покрошат с вертолёта, а нас тёпленькими возьмут тархи с машин, но хочется ещё драться, лететь, спасаться.

Вертолёт ушёл вперёд и, демонстративно развернувшись перед нашими носами, опять понёсся в лобовую, — единороги единым порывом завернули вправо. Я от рывка дёрнулся, ругнувшись сквозь стиснутые зубы, а, вот, Просо не удержался. Он вскрикнул от боли потревоженного тела и безвольно повёл руками по воздуху, пытаясь найти опору. И упал. Он так медленно слетал с коня, что мне показалось, что время остановилось, заключённое в воронку веда. Но это была не магия…

Жаня рухнул вниз, и кони за ним смешались. Один, спасая от копыт упавшего человека, взвился в воздух, и приземлился где-то в стороне, высоко подкинув задние ноги. Следующие за ним единороги ринулись в стороны от удара, врезались в окружающих, сшибая друг друга. Кого-то сбило, кого-то накрыло копытами, кого-то выбило из строя. Просо остался лежать на земле нетронутым. Там, куда неслись машины…

— Стой! — Бешено заорал я. Страх за потерянного ведомого оказался весомей всего иного, что жило в сердце. — Назад!

Единороги одновременно ещё круче подали вправо и пошли на круг, приближаясь к лежащему без движения человеку. Сверху загудели винты — вертолёт, опередив нас и сделав ловкий поворот, зависал теперь над Просо.

Только не стреляйте, архангелы, только не стреляйте — Небом прошу!

Сдаюсь, мать вашу! Сдаюсь! Только не добивайте!

Единороги стали переходить на рысь… на шаг… и останавливались возле лежащего на земле.

Я с трудом перекинул ногу через спину единорога и свалился вниз, так и не выпустив из рук бессознательного Чуду. Опустил его на землю возле нервно пляшущих копыт и, шатаясь, шагнул к Просо. Спиной почувствовал, как полукругом рядом с лежащим маленьким комочком гордого и отважного Повелителя Единорогов Танистагора встают его белоснежные подданные…

Евгений лежал на спине. Руки широко раскинуты, словно он пожелал обнять необъятное. В лице ни кровинки. Словно восковая маска. И нет дыхания.

— Жанька!

Я рухнул на колени рядом, приподнял и притянул голову ведомого к себе. Сивые волосы запёкшейся кровью спутанные в колтун легли мне в локоть, лишь лёгкий пушёк на висках затеребило ветром.

Сосредоточившись, я отдавал силу. Те крохи, что оставались, те крохи, что мог наскрести в себе. Возвращая к жизни тиса.

Подъезжали джипы — я не оборачивался.

Садился вертолёт — я молча смотрел на бледное лицо.

Кричали, звали жеребцы — я слушал неровное дыхание.

Подходили люди и исчезали единороги — я смотрел, как уставшее сердце вспоминает о том, для чего стоит жить. Я видел только этот рваный ритм и слышал только это тепло в ладонях.

Тархи рассредоточились быстро.

Двое шагнули ко мне за спину, к Чуде. Я дёрнулся, одаривая яростным взглядом, но старший из тархов развёл ладони, показывая, что безоружен. И я сник. Не было у меня сил против такой мощи. Такого, как этот, я не смогу остановить теперь.

Двое за моей спиной завозились с Чудой, пытаясь восстановить мальчика и привести в чувство. Полукругом возле нас встало с десяток тархов нехилого уровня. Несколько побежали встречать вертолёт. Эти люди производили впечатление серьёзных и заинтересованных. До дрожи меж лопаток не хотелось думать о том, что может произойти дальше. Блуждая потерянным взглядом, наткнулся на глаза, горящие холодной яростью — один из тархов прожигал меня своей ненавистью. Кто он? Что ему от меня надо?

— Карикадор! — захрипел у меня за спиной Чуда.

Я обернулся. Нервно и резко, не успев сообразить, что этого достаточно, чтобы расстаться с жизнью. Но тархи, нас окружившие, нервами оказались крепки и по пустякам не дёргались. Это позволило вздохнуть свободно. Ещё большее облегчение я испытал, увидев, что Юрка лежит на руках пожилого адепта, по-отечески его укачивающего. Этот человек не желал ему зла. Конечно, это не значило, что он не убьёт его по приказу, но… Надежда пустотой и усталостью заполняли мой корпус, и плечи наливались странной тяжестью, опускаясь всё ниже… В глазах потемнело и я отключился.

…Сила! Я обернулся. Гул вертолёта стих, винты вхолостую взбивали воздух, медленно сбрасывая скорость. От борта шёл Тур. Нет, от него шагало трое, но мне стало видно только одного, центрального — именно его. Невозможно спутать, но всё ещё хотелось надеяться и молиться. Огромный тёмный силуэт, словно провал в пространстве. До сих пор, не смотря на возраст, он собственными руками способен раскрошить череп любому зарвавшемуся неприятелю. Например, мне.

— Карикадор… — Потерянно шептал Юрка у меня за спиной. А на руках медленно приходил в себя Просо — он, как я, как Чуда, как замершие тархи вокруг, чувствовал исходящую от приближающегося угрозу непреодолимой силы.

— Великий! — По мере придвижения Ведущего Тура тархи расходились в стороны и склонялись в традиционном поклоне.

Он прошёл внутрь охранного круга и внимательным взглядом не дряхлеющего в свои восемьдесят воина, осмотрел окружающее пространство. Ему ничего не докладывали — он предпочитал делать выводы сам. И эти выводы редко оказывались ошибочны.

— Приветствую, Борислав! — Наконец, произнёс он, даря мне знак уважения и не оставляя надежды. «Приветствую!» — это совсем даже не «здравствуй!». Я откашлялся, чтобы неуважительно не сипеть натруженной глоткой и ответил:

— И тебе долгих лет, Константин Великий!

Глава 19

В гостях у Вороньего Царя

Он был больше, чем человек. Больше, чем Тур. Даже больше, чем лучший.

Константин Великий. Легенда. Последний из сильнейших. Носитель огромной силы и наследник почти неограниченной власти. После того, как рухнул в междуусобице Сход Храмов Тэра, погибло большинство сильных воинов на этой Земле. Почти все наставники, обладающие силой предвидения и изменения реальности, сгинули бесследно. Воинов, оставшихся в живых, разбросало, связи порушились. Те, что остались в деле — либо, как я, ушли в одиночное плавание, либо стали собираться в группировки. И ничего удивительного, что после падения Схода и самороспуска Школ, не нашлось более притягательного сосредоточья, чем Великий. Самая большая группировка в России. Всё остальное, что существовало и существует — лишь осколки былого величия Схода Храмов. Великий — последняя надежда на его восстановление.

— И тебя приветствую, Просо из Ками-нэ, — обратил благосклонное внимание на ведомого Константин.

Женька сам виноват — вместо того, чтобы валяться в спасительном забытьи, он подтянул непослушные колени и, свалившись на левый, нетравмированный бок, попытался встать. Ему это всё никак не удавалось и я, скрепя сердце, помог. Спустя пару секунд уставший от напряжения Евгений сидел рядышком в аналогичной моей позиции. Хорошо известной всем — позиции послушания. А как ещё прикажите разговаривать с тем, кому и старшие Туры в ноги кланяются?

— И тебе привет, Великий, — сплюнув кровь из натруженной глотки, хмуро отозвался Жаня.

— Я смотрю, вы сегодня не в духе, — усмехнулся Константин, оглядываясь.

Подошёл к нам и, скрестив ноги, опустился на землю. Удобно устроился и внимательно оглядел нас сверху вниз. Во-первых, потому что рост позволял, а, во-вторых, потому что и я, и Просо сидели, согнувшись, оберегая побитые тела. Да и просто сил не оставалось выпрямиться.

— Сколько же вы народа положили?

Я пожал плечами. Хватало дел и без того, чтобы считать!

Просо даже головы не повернул. Это меня радовало. Любому младшему, пока к нему непосредственно не обращаются, лучше во избежание держать рот на замке. И хорошо, что пацану хватило ума понять это.

Константин хмыкнул.

— Кресты, конечно, особо подготовленными бойцами не отличаются, но всё ж мясорубку вы затеяли знатную. А уж моих людей трогать было необдуманно.

Мы синхронно не отреагировали. Пусть говорит, что хочет. Желает восхищаться прежде, чем отправлять на тот свет — его воля. Желает высказать неодобрение — пожалуйста.

Великий опять не ошибся в выводах и перевёл взгляд нам за спины. Почувствовав его взгляд, воин с ребёнком на руках поднялся и, осторожно ступая, чтобы не растревожить больного мальчонку, подошёл к своему ведущему. Присел рядом и протянул Чуду. Юрка спал. Его лицо ещё оставалось искажённым маской страдания, и от тела шёл жар, но по тому, как порозовели щёки и лоб покрылся испаренной, становилось ясно, что кризис миновал.

Я незаметно выдохнул. Хоть у одной жизни остался шанс выжить и восстановиться!

Мы с Просо одинаково хмуро наблюдали за тем, как Великий сосредоточенно диагностирует состояние Чуды. Аккуратно, одним пальцем, проводя над зонами истечения энергий и пробуя их на цвет и насыщенность. И на каждой зоне закрывая бьющий поток, ставя преграду иссякающим ручейкам. Наконец, Константин открыл глаза и отнял ладони от мальчика. Некоторое время сидел молча, смотря сквозь окружающих. Возможно, на далёкий горизонт чужой реальности… Лицо, казалось, нисколько не поменялось, сохраняя всё ту же маску сосредоточенности, но потухший блеск глаз выдавал скрытое напряжение. Что-то неявное, невидимое нам, произошло в этот момент. Важное, недоброе, неожиданное.

Константин вышел из состояния созерцательности и неожиданно по-стариковски вздохнул. Тихо распорядился:

— Вколите коктейль для восстановления. Ему не помешает.

Пожилой мужчина с мальчиком послушно унёс его к вертолёту, к медицинским препаратам.

— Как он? — Неожиданно спросил Просо.

Не сдержался, ясно дело…

Константин пристально посмотрел на Жаньку, так, что вогнал бы любого тиса в краску смущения! Но Просо лишь отвёл глаза. Сильная кровопотеря и запредельная усталость заставили его выйти за барьер вежливости. Но прощения от Великого ждать бессмысленно. Тис не должен задавать вопросы без разрешения. Тем более так наглеть в разговоре с Великим! Я дёрнулся, понимая, что произошедшее во многом — моя ошибка. Этот вопрос должен был озвучить я.

— Великий будет любезен…, сообщить нам о состоянии… нашего подопечного? — протягивая руки вверх-вперёд в жесте покорной просьбы, спросил я. Одного вдоха на всю фразу не хватило. Я, что, настолько плох?

Константин отвернулся от ведомого и кивнул мне, почти как равному:

— Малыш весьма истощён, но смертельных последствий выброса я не вижу.

— Какого выброса?

Мне стало нехорошо от какого-то смутного предчувствия. Кажется, я уже когда-то слышал это слово.

Константин, хмурясь своим мыслям, отозвался не сразу:

— Выброса личной реальности.

Просо и я застыли в неподвижности, одинаково настороженно смотря на Великого. Константин оглядел нас, словно впервые увидел. И, поморщившись, объяснил:

— Чтобы спасти вас и себя, мальчик вырвал свою личную реальность и вытащил её в существующий мир. Это колоссальный труд. Потратив столько энергии, он оказался немощен. Но обеспечил вам серьёзную поддержку.

— Единороги, — заплетающимся языком озвучил Жанька.

Великий продолжил:

— Крёсты пугали его и потому обратно сам вернуться он не мог. Но вырвал кусок своей души, бросив вам на выручку. Образно говоря, отрезал себе лапу, чтобы вырваться из капкана. Теперь у него нет этой лапы, нет вырванной из груди реальности, и нет сил её подпитывать. Мальчик надорвался. А жаль. Его потенциал был наивысшим на сегодня. Если бы не глупость Крестов… — он откровенно поморщился.

— Так он теперь… — Евгений дёрнулся, замолчал на миг, напоровшись на холодный взгляд Великого, но тут же, преодолев себя, продолжил: — Не имеет силы?

— Он надорвался, — отрезал Константин. — Его потенциал исчерпан. Возможно, он всё же восстановиться, но вряд ли поднимется на уровень посредственного веда.

— Значит, он вам не нужен? — С глупой надеждой или с тупым упрямством продолжил Жаня.

Его заметно лихорадило, пальцы не могли остановиться на коленях, отбивая мелкую дробь, губы кривились и подрагивали.

Константин пожал плечами:

— Теперь и такой — нет. Но лучше для мальчика будет вернуться в Храм, под защиту знающих целителей и для дальнейшего обучения от хороших ведов. Я это могу ему дать. А вы — уже нет.

Просо повесил голову и исподлобья взглянул на меня. Мне нечем было поддержать его. Намёк Константина бил прямо в сердце своей прозрачностью, и объяснений не требовалось. Он прекрасно знал, что так, как сегодня мы, оберегают только дорогое, любимое, родное. И понимал — Юрка дорог нам. И ради его жизни мы откажемся от него, отдадим его, зная, что там, у Великого под рукой, он будет всегда защищён. Мы готовы на это. Именно потому что — дорогое, любимое, родное…

Теперь можно было подумать и о себе.

— Что будет с нами? — спросил я.

Константин задумчивым взглядом окинул горизонт. Светлая даль степи казалась залитой солнцем от края до края. Янтарными разводами свет струился над зелёной травой. И яркое высокое небо обнимало мир, как в последний раз.

Потому что всего в двухстах метрах от нас стояли покорёженные машины, я и чувствовал, что от них пахнет болью. Чувство Присутствия смерти давало о себе знать. Ни один тур не простит потери своих людей.

Пока он думал, я успел просчитать возможные исходы, прочесть пару молитв и даже внутренне попросить прощения у всех, кого придётся оставить на этой земле. Вспомнил Дарью и Наденьку. Ждёт ли меня Сашка на Мерцающем Мосту? Встречусь ли с Сергеем или мы отпустим друг друга хотя бы Там?

Константин задумчиво почесал костяшки на правой — когда-то сломанной — ладони и неохотно отозвался:

— Вед у Крёстов был моим человеком, Борислав. Троих сейчас поломали ваши коняги. Ну и старую кровь между нами не смоешь. Тура Сергея я вводил в сан.

Всё сказано. Шансов не оставалось.

— Какая кровь?!

Женька вскинул на меня пронзительно отчаявшиеся глаза. Да, пацан, есть такое дело. Когда-то я убил тура, который служил Константину Великому. Впрочем, началось это намного раньше — когда Сергей решил, что пора растоптать всё, что его ценного в моей жизни. Или ещё раньше — когда я убил его младшего, тогда ещё совсем молодого и по-юношески резкого. В общем, теперь уже неважно. Просто меж нами кровь. Это случилось задолго до нашей с тобой встречи.

Женька уронил лицо в руки. Прости, пацан.

Что ж, главное — Юрку заберут и сделают его жизнь безопасной и мирной. Хоть это радует. Это, да Анна, оставшаяся в доме.

— Таким образом, отпустить меня ты не вправе. Законы Чести писаны не нами, не нам их менять, — понимающе кивнул я Великому. — Но вот к Евгению из Ками-нэ, как мне кажется, у тебя нет особых претензий?

Константин посмотрел на меня внимательно и задумчиво поинтересовался:

— А не наглеешь ли ты сверх меры, тарх?

Но меня с пути так просто не свернуть! Склонив голову, что принял комплимент, я продолжил:

— И, значит, ты не будешь против, если он живым покинет тебя и твоих людей.

Женька вскинулся, запоздало сообразив, о чём идёт речь.

— Буду, — подумав, ответил Константин.

— Великий… — я был готов напрямую просить о милости.

Константин развёл руками, словно показывая, что не всё в его власти, и усмехнулся:

— Просо — глупый и наглый щенок. Но ты-то тёртый тарх, Борис, ты же не будешь скрывать, что он — тис? Не младший, не ведомый, а именно тис. Правильно, Борислав?

Я сглотнул и кивнул. Не буду скрывать. Потому что помню традиции и правила школы: с надетым поясом срабатывает магия тисов, и прошлое перестаёт иметь значение для них, меняя душу и сознание. Но главное — списываются все долги. Жизнь начинается с начала.

— Школ тисов почти не осталось, — задушевно вздохнул Константин Великий, — Насколько знаю, лишь одна на Алтае сохранилась и пытается ещё дрессировать молодняк. Но неизвестно пока, насколько качественными будут её выпускники. А так свободных тисов в рабочем возрасте и хорошей форме — может, единицы! Да и то, как правило, скрываются. Искать замучаешься. А Просо уже прирученный и воспитанный. То, что подчас срывается и глупости делает — так то лечится хорошей поркой. Отдам его сильному Туру — всем от этого будет лучше. И сам пацан успокоится, как будет пристроен за сильным ведущим, и мне прибыток в отряде. Так что, если опоясал — простись с ним и прости его за всё. А коли нет — просто отпусти. Я забираю!

— Чёрта-с-два! — сквозь зубы выдавил Женька. И взглядом ярости ожёг Великого. Выпрямился, стремясь статью и напряжением мышц показать, что не дастся под чужую волю.

Да только Константину это, как комариный писк. Он лишь благодушно усмехнулся, и, не скрывая заинтересованности во взгляде, полюбовался фигурой тиса. И я вполне понял Великого. Есть на что смотреть, когда вот так, практически перед гибелью стоя на краю, гордо выпрямляются и смотрят непримиримо. Надломленная красота силы! Напряжение момента.

Женька, осознав, что его осматривают, словно перед покупкой, вспыхнул и демонстративно сплюнул в сторону Великого.

Я внутренне взвыл. Ой, дурак-дурак… Вот этого делать было нельзя!

— Жанька! — резко одёрнул я и почувствовал, как начинает вылезать в словах припозднившееся бешенство. Одновременно с ним, занимался и страх — пацан лез на рожон, уже не владея собой.

— Не командуй — не опоясал! — отшил он.

Бешено тряхнул головой и зло посмотрел на меня.

Ему казалось, что старший товарищ по бою его предал. Дурак! Я тебя спасаю!

Но сказать или сделать что-то я уже не успел.

— А что не опоясал — так это хорошо, — улыбнулся Константин и поощрительно кивнул своим подчинённым: — Взять!

Когда двое отделились от группы и шагнули к Просо, тот уже откинулся на спину, выбрасывая из-под себя ноги и вытаскивая два ствола. Как только сохранил при себе! В одном — две пули, в другом — одна… Как раз по одной двум исполнителям и Константину.

Время потекло вяло, словно холодный кисель с ложки.

Как ещё я мог защитить Просо? Я бросился…

Я-то прекрасно понимал, что Константин предложил ему жизнь и жизнь не худшую. Что может быть важнее для того, кто в жизни знает только служение, как найти того, кто тебя поведёт? Просо, как и десятки других ведомых, воспитывался в зависимости, в необходимости сильного рядом, в непринятии собственной ответственности. Из него с детства делали недочеловека. Просто потому, что кто-то может чувствовать себя полноценным только тогда, когда управляет другими. Такие, как я, например. Может, поэтому меж нами так и не случилось дружбы — он искал меня, а я самого себя.

Пренебрегая болью, я схватил Жаньку за кисти и завалил дальше на спину, не давая распрямиться и поднять корпус для стрельбы. Заорал на него, заламывая руки за голову. Просо зажмурился от боли в потревоженном плече, закусил губы, пытаясь рывком выскользнуть от меня. Ещё один рывок — и я бы не выдержал его бешеного натиска! Но удерживать не пришлось — исполнители Константина опустились с двух сторон рядом и вышибли пистолеты из ладоней Просо. Спустя мгновение меня просто мешком столкнули в сторону и подхватили ведомого под плечи, вздёргивая вверх. Сил, чтобы подняться, у меня уже не наскреблось — за продолжением схватки наблюдал с земли. Едва только на локоть опёрся.

— Уймись, пацан! — Рявкнул на Просо старший в паре.

Жанька успокаиваться не собирался. Напротив, он бешено рванулся, вращаясь и накручивая конвоиров на корпус. Как только он провёл это с перебитым плечом, мать моя женщина! Следующим движением он уже крутнулся в другую сторону и тем попытался стряхнуть с себя наседающих тархов. Бесполезно — оба держали крепко. Сквозь зубы матерясь, они пытались снова уложить его, не ломая. Я смотрел со стороны и понимал, что тиса оберегают от него самого, не позволяя калечить окружающих и калечиться самому. Просо же этого не видел — глаза застилала пелена белой ярости.

Константин не выдержал нелепого зрелища. Поморщился и огляделся, в поисках. Тот, кто ему был нужен, сам шагнул вперёд. Пожилой крепкий тур, вместе с которым Великий сошёл с вертолёта. Телохранитель? Советник? Я его не знал.

— Фёдор! Уйми.

Пожилой тур согласно кивнул и неторопливо приблизился к схватившимся в драке. Он был медленным и плавным, пока шёл, но, оказавшись впритык, рванулся и споро нырнул меж двумя тархами. И оказался лицом к лицу с уже почти освободившимся Просо. Я замер, ожидая, что действия советника Великого будут не такими бережными, как у его предшественников. Но ломать Жаньку он не собирался. Просто руку наложил на правое плечо тиса и погрузил в отверстие раны большой палец. Раз! И Женька посерел, дёрнулся назад и захрипел от боли. Конвоиры мгновенно подхватили ослабшие руки и завели их за спину, сводя локти и заставляя встать на колени. Жанька хрипел, пытаясь дёрганными движениями корпуса убежать от боли. Тщетно — Фёдор держал крепко, фиксируя ключицу жёстким боевым хватом. Таким и поломать несложно. Но тур держал хват бережно и аккуратно.

От нестерпимой боли и давления с двух сторон, Женька сдался. Локти свели за его спиной, склонили. Опустился на одно колено. На второе. Замер, с сипом дыша сквозь стиснутые зубы и жмурясь. Тело, напряжённое до звона, вздрагивало. По дрожащему лицу скатывались слёзы и пот. «Привратник» ещё не успел сработать, гася эмоции, или уже не мог — иссякли силы.

Константин посмотрел на тиса неодобрительно и спросил:

— Запомни, пацан, — тис должен держать уши широко раскрытыми, а рот плотно зашитым!

Это было прощение. Великий удовлетворился словесной выволочкой, не потребовав за оскорбительный плевок по-настоящему сурового наказания.

Но Женька этого не понимал. Боль скручивала его тело.

Константин кивнул своим людям. Фёдор резко отпустил плечо тиса.

Пытка кончилась — глаза Просо закрылись и, уронив голову на грудь, он, обмякнув, по частям начал валиться вниз. Упасть лицом в землю ему не дали. Так и проволокли до вертолёта, подхватив за плечи. Уже там, перевернув на спину, начали врачевать рану. Откуда-то появился шприц, ампулы, бинты и салфетки.

Всё будет хорошо. А если и не хорошо, так и не так плохо, как могло быть, не останови я его вовремя. Даст Великий ему второй шанс, наверняка, даст. Подберёт Тура, который сможет вести его за собой. Да так, чтобы не сломал эту сильную ось, этот ярый характер.

— Интересный парень, — задумчиво поделился впечатлением Константин, смотря, как у вертолёта врачуют тиса. — Но упрям, своеволен и выдержка отсутствует.

Я приподнялся на локте. Сил встать не находилось.

— Не пожалеешь, — прошептал я, умоляюще ловя взгляд Великого. — В бою выдержан — и это наиболее важно. Способен иди за только за по-настоящему сильным туром. Дай ему такого — и увидишь почти идеального тиса! А, если дашь ему возможность иногда видеться с Юркой, то добьёшься и преданности.

Константин усмехнулся:

— Ну, спасибо за ценный совет.

Я услышал за его благодарностью лёгкую иронию. Стояло за этим совсем обратное — не фига учить учёного.

Оттирая ладонь от крови, пролившейся из Женькиной потревоженной раны, подошёл Фёдор. Присел рядом. Сосредоточенно сложил окровавленный платок в аккуратный конвертик и убрал в карман на разгрузке.

— Ну? — поторопил Константин.

Фёдор отозвался:

— Силён пацан. Жаль будет ломать, если опоясать миром не удастся. А я думаю, что не удастся. Слишком долго был один — стал неадекватен. По мне, так спокойнее его добить сейчас. Может, кто из молокососов и захочет попробовать его сломать, а я пожил, Великий, я знаю, что такого не приручишь. Убрать его надо от греха подальше…

Увидев отсутствующий кивок своего Тура, Фёдор, не поднимая глаз, ушёл к вертолёту.

— Нет, Константин, — я потянулся к Великому. — Он сможет… Он одумается!

Великий, не обращая на меня внимания, задумчиво разглядывал горизонт.

Просо застонал. Не церемонясь и не тратясь на обезболивание, из него вытаскивали пулю. Очнувшись от боли, Женька дёргался, пытаясь встать, но двое бойцов крепко прижимали его к земле, и потому лишь вскидывалась голова. Когда из раны снова широким потоком хлынула кровь, смотреть я не стал — отвернулся. Может, в какое другое время и не испытал неприятия, а сейчас не смог. Вовремя — почти сразу Жанька захрипел, не выдержав боли от движения выдавливаемой пули. Посмотрел я только, когда пацан затих, и звякнула раскалываемая ампула. Ему вкатили лошадиную дозу восстанавливающего «коктейля»…

Тиса посадили, привалив к одному из тархов, и взялись перевязывать. Судя по отсутствующему выражению лица, отчаяние боролось в его сердце с равнодушием.

Константин подозвал к себе крепкого бойца из круга. По тому, как легко сдвинулись, прикрывая его место в ряду, тархи, стоящие рядом, сразу стало ясно — тур.

— Опояшешь? — кивнул Константин на Просо.

Ну, всё, Женька. Нашёлся для тебя сильный ведущий. Пусть Небо для вас будет чистым.

Но боец не торопился, он несколько мгновений стоял, молчаливо разглядывая тиса. Его пустой взгляд и собранные в жёсткую ломаную линию губы.

— Нет, Пресветлый, — тур с сожалением покачал головой. — Благодарю за честь, но — нет.

— Что так? Неужели для тебя недостаточно хорош? — недовольно фыркнул Константин.

Тур угрюмо отозвался:

— Он ослабел, Великий. Для меня нет чести опоясывать таким. Нет верности и блага в таком служении.

Вот, ведь, как. Под сердцем приятно заныло — остались и после гибели Храмов тархи, которым честь тура важнее даже такой ценной диковинки, как свободный тис!

Константин раздражённо махнул рукой и распорядился:

— Пусть так! Найди того, кто менее щепетилен!

Тур, проглотив нелестные слова, обернулся к своим. И тут же нашёл взглядом нужного ему человека. Боец, которого он вызывал кивком, почтительно поклонился, благодаря за честь, и рванул к Жаньке.

Ну, вот и всё, пацан… Дай тебе судьба всего самого-самого-самого! Пусть тебе повезёт! Так, как не могло бы повезти со мной.

Я снова отвернулся, чтобы не причинять душевных терзаний Женьке. Потому, услышав вскрик, не сообразил, что происходит. Константин понял сразу. А может быть, просто ждал этого. На то он и Великий!

Константин вскочил на ноги, словно не клонили его хребет к земле десятилетия седины! И подлетев к ведомому столкнул в сторону своего растерявшегося человека и с маху опустил кулак на грудину ведомому.

Не удалось Женьке остановить своё сердце. Каких-то секунд не хватило.

Великий подтолкнул его сбившееся сердце.

А далее уже новый ведущий не позволит даже помышлять о подобных финтах!

Тщетны усилия. Всё будет так, как пожелает выигравший. По праву сильного. Я — буду лишён жизни и — дай-то Небо! — чтобы произошло это побыстрее. А Жанькина судьба — сломать собственную гордость и покориться воле человека, которого назначил Константин.

Глава 20

Полька «бабочка»

Рука Просо мелькнула быстрее пули. И остановилась у горла Великого.

Вооружённая рука — с тонким коротким ножом, удачным для метания.

Заряженная рука — до полного выпада ещё полраспрямления.

Страшная рука — остриё прокололо кожу и остановилось ровно на той границе, где чуть дальше двинь и — серьёзная рана.

Константин застыл, на одном колене сидя над только что оживлённом. Просо лишь на локте приподнялся, чтоб быть ближе к Великому. На локте раненной руки. Кровь снова выплеснулась на бинты, словно и не заживляли рану. Тело тиса дрожало, плечо вздрагивало, сводимое болью, но нож даже не колыхался. Действие, равное Подвигу — держать на ноже Великого Тура, за которым три десятка бойцов!

Женька, Женька, что ж ты делаешь! Вот дурак же! Нельзя браться за дело, которое тебе не довести до конца. А не доведёшь — тут народу столько, что шансов тебе не оставят.

За волосы и руки меня схватили сразу двое.

Я и не сопротивлялся.

Меня проволокли по земле, подтащив поближе к происходящему.

Ударами и тычками поставили на колени.

Ох!.. Клинок вошёл в плечо, меж тонкими косточками левой ключицы. Ещё чуть — и тронет сердце!

И время замерло. Где-то далеко бежит табун. Птица в небе кричит. Возле дальней речки звенят комары. А здесь даже ветер не трогает одежд…

Бойцы стоят, замерев, кто в какой позе, готовые из любого положения броситься на своевольного тиса, лишь только он покажет слабину. Веки дрогнут, пот зальёт глаза, устанет рука или сдастся натруженное больное плечо. Хоть что-нибудь. И его растерзают на месте. С облегчением отпустив ярость за своего Великого.

— Тис! Мне убить его сразу или постепенно? — Тихо, боясь спугнуть сосредоточенное внимание Просо, спросил боец, держащий меня на ноже.

Дурни. Если бы я был ему дорог, если бы я был его ведущим — это бы сработало. А так — это смешно! Просо — просто пацан упрямый. Он не ради кого-то, он ради своей свободы идёт на риск!

Евгений разлепил сведённые губы и, не отрывая взгляда от Великого, произнёс:

— Ты знаешь, чего я хочу.

Константин не ответил.

Он медленно, чтобы не вызывать ухудшения ситуации, приподнял руку, давая знак своим людям подождать, и продолжил молча смотреть в глаза Просо. Было в этом взгляде задумчивое созерцание, оценка и размышление о неисповедимых путях. Только Жанька этого не видел. Для него точка контакта стали и плоти затмевала весь остальной мир.

Секунда. Две… Пять.

Женькина рука дрогнула.

Бойцы ринулись к застывшим противникам, но Константин снова предупредительно раскрыл ладонь.

Глаза Просо стали закрываться. Безвольно от усталости и слабости.

Великий почти нежно зафиксировал падающую руку, ласковым движением, слитым с падениями Женьки, подхватил его ладонь и мягко забрал нож. Женька вздрогнул и начал валиться назад. По бледному лицу потекли молчаливые слёзы обиды.

Какой ты, в сущности, мальчишка ещё, Жанька — так необдуманно себя погубил. И ничем теперь не помочь, не отвести гнева Великого! После того, как он практически простил тебе обидный плевок и глупую невежливость, да так исподтишка ударить его. Эх, Женька.

Он ещё не отключился, лежал, болезненным взглядом смотря в облака, и не обращая внимания на стоящего рядом старого воина.

Константин задумчиво рассматривал нож, поранивший его гортань. Умело крутил в руках, смотрел, как отражается солнце на гранях, и молчал.

Мысли его распознать несложно. А вот как перенаправить?

— Великий!

Клинок возле сердца вздрогнул.

Я задышал мелкими глотками, почти не шевелясь, чтобы не напороться ещё глубже. Искал золотую середину меж вздохом и неподвижностью, чувствуя, как карябает железом нутро.

— Великий, выслушай меня!

Константин покосился.

Слышит!

Начали: подстройка к внутренней реальности.

— Сделанное Просо из Ками-нэ преступно по своей сути и нуждается в жестоком наказании, но…

Уголки губ Константина опустились, а меж бровей чуть наметилась складка. Угадать было не сложно, Великий! Женька достоин смерти, заигрался, ничего не скажешь. И лишь то, что всё-таки он ещё ценен тебе как тис, задерживает твою волю, заставляя думать и искать решения! Не был бы он нужен — сразу добили бы. Но пока ты думаешь, и твои люди стоят вокруг в ожидании, у меня есть шанс.

— Но я прошу быть снисходительным к нему.

— Почему?

Он не спрашивает «зачем?» — понимает, о чём прошу, знает, зачем. А «почему» — это можно расценивать по-разному — и как вопрос о причинах и как желание поторговаться. Моё личное дело — как это понимать. Поторгуемся.

— Потому что я готов заплатить.

Надеюсь, я достаточно заинтриговал тебя, Великий?

Константин опустил нож и повернулся ко мне заинтересованно.

— Чем? — коротко спросил он.

— Долготой своей смерти.

Вот теперь медленно, чтобы не напороться на клинок сильнее, склонить голову и подождать, переводя дух. Теперь его время решать.

Резкая боль заставила стиснуть зубы и сжать кулаки. Лезвие выдернули из плеча. Чисто вытянули — не расширив дыры. Но тяжёлая ломота в теле только усилилась. Словно расплавленным оловом плеснули внутрь оставшейся раны!

Хотелось кричать. Нестерпимо тянуло закрыть сквозящую кровью дыру в плече. Но, взяв себя в руки, я склонился в поклоне перед Великим. Если я сейчас на эту мелочь буду орать, то грош цена моему предложению! Потому что я готов заплатить за Женькину жизнь, ни много — ни мало, а часы терпения. Умереть за себя и за товарища. Долго, страшно. Такую цену предлагали великие воины в наших легендах, в историях старого Схода, когда сила Храмов пылала в зените и мир переполняли сильные люди, не понаслышке знающие честь и правду. Времена, которые ещё застали такие старики, как Великий.

Нет, Константин, не из тех, чьё сердце запятнано желанием причинять страдания, нет. Ему не доставит удовольствия смотреть, как меня вздёрнут на столб и будут медленно и методично убивать и восстанавливать, убивать и восстанавливать, пока у тела не останется возможности задержаться в этом мире. Но его сердце наполнится радостью за то, что и в этом, погибшем поколении, в мире безхрамья, в беспросветности последних лет, окажется кто-то, кто способен на поступок, достойный легенды. От такого не откажется ни один старик, потративший десятилетия своей жизни на подготовку следующих мастеров!

Я давал ему ценный подарок — надежду, что не всё потерянно для нас, что даже с гибелью Схода, мы все всё равно остаёмся воинами, верными своим клятвам. Давал веру в то, что следующее поколение будет не слабее предыдущего. Я играл в самую слабую точку. Потому что не согласиться для него, значило, не узнать — так ли это на самом деле? Действительно ли хороши тархи без Храма, как были с ним?

— Это честь для меня, Борислав из Ляле-хо.

Я распрямился, выдыхая.

Константин смотрел внимательно, подмечая каждую мелочь в моём положении. Наверняка увидел и то, что шатает от слабости и то, что кулаки не разжимаю, держа боль в узде. И что говорить нет сил.

И тут снова вмешался Женька. Упрямый осёл!

— Нет, нет… — зашептал он и стал приподниматься на локте. — Нет, Великий! Это я должен!

Константин медленно обернулся к Просо. Тот протянул руку, лихорадочно цепляясь окровавленными пальцами за плечо Ведущего:

— Я должен. Я… за двоих! Я оскорбил… Я пролил кровь… Я готов умирать долго! Отпусти его!

Вот, ведь, дуралей! И не заткнёшь его.

Я криво усмехнулся, привлекая внимание Константина:

— Великий, младшим нет места, когда разговаривают сильные.

Я смотрел только на него. Пойми, поверь и прими, что не нужен тебе этот пацан! Что он — тупой щенок, он — упрямый осёл, он — дурная кровь, которая не достойна того, чтобы пачкать руки тяжкими наказаниями! Что смерть его должна быть тихой, словно летнее одеяло, накинутое заботливой рукой. Поверь, чёрт возьми! А я с лёгким сердцем умру за двоих. Только дай ему короткой смерти, дай!

— Младший, проливший кровь старшего без оправдания защиты чести или жизни своей или старшего своего, заслуживает девятью девять смертей или одну смерть чужака… — вскинулся Просо, жёсткой от судороги рукой вцепившись в воротник Великого.

Он цитировал старое уложение о крови послушников. Единое для всех Храмов Схода. Пацан давил на закон, пытаясь выторговать себе смерть за двоих. Нет, не для того, чтобы умереть. Чтобы я отступил.

Хрен тебе, Жанька, — этот бой тебе не выиграть.

— Ты принял моё слово, Великий! — надавил я. — Дай ему быстрой смерти или отпусти!

— Твоя рана ещё не закрылась, Великий! Твоя кровь не оплачена! — захрипел Просо, продолжая спор меж нами, меж нашими смертями.

Двум смертям не бывать?

Константин резко поднялся, сбрасывая с плеча занемевшую руку ведомого. На одежде остались кровавые полосы.

Его голос был подобен рычанию взбешённого хищника:

— Довольно! Вы оба правы и оба достойны! Одного на столб, другого на раму!

Бойцы стронулись с места мгновенно. И тут же остановились.

Константин вскинул руку, отменяя команду. Люди отшатнулись и встали, уже с интересом смотря за развитием событий. Происходило то, что вполне могло войти в историю.

Константин стоял, задумчиво вращая в руках нож Просо. Тонкое лезвие периодически вспыхивало, посылая зайчики в глаза. Изредка слепящая полоса пробегала и по лицу Великого и по фигурам его ведомых, застывших по периметру в ожидании приказов — любой из них с большим удовольствием порвал бы нас обоих, только позволь. Но Константин молчал. И время тянулось медленнее, чем самая тяжёлая стража.

Набежит светлая полоса на лицо. Исчезнет. Набежит вновь. И снова.

— Вы оба заслуживаете смерти, — подытожил Константин, не отвлекаясь от ножа. — И оба достаточно сильны и упрямы, чтобы принять её и за себя, и за напарника. И для меня нет чести решать за вас, кому тащить эту ношу, а кому жить дальше за двоих. Никому не место между ведущим и ведомым! Так?

Бойцы в кругу согласно выдохнули.

Константин оглядел своих людей и повернулся к нам.

Женька с трудом поднялся на локтях, его лицо вытянулось, а глаза зажглись невероятной надеждой. Губа тряслась от напряжения, и он поймал её зубами, прокусив до крови. Я, наверное, выглядел не лучше.

— Отдайте им мальчонку! — повелел Великий.

Приказание выполнили молниеносно — Юрку принесли от вертолёта, как был, спящий и завёрнутый в одеяло, и сгрузили на руки ошалевшего от происходящего Просо.

— Дайте им машину!

И подступивший боец сунул мне в скользкую от крови и пота руку золотистый ключик на брелке с полуолимпийским символом колец. Я никак не мог сжать пальцы, и боец молчаливо помог, накрыв мою ладонь своей.

— Пусть уходят, — кивнул Константин. — И пусть знают моё Слово.

Слово Великого! Нерушимое, необоримое, необратимое. Магия которого связывает судьбы так же крепко, как узы супружества, клятва верности или обет мести! Слово, за исполнением которого будет надзирать само Небо!

На Великого во все глаза смотрели не только мы с Женькой. Его слушали все, кто стоял рядом. Мы все словно попали в древнюю легенду о сильных воинах, большой дружбе и Великом Туре. Звенела напряжённая реальность, пронзённая цепью поступков, нанизанных на ось нашей встречи. И слова Великого подхватывал тихий ветерок — этот ветер должен был нести весть от Ведущего до всех уголков русской земли, до каждого, кто живёт уложением Храма. Слова пресветлого, который приказывает. Вся реальность мира — грань за гранью — становилась свидетелем Слова Тэра.

— Я даю им три дня убежища — где бы они ни остановились, это место будет признано их домом и не будет осквернено нападением. Через три дня либо один из них придёт в мой дом для принятия смерти за двоих, либо оба примут муки умирания! Три дня! Пусть идут — отпустите.

И, уже отворачиваясь, метнул в землю нож. Клинок встал под Женькину руку косо, почти по рукоять впившись в сухую почву.

Он уходил к вертолёту, потеряв к нам интерес, и бойцы склонялись перед Великим, в который раз доказавший им своё право быть старшим Туром. Лишь когда он отошёл, началось движение.

Один из бойцов показал мне на автомобиль, отданный нам во владение, кто-то помог подняться на ноги Просо. Мы могли идти… И мы пошли. В тишине молчаливого свидетельствования великодушия Константина Великого, в топком солнце, заливающем степь, в едва шуршащей под ногами траве. Шли медленно, спотыкаясь на каждом шагу и молчали. Сил не оставалось. Я вырвался вперёд, чтобы успеть помочь Женьке, нагруженному Чудой.

Дошёл до машины первым и с трудом открыл дверь — сначала уставшее тело не слушалась, потом из окровавленной ладони выскальзывала ручка, затем ослабевшие пальцы долго не могли потянуть дверь… Когда дверь распахнулась, я тяжело обошёл машину, чтобы открыть дверь для Женьки. Сказалась практика — на эту дверь я потратил не больше половины времени от предыдущего опыта. Скоро мастером стану! Я дождался Просо с Чудой на застывших, сведённых судорогой руках. Так и не подняв глаз, мы слаженно произвели приём-передачу.

Лицо Юрки оставалось бледным, но дыхание выровнялось, а на лбу блестели капельки пота. Всё будет хорошо. Вот увидишь, Чуда!

Я устроил его на заднее сиденье и направился к месту водителя, оставив Жаньку самому решать, куда садиться — назад или вперёд. Когда подступил к дверце, Просо ещё не смог выбрать.

Меня окрикнули или чудиться?

Я резко, насколько смог, обернулся на крик.

Пуля рванулась со ствола. Чёрная крупица смерти. Будь в форме — хоть дёрнуться бы успел!

Но тело лишь вздрогнуло в ответ на команду.

И тут же ударило в грудь и отбросило спиной на накалившийся от солнца чёрный металл автомобиля.

Замутило. Закружило. Повело. Страшно так повело… Как бывает только раз. Мир потерял цвета, став серо-бело-чёрным, градиентом от солнца расходясь во все стороны, потянулся щупальцами смерти ко мне…

Жарко, небо всесветлое, жарко! Умерь свою благодать! Вытащи горячую занозу из груди! Больно.

Лицо Жаньки оказалось ровно напротив, и я распахнул глаза, сознавая, что это — всё… Конец.

Во взгляде тиса дрожало откровенное страдание. Горькое и больное. И эти глаза были вровень с моими — ведомый своей спиной закрывал меня от добивающего удара. Он жёстко вцепился мне в плечи, чтобы повторять все мои движения вниз. Как успел он прыгнуть через капот и подставиться под пули, будучи в таком состоянии? Почему не уходит, понимая, что сейчас положат обоих?

Просо чуть скосил глаза, чтобы посмотреть на место вхождения пули. Губы его скривились. Зажмурился, стиснул зубы. И в собранных морщинах мелькнула влага.

Какой ты, в сущности, мальчишка ещё, Жанька…

Мир заволокло чёрным, словно промокашку залили тушью.

И заноза в груди остыла.

…

Меня метало по мирозданию, словно щепку в водовороте меж камней. Било о воспоминания, трепало потоком непонимания. Стачивало ярость и гнев, сводило с сердца горячее клеймо старых обид.

Метались перед взглядом образы, один за другим. Времена учения в школе, пора послушничества перед первым олосом, а вот уже и первая самостоятельность бойца, вот встреченная любовь и поставленный своими руками дом, и дочка в пелёнках… Вот день, когда воля случая сделала меня ведущим и подарила Сашку. И день, когда я потерял всех, кого любил… И миг, когда напротив застыли глаза тура Сергея. И…

Передо мной вставал лес. Высокие ёлки под тонкой вуалью снега. И белогривые единороги. Они подходили медленно, степенно, вежливо фыркали тёплыми клубами пара и отходили, уступая место следующих желающих познакомиться.

— Цыц!

Анна оказалась рядом, словно всегда здесь стояла. Только теперь роскошные каштановые волосы, уложенные в толстые косы, лежали смирно на груди. И вместо блузки согревала вышитая меховая телогрейка.

Махнула рукой, отгоняя единорогов.

— Идите, рогатые! Не до вас пока!

И обернулась ко мне.

Внимательным настороженным взглядом осмотрела и покачала головой:

— Ох, тархово племя, — вздохнула она, — Что ж тебе как неймётся-то? Не торопись ты! Туда, — она вскинула глаза к посыпающему с неба снежку: — успеется. А вот здесь без тебя ни Юрке, ни Женьке не выдюжать! Так что держись, тарх, держись. Я подсоблю. Подкину времени. Тебе его совсем чуток нужно. Ты только держись!

И снег повалил гуще, закрывая мир, где сердце хотело остаться в тепле женских ладоней.

Обратно, образ за образом. Мгновение за мгновением, разматывая ленту памяти. Возвращаясь к тому, кто стал дорог.

И, сквозь нарастающий шум тока крови, услышать реальность. Вернуться в мир.

Или нет?

Зависнуть над ним. Невидимым образом, колышущим воздух.

Видеть всё и всех, и не быть в силах что-то исправить.

…

Пуля ударила в сердце…

Там зияла чёрная дырка, плюющая на каждую судорогу тела порцией крови.

Лицо умирающего искривилось судорогой смерти — знакомой каждому. Он распахнул глаза, преодолевая боль, и смотрел, смотрел на тиса, пока зрачки не закатились за вздрагивающие веки, словно погасшие солнышки.

Тис с воем сквозь зубы уткнулся в шею умирающему, но не выпустил его плеч из рук. Мышцы на его спине сводило и корёжило от напряжения ожидания удара, и он не смел даже на миллиметр сдвинуться в сторону, боясь, что следующая пуля пройдёт мимо него и окажется в теле уже затихающего. И потому, когда умирающий, потеряв сознание, начал сползать вниз по двери машины, он, жёстко подхватив плечи, опускался на колени вместе с ним — движение в движение, закрывая собой.

Когда со спины размашистым шагом подошёл Константин, он склонился над погибшим, сгорбился, готовясь принять последний удар, и не поднял головы.

Он уже был готов к уходу вслед за отходящим на Мерцающий Мост.

Он чувствовал движения Великого, но рассудок и чувства его были с отходящим. Константин потянул руку. Сейчас тронет шею и сильными пальцами сокрушит связь меж сознанием и сердцем. Или вонзит клинок, рванув кровеносные сосуды? Или из «кармана» достанет пистолет и выстрелит в затылок?

В глазах тиса оставалось равнодушие.

Сухая крепкая ладонь мягко легла на плечо, принуждая обратить внимание.

Женька медленно обернулся.

— Вина моего человека, — просто сказал Константин. — Как ты хочешь убить его?

Тис повёл заторможенный бесчувственный взгляд дальше. Туда, где два крепких бойца удерживали на коленях, со сведёнными локтями за спиной ещё одного. Как совсем недавно стоял сам тис. И старший Великого — Фёдор — молча стоял над пленником, ожидая команды.

Убийцу взяли, не покалечив — такая честь предоставлялась осиротевшему ведомому. Константин отдавал своего человека на муку в обмен на восстановление своей чести.

Тис не мог не признать благородства Великого, но это уже ничего не могло исправить.

— Почему?! — прошептал он в бессилии.

Константин перевёл жёсткий в явном спокойствии взгляд на ослушника.

Боец дёрнул бледными губами, давно уже прокусанными в бесполезном, но бешеном сопротивлении:

— Он убил тура Сергея! Моего тура!

Константин расстроенно покачал головой и снова посмотрел на ведомого:

— Как ты хочешь убить его?

Просо дёрнул плечами в бессилие выбора, и Константин опять не ошибся в выводах — обернулся к своим и одним кивком передал волю.

Ослушника отпустили, дав возможность стоять свободно.

Боец выпрямился, упрямо тряхнув головой. Повёл освобождёнными плечами, умиряя боль в потянутых мышцах. И гордо вскинул подбородок, подставляя шею. Взгляд — в небо. Значит, ни о чём не жалеет.

Фёдор подступил сзади и молча рванул из «кармана реальности» клинок.

Первый удар — горло. Резко, жёстко, разрывая почти до кости.

Пока боец хрипел, стискивая кулаки и закатывая глаза, — второй удар.

В ключицу. До сердца.

Успеть вытащить. И отступить. Чтобы не мешать свободному падению тела.

Спокойная традиционная смерть без лишних страданий — милосердие к равному, прощение преданности. Бойцу дали уйти достойно.

Фёдор достал из кармана уже окровавленный когда-то платок и задумчиво начал оттирать клинок. Константин отвернулся от места казни к замершему над телом своего ведущего тису:

— Чем мы ещё можем помочь тебе, мальчик? — тихо спросил Великий.

Это значит — проси. Великий может всё! Только вернуть к жизни уже не сможет.

«Ничего», — покачал головой Женька, стремясь быстрее оказаться один.

Константин понял. Присел на корточки, рассматривая отрешённое лицо тиса и коротко кивнул:

— Одна смерть оплачена. У вас три дня. Но, если вы немного припозднитесь, я не буду считать это тяжёлым проступком…

Женька кивнул, но по тому, какими стеклянными, пустыми остались глаза, Константин понял, что сказанное прошло мимо его рассудка. Недовольно кашлянув, Великий поднялся на ноги и отвернулся от тиса:

— По машинам! — крикнул он, и стремительно направился к вертолёту.

Бойцы без суеты и спешки стали расходиться по своим машинам, часть десантом зависала на автомобилях, оставшихся на ходу. Армия Последнего Ведущего Константина Великого уходила.

Фёдор оказался над склонённым, ещё переживающим последние слова Великого, но не понимающим их смысл, совершенно незаметно. Положил ладонь на плечо замершего от боли и сказал о том, что мог не увидеть за пеленой горя ставший бессильным тис:

— Он ещё дышит…

Но Женька дёрнулся только, когда под ноги ему упал тяжёлый футляр аптечки.

Замедленно поднял голову. Но Фёдор, развернувшись по-солдатски, уже уходил к своему ведущему.

За спиной ведомого забили лопасти вертолёта. Заметался накалённый солнцем воздух. Пригнулась трава.

Просо поднял взгляд и только сейчас увидел — на виске лежащего у его ног тарха билась вена. Он жив!

Лихорадочными руками Евгений ощупал рубашку ведущего, и тот застонал от неожиданной боли. Сдирая ногти, Женька рванул нагрудный карман. И всхлипнул сквозь зубы, увидев её.

Пряжку ведомости.

Широкую. Из двух полос разных металлов, создающих рисунок волка, воющего на луну. Как знак долгого одиночества и принятия надежды.

Она краем вдавилась в тело, перенаправив пулю выше. На дюйм над сердцем…

Губы Просо задрожали. Он прикусил их. И коротко схватил воздуха, чтобы убрать охватившую слабость. Руки тряслись, когда рвал на полоски рукав рубашки.

Почти сорвал ногти, вырывая край металла из тела.

Ведущий тихо стонал, не приходя в себя, но время поджимало и сделать это нежнее не получалось. Ладони ведомого были точны. И тверды пальцы, когда длинные синие тряпицы заталкивали в сочащуюся кровью дырку. И когда вкалывали «коктейль» восстановления. И когда перетаскивал раненого в машину.

Впереди оставалась самая страшная битва. Он был готов отыграть у смерти своего ведущего.

Глава 21

Не секрет, что друзья

Лунный лучик трогал бледные губы, медленным серебром разливался по белой коже, гладил ледяным теплом. Вихры рыжие, цвета закатного солнышка обходил стороной, словно опасался скрытой в них силы дня. И только на веках задерживался подольше. Лучик хотел донести до закрытых глаз бывшего всесильного самые яркие, самые цветные сны этой реальности. Сны о белоснежных единорогах, волшебных, лунных, светлых…

Но Чуда спал. Что он видел во сне? Выгоревшую землю, покрытую белёсым пеплом пожарища? В которой не остаётся и запаха живого, и только ветер изредка пытается поднять мелкое торнадо, но смотреть на древний танец жизни некому, и вихрь опадает, там же, где начинался? Где взгляд, не способный зацепиться за пустыню, скользит от горизонта до горизонта, раздвигая их и снова возвращается, завершая бег по мёртвой сфере? Мёртвый мир реальности единорогов…

А рядом с ним, обняв, как приняв под опеку, спала Анна. Волосы разметались по подушке, спутались, обрамляя бледное лицо, словно тёмный нимб. Что сниться ей? Утомлённой и ослабевшей от долгого противостояния, но не отступившей до последнего. Даже тогда, когда я упал замертво, ей хватило воли дотянуться, достучаться, отыграть время, подарив его крохи из своей копилки. Крохи, которых хватило Женьке, чтобы суметь остановить смерть. Что может сниться женщине-веду, вышедшей из боя? Не знаю. Но лунный лучик скачет по её волосам, расцвечивая в них серебристые нити. Я дорого бы заплатил, чтобы целовать их. Но загадывать такое не в праве. Нет у меня права на свою жизнь теперь. Только на смерть. Потому и остаётся завидовать лунному зайчику, нежно скользящему по каштановым волнам. И убегающему дальше.

Туда, куда упал, обессилив от долгого боя и труда, Женька, лунный лучик не заглядывал. Нечего ему там было делать — сильных нельзя утешать, и нельзя насылать сны, даже самые светлые и прекрасные — воин должен спать так, чтобы слышать всё происходящее во вне и успеть пробудиться до того, как опасность станет необратимым бедствием.

Женька так и не смог добраться до своего угла — упал возле кровати, куда, обессилив, опустил Чуду. Упал, как упалось, и лишь заснув, смог подобрать под себя руки-ноги, инстинктивно удерживая тепло в уставшем побитом теле. Пройдёт ещё немало времени, прежде чем он сможет восстановиться. Но он спит, и, судя по вздрагивающим векам, видит отражение прошлого, подсознательно пытаясь найти свою ошибку ведомости. Он пытается найти ответы, которые не нужно искать.

Смотреть на близких и дорогих — что может быть лучше? Чувствовать их близость, осознавать спокойствие их сна и понимать, что есть ещё время и пространство меж ними и тем злом, что готовится смять. Видеть, как лунный свет освещает комнату, в которой застыло густой тенью присутствие особенного чувства связи между людей. Любви? Может быть, даже так. Потому что любовь — это нежность, помноженная на дружбу. А дружба — уверенность в боевом соратнике, как в себе… А нежность — всего лишь попытка передать свою силу другому, тому, кто дорог и близок душой, кто подобен тебе. Разве нет?

С трудом поднялся на локте. Пока лежал и с нежностью старого дуралея-кота, внезапно снова оказавшегося в доме, где живут забота и понимание, счастливо жмурился вокруг, казалось, что готов на всё и тело будет подчинено этой великой идее. Оказалось всё не так уж радужно. Точнее — очень радужно. Сразу, как приподнялся, перед глазами поплыли все цвета радуги. Каждый охотник желает знать. А я-то всего лишь желаю воды. Стаканчика три-четыре. Глотка пересохла настолько, что кажется, стала персональной геенной огненной. Но чтобы попить, нужно либо подняться самому, либо разбудить окликом Просо. Последнего делать не хочется — тис выложился. Значит — сам.

Приподнялся, повернуться на бок и даже почти до вертикали выпрямился. Ничего, что комната плывёт перед глазами и свет периодически меркнет — я уже почти на полдороги к колодезному холодному счастью!

Когда смог встать на четвереньки, почувствовал себя человеком. Но продышаться пришлось. В висках гудела кровь, а под кадыком душила тошнота.

Помогая руками, держась за всё, что попадётся, встал.

Пока не затмило сознание из-за отлившей от головы крови, расставил ноги.

Завис над миром, чувствуя себя великаном на глиняных ногах — голени дрожат, колени сами по себе складываются. Но всё-таки — я стою. И раз — вдох! И два — вдох!

И — первый шаг к кухне. Мир пошатнулся на вдох и на выдох плавно вернулся в соответствие с моими представлениями о горизонте. Второй. И горизонталь снова попыталась стать вертикалью. Вот такие качели! Мутит, дрожит мир, и белые мухи норовят пойти на таран.

Едва дошёл и сразу рухнул на табурет возле газовой плиты. Сел и задумчиво стал рассматривать доски пола на предмет их сходимости. Когда половицы обрели параллельную правильность, стал шарить в поисках воды во всём, до чего дотягивались руки. Графин пуст. Чайник пуст. Ведра нет. Ах-да, конечно, так и осталось оно ночевать где-то в кустах возле колонки, где его выронил «Атлет», прежде чем лететь ко мне.

Где бы достать воды? Поход из дома по воду казался каким-то немыслимым подвигом. Взгляд упал на рукомойник. Обычный деревенский рукомойник — небольшая бадейка с соском прерывателя внизу, привешенная на стене над раковиной. Любимая Чудина игрушка. Как он самозабвенно летел мыть руки перед едой! Его первые независимые шаги в самообеспечении!

Итак. Рукомойник. Подняться и дойти делом оказалось нешуточным, но я справился. И был вознаграждён — до половины в поржавевшем рукомойнике плескалась водичка. Вот и ладненько! Теперь бы стаканчик… О, вот и он!

Вторая кружка воды пошла мягче — уже не сводило спазмом горло и не хотелось натужено сглатывать вязкую слюну. Стоял, вслушивался в ощущения тела. Вода явно шла на пользу. Болезненно подёргивало в плече и груди, где едва затягивались раны от пули и клинка, стянутые бинтами. И саднило каждый сустав, травмированный магическим взрывом.

Хорошо.

Потянулся сесть обратно. И неловко оступился. Махнул рукой, ища опору.

И задел чашку.

Сверкнув в лунном отсвете белым фарфоровым боком, она полетела на пол.

Грохоту-то — будто взорвалась граната!

Я аккуратно поставил кружку на стол, сел и виновато замер, ожидая Женьку.

Он ввалился в кухню сумасшедшим рывком. Вооружённый и опасный. Но более всего страшный в своём желании защищать тех, кто за спиной.

Прижался к косяку, и, набычившись, бегло осмотрел кухню.

Углядев только меня, покорно и виновато сидящего на стуле, опустил ствол и прерывисто вздохнул. Выдыхая, опустился на пол прямо там, где стоял. Руки со сна дрожали, а белое лицо пятнали капли испарены.

Прости, Жанька…

— Что здесь?.. — Прохрипел он, нелепо пытаясь говорить негромко. Но затёкшая глотка выдавала глухой сип.

— Воды вот…

Чёрт возьми! Оказывается мой голос немногим лучше!

— Ты-то пить хочешь?

Он так основательно задумался над этим простым вопросом, что я испугался за его сознательность. Наконец он тяжело вздохнул:

— Хочу…

Я протянул ему кружку. Просо честно попытался подняться. Даже опёрся о косяк. Тщетно. Ему эти сутки дались тяжело. Увидев, что я пытаюсь встать ему навстречу, Жанька сумасшедше замотал головой и с усилием заставил тело распрямиться и встать. В пару неверных шагов, подступил и принял кружку в руку. Постоял, пошатываясь, сделал пару глотков и почти в таком же, как и я, пьяном насыщении осел на пол у моих ног.

Привалился спиной к ножке стола и запрокинул голову. Обмяк, горячим от лихорадки восстановления плечом прижался ко мне.

— Хорошо, — разлепил он сведённые губы на вздохе.

Это точно, хорошо… Живы. Все вместе. И есть время.

— Нужно впадать в спячку, иначе не восстановимся, — констатировал я.

— Ага, — подтвердил он.

— И дежурить бы неплохо. По очереди, — добавил я.

— Ага, — просто отозвался он и вздохнул: — Я первый. А ты поспи.

— Жань, — начал я и тут же осёкся.

Просо повернулся ко мне. И я замер.

Не было вчерашнего упрямого пацана, острого, как правленая бритва. На меня снизу вверх смотрел тис. Знакомое выражение в глазах — внимания и готовности. Как у Сашки.

— Как скажешь, — отозвался Женька и отстранился.

Я попытался встать. И понял, что последняя минута сыграла со мной злую шутку. Вот так сидеть в тепле и чистоте, в покое и ощущении рядом ведомого, оказалось таким подарком для тела! Теперь и напрячься не получалось. Разбитые мышцы ныли и сознание упрямо тянуло обратно в тишину и тепло прикосновения.

Просо снизу вверх посмотрел на меня задумчиво и понимающе. И внезапно подорвался и встал. Твою дивизию, Жанька! Чего будет стоить тебе эта выкладка! Подвиг — все имеющиеся силы слить в одно движение, в один момент деяния, чтобы потом рухнуть! Жанька-Жанька… Он подхватил меня под руки и довёл до постели. И не дал упасть — помог мягко опуститься на спальники. Сам, шатаясь, постоял надо мной, ладонь подняв под нос. Ожидал кровотечения и очень удивился, что пальцы остались сухими.

— Прости, Пресветлый. Но первая стража — моя, — усмехнулся он.

И у меня не хватило сил перечить.

Он прижал ладонь к груди и пожелал:

— Если сна — то спокойного, если ухода — то лёгкого!

Традиционное напутствие тархов, уходящих в сон для восстановления. Я не слышал этого уже лет семь.

Вот так. Никаких превентивных молитв к Богу о возможном переходе не надо. А главное — актуальность такого пожелания в обыденной жизни как-то стирается, но со всей многогранностью и силой вторгается во внутреннюю природу и обостряет понимание момента, когда чувствуешь себя вот таким разбитым. Либо проснёшься, либо уйдёшь на Мерцающий Мост, так и не узнав утра. Спасибо, Жань.

Но сказать это сил уже не хватило. Веки смежило и швырнуло в пустоту.

Сна не было. Только темнота провала в бездвижье восстановления.

…

Проснулся оттого, что запястье легко обжали чужие пальцы. Старый добрый знак, уже почти забытый сознанием, но сразу отозвавшийся теплом в сердце. Когда-то Сашка будил меня также. А сейчас тёплым прикосновением звал чужой тис.

Просо склонился надо мной в ожидании. Лицо бледное, вокруг глаз круги, щёки впалые, словно после очистительного голодания. На фоне едва освещённой комнаты, он показался призраком.

— Не последнего пробуждения, сур… — прошептал Женька и сложил подрагивающие ладони возле сердца: — Сейчас ночь следующих суток. Время — полпервого. Ты проспал беспробудно больше десяти часов.

Больше ничего добавлять он не стал — просто замолк и отвёл взгляд. И ежу понятно! Мы не договаривались о времени дежурства, и он честно отдал мне все свои силы — пока мог. Теперь же не в состоянии даже точно свести пальцы в знаке Храма…

И просит сменить его. Просит тогда, когда должен требовать!

Я скрипнул зубами и молча поднялся с постели. Голова кружилась, во рту стоял противный привкус, говорящий о том, что внутренние органы приостановили свою работу, но лёгкость тела, по сравнению с предыдущим пробуждением, казалась исключительной.

— Как Чуда? Как Аня? — прохрипел я, чувствуя, как звуки разгоняют сухой песок в глотке.

— Веда в порядке. Просыпалась. Просила ещё сутки не тревожить. Юрка тоже поднимался. Много пил, поел мёд и опять заснул, — закрывая глаза и сдвигаясь ближе к подушке, пробормотал Евгений. — Очень вялый. Его лучше не будить…

— Не буду, — пообещал я и потянул одеяло.

Просо благодарно уронил голову на подушку и закрыл глаза.

— Ноги вытяни, — посоветовал я и поймал себя на том, что получилось средне меж ворчанием и нежностью. Просо из-за усталости либо не заметил, либо не захотел замечать и покорно вытянул ноги на половину — на большее его, видимо, не хватило — вырубился. Я накрыл его одеялом и подтолкнул концы под тело — чтобы тепло сберегалось. Тепло ему сейчас нужнее всего. А мне нужна вода.

До кухни идти не потребовалось. Стоило только опустить глаза, как стакан до краёв полный золотистой жидкостью оказался в зоне видимости.

Бульон?!.. Мне стало стыдно — я валялся, отдыхаючи, а Просо за это время сготовил живительного напиток! Ведомый честно и искренне служил тем, кто близок.

Потягивая солоноватую жирную жидкость, я вспомнил то, что по пробуждению лишь скользнуло по краю сознания, но не отпечаталось внутри. Теперь же с силой новообретённого понимания повергло в шок.

«Не последнего пробуждения, сур…»

Вот так просто и даже буднично сказал: — «Сур». Назвал, признав мою суть и своё место возле меня. Одним этим сказал обо всём — об усталости от одиночества, о выстраданном желании обрести себя, о праве быть рядом. Сказал о том, что я нужен ему. Позвал меня. И его долгое дежурство — знак откровенного пожелания жизни… И этот золотистый в свете ночника стакан — первый дар ведущему от ведомого. Дар признания и желания быть рядом. Да что стоят те дары, что обычно делают тисы для своих ведущих — чётки, ножи, поделки, — перед этим чудом! Просто кружка с куриным бульоном.

А Жанька не так уж прост, как казалось сперва! Он, получается, продумал всё до мелочей, пока почти сутки оставался наедине с собой. И его пожелание — выверено до последнего слова. И его дар — выстрадан. Так полно и искренне сказать о желании быть рядом вряд ли смог скудоумный. И лестно, чёрт возьми, и больно от происходящего. Потому что принять его слова, значит принять его жизнь, его судьбу, опоясать и повести за собой. А делать это теперь, когда остался должен Константину Великому и время бежит между пальцев — по меньшей мере, опрометчиво.

Я осмотрелся.

Анна спала на кровати с Юркой, привычно обняв мальца и зарывшись носиком в рыжий ёжик его волос. Такая уютная, домашняя, словно не она ещё день назад вела бой на грани реальности, поддерживая мальчонку, дающего отпор опытным ведам. Да и Юрка, словно подменили — тихо сопит, сунув потный кулачок под щёку. И на лице у него нет напряжения.

Отрадная картина. Вдыхать покой и тишину Дома. Пока ещё есть на это время.

Я подтянул одеяло, заправив босую Юркину пятку под край. Юла, он и есть — юла! Крутиться даже во сне.

Кухня встретила изобилием запахов жизни и жизнеутверждающим видом пары чистеньких кастрюлек на плите. Рис варёный с отваром. Мясо с бульоном. Чай. Где ещё можно найти такого сильного тиса?

Пока ел — продумывал, как же сказать ему о будущем. Время уже поджимало, решение необходимо было принимать, и я твёрдо знал — Женька от своего не отступиться. И я — тоже. Получалось, что время, которое нам дал Великий, пропадало даром. С чего мы тогда начали, то же и оставалось до сих пор. Разве только восстановились чуток.

Полчаса раздумий привили к пониманию — разговора не получится. Что бы я не сказал Женьке, в ответ получу, как и раньше, упрямый взгляд и несгибаемую волю. Значит, всё, что остаётся — решить всё самому. Без него.

Я отправился на поиски бумаги и авторучки. После долгих поисков чистой бумаги, прихватил альбомный лист со стола Чуды и фиолетовый карандаш.

Евгений…

Именно так. Евгений. Не Просо и не Жаня — и то и другое в таком послании будет расценено как оскорбление. Одно — слишком официально, другое слишком фамильярно.

Прости, что поговорить не удалось, но время поджимает. Я должен идти к Константину. Это мой выбор. Я уже пожил и давно сам обрубил все связи. А у тебя тут Юрка под опекой. Ему без тебя никак.

Веришь или нет?

Твоя судьба — в твоих руках. Могу лишь посоветовать отдать Юру Константину. Как бы там ни было, а обеспечить защиту и заботу он может, как никто другой. Да и тебе в его рядах найдётся место — я не сомневаюсь.

Ужасно, что не могу сказать ему, насколько он хорош!..

Напомню тебе, что все долги тиса списываются, когда его перепоясывают (или опоясывают, что, как мне кажется, к твоей ситуации более всего подходит). Ты сможешь начать жизнь с чистого листа.

Эх, Женька, Женька, как же тебе объяснить-то, что твоя настоящая жизнь только начнётся, когда старший поведёт тебя!

Пожелания удачи и доброго ведущего в напарники. Дата. Подпись. Личный знак. Я закрыл глаза и стал разминать уставшую руку с неподжившими пальцами. Письмо, в принципе, написано. Всё, что там должно было быть, там есть. В постфактум только одно. Не обязательно — сам догадается, — но хочется…

Присмотри за Анной. Если сможешь ей помочь — помоги.

Прощай.

Вот теперь всё. Я аккуратно стёр фиолетовый мазок на большом пальце и положил карандаш на лист. Можно собираться… Кроссовки оказались возле двери — видимо, Просо снял их с меня, пока я спал, и перетащил сюда. Обулся, от лихорадки накинул на плечи старый бушлат с вешалки и вышел в сени. Дверь во двор открылась с медленным тягучим скрипом — и как только Юрка открывал её беззвучно? Вышел на крыльцо и первое, что увидел — початую пачку сигарет на перилах. Попытался пройти мимо, но понял, что теряю последнюю возможность. Просто постоять на крыльце дома и помолчать.

Со смиренным вздохом отпуская силу воли, прихватил за хвостик торчащую сигаретку, взял зажигалку и опустился на ступеньку… Закутался поплотнее и закурил. Затягиваться не стал. Да и курить тоже. Сигарета красным огоньком пульсировала в пальцах, а я молча смотрел на то, как на небосклоне дрожат белые пятнышки звёзд…

Дверь за спиной открылась внезапно и совершенно беззвучно — только тёплом ветром неожиданно окатило поясницу. Обернулся.

А кого, собственно, я ожидал увидеть?

— Трус! — Скрипнув зубами, заявил Просо и швырнул мне на колени мою записку.

Да, вот так меня ещё никто не называл. Поводов не было.

И теперь этот щенок, этот тис необструганный, смеет бросать мне такое?! За что? За то, что отстранил его от смерти, которую он сам себе накликал? Что беру на себя ношу за нас двоих? Да как у него язык поворачивается!

Я пытался заставить себя яриться, и не мог. Словно перегорело что-то внутри. Словно тот фитиль, что последние семь лет горел негасимо и в любой момент заставлял срываться в лютое бешенство, перегорел. И теперь — как не пытайся, а не зажечь этого огня. Что не говори себе, как не накручивай. Сердце бьётся ровно, и нет желания бежать и бить.

Я молчал и тоскливо смотрел на Жаньку.

В пальцах дымилась сигаретка, в сердце теплилась забота о горящем праведным гневом. Просо стоял, великолепен в своём бешенстве — холодный, белый, словно лёд, и такой же острый и опасный. Вот сейчас накроет колкой лавиной — не разгребёшься. Да я и не стану.

— Трус! — Повторил он. — Только и хватает на то, чтобы смерти искать! — Голос его срывался и от переживаемого состояния и от вынужденной необходимости сохранения тишины. — Ты, что, думаешь, если жизнь не удалась, всё потерял и стал некчёмен, то и не будет больше ничего впереди?! Как ты смеешь сомневаться в праве жизни?! Ты права от матери не получал так вольно распоряжаться! Жизнь воина принадлежит Миру!.. Ты не смеешь…

Да он же не меня — он себя обвиняет! Вот какая петрушка… Всё сказанное — не обо мне, не о том, что живёт в моём сердце. Это он сам. Это его душа, сгоревшая от когда-то совершённой ошибки, сейчас воет и мечется. Его сердце дрожит от невозможности стать снова наполненным чувствами. Эх, Женька, с чем же ты жил эти годы. Так сгореть внутри от неполноценности и никчёмности! Вот почему для тебя Юрка — меченный, вот почему первый попавшийся ведущий для тебя — самый-самый…

— Трус! Жить, только надеясь — тяжело, но это праведно, это…

— Жаня… — я позвал очень тихо, но этого хватило, чтобы атака захлебнулась и, замолкнув на вдохе, он опустил плечи и уронил голову. — Кто-то всё равно должен будет идти. И лучше, если это буду я…

Я поднялся и осторожно приблизился к поникшему ведомому. Я боялся неожиданного выпада. Он мог прямо сейчас броситься, чтобы положить меня с лёгкой раной под надзор Анны, а самому успеть рвануть к Константину раньше, чем я очухаюсь. С него станется.

А мне так хотелось сказать ему: «Да, тебе просто плохо сейчас. Это не другие, это ты сам считаешь себя несостоявшимся тисом, чья жизнь ничего не стоит. Думаешь, что только твоя смерть исправит наше положение? Это не так. Она всего лишь закончит твою жизнь. И в ней не будет того смысла, ради которого ты явился в этот мир с душой тиса. Думаешь, что на самом краю жизни сможешь совершить подвиг — спасёшь ведущего и мальчонку, который станет ему сыном? Но этот мальчонка тебя слушается, как отца, а ведущий давно уже волк-одиночка и вряд ли приживётся в тихом доме».

Но только вот беда. Не послушает он.

Я подошёл вплотную к Жаньке и почувствовал, что как его забило крупной дрожью.

И я не отказал себе в жесте ведущего. Медленно, боясь и его бешеного ответа и собственной неловкости, взялся за его локти. Так держат, чтобы опоясать, но также берут, чтобы поделиться силой.

Жанька дёрнулся и замер.

Но я не стал делать ни того, ни другого. На одно не имел права, на другое — сил.

Сжал пальцы, до костей прожимая его плечи, и поймал испуганный затравленный взгляд.

— Ты — хороший ведомый, Жань. И будет тебе ведущий, который это оценит.

Сказал и осёкся — внезапным открытием стало понимание его прошлого. Служение Крестам и святая ненависть к ним, вдохновлённое желание стать тисом и бешеная ярость на любой намёк опоясывания. Молодым он был, глупым, потому и причалил к Крёстам, не понимая ещё толком, что эти люди, внешне похожие на благородных туров, всего лишь пустышки, делающие вид. А когда понял — поздно уже стало, сердце уже болело никчёмностью пути, непониманием цели и неверием в людей.

— Будет, — твёрже повторил я.

И сам поверил — среди людей Константина он найдёт тех, кто оценит и тех, кто будет достоин принять его жизнь, силу и помощь. Тех, кто поможет понять себя и мир вокруг.

— А ты? — Он вскинул глаза и резко отстранился, вырывая руки из захватов. — Ты!

Я ожидал, что он броситься, а он, наоборот, отшагнул и полез за пазуху. И вытащил пряжку.

Широкую пряжку ведомости со знаком волка и луны. Путь долгого одиночества и трудного обретения. Сашкина пряжка.

Я сглотнул, потянулся за пряжкой, но Женька мгновенно одёрнул руку. И по бледному лицу стало ясно — не вернёт.

Он облизал сухие губы и сжал пряжку в кулаке:

— Я вытащил её из твоего тела, — угрюмо сказал он.

Я глупо смотрел, как тис, пряча взгляд, упрямо сжимает пряжку, и понимал, что любые мои слова будут для него пустыми, любые доводы он отметёт. Потому что сам для себя он уже построил реальность, в которой хочет жить.

Когда опоясывают тисов, недостаточно просто свалить с ног, заставить прекратить сопротивление и застегнуть на талии пояс, нет. Нужна жертва, без которой никакая магия не работает. Как детонатор изменения мира. И такая жертва в магии тисов — кровь ведущего. Которой кропится пряжка пояса ведомости.

А мою он взял из раны, окровавленную без моего желания.

И как ему теперь объяснить?

— Я не могу, Жань. В другое время — да, но не теперь… Кто-то должен идти к Константину. И лучше, если ты не будешь связан поясом в это время. Это страшно, Жень, очень страшно — терять ведущего. Поверь мне.

Просо резко развернулся на носке и, зажмурившись, повернулся на носке, уходя в дом.

Небо всесильное, что он может натворить в таком состоянии!

— Жанька! — Я рванул следом и во мгновение ока оказался на кухне.

Просо вылетел из комнаты с таким мрачным бешенством последнего довода, что я подал назад, чтобы не столкнуться. Он, шатаясь, подошёл к столу и с маху бросил на него стопку альбомных листов. Огромная пачка разлетелась от удара по всем окружающим её поверхностям — подоконника, стола, стульев и пола — и расцветила мир в мягкую акварель, контрастную гуашь и бледную пастель детских рисунков.

— Это ты! — бешено прорычал Просо. — Ты и я! И Анна!

Я наклонился и всмотрелся в ближайшие… Чудин почерк. И везде — один сюжет… Два воина и женщина. Один — боец без лат, лёгкий, светловолосый и яркий. Другой — тёмный, мрачноватый, но спокойный и всегда в доспехах. Женщина — с коричневыми волосами, длинным платьем и зелёным бантом. И рядом с ними мальчик — рыжий и тонкий, как огонёк на свечке. Просо. Я. Анна. И Юрка.

Я поднял глаза. Жанька стоял, прижавшись спиной к печке и, поигрывая желваками, рассматривал месяц в окне. Он всё сказал. Больше говорить нечего. Последнее легло на стол козырем. Или нет?..

Чужое присутствие во дворе мы почувствовали одновременно. Просо мгновенно подобрался и настороженный взгляд перевёл на меня. Поднял брови: «Константин?».

Нет, Великий не будет разменивать своё слово на возможность взять нас. Но вот мстительные призраки прошлого, как тот, который вогнал мне пулю над сердцем, вполне могут быть. А у нас за спинами — Анна и Чудо. Спящие, беззащитные.

Пистолеты из двух «карманов реальности» впорхнули в руки. Со скоростью выживающих нас прижало к двери — с двух сторон, словно у последней черты. Просо потянулся взяться за ручку, но я выдвинул ладонь ему навстречу. Не дам я тебе, Жаня, вылетать туда, где не твоё место! Проверять опасность на зуб — право идущего первым. Руки встретились, и тис вскинулся, словно обжёгся.

Я потянул пальцы дальше, к груди ведомого, где, я чувствовал, в нагрудном кармане хранится пряжка. Тронул, одёрнулся, и большим пальцем указал себе за спину. Ну, понял, глупый щенок?

Жаня, смешавшись, отступил. Хвала небесам! Понял.

Я рванул за дверь в сени и со всей скоростью ломанулся дальше, на крыльцо. И почувствовал слитное движение за спиной — тис согласованно летел следом.

Дверь мы просто выбили. И застыли — я на одном колени в изготовке, Жанька — надо мной за косяком. И..!

Белые красавцы шуршали серебристыми гривами и хвостами, поворачивали любопытные морды в нашу сторону и качали головами, порицая нас за громкое появление. И обжигал стыд, поскольку повод у однорогих был.

Перед крыльцом маленькое создание на тонких ножках пыталось подняться на остренькие копытца. Только что народившийся единорожек удивлённо встряхивал мордочкой и зыркал огромными глазищами в нашу сторону. Волоски его были серебристо-лунными, а кожица под ними — тёмная, словно воронёная. Маленький, беспомощный и отважный.

Мы с Женькой одновременно опустили пистолеты.

Тонкие ножки упруго напряглись и подняли коротенькое хрупкое тельце вверх. Чёрные копытца ткнулись неуверенно в землю раз, два — и создание пошло. К нам. Любознательно развесив уши по обе стороны мокрой мордочки.

Я поднялся, сделал два шага вниз по лесенке и присел на одно колено. И с удовольствием почувствовал, как Жанька шагнул следом, удерживая расстояние ведомости в боевом режиме. Настроился, значит, пацан.

Единорожек на миг замер, углядев наши действия, и вскинул голову, внимательными глазками осматривая нас, а потом снова целеустремлённо зашагал, преодолевая собственную неловкость и силу гравитации. Он подошёл почти к самому крыльцу. Не умея держать равновесие, близко поставил ножки и потянул острую мордочку вперёд. Движение вышло неловким, смелым и излишним. Тяжёлая мордочка стала перевешивать. Когда тёмный носик угрожающе наклонился вниз, я протянул ладонь и позволил ему ткнуться в спасительную опору.

Нос оказался мокрым и тёплым.

Позади меня тихо засмеялся Просо и, подойдя ближе, опустил мне руку на плечо, возвращая жест признания и поддержки.

И я понял, что жизнь только начинается. Жизнь, достойная борьбы.

Потому что Чуда остался чудом.

Потому что Анна его прикрыла от удара и поведёт по жизни, обучая и помогая.

И потому что я и Жанька утром уйдём к Константину Великому. Вместе.

И он не примет нашего дара. Ведь у нас есть нечто, ради чего нужно жить.

Content

Ольга Ворон
Сезон охоты на единорогов

Глава 1 Тилимилитрямцы

Глава 2 Мы с тобой одной крови

Глава 3 Умка ищет друга

Глава 4 Мой друг — Зонтик

Глава 5 Точка, точка, запятая

Глава 6 Просто так!

Глава 7 Кот Баюн

Глава 8 Двое из ларца

Глава 9 Ежики в тумане

Глава 10 Крошка Енот

Глава 11 Карлсон вернулся

Глава 12 Неприятности котенка Гава

Глава 13 Ноги, крылья, хвост

Глава 14 Дюймовочка

Глава 15 Пузырь, лапоть и соломинка

Глава 16 По дороге с облаками

Глава 17 Пузырек «озверина»

Глава 18 Большой лошадиный секрет

Глава 19 В гостях у Вороньего Царя

Глава 20 Полька «бабочка»

Глава 21 Не секрет, что друзья